Авраам Б. Иегошуа

История разведенной арфистки

Copyright © 1982 by A. B. Yehoshua 1968, 2014 by Abraham B. Yehoshua

Original Hebrew title: Shtika Olehet veNimshehet shel Meshorer first published by Hakibbutz Hameuchad, Tel Aviv, 1968

Original Hebrew title NITZEVET first published by Hakibbutz Hameuchad, Tel Aviv, 2014

© ООО «Издательство К. Тублина», 2020

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2020

© А. Веселов, оформление, 2020

История разведенной арфистки

1

В четыре поутру дал о себе знать будильник мобильного телефона, отставший ровно на сутки, поскольку вчера она забыла его переключить, и теперь в воздухе все плыла и плыла мелодия, полная томной печали, введенная в гаджет пожилым флейтистом, похоже, чтобы она помнила о нем все то время, пока она еще оставалась в Израиле. Тем не менее, когда тишина воцарилась вновь, она только еще сильнее свернулась под стеганым толстым родительским одеялом, никак не реагируя на прерванный подобным образом сон. Вместо этого она надавила на рычаг, и электричество послушно изменило наклон изголовья, так что она даже с опущенной головой способна была разглядеть светлеющее иерусалимское небо, в котором можно было увидеть планету, чьим именем она названа.

Когда она была совсем еще ребенком, отец говорил ей, чтобы она всегда искала в небе эту планету – ранним утром или после заката. «В случае если ты не обнаружишь ее на небе, – говорил он, – важно, чтобы ты, в конце концов, нашла себя хотя бы на луне, пусть даже луна и меньше твоей планеты… пусть даже, как твой братик, который меньше тебя, но для нас ни в чем тебе не уступает, поскольку к нам он ближе и важен не меньше». Так что во время этого посещения Израиля – не исключено, что по причине вынужденной ее безработицы или временной занятости в массовке, при которой время от времени требовалось работать в ночную смену, она часто поднимала взор к израильскому небу, менее затянутому тучами, чем такое же небо в Европе.

Во время кратких посещений Израиля в годы, предшествовавшие смерти ее отца, гораздо чаще проводила она свои досуги со старыми друзьями по музыкальной академии, отдавая им преимущество перед родительским домом. Вопреки тому, что думал по этому поводу брат ее, Хони, причиной было вовсе не желание оказаться подальше от все новых и новых, по большей части ультраортодоксальных, соседей, бросавших «черную» тень на респектабельность родительского квартала. На самом деле она, которая в предшествовавшие годы и впрямь старалась держаться подальше от Иерусалима, наслаждаясь безопасностью и свободомыслием европейской среды обитания, с удивительной легкостью поверила в возможность респектабельного и терпимого сосуществования с ультраортодоксальным меньшинством, пусть даже недвусмысленно проявлявшим все признаки желания превратиться в большинство. Кроме всего прочего, во времена ее юности, когда она часами репетировала даже после наступления субботы, соседи если и испытывали недовольство, никогда не протестовали.

– Нет сомнения, что в библейские времена во времена религиозных праздников молились под звуки арфы, – говаривал ей мистер Померанц, красивый хасид, живший этажом выше. – Потому что для богобоязненного человека нет ничего более приятного, чем мысль о ком-то, кто подобно тебе тоже готовится к пришествию Мессии.

– Но разрешат ли они при этом девушке, вроде меня, играть на музыкальном инструменте в новом храме? – настойчиво допытывалась юная исполнительница, заливаясь краской.

– Если эта девушка будет похожа на тебя, – уверял ее мужчина, пристально глядя на нее, – разрешат. А если во время прихода Мессии священнослужители станут возражать из-за того, что ты девушка, мы тут же превратим тебя в красивейшего парня.

Даже столь незначительное воспоминание укрепило в ней веру в местную атмосферу толерантности, в отличие от ее брата, который опасался влияния ультраортодоксов, окружавших его родителей. Нóга без недовольства наблюдала за суматошной суетой их жизни, не жалуясь и не злясь, а просто развлекаясь, подобно туристу, доброжелательным взглядом готовому принять многоцветную палитру мироздания, включая готовность впитать все краски и звуки всех песен, звучащих на всех языках мира и любых инструментах.

После замужества несколько лет она прожила со своим мужем Ури, но после того, как рассталась и с городом и с мужем, редкие свои пятничные, поздние возвращения предпочитала проводить в родительском доме в Тель-Авиве. Интимная жизнь ее родителей, которая с годами становилась все интенсивнее, не делала собственное ее пребывание дома более легким… скорее наоборот. Родители никак не комментировали ее нежелание обзаводиться потомством, предпочитая сохранять в доме дух вынужденной мирной безмятежности, но всем своим существом она чувствовала, что старшее поколение испытывало своего рода облегчение, когда она проводила ночные часы вне их личного пространства, так что она старалась своим присутствием не вторгаться в ночную жизнь престарелой пары, с каждым годом все энергичнее предававшейся страстным объятьям на двуспальной, но старой и узкой деревянной кровати, где они сплетались в объятьях, полных безмятежной гармонии. И когда один из них просыпался внезапно, встревоженный пугающим сном, другой немедленно просыпался тоже, разбуженный необъяснимой тревогой, продолжая обсуждение возникшей проблемы, необъяснимым образом хорошо знакомой и словно продолжавшейся внутри них в недрах самого глубокого сна.

Однажды, во время разыгравшейся в одну из пятничных ночей бури, потеряв надежду дождаться последнего автобуса, которым она могла бы вернуться в Тель-Авив, она вынуждена была остаться, благо ничто не мешало улечься ей в ее же бывшей детской комнате, где она и расположилась на ночь, прислушиваясь к завыванию ветра и громовым раскатам, и при вспышке молнии увидела вдруг своего отца, маленькими шажками продвигавшегося из одной комнаты в другую – с покорно опущенной головой и ладонями, прижатыми к груди наподобие того, как это делают буддисты.

С двуспальной кровати донесся голос, в котором нетерпение страсти лишь незначительно смягчено было вежливостью.

– Ну, и что стряслось с тобой на этот раз?

– Гром и молния. Они внезапно превратили меня из иудея в китайца, – извиняющимся шепотом ответил отец. При этом голова новообращенного азиата мелко подрагивала в такт шажкам.

– Но китайцы так не ходят!

– Что?

– Они никогда не ходят так. Китайцы.

– Тогда кто же, по-твоему, ходит так?

– Японцы. Только японцы.

– Тогда, значит, я – японец, – уступил отец, укорачивая свои шаги и огибая узкую двуспальную кровать, склоняясь при этом над новобрачной времен его юности, лежавшей перед ним. – Что могу я сделать, любовь моя? Буря перенесла меня из Китая в Японию и превратила в японца.

2

Человеку, в котором китаец оспаривал свое первородство с японцем, в момент смерти было семьдесят пять лет, и он до последнего вздоха оставался неисправимым шутником и остроумцем. В последнюю ночь жена его проснулась, чтобы закончить мысль, которая пришла ей в голову за минуту до того, как она уснула, но ответом ей было только молчание. Поначалу это молчание она решила считать знаком согласия, но затем смутное подозрение овладело ею. Она потрогала его, сначала почти невесомо, затем чуть сильнее; затем она… одним словом, через какое-то время она поняла, что спутник ее жизни покинул этот мир без боли и жалоб на судьбу.

Во время, последовавшее за процедурой похорон, когда она переживала свое горе в окружении родных и друзей, она не могла скрыть своего изумления, равно как и чувства обиды на то, как бестактно и, что уж тут скрывать, – грубо, в полном молчании он покинул ее. Поскольку по роду занятий муж ее при жизни, разумеется, был инженером, руководившим департаментом водного хозяйства города Иерусалима, она с некоторой едкостью шутила, что он-де в тайне от нее приготовился к собственной смерти, перекрыв подачу кровяного потока к собственным мозгам – наподобие того, как некогда он перекрыл подачу воды в систему водоснабжения всего квартала проживания ультраортодоксов, отказавшихся оплачивать счета иерусалимскому муниципалитету.

– Сообрази он открыть мне секрет легкой смерти, – жаловалась она дочери и сыну, – я бы избавила вас от неизбежных и ненужных испытаний, связанных с моим уходом, – испытаний, которые продлятся дольше и будут тяжелее для любого из нас.

– Все испытания мы превозможем, – торжественно обещал ее сын, – при условии, что ты, в конечном итоге, покинешь Иерусалим. Продай свою квартиру – ее ценность падает с каждым днем из-за нашествия ультраортодоксов, и перебирайся в пансион для пенсионеров в Тель-Авиве, рядышком с моим домом. Поближе к своим внукам, которые сейчас по субботам боятся навещать тебя, пока ты живешь в Иерусалиме.

– Они боятся! Чего?

– Религиозных фанатиков, которые забрасывают машины камнями.

– Тогда паркуй машину на границе Меа-Шеарим[1]… это будет хорошим упражнением. Заодно прогуляешься с детишками. Мне кажется, что страх перед ультра-ортодоксами унизителен.

– Это не совсем обычный страх. Это нечто вроде отвращения.

– Отвращение? Почему? Все они ведь обыкновенные люди. Такие же, как и везде – одни получше, другие похуже.

– Разумеется. Только если рассматривать их по отдельности. Все они похожи друг на друга. Но будь они даже божьими ангелами, она не станут ухаживать за тобой. Так что пусть остаются там, где есть, но ты ведь теперь одна, и самое правильное, что ты можешь сделать, это сдвинуться с места и жить поближе к нам.

Сестра его хранила молчание – но не потому, что считала сказанное братом лишенным логики, а потому что не верила, что их мать вот так возьмет и соберется покинуть Иерусалим… что согласится расстаться со старой их квартирой – старой, но такой удобной, просторной, в которой провела она большую часть своей жизни, и переехать в крошечную квартирку в неприглядном строении для людей преклонного возраста, другого социального слоя, в городе, который всегда казался ей неприглядным.

Но Хони оказывал давление и на сестру. Сейчас, после смерти отца, ему трудно было взять на себя все хлопоты по уходу за матерью. «Если уж ты собираешься покинуть страну, чтобы избежать какой-либо ответственности за судьбу своих родителей, – неотступно повторял он, встречаясь с сестрой, – то помоги, по крайней мере, тому, кто остается на посту, а не удирает».

Это было прямым оскорблением. Она готова была покинуть Израиль вовсе не потому, что хотела избежать ответственности, но потому лишь, что не могла найти достойного места ни в одном из местных оркестров.

– Да любой из них с радостью возьмет тебя, если только не заломишь себе зарплату выше крыши и не потребуешь себе сверхисключительного, аристократического инструмента, вместо демократического, как у всех.

Она зашлась в смехе.

– Демократический инструмент? Это еще что такое?

– Ну… флейта, скрипка… пусть даже труба.

– Труба? Да ты первый проклянешь все на свете.

– Я уже проклял, но раньше, чем ты снова бросишь эту страну, помоги мне уговорить маму бросить Иерусалим. После этого можешь с чистой совестью оставаться в своей Европе до конца своих дней.

Вопреки едким шуточкам и сарказму взаимная их привязанность всегда оказывалась сильнее разногласий, и когда он подшучивал над нею, она, в свою очередь, расплачивалась с ним приводившими его в смущение эпизодами из его детства, рассказывая при всяком удобном случае, как она вызвана была из класса уже в старшей школе в детский сад своего брата, который вовсю проказничал вместе с дружками-разбойниками и в наказание вынужден был просидеть взаперти в ванной комнате, пока не пришла за ним сестра, чтобы отвести его домой. И весь путь от детского сада до родительского дома на улице Пророков он сотрясал воздух воплями, заставлявшими встречных вздрагивать и смотреть им вслед.

Теперь Хони в свои тридцать шесть превратился во владельца медиакомпании, по большей части успешного бизнеса, и пользовался в борьбе за место под солнцем безоговорочной поддержкой своих сотрудников. Но жизнь его легкой не была. Жена, которую он обожал, была художницей, завоевала прочную репутацию среди знатоков живописи и владельцев галерей, но картины ее были слишком интеллектуально и избыточно сложны, и покупатели не спешили приобретать их. Быть может, этим объяснялась та горечь, с которой она растила троих детей, не в состоянии уделять достаточно внимания старшему их сыну и слишком часто плакавшей младшей дочери. Вот почему Хони снова и снова поторапливал мать оставить Иерусалим и поселиться поблизости от его квартиры в Тель-Авиве – не из-за экономических проблем, а исключительно из-за собственных его обстоятельств, особенно усложнившихся после смерти отца, которому он был преданным и заботливым сыном и уход которого делал и без того тяжелую его жизнь тяжелее и тяжелее.

3

Она наклонила кровать с легким электрическим жужжанием и ловко запрыгала на одной ноге, вспоминая при этом мелкие шажки ее отца в одну штормовую ночь и направляясь при этом к огромному окну столовой, чтобы взглянуть на золотую планету сквозь железную решетку. Один высокообразованный ее друг, скрипач, настоящий эрудит из оркестра Арнема, изучив происхождение ее израильского имени, Нóга, объяснил ей, что в мифологии Венера была не только и не просто женщиной, но и воплощением нечистой силы, дьяволицей, впрочем, он воздержался от дополнительной информации. На тихой и пустынной улице молодая женщина в поражающем воображение блондинистом парике тащила полусонного школьника, крепко держа его за руку: светлые его пейсы вились, падая на плечи из-под маленькой черной шляпы. Она пристально смотрела на эту пару до тех пор, пока они не свернули за угол, а затем отправилась в бывшую детскую, где, настежь раскрытые, лежали два ее чемодана, словно тоскуя в предчувствии возвращения в Европу. В углу, завернутый в клеенку, дожидался своей участи музыкальный инструмент, который Хони извлек из кладовки, и теперь ей предстояло решить, что с ним делать. Когда она окончила среднюю школу, отец удивил ее этим подарком, являвшим собой нечто среднее между арфой и восточной лютней, он откопал это чудо в антикварном магазине в восточном Иерусалиме. Инструмент имел двадцать семь струн, частью оборванных, частью потрепанных, то, что осталось, издавало жалобный звук при легчайшем прикосновении. Во время одного из предыдущих ее визитов в Израиль она решила взять диковину с собой в Арнем и разыскать молодого европейского музыканта, сходившего с ума по таким вот историческим раритетам. Что-то подсказывало ей, что если даже в Голландии, в ее городке, насквозь пропитанном духом многовековой культуры, усиленным близостью к германской границе, она не найдет нужного мастера по ремонту старинных инструментов, вероятность того, что он отыщется в другом месте, становится ничтожно мала.

В самом начале временного ее пребывания в Израиле она ужасно скучала по своим музыкальным занятиям. Даже если бы ей каким-то образом удалось осуществить весь многострунный ремонт ее детской арфы, это не могло бы удовлетворить ее страсть к тембру арфы настоящей. Через неделю после ее прибытия в Израиль она попала на концерт Иерусалимского симфонического оркестра и в перерыве познакомилась с арфисткой родом из России и поинтересовалась, не разрешит ли та ей порепетировать на арфе, принадлежавшей оркестру в то время, когда инструмент будет свободен. «Дайте мне подумать, – сказала молодая женщина, внимательно изучая среднего возраста незнакомку из Иерусалима, прикидывая, скорее всего, не собирается ли та вернуться в Израиль, нацелясь занять ее место. – Оставьте мне свой номер телефона, – без энтузиазма продолжила она. – Я вам позвоню». И, как и следовало ожидать, правообладательница редкой позиции, обещавшая в конце разговора с Нóгой «подумать», так и не нашла в себе для этого сил, хотя к тому времени страстное желание Нóги сошло на нет. В последующие десять недель испытательный период ее работы помощницей истек, так что все, что ей оставалось, это вернуться к своей арфе, ожидавшей в подвальном этаже голландского концертного зала хозяйку, которая, в свою очередь, ожидала предстоящего исполнения «Фантастической симфонии» Гектора Берлиоза.

А пока что она вступила в борьбу с рычагами, оснащавшими кровать, электрический механизм которой скрывался в поддоне, утопленном в пропыленном черном ящике. Кровать эта, странное сооружение из числа старой мебели, перекочевавшей сюда из прежней иерусалимской квартиры, была желательным добавлением после отцовской смерти, утешением и компенсацией владелицы квартиры и достойной памятью о муже, покинувшем сей мир в полной тишине. Вне всякого сомнения, только после оглашения завещания кровать могла обосноваться на этом месте – на месте прежней раздолбанной, узкой и тем не менее двуспальной кровати, по праву замененной такой вот изощренной игрушкой, сделанной руками Иосифа Абади, молодого и талантливого инженера, работавшего с ее отцом в муниципалитете и поддерживавшего дружеские с ним отношения после выхода отца на пенсию. Во время недельной шивы[2] Ада-би и его жена ежедневно навещали скорбящих, принося им еду и газеты, заверив в готовности своей помочь в решении любых проблем, неизменно возникающих после чьей-либо внезапной смерти. Вдове случалось прибегать к помощи Иосифа по вопросам, связанным с перемещением старой двуспальной кровати, которую она предназначала для передачи молодой паре из Иерусалима – безразлично – еврейской или арабской, поскольку с тех пор, как ее муж оставил сей мир, она ощущала желание расчистить спальню, сделав ее как можно просторнее, обойдясь при этом для себя обыкновенным односпальным ложем. Но молодой инженер выразил решительный протест. Зачем ограничиваться простым и незамысловатым спальным местом, если можно насладиться всеми радостями наиудобнейшего произведения технического прогресса? Годом ранее в крошечной мастерской он из ничего создал отличную больничную кровать для своей весьма преклонных годов тетушки, оснастив ее хитроумным механизмом, управляемым набором рычагов и педалей. Теперь он предлагал собрать подобную же кровать вдове. Кровать эта должна была быть оснащена набором приспособлений для движения во всех направлениях и позициях, при том что управление ими будет простым, удобным и легким. Подниматься и опускаться, и помогать без дополнительных усилий покидать постель. Приспособления помогали поднимать отдельно изголовье, фиксируя положение головы над горизонтом; такие же удобства создавались и для ног, позволяя удерживать их для отдыха на требуемом уровне.

Поскольку на первых порах никто не понимал, к чему все это приведет, любезное предложение молодого технического гения не было отклонено, и когда шива закончилась, рабочие из департамента водоснабжения переместили кровать бывшего своего руководителя, заменив деревянную на электрическую, а вполне удовлетворенный молодой автор с удовольствием объяснил ошеломленной, но и тронутой вдове, как может она сделать свою жизнь много комфортней одним движением пальца.

– Но почему вы никогда не говорили моему мужу об этой кровати? – спрашивала она. – Вы могли бы соорудить для него такую же. И он перед смертью даже получил бы удовольствие.

Инженер-изобретатель только рассмеялся в ответ:

– Ну уж нет. Он никогда не согласился бы расстаться с вашей старой деревянной двуспальной кроватью.

– Пожалуй, это правда, – признала вдова, по-девичьи розовея. – Похоже, что вы знали его лучше, чем я. Не удивительно, что он так вас любил…

И, вдыхая ветер победы, она потребовала от сына, чтобы он, Хони, тоже лег на необыкновенную кровать, дабы убедиться в необыкновенных ее достоинствах.

– Ты видишь? Нет теперь мне никакого резона покидать Иерусалим. Выдающаяся кровать – такая вот, как эта, – позаботится обо мне и сама решит все мои проблемы.

Но тверд и непреклонен был полученный ею ответ сына:

– Даже многократно превосходящая все остальные на свете кровати не в состоянии в минуту крайней необъяснимости проделать все, что требуется одинокому человеку. Но если она может сопровождать хозяйку, одновременно облегчая ее жизнь, пусть останется для нее полезным партнером.

4

Накануне вечером, перед закатом, Нóга ожидала своего автобуса на перекрестке улицы Иешиягу и аллеи Пророков. Толпа ультраортодоксов из районов Геула Керен Авраам не торопясь стекалась по направлению к центру города, стараясь держаться подальше от одиноких женщин. Но поперек улицы, позади того, что когда-то было кинотеатром «Эдисон», огромная фигура сидела неподвижно на автобусной остановке, пряча лицо под шляпой. Был ли это живой человек? Внезапно по телу Нóги пробежала дрожь из-за воспоминания о последнем сне; оно обрушилось на нее, она была к нему не готова, ибо он касался смерти отца, случившейся полгода назад. Нерешительно, преодолевая страх, она перешла улицу, и, несмотря на вероятность того, что это был всего лишь хареди невероятных размеров, остановившийся, чтобы перевести дыхание, она отважилась протянуть руку и дотронуться до шляпы, чтобы посмотреть в воспаленные синие глаза пожилого мужчины из массовки, ожидавшего того же автобуса.

Она его узнала.

Человек этот был некогда служителем правосудия муниципального суда. Сейчас он был на пенсии и благодаря необыкновенному своему росту и необъятным размерам часто бывал востребован киношниками при сколачивании массовки. Долгие годы жизни провел он в спокойном бездействии, восседая в судейском кресле, льстил себя надеждой провести оставшиеся годы, ожидая, когда сами по себе к нему приплывут, в награду за терпение, новые и необыкновенные роли, прославив его по всему Израилю. Благодаря значительному его опыту в качестве участника массовых съемок он имел на это все основания, но тем не менее каждый раз пока что не знал и, более того, даже не представлял – в какой роли доведется предстать перед публикой на этот раз. Продюсеры, прожженный народ, неохотно ставили в известность участников массовки о деталях предстоящих съемок, не без оснований опасаясь, что собравшаяся публика в последнюю минуту может дать задний ход. К примеру, не каждый из пришедших на съемку рвался засветиться в рекламе. Люди всегда рады были принять участие хотя бы в самой незначительной и даже маргинальной, но роли, пусть не слишком удачно прописанной и надуманной, но чаще всего уклоняясь от бессмысленной массовки, вызывавшей зевоту и желание уйти домой, – не говоря уже о сомнительных и натуралистичных сценах, недостойных, пошлых и унизительных для любого из участников.

– А вы, ваша честь, – Нóга вежливо спросила пожилого статиста, – вы тоже питаете отвращение к рекламе?

Оказалось, что вышедший в отставку судья совсем не прочь появиться в коммерческих фильмах, рекламирующих сомнительного качества продукты или услуги. Его сын и дочь стеснялись за него в подобных ситуациях, но внуки всегда с восхищением встречали его появление на телевизионном экране. «У меня нет врагов, которым доставляло бы радость высмеивать меня, – шутил он. – А как судья я всегда предпочитал штрафовать провинившихся, а не отправлять их за решетку».

Подкатил желтый микроавтобус с одиноким мужчиной внутри, человеком лет шестидесяти с лицом усталым и смуглым, который, по-видимому, узнал ее, потому что после того как Нóга и отставной судья забрались внутрь, поспешил подсесть к ней и дружеским тоном, слегка заикаясь, произнес:

– Это х-хорошо, что вы вернулись с того света.

– С того света?

– Я имел в виду – после того, как вас убили, – уточнил он, после чего отрекомендовался как один из участников массовки, снимавшейся ночью неделю назад, в сцене, когда беженцы высадились на берег.

– И вправду, – сказала она удивленно. – Выходит, вы тоже были в старой лодке. Тогда почему я вас не узнала? Мы отплывали и высаживались целых три раза.

– Нет, в лодке с беженцами меня не было. Они держали меня на вершине холма с п-п-полицейскими, которые по вам стреляли. Это было весьма удобно… – и он рассмеялся с искренним удовольствием, хотя и не без смущения, что делало его заикание более заметным: – Эт-то б-был я, кто т-трижды вас убил, хотя каждый раз мне было вас оч-чень жалко.

– Жалко? Почему?

– Потому что, несмотря на темень и лохмотья, в которые они вас обрядили, выглядели вы еще красивее и загадочнее, чем издалека, и я надеялся, что режиссер позволит вам подняться, с тем чтобы мы могли пристрелить вас с короткой дистанции.

– Ах, нет, – вздохнула она с улыбкой, – у режиссера не хватило на меня терпения, и мы всякий раз возвращались к моменту высадки, и он настаивал всякий раз, чтобы я пала на землю бездыханной как можно скорее, причем советовал мне лежать тихо, не на животе, а перевернувшись на спину – так, чтобы камера могла как можно реальнее засвидетельствовать вашу жестокость.

Нóга искренне сочувствовала участнику массовки, видя, как он заходится, смеясь, в жестком кашле. Он был симпатичный, с худым, морщинистым лицом – все искупал мягкий, добродушный взгляд. Прерывистое, как у ребенка, заикание возникало совершенно неожиданно. На мгновенье она решила признаться ему, что на самом деле ее ничуть не огорчали моменты, когда от нее требовалось изображать мертвую. Весеннее небо было просто забито звездами, сиявшими как-то особенно ярко, а от песка шло тепло, скопившееся от дневного солнца. Крошечные раковины, приставшие к ее лицу, напоминали ей о пляже Тель-Авива, где некогда она и бывший ее муж всю ночь предавались любви.

– А что вы делали после того, как всех нас отправили на тот свет? – спросила Нóга.

– Мы быстро переоделись и превратились в фермеров, которые прятали героиню.

– Героиню? Между нами была героиня?

– Разумеется. Она была в лодке вместе с вами, по сценарию она была беженкой, которую волею автора пощадила смерть и позволила найти убежище в деревне. Они что, не посвятили вас в перипетии и интриги фильма? Или по крайней мере в то, что относилось к сцене на пляже?

– Может быть, и посвятили, только я, скорее всего, пропустила это мимо ушей, – с виноватым видом призналась она. – Ведь я снималась в массовке впервые в жизни, и мне казалось неудобным и даже неприличным влезать в то, что прямо меня не касалось.

– Если э-т-то так… – его заикание стало заметнее… – т-тогда не уд-д-ивительно, почему они р-р-решили прикончить вас п-пораньше.

– Почему же?

– Потому что, скорее всего, вы, как новичок… я имею в виду, как новое лицо в массовке… да, я думаю, что вы… пялились в камеру. Вели себя неестественно. Но как вы вообще влипли во все это? Чем вы занимаетесь в реальной жизни? Вы случайно не из Иерусалима?

Поскольку вопрос был задан предельно вежливо, она после некоторого колебания решила все-таки на него ответить. После довольно продолжительной паузы она сказала:

– А почему бы вам предварительно не представиться?

– С удовольствием, – ответил мужчина, – я такой ветеран массовых съемок, что операторы не спешат приглашать меня. Потому что зрители уже ко мне пригляделись и запомнили по другим фильмам. Годами я был офицером полиции, но затем легкое мое заикание, которое вы, скорее всего, заметили, стало, увы, сильнее; мне пришлось поэтому выйти, так сказать, в отставку. Сейчас мне приходиться жить только на пенсию. Но сегодня не предвидится ни стрельбы, ни покойников… и я не скажу, что слишком этим огорчен. Сегодня нам придется тихонечко сидеть, изображая из себя членов ж-жюри присяжных и слушать, как развивается ход судебного процесса – вплоть до того момента, пока один из нас не огласит вердикт.

– Жюри? – встрепенулся судья, прислушавшийся к разговору со своего места прямо перед ними. – Вы уверены, Элиэзер? Здесь, в Израиле, у нас нет суда присяжных.

– Вы правы. Но, может быть, сцена происходит где-то в другом месте. В наши дни в Израиле прокатчики обожают показывать иностранные фильмы, тем более что время от времени можно увидеть работы таких превосходных мастеров, как Бергман или Феллини. Так почему бы однажды не появиться и жюри?

Микроавтобус, прибавив скорости, выскочил на шоссе, вьющееся по подножью автомагистрального кольца вокруг Иерусалима, но вскоре притормозил в предместье Мевасерет-Цион; здесь, на автобусной остановке, с десяток мужчин и женщин разного возраста уже дожидались их.

– Смотрите, – сказал Элиэзер. – Вы можете сосчитать. Включая нас, здесь как раз двенадцать членов жюри присяжных. Прибавьте еще одного на тот случай, если кто-то заболеет или исчезнет. Но почему вы не хотите рассказать, что привело вас к нам? Это что – секрет? Или какая-то проблема?

– Никакого секрета нет, – сказала арфистка, улыбаясь. – Всего-навсего – небольшая проблема.

5

В середине зимы, два месяца спустя после смерти их отца, брат послал ей e-mail:

Дорогая Нóга,

Посылаю тебе e-mail, а не звоню по телефону, потому что боюсь, если позвоню, ты бросишь трубку, как ты это обычно делаешь. Поэтому прошу тебя прочитать это спокойно и внимательно, избегая, по возможности, любых нервных рефлексов.

Я совершенно убежден, что ты не поверишь, будто мама согласна оставить Иерусалим и переехать на новое место жительства неподалеку от меня в Тель-Авиве. Но точно так же, как я не могу рассеять твое недоверие, ты не в состоянии опровергнуть мою уверенность в том, что это возможно. Таким образом, выход один – принять существующее положение дел и дождаться его разрешения естественным путем.

Две недели тому назад мама слегла, подхватив где-то тяжелейшую простуду – может быть, ты могла понять это по ее голосу во время ваших еженедельных разговоров по телефону… хотя могла и не заметить. Разумеется, она всегда пыталась скрыть свое состояние от тебя – точно так же, как пробовала спрятать свою болезнь от меня. И мне понятно почему: ведь, по мнению очень многих, простуда не является смертельно опасной болезнью, тем более для 75-летней женщины, которая выглядит более чем превосходно, особенно при сравнении с нашим, не намного старше нее, президентом – на его фоне она выглядит просто совершенной красавицей. Но один из ее соседей, которого мама во время одного из приступов болезни попросила принести ей молоко, был встревожен ее состоянием и позвонил мне.

На следующий день я отменил все дела и поспешил в Иерусалим, где нашел маму очень ослабшей; ее лихорадило. Я позвонил врачу, купил лекарства и решил, несмотря на ее возражения, остаться на всю ночь у нее дома, воспользовавшись случаем, поколебать ее сопротивление идее переезда, о которой ты знаешь; воспользоваться, так сказать, ее слабостью – ради нее самой. И на самом деле – и упреками, и просьбами к следующему утру мне удалось склонить ее к тому, чтобы она попробовала пожить неподалеку от моего дома в Тель-Авиве хоть пару месяцев.

Уверен, что ты ни на секунду не поверишь, что из этого может выйти хоть что-либо путное, как уверен и в том, что все, что я предлагаю или делаю, – не что иное, как тщетные попытки. Но я хочу держаться за них, ибо знаю, что жизнь избирает путь непредсказуемый, превращающий воображаемое в реальность. И что вовсе не бессмысленно мое убеждение, что тщательно организованная помощь, проверенные лекарства и надлежащий уход помогут ей, в конце концов, осознать, что этот вариант предпочтительнее одинокой жизни в иерусалимской квартире в окружении чужих людей, когда малейший приступ болезни или несчастный случай может оказаться для нее фатальным, равно как и для меня, делая меня ответственным за все происходящее.

А потому, с моральной точки зрения (прости меня за мелодраматичность), ты обязана не только поддержать и ободрить меня издалека, но должна быть еще и партнером и помощником не только на словах, но и на деле.

Быть образцом.

Наш папа ушел из жизни, а ты выбрала для себя необычный музыкальный инструмент, который вынудил тебя оказаться вдали от дома. Это – твое право. Но, поступая так, ты оставила меня наедине с мамой. Может быть, я покажусь тебе человеком старомодным, этаким одиноким воителем, но эта ноша – не по мне.

Для хорошо организованного проживания мамы я нашел место неподалеку от нас. Это небольшая квартира на первом этаже, или, как это называют профессионалы, цокольном, из которой имеется выход в сад. Владельцы квартиры согласились на временное ее проживание в течение трех пробных месяцев при условии повышенной оплаты, зато отказавшись от задатка и не требуя письменных обязательств на будущее.

Я отвез ее туда, она тщательно ознакомилась со всеми удобствами и была, судя по хорошему ее настроению, вполне удовлетворена, все, что хозяева могли предложить ей, ее, похоже, вполне устраивало. Особенно ей понравился садик. И еще одно – поскольку она прихватила с собой измерительную ленту, она выяснила, что в одну из комнат она сможет поставить свою электрифицированную кровать. Осмотр потенциального жилища закончился тем, что она заинтересовалась личностью предыдущего квартиранта настолько, что попросила описать последние дни его жизни. Затем внезапно с гордостью стала говорить о тихой кончине нашего папы. Слова ее были столь проникновенны, что на какое-то время я не мог пошевелиться, а потом почувствовал, что лицо мое мокро от слез.

Поверь, я так и не понял, что она чувствовала в самой глубине своего сердца. Но ты, которая знает ее так, как не знает никто, только ты можешь это понять. Я – не могу.

В любом случае мама обещала обдумать возможность участия в подобном эксперименте – настрой у нее при этом был обнадеживающе позитивным. Более того – она, в принципе, согласна, но при одном условии. И условие это, дорогая моя сестричка, обращено было к тебе; более того, к твоему сознанию. Заметь, выдвинуто это условие было именно мамой.

Ибо только после папиной смерти, а может быть, и как результат ее, она пришла в правильному (по ее мнению) решению, в которое именно я должен быть посвящен (не исключено, что все это оговаривалось в прошлом – включая и само решение): информировать меня, что иерусалимская квартира, в которой все мы прожили столько лет, никогда нам не принадлежала. Что мы ее снимали, внося арендную плату, регулируемую стародавней арендной системой. Другими словами, много лет тому назад, когда они решили переехать из района Керем Авраам[3] в квартал Мекор-Барух, квартира на улице Раши была занята и сдавалась в аренду отдельно от остального жилья по системе беззалоговой оплаты, что было особенно удобно для тех, у кого могли возникнуть проблемы с оплатой. Система беззалоговой аренды была предназначена для защиты квартиросъемщиков от угрозы выселения в течение всей жизни, но не переходила по наследству и не могла быть предметом завещания в пользу оставшегося в живых мужа или жены. Зато до конца жизни арендная плата оставалась неизменной. В те давние дни она была абсолютно разумной, но с годами благодаря инфляции стала смехотворно низкой.

Настоящий владелец квартиры давным-давно умер, так же точно, как его сын и наследник, а его вдова, которая предпочла жизнь за границей, поручила распоряжение квартирными делами пожилому юристу, которому папа все прошлые годы вносил ренту каждые шесть месяцев. Какую-то чепуху, восемьсот шекелей в месяц – или что-то вроде этого. Ясно, что пожилой этот адвокат понимал, насколько это было абсурдно, и когда папы не стало, а аренда была по договору оформлена только на его имя, увидел в этом возможность завладеть такой завидной недвижимостью, вернув ее для начала являвшейся наследницей вдове, заявившей с его помощью права на квартиру, дожидаясь, пока мама не умрет или не съедет, после чего владелица обретет все законные права возобновить контроль в обмен на некую сумму, совершенно ничтожную, как залог перешедших к нему прав, что при всей абсурдности ситуации было бы абсолютно с юридической точки зрения безупречно.

Таким образом, самым важным обстоятельством для мамы в настоящее время является наше появление и пребывание в квартире в качестве неоспоримых родственников. Но при этом, согласно подписанному когда-то с владельцем апартаментов договору, мы не имеем права сдать помещение в субаренду. Помимо притаившегося в засаде адвоката, маму тревожит безопасность самой квартиры. Входная дверь и замок находятся в плохом состоянии и замена их в обозримом времени лишена смысла, особенно с тех пор, как открылась возможность пробраться в квартиру как через верх, так и через нижние коммунальные веранды, а также через ванную комнату вдовы – ты можешь спросить меня, кому придет в голову вламываться в старую квартиру – кому и зачем. А попав внутрь – что можно там найти? Тогда вернемся чуть-чуть назад, к Померанцу, приятному и вежливому хасиду, который обещал тебе во дни твоей юности, что не станет возражать против твоих музыкальных занятий и звуков арфы рядом с храмом, если ты превратишься в прелестного юношу. Средний сын семьи Померанц, Шайа, один из тех, кто дружил с тобой, превратился в религиозного фанатика и перебрался в Керем Авраам и, разумеется, обзавелся кучей ребятишек; двое старших частенько навещали представителей старого поколения и любили слоняться по лестницам. Однажды мама тайно пригласила их посмотреть детскую развлекательную передачу по своему телевизору, и они немедленно и навсегда стали его рабами. Мама, конечно, сразу поняла, какую ошибку совершила, и приняла решение впредь воздержаться от любых подобного рода приглашений, но они нашли путь проникновения безо всяких формальностей, а может быть, сумели обзавестись дубликатами ключей… так или иначе, когда ее не было дома, они – скорее всего через ванную комнату Померанцев – с обезьяньей ловкостью соскальзывали по водосточной трубе, открывали дверь в мамину ванную, оттуда в столовую, включали телевизор и смотрели… причем не только передачи для детей. Однажды мама застала их на месте преступления, но сжалилась над ними и хранила молчание – потому, быть может, что ее собственных внуков в Иерусалиме не было.

Но маленькие сукины дети ее саму не пожалели и вскоре представили ей возможность снова поймать их. Иногда они проникали в квартиру даже поздно вечером, когда она уже спала. То, что они видели по телевизору, сводило их с ума, и счастьем для нее оказалось сделанное в свое время совершенно случайно замечание, что в ее кухне нет ничего кошерного – в противном случае ей пришлось бы запирать на замок свой холодильник.

И по этой причине тоже, в настоящее время (пусть даже всего на три месяца) кто-то ответственный должен оставаться, так сказать, на посту, и у нас для этого никого, кроме тебя, нет.

Как человек практичный, всю эту ситуацию я вижу так: я понимаю, что весь свой годовой отпуск ты израсходовала во время смерти папы и теперь можешь получить внеплановый отпуск, но без сохранения зарплаты. И мы полагаем – мама и я, – что, поскольку менее всего мы хотим нанести тебе хотя бы малейший финансовый ущерб, это первое, чем я должен буду заняться. Кроме этого, существует, как мне кажется, еще один, не менее фундаментальный, аспект. Может ли твой оркестр продолжать свою полноценную деятельность в отсутствие арфистки? Однажды ты объяснила мне, что твоя работа состоит из двух частей: игры на арфе и обязанностей оркестрового библиотекаря, поскольку не каждое музыкальное произведение требует арфы – это касается редко исполняемых больших симфоний Бетховена, Брамса, Моцарта, Шуберта и Гайдна. Я прав? Ты объяснила мне, что партии арфы стали включать в партитуру позднее – это свойственно таким романтикам, как Берлиоз, Малер, Брукнер, Чайковский… и так далее. Правильно? Так что в итоге: после того, как мне исполнилось три, я усвоил и запомнил навсегда все, о чем ты мне говорила. Да, сестренка. Вот так.

Так что если причина в этом, нельзя ли сделать так, чтобы составить репертуар вашего оркестра, чтобы в твое отсутствие они исполняли классические произведения, которые не требуют наличия арфы, и дождались твоего возвращения?

Не сердись – ты ведь знаешь своего брата и его страсть к манипулированию и его бурное воображение. Над этими своими качествами мне пришлось немало потрудиться.

Теперь давай снова обратимся к экономической стороне дела. Ни на секунду ни я, ни мама не хотели бы, чтобы наше предложение стоило тебе денег – или чтобы тебе нанесен был хоть какой-то ущерб или потери, связанные с твоим отсутствием. Я знаю, что ты живешь скромно; знаю я также, что у тебя нет права – законного права – даже при желании сдать на сколь угодно краткий период арендуемую тобой студию – очаровательную крохотную квартирку, которую мы видели, когда мы навестили тебя в Арнеме.

Что возвращает нас к вопросу о твоих финансах в Израиле. Квартира в Иерусалиме не требует при проживании в ней никаких от тебя расходов: электричество, вода, газ и телефонные счета ежемесячно оплачиваются со счета наших родителей. Я открою для тебя счет в бакалейной лавке Розенкранца – так что у тебя будет все необходимое для жизни. Но у тебя, несомненно, могут появиться и другие расходы – транспорт, кафе, посещение театра или концерта. Так что мы – мама и я – внесем на твой депозитный счет 8 000 шекелей на эти три месяца. А если понадобится еще – это не составит проблемы.

Ну вот, я почти закончил. Подозреваю, что, прочитав мое послание, ты будешь в шоке – если не в ярости. Но папы нет. Он умер. Мама осталась одна, и я, Хони, твой маленький братик, пытаюсь найти лучшее решение для нее, такое, которое не было бы мучительным для нее и для меня, а может быть, и для тебя тоже. Чтобы нас не терзала мысль о том, что мы ее оставили, пусть даже по причине ее собственного выбора и упрямства, бросили, одинокую, в старой иерусалимской квартире, где она оказалась бы в зависимости от доброты чужих, чуждых ей и странных людей.

Я буду ждать твоего ответа – по возможности разумного и практичного, желательно посредством e-mail, а не по телефону, когда каждый из нас мог бы бросить трубку.

Любящий тебя брат, Хони

6

И, разумеется, его сестра не стала звонить, а ответила, послав e-mail.

Дорогой и любимый брат мой, Хони!

Для начала оставим в стороне заботы о репертуаре Ар-нема, пусть об этом болит голова у менеджеров филармонического оркестра. Кстати, Моцарт написал в свое время концерт для оркестра, арфы и флейты, в котором я должна была солировать, но, на твое счастье, о времени его исполнения пока не объявлено.

Возвращаясь к эксперименту, навязанному тебе, по твоим словам, мамой – с того момента, как ты так исчерпывающе описал, что я должна думать по этому поводу – кто я такая, чтобы отвергать его?

И тем не менее я не брошу тебя, чтобы ты в одиночку разбирался с обязательствами, которые сам на себя взвалил. Давай поставим этот опыт, как ты его задумал и на который мама согласилась. Если все закончится успешно к всеобщему удовлетворению, я тоже успокоюсь и буду рада. Если нет – обоим нам останется только повесить головы и как-нибудь пережить наше унижение и примириться – с нею вместе, – что жизнь свою она закончит там же, где ее закончил папа. Господь Бог простит тебе все, чем ты провинился перед Ним и людьми. А ты в свою очередь так же сможешь простить меня за то, что я оставила Израиль.

Короче, я согласна пожить в иерусалимской квартире три месяца, но самым решительным образом отказываюсь от оскорбительного предложения, чтобы ты и мама платили мне «суточные». Позволь мне выразиться яснее: я не возьму ни пенни от тебя или от мамы. Мне это не нужно. Я располагаю собственными средствами, и если мне понадобится небольшой заем в нидерландском банке – с этим никаких проблем не возникнет. Я, так сказать, еще в цветущем возрасте, у меня есть работа, и я могу позволить себе любые расходы.

А раз так, если случайно – и только если случайно – хоть какая-то мысль о моем трудоустройстве возникнет в твоем богатом воображении, я буду рада обсудить это – но не для того, чтобы получить возможность заработать несколько пенни, а для того лишь, чтобы не закиснуть от скуки. Ну, вот так.

Любящая тебя и вполне благоразумная сестра Нóга

7

– Как видите, никаких секретов, всего лишь не слишком сложное объяснение того, как я ступила на эту, новую для меня профессиональную тропу. Мой брат, который связан и с кино, и с телевидением, равно как и с агентством по рекламе, обещал мне нечто пробное, чтобы я за предстоящие три месяца не умерла от скуки, приглядывая за квартирой в Иерусалиме, и заработала при этом немного денег. А кроме того, это отличная возможность для меня снова посетить знакомые когда-то места. Вспомнить былые приключения или просто открыть вещи, о существовании которых прежде я даже не догадывалась. И при этом познакомиться с возможно большим количеством израильтян, старых и новых, и убедиться, сколь приятными могут они оказаться. Как, например, вы, мистер Элиэзер.

Ветеран массовых съемок галантно взял ее руку в свои, поднес к губам и рассмеялся.

– Надеюсь, они собираются вам прилично заплатить?

– Не имею представления. Деньги получил мой брат и отнес их прямо в банк, положив на мой старый счет, который мы восстановили.

– Вы не замужем?

– Была.

– А дети?

– Никогда не хотела.

– Не хотела заводить… или не могла?

– Могла… но не хотела.

Он пристально посмотрел на нее. Ее откровенность была трогательной, и ему очень хотелось продолжить разговор, но она изящно отвернулась к окну, как если бы очень хотела разглядеть, куда они попали.

Микроавтобус свернул с автомагистрали налево на подъездную дорогу, ведущую прямо к широкой кольцевой, соединяющей Эйн Керем и долину Эла. Оттуда микроавтобус попадал в коридор деревенских поселений, протянувшийся от Нес Харим к Бар Гиора и стремящийся в Иерусалим, так что путь их закончился у дверей религиозной школы, преобразованной на тот день в съемочную площадку. Здесь, едва только участники массовки вытянули ноги и вместе с остальными актерами получили по куску пирога и чашке кофе, один из группы обратился к Нóге.

– Если Нóга – это ты, как могла ты забыть то, что они просили тебя сделать?

– Кто просил, и о чем я забыла?

– Я просил твоего брата сказать тебе, чтобы, отправляясь сюда, ты надела что-нибудь красное – платье, брюки или свитер, – потому что для нас важно фильм о судебном разбирательстве сделать многоцветным.

– Я ничего не забыла, потому что ничего об этом не знала. И в другой раз обращайтесь прямо ко мне. Мой брат – это брат, а не ассистент по работе с актерами.

Молодая симпатичная женщина, бывшая свидетельницей этого разговора, сняла с шеи красный шерстяной шарф и накинула его на плечи Нóги.

– Вот, – прошептала она. – Вернешь его в конце дня. А если и забудешь – ничего страшного.

После чего группу из тринадцати человек провели внутрь школы, ученики которой были отпущены по домам ввиду праздника «Лаг ба омер». Коридор привел их в спортзал, где «шведские стенки» и другой спортивный инвентарь были задрапированы черными полотнищами, придававшими судейскому заседанию угрюмый и зловещий вид. Двенадцать участников массовки один за другим были усажены в два ряда в кресла позади игровой площадки; во время мероприятия им предоставилась возможность – всем тринадцати – получить еще по чашке кофе, а Нóга за это время успела заметить, что они различались не только по возрасту и этническому происхождению, но и по стилю и цвету одежды.

Она была усажена в первом ряду, а Элиэзер, ветеран массовых съемок, был изгнан в самый конец второго ряда.

Была ли этому причиной его примелькавшаяся внешность, годами появлявшаяся из фильма в фильм, вне зависимости от сюжета? Точно так же, как внушительная фигура отставного судьи, столь знакомая по телевизионным рекламам, занявшего видное место в первом ряду, выбранного с самого начала тем действующим лицом, которому доверено будет в должное время оглашение вердикта.

И пока команда съемочной группы разматывала электрические кабели и укладывала рельсы для камеры, она обмотала шерстяной шарф вокруг шеи, вдыхая приятный его запах, и закрыла от усталости глаза. В Арнеме случалось ей играть на арфе всю ночь напролет, добираясь до постели лишь к утру, а затем спать до самого вечера. А пока что съемочная камера не появилась в спортзале, зато участникам предстоящей съемки зачитали инструкцию. «Вы здесь для того, – объяснил молодой человек, – чтобы слушать ход судейского разбирательства. Слушать… Но в определенный момент, по нашему сигналу, пожалуйста, шепните что-нибудь тому, кто сидит с вами рядом. Что вы там шепчете, не имеет значения – мы не собираемся записывать этот шепот, да нам он и не нужен – все, что нам нужно, – это движение ваших губ. Потому что мы снимаем «немой» фильм. И поскольку это означает, что молчание – важнейшая и достаточно продолжительная из составляющих картину частей, займет это целых двенадцать минут экранного времени, что неимоверно много для двухчасовой картины, мы будем снимать вас в различных временных и световых режимах – утренних, полуденных и вечерних, чтобы передать через вас чувство проходящего времени. Для этого – и поэтому мы будем снимать вас по отдельности, без съемочной площадки, без прокурора и адвокатов защиты и без обвиняемых женщин. В любом случае вы должны изображать внимание и проявлять интерес – этого можно предположительно ожидать от участников судебного разбирательства по серьезному обвинению, в киносценарии нет ни слова о каком-либо совещании, но мы соберем вас всех вместе в какой-либо комнате и снимем издалека – разговаривающих, спорящих… но без звука».

– Прошу простить меня, юноша, – задал вопрос бывший судья, – знаете ли вы, что израильская судебная система обходится без жюри?

– Разумеется, мы не настолько невежественны. Это судебное разбирательство происходит за границей. Съемки картины – совместное производство.

– С какой страной? – настаивал экс-судья. – Может быть, у них вообще нет суда присяжных.

– Вопрос о стране еще не решен. У нас есть возможность выбрать одну из трех стран. И вообще, все зависит от финансирования. Сегодняшний мир – глобален, как вам, сэр, должно быть известно. Но в то же время и модулярен. В современном фильме вы можете перемещать страны, как при игре в «лего».

8

Небольшая квартирка в доме для престарелых была уже освобождена, но управляющие все еще не могли договориться о расписании и распорядке для новой постоялицы, въезжающей всего на три месяца, таким образом, который удовлетворял бы администрацию оркестра в Нидерландах. Хотя арфистка и получила заверение о том, что ей дадут официальное разрешение на внеочередной отпуск, который поможет ей наладить жизнь осиротевшей матери, дата ее выступления с концертом для флейты и арфы Моцарта оставалась открытой. Нóга уверяла директорат оркестра, что сольную свою партию знает наизусть, что администрация нисколько не рискует, твердо зарезервировав эту часть выступления за ней, дождавшись ее возвращения, но добилась лишь устных заверений. И ей ничего не оставалось, как обратиться за помощью к Манфреду, первой флейте оркестра, представлять ее интересы в ее отсутствие.

– Если не Моцарт, – утешал ее пожилой флейтист, случайно оказавшийся ее очень осмотрительным любовником, – тогда мы вместе сыграем «Фантазию» Сен-Санса, написанную для арфы и скрипки, где партия скрипки время от времени исполняется на флейте.

– Только сверх программы, – предупредила его арфистка, – только на вызовы сверх программы. Никакие «фантазии» не могут заменить Моцарта.

Хони был далек от всех этих обсуждений; тем более он не посвящал в них мать, чтобы не огорчать ее мыслями о том, что проводимый им эксперимент может помешать карьере ее дочери.

В конечном итоге дата была согласована: после Пасхи, в начале лета. Однажды, поздним вечером, Хони приехал в аэропорт, чтобы встретить сестру, и когда он увидел, что она тащит за собой два чемодана на колесиках – два, а не один, как во время предыдущего визита, – он крепко стиснул ее, сказав:

– Спасибо. Спасибо за то, что приехала. Я знаю, что ты не веришь в наш эксперимент, но даже если так – она ведь твоя мама тоже.

Он выглядел до предела изнуренным, с осунувшимся бледным лицом, но глаза его при взгляде на сестру загорались счастливым светом. Схватив тележку и заговорив о предстоящем посещении домика в саду, он напомнил ей о том, что родительская квартира, в которой прошло их детство, сейчас ожидает ее.

– Мы начали прибираться там и выбросили для начала часть барахла… а потом добавили к выброшенному еще и еще. Я удивился, увидев, как увлеклась этим мама. Она была беспощадна к папиным одеждам как ураган, прошлась по его владениям… а потом так же взялась за собственные. Хорошо еще, что существуют хадерим; они подобрали абсолютно все. Даже мебель, которая распадалась на части. Но часть твоих вещей она оставила, так что сможешь выбросить их сама.

– Мои старые вещи? О чем ты толкуешь? Я уехала из дома годы назад и не оставила за собой ничего.

– Оставила, оставила… да еще сколько. Куча барахла, поверь мне на слово. Увидишь сама – старые игрушки, школьные тетради, даже одежду. И маленькую арфу, которую папа купил тебе, – я вытащил ее из кладовки. Перебери все и избавься от трех четвертей этого мусора – и я, и мама с большим энтузиазмом проделали подобную операцию – со вздохом облегчения, – особенно я… потому что осознал в ту минуту, что эксперимент, который, по твоему убеждению, должен был закончиться полным крахом, на деле может оказаться вполне успешным.

– Блажен, кто верует, – устало пробормотала она, отвыкшая от сумасшедшей израильской жары. И внезапно остановилась.

– Куда мы идем?

– К машине.

– Но ты же не собирался отвозить меня в Иерусалим.

– Почему бы и нет? Помочь тебе с этими чемоданами, посмотреть с тобою вместе, что мы еще не успели выбросить и, пользуясь случаем, завершить наше соглашение.

– Полная чепуха. Ты еле дышишь. Нет ничего срочного. Я возьму такси, ты дашь мне ключ, а сам отправляйся домой к жене и детям. С чего вдруг ты решил, что я сама не смогу управиться в доме, в котором выросла? Ну, давай…

Какое-то время он пытался протестовать, но она решительно села в такси, и Хони сдался, заплатив водителю, но придержал открытую дверь.

– У меня есть для тебя парочка интересных идей, – произнес он доверительным тоном.

– Завтра. Ничего срочного.

Но он настаивал:

– Кроме всего прочего, я хочу кое-что сказать тебе о твоем концерте.

– Моем концерте?

– Моцарт. Я купил компакт-диск и прослушал его. Интересно… вот только…

– Только не сейчас.

Он полагал себя знатоком музыки и всегда был уязвлен, когда она относилась к его суждениям как к чему-то случайному и легкомысленному, как к дилетантству, не оставляя настойчивых попыток поучать его.

– Но еще более важно надежно закрывать дверь… и, конечно, окна.

– Окна?

Переход от Моцарта к окнам ошеломил ее.

– А причем здесь окна? Где?

– В ванной комнате. Из-за детей!

– Боже, каких еще детей?

Таксист недвусмысленно дал понять, что пора двигаться.

– Ну хорошо, не сейчас. Поговорим позднее.

Время уже было близко к полуночи, но Мекор-Барух, район, который в дни ее юности в это время был тише кладбища, сейчас нервозно гудел, словно и не собираясь отходить ко сну.

Дверь квартиры открылась с необыкновенной легкостью, словно только и дожидалась простого прикосновения ключа, и когда она включила свет, поражена была не только чистотой и порядком, несвойственными в прошлом дому, в котором она так долго жила с родителями, но и какой-то новой пустотой.

Хони говорил чистую правду – огромное количество вещей было передвинуто (особенно это коснулось мебели), а гостиная обнаженностью просто поражала. Она прошла в свою детскую, чтобы положить там чемоданы. Ее кровать была аккуратно застелена, и пахнувшая свежестью ночная рубашка лежала сверху. Сердце ее забилось сильнее, когда она вошла в комнату родителей, – и к ее удивлению новая электрическая кровать, о которой она была наслышана от своей матери, была точно так же застелена как нельзя более опрятно, всем своим видом призывая к использованию ее по прямому назначению и немедленно. Она открыла родительский шкаф. Отцовская половина была пуста, его вещи исчезли: лишь один костюм, черный и элегантный, остался висеть; скорее всего потому, что ему не нашлось преемника, которому он пришелся бы впору. Под костюмом в ожидании перемен стояла пара ботинок – носки лежали сверху в полной готовности, как бы зная, что новый хозяин вот-вот возьмет их в руки. Она прижалась усталым лицом к тонкой ткани, вдыхая давно забытый и такой знакомый аромат, затем шаловливо сняла с вешалки пиджак от костюма и скользнула в рукава, поглядев затем на себя в зеркало. Поскольку в последние годы отец ее заметно похудел, пиджак был ей слишком просторен, отчего плечи ее выглядели избыточно полными, почти квадратными, а рукава полностью закрывали кисти рук и даже ладони. С легкой улыбкой она плавно подняла руки и представила, что дирижирует, вот такими же движениями вызывая к жизни звуки арфы и флейты в ее концерте Моцарта.

Телефонный звонок прервал воображаемое исполнение. Хони не мог заснуть, не узнав, благополучно ли добралась до дома сестра, и оценила ли она, как много барахла выброшено было из квартиры в ее честь.

– В мою честь? Почему? Я ничего такого не просила.

Но в полном восторге от самого факта, что его эксперимент обернулся реальностью, он хотел в поздний этот час посвятить сестру в особые его планы в отношении ее будущего. «Не сейчас», «пора спать» – из последних сил протестовала она, боясь, что с этой минуты он будет пытаться командовать отнюдь не их матерью, но прежде всего ею самой… и, прервав разговор, она повесила трубку и отключила телефон.

Холодильник был полон еды и именно той, которую (матери ли было не знать этого) она любила: твердые сыры, селедка в сметане, жареная цветная капуста и картофельные оладьи. Она легко поужинала, проверила, закрыто ли окно в ванной, и легла в постель в бывшей своей детской комнате. Проспав три часа, она проснулась и перебралась в спальню родителей, утонув в материнской электрифицированной кровати. Однако еще до наступления рассвета она снова добрела до своей юношеской кровати, и ночные путешествия между двумя постелями обещали стать постоянным опытом, продолжительным и увлекательным.

Она вновь включила телефон где-то около десяти утра – так, чтобы ее мать не беспокоилась. Она ничуть не сомневалась, что звонит именно она, когда телефон вновь подал голос, но это была не тревожащаяся за нее мать, а брат, чье терпение исчерпало все лимиты. Похоже, что новость или, точнее, весть, которую он хотел донести до сестры, не давала ему больше ни секунды покоя.

– Сногсшибательное предложение?

– Да, вот послушай…

– Сниматься в кино? В массовке? – она не могла удержать смеха. – Ты сам это придумал? Я ведь не актриса…

– А тебе и не нужно будет играть. Только присутствовать… просто быть среди других… Попробуй? Что ты теряешь? Сейчас во всем мире – бум, волна; все сходят с ума от мысли о возможностях, которые открываются в кино и на телевидении. Особенно у нас, в Израиле. Это таит в себе безграничные возможности. Давай, двигайся, пробуй. Ты встретишь новых людей, ты станешь частью жизни иных людей… а кроме того, заработаешь немного деньжат, которые отказываешься принять от нас. Чем еще ты хотела бы заниматься в Израиле? Снова и снова искать, где можно поиграть на арфе? Подумай, Нóга, сестренка… Может быть, тебе на пользу пойдет, если ты на время отдохнешь от музыки? А она – от тебя… Вы обе этого заслужили…

9

День потихоньку тянулся, жюри расположилось в два ряда у стены спортзала. Время от времени съемочная камера останавливалась на лицах присяжных, затем отъезжала, создавая обманчивое впечатление того, что собирается исчезнуть навеки, и тем не менее всегда возвращаясь.

– Пожалуйста, не огорчайтесь тем, что мы так долго терзаем вас, – извинялся кинооператор, – но этот эпизод очень важен для фильма… изменение наружного света, который меняет внешность снимаемого и длится в кадре несколько мгновений, а в процессе съемки – считаные минуты, является свидетельством того, что вы пробыли здесь весь день, превратившись полностью во внимание, и сможете освободиться лишь поздно вечером, придя к согласию и огласив ваш вердикт.

Другие участники массовки, по большей части не из Иерусалима, слонялись по спортзалу вперемежку с артистами, после того как одни кадры были уже отсняты, а другим эта процедура предстояла – непонятно, правда, когда. Но судья, прокурор, адвокат, свидетели и женщина, обвиняемая в совершении преступления, еще отсутствовали, предположительно, репетируя свои роли.

– Знаете ли вы хоть что-нибудь о содержании фильма? – спросила Нóга отставного чиновника, который сидел возле нее в первом ряду.

– В общем виде. В агентство по найму они скорее удавятся, чем поделятся какой бы то ни было информацией, опасаясь, быть может, что человек решит сбежать в последнюю минуту. Поскольку участники массовки, не будучи профессиональными актерами, порою смущают воображение других свои восприятием действительности.

С наступлением сумерек два дополнительных источника света были установлены напротив жюри. Появилась облаченная в мантии процессия – обвинитель и защитник, а также судья, который тут же исчез в классной комнате, превратившейся ныне в судейскую. Двое дюжих мужиков в непонятных одеяниях, напоминавших униформу, провели скованную наручниками обвиняемую за спиною жюри – туда и обратно. Нóга узнала в ней молодую женщину, которая утром отдала ей свой пахнувший духами красный шарф. На ней уже не было макияжа, лицо побелело, глаза обведены были черными кругами. Одежда на ней была серого цвета, передвигалась она медленно, словно вновь и вновь погружаясь в мысли о совершенном ею преступлении. Она вглядывалась в лица присяжных, и когда увидела красный свой шарф на шее одной из них, склонила голову и, кивнув, остановилась напротив, как если бы собиралась сказать что-то, но не произнесла ни слова. Однако страдание в ее глазах было столь правдоподобно, столь убедительно, что Нóга испуганно стянула шарф вокруг шеи, как если бы напротив нее стояла не актриса, а измученный незнакомец, которого она знала когда-то в далеком прошлом.

– Что она сделала? – шепотом спросила она у отставного судьи после того, как обвиняемая удалилась.

– Убила своего мужа.

– Почему?

– Узнаете, посмотрев картину, – не без иронии ответил тот, – если она на самом деле увидит свет.

К этому времени все актеры исчезли в школьном классе, превратившемся в зал заседаний, но оператор не подал сигнала, позволявшего жюри поменять позицию. Подошло время произнести вердикт, поскольку заключительная часть судебной процедуры еще не началась. Несколько нарушая установленный порядок, дородный чиновник поднялся со своего места и с выражением глубокого удовлетворения провозгласил ответ на вопрос, который еще не был задан:

– Виновна.

Его патетическое и нескрываемое удовольствие не понравилось режиссеру, который предложил ему повторить фразу. И ветеран массовки не мог сдержать своей радости от выпавшей на его долю удачи – «озвученной роли».

После чего режиссер повернулся к Нóге и попросил ее подняться и огласить тот же вердикт.

– Виновна. – Она произнесла это просто и мягко.

Режиссер выглядел удовлетворенным и осведомился, в состоянии ли она произнести это по-английски.

Продюсер прошептал что-то на ухо режиссеру и тот спросил Нóгу, знает ли она какие-либо еще языки.

– Да. Голландский… и немного немецкий.

Поначалу она смущалась, но затем собралась и повторила слово «виновна» на других языках.

10

Она собиралась навестить мать через пару дней после прибытия в Израиль, но Хони уговорил не торопиться. «Ты прилетела на три месяца, а не на неделю, так что переведи дух, приди в себя и акклиматизируйся». В течение двух последующих дней пустовавшая квартира усилиями брата и сестры была приведена в порядок, достаточный для того, чтобы их мать смогла к ним присоединиться для своего рода экскурсии. «Дай ей тоже пару дней, – твердил Хони, – чтобы она привыкла к новой ситуации, к тому, что ты тоже в Израиле, а я обещаю, что привезу тебя к ней, заехав за тобой в Иерусалим».

Она поняла, что эксперимент, на который он возлагал столько надежд, требует постоянной бдительности не только про отношению к их матери, но и к ней самой. Но после четырех дней пребывания в Иерусалиме она решила ускользнуть из-под контроля брата и обойтись при посещении Тель-Авива без его помощи.

Когда она вошла в сияющий опрятностью вестибюль дома престарелых, ей сообщили, что ее мать в настоящее время находится на концерте. Сначала она стояла у закрытой двери и слушала музыку в исполнении любительского струнного трио; затем, когда терпение ее истощилось, она тихонько приоткрыла дверь и встала у задней стены маленького полутемного зала, в котором – приблизительно – два десятка пожилых постояльцев давали концерт в честь своих друзей – скрипач, альт и виолончель исполняли трио Шуберта, теряя в этом процессе добрую половину нот. Музыканты заметили ее, когда она вошла, и похоже было, что статная ее фигура вызвала у них некую тревогу, но ее мать, наслаждавшаяся этим подарком, который она, похоже, получила в этом месте совсем неожиданно, расслабленно и с удовольствием призвала исполнителей продолжать свой нелегкий (особенно для виолончелиста, сидевшего в инвалидном кресле) труд, не отвлекаясь ни на кого и ни на что.

В конце концов она тоже обратила внимание на женщину, прижавшуюся к задней стенке и желавшую срочно увидеться с ней. Однако Нóга знаком попросила ее запастись терпением и села так, чтобы не привлекать внимание музыкантов.

После концерта мать познакомила ее с одной пожилой дамой.

– Это моя дочь, она занимается музыкой. Играет на арфе – но живет в Голландии…

Посетительнице понравилась экспериментальная материнская однокомнатная квартира, которая, пусть даже будучи расположенной на уровне тротуара, примыкала к кусочку частной земли в цветах и зарослях бугенвиллеи, заполнявших зеленую лужайку. Мебель была скромной, но абсолютно новой, а ванна просто поражала чистотой.

– Поверишь ли, Нóга, – сказала ее мать, – что я, как съемщица помещения, обязана здесь поливать цветы?

– Ты хочешь сказать, что тебе это не нравится?

– Я ничего не имею против, но не терплю никаких обязательств. В Мекор-Барух ни у кого не было никаких цветов. Нигде.

– Не преувеличивай.

– А кроме того, – со вздохом сказала новая владелица квартиры, – если бы папа хоть на мгновение мог представить, что после его смерти я буду доживать свой век в Тель-Авиве, он вряд ли ушел бы из этого мира так спокойно.

– Но ты ведь не в Тель-Авиве. Ты, скажем, там, где твои сверстники, объединенные принятием общих ценностей и терпимости…

– Терпимости к чему?

– К пребыванию в Тель-Авиве и в этом прекрасном пансионе.

Ее мать рассмеялась.

– За те шесть дней, что я нахожусь здесь, несколько милых, пусть даже оч-чень пожилых дам уже удостоили меня своей дружбой. Одна из них прибыла сюда из Иерусалима и помнила меня по детскому саду, настаивая на том, что я изменилась на самую малость – причем имея в виду не мою внешность, а мой характер.

– Ну вот… ты уже обзавелась хорошей подружкой.

– Да, тут ты угадала. Здесь совсем нетрудно обрести друзей, но если хочешь стать полноправным членом здешнего сообщества, ты должен выложить историю болезни и приведших тебя сюда несчастий. И я уже познакомилась с огромным количеством самых экзотических болезней, какие даже в голову никогда не придут.

– А ты, бедная, похоже, не можешь в обмен предложить что-либо столь же невероятное? Какую-нибудь этакую болезнь?

– Ничего, дорогая моя. Ты знаешь, что я совершенно здорова. Даже когда я рассказала о папиной смерти, о том, какой спокойной и тихой она была, ничего, кроме зависти, это не вызвало.

– Тогда расскажи всем о наших семейных проблемах.

– У нас их никогда не было. У нас всегда была нормальная, дружная семья.

– Нормальная? – Нóга расхохоталась. – А что насчет меня?

– Что – насчет тебя?

– История женщины, утратившей былую молодость, брошенную мужем потому, что она отказалась иметь детей.

– Если ты отказалась – в чем здесь проблема, дорогая. Но если ты не могла – вот что, пожалуй, могло вызвать симпатию ко мне и жалость к тебе. Но я не собираюсь напоминать о прошлом, чтобы доставить удовольствие здесь каким-нибудь старым дамам.

– Тогда спровоцируй их на мысль, что ты в ярости от моих поступков.

– С чего бы, подумай, я должна была бы прийти в ярость? Если наш эксперимент получится и я переберусь сюда на постоянно, что я выиграю, если другие люди захотят вдруг разделить со мной подобные чувства к тебе? Твой отец никогда не впадал в ярость и не позволял этого всем нам. «Мы должны уважать желание Нóги, – сказал он. – Рождение детей может привести к осложнениям и даже являться причиной смерти».

– Даже так? Причиной смерти? Так он сказал?

– Он не только произнес это. Он так думал.

– Бедный папочка! Он не мог придумать ничего другого, чтобы обелить меня.

– Так он пробовал… пытался… объяснить это. Себе и нам.

– Я никогда не связывала мое решение с чьей-либо смертью.

– Конечно, не связывала. Ни со смертью, ни с чем-нибудь иным. Ты поступила так, как хотела, вот и все. Именно так я и объяснила все твоему папе. Но он упрямо придерживался своего понимания. И тогда я сказала себе самой: «Если Нóга своим решением не вызывает у него мыслей о чьей-то реальной смерти, какое право я имею убеждать его в обратном?»

Задняя дверь, ведущая к газону и садику, была открыта, и Нóга заметила, что комната, выходившая окнами на запад, стала розоветь.

– Здесь хорошо. Так приятно. Хони нашел тебе хорошее место. К слову сказать, я удивилась, когда увидела, сколько всего вы выбросили на свалку. Все папины вещи, например…

– Не только папины… мои тоже. Хони был впечатлен, как легко я освободила шкафы и полки. Если попытка с переездом сюда не увенчается успехом, я, в конце концов, вернусь в чистую, просторную квартиру, полную воздуха и света. Если бы ты была с нами, мы и тебя убедили бы выбросить все твое старье, которое там было.

– Не так уж много его там и было.

– Верно. Немного. А то, что осталось, ты можешь выбросить собственной рукой.

– И тем не менее, вы оставили висеть папин черный костюм.

– Он был совершенно новым и таким красивым, что стыдно было выбрасывать его на помойку.

– Может быть, ты решила сохранить его для нового мужа? – съязвила Нóга, заставив мать рассмеяться.

– Нóга, милая… ты ведь знаешь меня. Можешь ли представить меня с новым мужем?

– Ну, в конце концов, с любовником, – не отступалась дочь.

– С любовником? Не возражаю. Но тогда он должен оказаться японцем или китайцем, как любил на ночь глядя шутить твой папа. Но они обычно такие мелкие и тощие, что костюм им явно не подойдет. Я подумывала о том, чтобы предложить его Абади, но боюсь, он был бы смущен, если бы ему предложили носить одежду, принадлежавшую покойнику. Так что давай подумай о ком-то другом. Если хочешь, мы можем отдать его нашему соседу, мистеру Померанцу. Человек он симпатичный и всегда хорошо одет.

– Но без ботинок и носков… мне кажется, это оскорбило бы его.

– Какие ботинки и какие носки? Что ты там плетешь?

– Ботинки и носки, которые ты оставила под костюмом. Они выглядят так, словно ты дожидаешься, когда папа вернется.

– Это так и есть, Нóга. Я жду, когда он вернется. Но если эти ботинки и носки… если они тебя чем-то смущают, можешь взять их и просто выкинуть.

– Посмотрим. А здесь… здесь и в самом деле приятно. И люди здесь кажутся милыми и образованными.

– Ты видела одного… двух… а здесь есть такие ужасные… которые не в состоянии даже выбраться из комнаты. Но если у нас все получится, как это облегчит жизнь Хони, которому не нужно будет ездить в Иерусалим – ведь он с каждым днем просто ненавидит его все больше и больше. Вот почему ему так нравится, что я здесь.

– Он по-настоящему привязан к тебе.

– Слишком. Появляется по несколько раз в день, посмотреть, как я и что со мной. И дважды даже обедал со мной в здешней столовой. А вчера он появился здесь с ребятишками – хотел, чтобы я приглядела за ними. Это правильно – ведь здесь есть трава, где они могут порезвиться, потому что комната у меня слишком мала для их энергии. Я думала, что они побудут у меня часок-другой, но Сара появилась через четыре. Я не сказала ни слова, ведь она, прежде всего, художница… и она совсем иначе, чем мы, относится ко времени. И если я когда-то могу быть ей полезной… почему бы и нет. Кстати, сейчас время обеда. Присоединишься ко мне?

Но дочь отвергла такое предложение.

– Мамочка, не суетись. Пообедаем вместе в другой раз. Сейчас у меня нет сил, чтобы отвечать на вопросы твоих старых леди.

Мать отправилась в столовую, а Нóга утонула в небольшом кресле, ловя последние лучи заходящего солнца. Некоторое время спустя она поднялась и отправилась по лужайке под темнеющим с каждой минутой закатным небом. «Каким образом сумело все это выжить? – поражалась она. – Это старое здание, такое заурядное среди таких же, ничем не примечательных строений на обыкновенной городской улице – и тут же, внезапно – некое подобие Оксфорда или Кембриджа, где, отворив дверь, ты натыкаешься на старинную часовню, утопающую в зелени».

Она прошлась по лужайке, стараясь понять, как далеко она простирается и где заканчивается, и в фиолетовых сумерках вдруг разглядела рядом со скамейкой маленького старичка в инвалидном кресле, укутанного в шерстяное одеяло, с тонким шарфом на шее, то ли задремавшего, то ли потерявшего сознание. Рядом с ним торчала капельница.

Забытый кем-то обитатель этого заведения, оставшийся без обеда? Или его едой было содержимое бутылочек?

Стараясь не будить его, она села на скамью, чтобы обеспечить его безопасность в сгущающейся темноте. Но вскоре, в теплом вечернем воздухе, отравленная безмятежностью задремавшего рядом соседа, она закрыла глаза и стала тоже погружаться было в сон, как внезапно чья-то неведомая рука легла на ее шею.

В первое мгновение она в испуге подумала, что человек, сидевший с капельницей, поднялся и пытается задушить ее. Но и сам старик, и его капельница исчезли – по-видимому, кто-то бесшумно укатил инвалидную коляску обратно. А позади нее разнесся хохот ее брата.

– Ты все-таки подумал бы, прежде чем шутить подобным образом, – сказала она. – В сорок один год от таких шуток недолго и помереть. У меня чуть сердце не разорвалось…

– Ну, ну, сестричка. Не надо. Сердце у тебя – другим на зависть, – сказал Хони, держа ее запястье, как если бы хотел измерить ей пульс. – Сердце – что надо, бьется молодо и упруго, твое каменное сердце, как любил некогда говорить Ури.

– Ури? Он что, жаловался тебе на меня?

– Да, умирая от безнадежной страсти к тебе. Так как тебе дом, который я подыскал для мамы? Эта вот поляна позволит ей приглядывать за ребятишками, не покидая инвалидного кресла.

– И это, значит, будет последним ее пристанищем при жизни?

– Да… если она захочет. А если нет – я найду ей что-нибудь получше, если только ты не решишь ее отговорить.

– Я прилетела в Израиль не для того, чтобы отговаривать кого бы то ни было – ни тебя, ни ее.

– Прими мою благодарность.

В комнате огромное блюдо с фруктами дожидалось своей новой хозяйки и двоих ее детей – и вот они, все трое, сидят, спустя шесть месяцев после смерти мужа и отца, мирно, окруженные роскошью старинного особняка, стирая воспоминание о становившемся все мрачнее соседстве, омрачавшем жизнь в Иерусалиме, и обсуждают результаты самой начальной стадии проводимого ими эксперимента и договариваются о различных аспектах, связанных с пребыванием Нóги в иерусалимской квартире.

– Минуту, минуту, – сказала Нóга. – Эти ребятки, внуки Померанцев… что должна я делать, если они снова проберутся в квартиру?

– Они не рискнут теперь, – заверил ее брат. – А если попытаются – никакой им пощады. Не повторяй маминых ошибок. И каждый раз проверь и удостоверься, что окно в ванной заперто надежно. В прошлом они ухитрились спуститься вниз по водосточной трубе.

– С третьего этажа по водосточной трубе? Так сколько им лет?

– Старшему, – вступила в разговор мать, – одиннадцать или двенадцать; младшему – шесть или около того. Старший – это сын Шайи. Помнишь его, Нóга? Средний сын Померанцев – симпатичный парнишка. В свое время любил носиться по лестнице – а нет, так мчался по улице. После того как ты вышла замуж и уехала от нас, они подыскали ему невесту из самой консервативной семьи ультраортодоксов в Меа-Шеарим, и вот теперь, несмотря на его совсем еще юный возраст, он является отцом десяти, а может быть и одиннадцати, детей – полагаю, что даже родная его мать несколько смущена такой ретивостью. А самый мелкий из этой компании – это всеобщий кузен, как часто оказывается в подобных семьях – полный идиот.

– Это, мама, звучит как-то некрасиво. Это слово…

– Ну ладно, пусть не идиот, но уж очень странный… не от мира сего… но выглядит просто красавчиком. Симпатяшкой. А поскольку странность его выражается в том, что он суперактивен, они послали его вместе с сыном Шайи в дом к бабушке, чтобы он там немного выпустил пар. Сколько времени немолодая уже миссис Померанц может сдерживать его? Она – не слишком здоровая женщина. В квартире у нее нет телевизора, само собой, приемник раз и навсегда настроен только на религиозный канал. Так надо ли удивляться тому, что дети носятся вверх и вниз по лестницам, снова и снова, производя столько шума и издавая столько воплей? И этот… самый маленький, с остановкой в развитии. Самый «заводной» – время от времени испускает такой вопль, что кровь стынет в жилах, – так что у меня не было сил, чтобы утихомирить их. Поэтому-то я и пригласила их к себе на детскую телевизионную передачу… хотя им это было запрещено.

– Но ты, надеюсь, получила на это разрешение от их бабушки?

– Мне не хотелось испытывать ее приверженность строгим религиозным правилам; это могло привести к неприятности, даже к скандалам с Шайей, который превратился в совершеннейшего фанатика. Я уверена, что она знала или по крайней мере догадывалась, что должна найти какой-то приемлемый путь, чтобы добиться покоя и тишины. Ведь семья Померанц всегда пользовалась репутацией людей порядочных и спокойных. И, если ты помнишь, когда по субботам ты играла на арфе, ни разу не было, чтобы они сердились… разве не так?

– Так, так. Тогда давайте подведем черту. Что я, по-вашему, должна сейчас делать? Только ли поддерживать порядок и чистоту в квартире, или вдобавок постоянно воевать с этими сумасшедшими отпрысками ультраортодоксов?

– Нет, абсолютно не это. Всего лишь какое-то время не пускать их вовнутрь, – сказал Хони. – Мама пожалела их, это была ошибка, но тебе просто не нужно ее повторять. Просто отбери у них ключ.

– Ключ? Какой ключ?

– Они, по-видимому, пользуются моим запасным ключом, – сказала мать, защищаясь.

– Надеюсь, ты сообщила об этом в полицию?

– В полицию? – мать просто отпрянула. – Как можешь ты такое говорить, дочка. Это же внуки Померанцев, несчастные отпрыски Шайи. И мы, по-твоему, всерьез должны звать копов, чтобы те их упрятали за решетку? Что это с тобой?

– Кто говорит о решетке? Просто забери у них свой ключ.

– Ключ мы заберем, пусть это тебя не беспокоит. Хони позвонит старой миссис Померанц и та заберет у них ключ. Ты только закрывай на задвижку окно в ванной перед тем, как лечь. И все. Согласись – это не так уж трудно.

11

Хони доставил сестру к автобусной станции, но, поняв, что ему придется вместе с ней неопределенно долго дожидаться следующего автобуса, предложил довезти ее до Иерусалима на своей машине.

– Это еще зачем? – снова запротестовала она. – Возвращайся к жене и детям. Ты зациклился на этом своем эксперименте. Ты просто влюбился в него.

– Тогда не разрушай его.

– С чего бы мне его разрушать?

Он вытащил из своего бумажника несколько банкнот:

– Вот, возьми – пригодится. По крайней мере – на ближайшие дни.

– Не хочешь ли ты мне сказать…

– Не спорь. Не сможешь ведь ты утверждать, что целых три месяца способна обойтись без денег. Я чувствую уже, что скоро свихнусь от ослиного твоего упрямства, которое ты, я уверен, принимаешь за гордость. Мама очень тревожится…

– У меня есть собственные деньги, а если что случится – ты говорил ведь, что сможешь найти мне работу.

– Отлично. Совсем другой разговор. Тогда будем считать, что это – просто аванс. До первой твоей получки, так что бери и не отказывайся. Подумай обо мне. Я не смогу уснуть… да я и думать ни о чем не смогу, зная, что ты возвращаешься в Иерусалим без копейки денег.

Она колебалась. В надвигающихся сумерках, на совершенно пустой автобусной остановке брат ее показался ей совершенно другим человеком – много старше своих лет. Она вдруг отметила, как поседела его голова, и хотя никто не сказал бы, что он становится поразительно похожим на покойного своего отца, в глазах его уже нет-нет и поблескивали огоньки, свойственные людям с большим жизненным опытом.

Она вздохнула и сжала его кисть.

– Как это странно… вернуться домой, чтобы стать одной из многих… в массовке. Куда меня приведет эта дорога? С кем мне придется говорить? И о чем?

– Не волнуйся. Я все беру на себя. Те, кому нужно, отыщут тебя. И скажут тебе, что и как. Я слышал о съемках фильма из жизни иностранных рабочих… или беженцев… и студии, если это правда, потребуется множество народа для массовки. Я беру этот вопрос на себя.

В автобусе, несущемся по автостраде к Иерусалиму, ее тревога понемногу утихала. Что ж… похоже, что оркестру, исполняющему двойной концерт Моцарта, придется обойтись без нее. «Пусть даже начальство дало честное слово, что они обо мне не забудут», – сказала она себе самой, аккуратно положив руки на спинку переднего сиденья, как если бы перед нею была арфа, которую она должна прижать к груди в ту минуту, когда дирижер подаст ей знак.

Такси довезло ее до улицы Раши, но на лице водителя было написано сомнение.

– Вы уверены, что это адрес, который вам нужен?

– Вне всякого сомнения, – со смешком заверила она и выскочила из машины.

Час был поздний, автомобилей почти не было видно – в отличие от множества ультраортодоксов. Словно муравьи, они входили и выходили, хлопая дверями многоквартирных домов.

У наружных дверей ее собственного дома очень старый человек в черном, почти невидимый в глубоких сумерках, стоял и махал ей шляпой.

– Ты, случайно, не Нóга? – он произнес ее имя мягко, словно они должны были как-то знать друг друга, хотя она никогда с ним не встречалась. Что-то подсказывало ей, что это тот самый адвокат, который нацелился на их квартиру.

– До сих пор меня звали так, – ответила она дружелюбно.

– Но ведь ты живешь за границей, в Голландии? Верно?

– Вне всякого сомнения, – она повторила эту фразу, почему-то понравившуюся ей.

– Потому что если ты вернулась в Израиль, – продолжал этот человек, – ты должна знать, что твоя мать не может передать эту квартиру тебе, а ты, в свою очередь, не можешь даже арендовать ее у нее.

– Это еще почему?

– А потому, что эта квартира является объектом пожизненного найма, на договоре о котором значится одно-единственное имя – твоего отца. После его смерти у твоей матери есть гарантия, что за нею сохраняются все права защищаемого законом квартиросъемщика, за исключением одного – права сдавать квартиру кому бы то ни было.

– А квартира принадлежит вам?

– Я – доверенное лицо владельцев. Официальный хранитель, так сказать.

– Очень приятно.

– Соседи утверждают, что ваша мать убыла, так сказать… перебравшись куда-то…

– Ненадолго. И только что.

– Тогда я попрошу тебя вот о чем: скажи своей маме, что поверенный Столлер передает ей привет. Я был в хороших отношениях с твоим покойным отцом. Он приносил мне пустяковую сумму дважды в год. До тех пор, пока он жил, все было в порядке. Но сейчас – передай ей это от меня, жить возле собственного ее сына и внуков решение очень правильное и очень важное. Ну зачем ей жить отдельно, среди людей, чья нищета превращает их в странных фанатиков? А кроме того, мы хотели бы избавиться от этой квартиры… более того, у нас есть уже покупатели. Так что передай маме самые теплые мои пожелания. Если бы я нашел для себя самого в Тель-Авиве такое место, какое нашла себе она, я поступил бы точно так же еще много лет назад.

– Простите… а вы ультраортодокс?

– Я мог бы быть ультраортодоксом, захоти я, но до сих пор не нашел направления, которое бы мне подходило.

– А если я решу остаться здесь как дочь главы семьи… как ее часть?

– Если без матери – ничего не получится. У тебя нет законных прав квартиросъемщика. А кроме того – что бы ты стала делать в такой квартире? Она требует капитального ремонта. А тебе не хочется вернуться обратно в Голландию… к своему оркестру?

– Вы и об этом знаете?

– Я много чего знаю о вашей семье. Твой отец – да будет благословенна его память, любил шепнуть мне на ухо многое… в том числе и о тебе. Кстати, что ты сейчас делаешь в оркестре? Играешь на барабане?

– На арфе.

– Ну, это лучше. Достойнее.

– Любой музыкальный инструмент заслуживает уважения. Любой.

– Спорить с тобой не стану. Пусть будет так. Бесспорно – тебе виднее.

И приподняв свою шляпу, он распрощался с ней.

Свет в ванной комнате она, уходя, забыла выключить, но окно было закрыто.

Она разделась, но, перед тем как решить, в какой кровати устроиться на ночь, посидела перед телевизором, слушая выступление оркестра на эстраде, расположившейся посреди леса, где толпа в двадцать тысяч энтузиастов со всей Германии, сидя на траве, наслаждалась звуками популярной классики. Камера с любовью ласкала обнаженные плечи женщин, составлявших в оркестре большинство. Каких-нибудь пару лет назад она точно так же сидела, обнажив плечи, но с тех пор они стали полнее и, сравнивая их с тем, что она видела сейчас на экране телевизора, она вдруг подумала, как неэстетично выглядела бы она сама. А потому решила отныне не обнажать плечи, пусть даже Манфред (первая флейта) целовал их с неизменной нежностью и страстью.

12

Утром Нóга позвонила Манфреду в Арнем и попросила его прояснить ситуацию относительно полученного ею обещания, касающегося ее участия в концерте Моцарта. «Причин для волнения нет, – заверил он. – Концерт для флейты и арфы с оркестром значит очень много как для тебя, так и для нас обоих, и я не буду играть в нем ни с каким арфистом, кроме тебя». При этом (поскольку он распоряжался ключом маленькой ее квартиры в Арнеме) он проговорился, что случайно забыл перекрыть водопроводный кран в ее ванной – несомненно, из-за поспешного ее отъезда… но большой беды в том не увидел, уверив ее, что ко времени ее возвращения все успеет высохнуть. Что немало ее удивило, ибо считалось, что он будет просто приглядывать за порядком в квартире, но не подразумевалось, что он будет в ней жить. Однако расстояние между Ближним Востоком и Европой каким-то образом смягчило ее беспокойство, и когда Хони позвонил ей насчет завтрашней работы в массовке, она пошутила по этому поводу, припомнив, к чему приводили тщательные записи всех поручений, которые давали отцу – и которые давал он сам семье и детям.

Вечером она приготовила себе плотный ужин, затем прошла в затемненную комнату родителей, разделась и привела в порядок электрическую кровать, но вскоре сон ее был прерван звуком шагов, топавших вверх и вниз по лестнице. Время от времени в воздухе повисал дикий, леденящий кровь вопль, как если бы какое-нибудь хищное доисторическое животное дралось не на жизнь, а насмерть.

В конце концов, тишина вернулась и прохладный бриз заставил задремавшую было женщину плотнее накрыться тонким шерстяным одеялом. Но не успел целительный сон полностью овладеть ею, как легкое постукивание в дверь снова вернуло ее к реальности.

Нóга улыбнулась. «Должно быть, это телевизионные детишки моей мамочки», – подумала она и сочла за лучшее никак на это не реагировать. Но постукивание, мягкое и ритмичное, продолжалось. «Черт с ними», – сказала она себе и затаилась, ожидая. И действительно, вскоре постукивания прекратились, открывая дорогу вожделенному сну, и Нóга зарылась в подушку, и сон пододвинулся, надвинулся и накрыл ее, унося в места, где она никогда не была – в какой-то город, на переполненные толпами людей улицы и переулки в гетто, над которым властвовал чей-то голос, и она узнала этот голос, не зная, чей он. Голос, полный красноречивого негодования. Могло ли быть так, что она совершила столь дальнее путешествие, чтобы в своем сне снова услышать его? Сбросив одеяло, она облачилась в ночную рубашку и бесшумно открыла дверь в столовую.

Телевизор был включен, но работал негромко. Уютно устроившись в двух потертых креслах, перед ним сидели два мальчугана с черными пейсами; черные шляпы покоились у них на коленях, а из-под одежды свисали цицит. Старший мальчик почувствовал ее присутствие и посмотрел на нее с выражением, в котором наглость была смешана с просьбой о помощи. А в другом кресле нежилось прелестное золотоволосое дитя, подкручивавшее правый завиток, в то время как его светло-голубые глаза ни на мгновенье не отрывались от экрана телевизора, по которому в этот момент показывали выступление премьер-министра.

– Кто вы такие? И как вы сюда попали?

– Твоя мать сказала, – начал старший мальчик, – что когда ее нет дома, я могу утихомиривать его телевизором.

И он показал на младшего.

– Никогда она не могла сказать ничего подобного.

– Клянусь. Тебя не было в Израиле – вот почему ты об этом ничего не знаешь.

– Как тебя зовут, мальчик?

– Йюдель… Иегуда… Иегуда-Цви.

– Будь осторожен, Иегуда-Цви. Я знаю все о вас обоих. Вы – дети Шайи.

– Только я. А он – Шрага, мой двоюродный брат, младший сын сестры моей мамы. Но ты могла знать только моего отца. А маму мою ты ведь не знала…

– Верно, – ответила она. – Я никогда не знала и не хочу знать. А пока что выключи телевизор. Где пульт?

– У меня его нет. Он у него. Он решил, что сам будет определять, что и когда смотреть… что для него лучше…

– Звучит так, как если бы он был премьер-министром, – сказала она, улыбнувшись.

– Да. То или это может утихомирить его в зависимости от того, что он видит и слышит. И еще: его можно успокоить лишь одним путем – позволить ему каждый день смотреть телевизор. Каждый.

– А если нет?

– Тогда он начнет носиться по лестницам вверх и вниз, и все тогда сойдут с ума, включая твою мамашу.

Нóга склонилась над малышом, который даже не посмотрел на нее, и поискала переключатель под шляпой, лежавшей у него на коленях. Затем она сдвинула его с места и обследовала все кресло, что, кстати, не произвело на малыша ни малейшего впечатления – взгляд его словно приклеился к экрану телевизора, и пульт так и остался черт его знает где. И она сдалась и оставила его в покое, выдернув шнур из розетки.

Ангелоподобное дитя набросилось на нее с диким воплем, пытаясь укусить ее руку, лишившую его возможности видеть и слышать премьер-министра, а когда она стряхнула его, бросилось на пол и залилось слезами, не прекращая завывать.

– Ты не можешь оторвать его от телевизора подобным образом, – объяснил ей Иегуда-Цви, смирно сидевший в своем кресле.

– Каким это «подобным образом»?

– Вот так, внезапно.

– Если я говорю – «хватит» – значит хватит, – сказала она. – Что это такое? Что с ним не так, что происходит? Где его мать? Где его отец?

– Его отец постоянно болен. А у его матери, моей тетки, нет больше сил, чтобы справляться с ним. Вот моя мама попросила меня присмотреть за ним. Потому что он – ты этого знать не можешь – он не обычный ребенок, не такой, как все – он исключительный мальчик.

– Исключительный?

– Да. Исключительный, необыкновенный и очень важный.

– Важный?

– Он – правнук самого Ребе. Цадика. Праведника. И если все его родные умрут, однажды и к нему перейдет это имя, и он проживет сто двадцать лет.

Это объяснение тем не менее не произвело на нее ожидаемого впечатления. Цадик по-прежнему катался по полу и завывал.

– Ваша бабушка – там, наверху, знает, что вы пробираетесь в чужую квартиру и смотрите телевизор?

– Бабушка давно уже не знает ничего, – ответил мальчик совершенно искренне. – Но даже если бы и знала, ничего не случилось бы, потому что она понимает – только телевизор может ему помочь. И я обещаю тебе, Нóга (он произнес ее имя так, словно они были сверстники), твоя мама ничего не будет иметь против, если я смогу каждый раз утихомиривать его с помощью ее телевизора. Иначе она не дала бы мне ключ.

– К люч?!

– Да. Потому что она знает, что если он станет пробираться сюда через окно в ванной комнате, он может, упаси Господь, сорваться, упасть и разбиться.

– Так где же этот ключ сейчас?

– Зачем тебе это знать?

– Где ключ?!

– Здесь… у меня.

– Дай его мне.

– Зачем? У тебя самой нет ключа от квартиры?

– Дай мне немедленно ключ, если не хочешь… сию минуту.

В то время как будущий цадик смотрел на нее глазами, полными слез, старший мальчик расстегнул свою рубашку и вручил ей шнурок с ключом, который его отец замкнул на металлическое кольцо красного цвета, выделявшееся среди других.

Она открыла наружную дверь и спокойно сказала:

– Вот такие дела, мальчик. Такие… мистер Иегуда-Цви. Чтобы это было в последний раз… иначе мне придется поговорить с вашей бабашкой… и вашим дедушкой.

– Только не с дедом, – умоляюще произнес перепуганный мальчик. – Пожалуйста, только не с дедушкой, – еще раз попросил он прежде, чем она захлопнула дверь перед ними обоими.

13

Несколькими ночами позднее, на обратном пути в Иерусалим, после того как сцены в суде были отсняты, все с тем же красным шарфом, обмотанным вокруг шеи, Нóга случайно обмолвилась Элиэзеру о происшествии с двумя мальчишками.

– Даже если вы отобрали у них ключ, никакой уверенности в том, что они не вернутся, быть у вас не может, – сказал он. – Маленькие ублюдки, в-в-озможно, сделали дубликат, так что не удивляйтесь, если по возвращении вновь найдете их сидящими перед вашим телевизором.

– Что же мне тогда делать?

– След-д-дующий раз не вышвыривайте их и не начинайте спорить. Будьте с ними дружелюбны и созвонитесь со мной, а я вытащу старую свою полицейскую форму, и будьте уверены, что малолетние цадики больше не потревожат вас ник-к-огда.

– Никогда? – она рассмеялась. – Мне всего-то осталось пробыть в Израиле от силы пару месяцев.

– Ну т-так что же? В любом случае вы имеете право прожить их спокойно.

Заикание раздражало, но было в нем также нечто привлекательное, ибо каждый раз возникало оно неожиданно. Целые предложения порой вылетали легко и гладко, и тогда она забывала, что он заикается, а обычное слово или скромное предложение, в котором мог таиться скрытый намек, становились психологическим препятствием, и тогда, вместо простого повторения слова или замены его синонимом, он застревал на каком-то звуке и тянул его. В темноте микроавтобуса, мчавшегося по автостраде, ведущей к Иерусалиму, она почувствовала его желание познакомиться с нею поближе – не только потому, что просто понравилась ему, но и потому, что она была свободна и не связана ни с кем, без мужа и детей, не испытывая желания этих детей заводить, и, не в последнюю очередь, потому, что время ее пребывания в Израиле было недолгим, что исключало возможность рискованного и слишком сильного увлечения, способного нанести ущерб ему самому или его семье.

И поскольку он был осведомлен о предстоящих проектах контор, занимавшихся набором массовок, он попробовал уговорить ее за время пути, чтобы она, так или иначе, приняла участие если не во всех, то в некоторых из них.

– Столько денег мне не нужно, – сказала она.

– Дело не т-только в деньгах, – запротестовал он, – но и в том, чтобы стать участником – без каких бы то ни было усилий или об-б-язательств – в повествованиях, касающихся самых различных персонажей, которые навсегда останутся в памяти публики. Этим вечером, для примера, ты замечательно огласила вердикт. Когда этот фильм будет закончен – если это все-таки случится вообще – я ни секунды не сомневаюсь, что среди зрителей немало найдется таких, которые запомнят, как мягко, но уверенно ты произнесла «в-виновна», как если бы ты говорила не об убийце, но о себе самой.

Отставной судья, тихо сидевший через проход и, по-видимому, дремавший, повернул голову.

– Да, мадам, Элиэзер прав: в нынешнее время суд ожидает провозглашения сурового приговора подчеркнуто строгим голосом, разве что с едва уловимой каплей сомнения. Я ведь и сам обычно зачитывал вердикт с драматической силой – из-за чего они и не отдали эту реплику мне.

Когда на автобусной остановке рядом с кинотеатром Эдисона Нóга и судья вышли, Элиэзер неожиданно решил к ним присоединиться.

– Хочу увидеть этот ваш дом, чтобы не искать его, когда понадобится, чтобы я помог вам избавиться от этих ребят.

Нóга издалека показала дом, не обращая внимания на его недвусмысленную попытку проводить ее до самой двери.

14

Элиэзер был неудержим. На следующий день он позвонил ей и предложил составить ему компанию – посетить попозже вечером некий бар, где будут проходить съемки израильского фильма, для которых потребуется массовка – люди среднего возраста в дополнение к молодняку, постоянным посетителям заведения.

– Ничего особенного, – добавил он, – просто приятный вечерок в центре города. Эпизод будет простым, съемки надолго не затянутся, будут простыми тоже, без каких бы то ни было фантазий и кинематографических эффектов, массовка должна смешаться с толпой посетителей, ничем не выделяясь, съемочная камера будет спрятана. Массовку попросят вести себя естественно, не выделяясь совершенно ничем – пить, как все, наслаждаться музыкой и болтать друг с другом, словно давние друзья. Оплаты не предвидится. Съемочная группа берет на себя оплату напитков, вечеринка в городе входит в составную часть платы.

Они договорились встретиться на улице, возле ее дома, но он заявился раньше и ждал ее у входа, объяснив свое появление тем, что хотел бы осмотреть окно в ванной комнате, заодно проверив крепость водоотводной трубы, по которой незваные гости и спускались в ее квартиру. Затем он осмотрел входную дверь и предложил вернуться обратно и поставить новую задвижку на окно в ванной, а заодно уже поменять внутренний замок, но это предложение было решительно отвергнуто, поскольку Нóга не собиралась тратить время на ремонт иерусалимской квартиры до полной ясности в делах по смене места жительства в результате тель-авивского эксперимента. Она обулась в простые туфли на высоком каблуке, набросила красный шарф, который успела уже полюбить, и выставила Элиэзера за дверь.

К ее удивлению, он сказал, что бар, о котором шла речь, находится прямо за углом. Этого не могло быть… это было поразительно.

– Уж не кажется ли вам, – спросила она без язвительности, – что нечто подобное может находиться у меня по соседству, в районе, населенном одними харедим?

На его губах мелькнула, искривив их, неопределенная и многозначительная усмешка.

– Вы будете сильно удивлены, какие открытия могут ожидать любознательного человека прямо у порога собственного его дома.

И он повел ее прямиком на близлежащий рынок, шук, знаменитый базар Махане Иегуда, с чисто подметенными проходами и лавками, магазинчиками и прилавками для овощей, сейчас закрытыми и пустыми. Ароматы копченой рыбы, специй и сыров все еще наполняли воздух надвинувшейся ночи внутри предающегося разгулу бара, где в толпе посетителей уже невозможно было различить, кто здесь завсегдатай, а кто случайный посетитель и участник массовки.

– Вы когда-нибудь посещали этот шук в ночное время?

– Ни в ночное, ни в дневное. Мой брат открыл для меня счет в лавке около дома, и мне не приходится поэтому толкаться на шуке, чтобы найти помидоры подешевле.

– Помидоры подешевле? – сказал он, изображая удивление. – Не нужно относиться к этому с таким уж пренебрежением. Для примера вот этот бар… приди вы сюда днем, потом говорили бы, что это – один из самых лучших ресторанов в Израиле.

Несколько ступеней вели вниз, откуда, словно из-под земли, доносилась музыка. Бывший склад для хранения вина был со вкусом преображен множеством крошечных столиков и банкеток, а в боковой нише устроился аккордеонист, наигрывавший популярные мелодии давно минувших времен.

Сейчас, когда они сидели близко друг к другу, частично в качестве участников массовки, частично сами по себе, она почувствовала, ощутила чисто мужское желание преуспеть там, где предыдущие соперники потерпели поражение, а потому этот заикающийся бывший полицейский, у которого была законная жена и подрастающие наследники (более того, даже появившийся недавно внук), не нуждается более в продолжении рода, а потому не упустит хорошенькую, с ямочками на щеках, арфистку, рассказывая ей о возможных рабочих перспективах, таких как телевизионные сериалы, снимающиеся в больницах, в которых надо изображать врачей, медсестер, сотрудников администрации, обслуживающий персонал и, уж конечно, пациентов – массовка должна была непрерывно и постоянно поддерживать игру профессиональных актеров – страдающих, агонизирующих, умирающих или выздоравливающих – в зависимости от роли.

Аккордеон играл что-то цыганское. Даже если большинство посетителей были незнакомы друг с другом и забрели в это место случайно, ветерок интимности окутывал всех.

– Можете ли вы, опираясь на свой опыт, сказать, кто здесь, как мы, из массовки, кто просто посетитель, а кто актер?

– Нет, – признался он. – Это тяжело. Даже с моим опытом. Потому что я не знаю, где спрятана камера, я не в состоянии опознать, кто есть кто.

Она, улыбаясь, поняла его состояние. Медленно потягивая пиво, она мягко сказала:

– Должна признать: вы – это нечто.

– Ну так что вы скажете относительно съемок в больничном сериале? – почувствовав или вообразив поощрение, спросил он. – Там будет сниматься много серий, поэтому им нужна будет постоянная массовка. Я сам участвую в этом проекте, и если вы продлите свое пребывание в Израиле, вы без труда сможете заработать кучу денег.

– Я прилетела сюда вовсе не для того, чтобы заработать, а для того, чтобы помочь маме обустроиться в новой для нее среде пансиона для престарелых… самом лучшем из возможных для нее. И у меня нет намерения оставаться в Израиле дольше, чем это необходимо. Концерт Моцарта для арфы и флейты ожидает меня в Арнеме, и пальцы мои прямо трепещут от желания прикоснуться к струнам.

Он осторожно положил свои руки на ее пальцы, словно в попытке ощутить это желание, и его заикание стало еще сильнее.

– Ну т-так, з-з-начит, если не б-больница, может б-быть, что н-нибудь другое… пок-короче и п-поинтереснее?

– Звучит получше.

– А что насчет массовки, где требуется музыкальное сопровождение?

– Да… это подойдет.

– Запущены съемки «Кармен»… вечер в п-пустыне на Масаде… и им нужны люди в массовку, способные изображать цыган… но платить они не могут.

– А в чем дело?

– В том, что съемки вмещают в себя переезды, и проживание в самых дорогих отелях, и, разумеется, посещение оперы – три раза во время перерывов…

– Звучит заманчиво. И вы будете там тоже?

– Нет… потому что для съемок оперы им нужна только женская массовка.

– Тогда это выглядит еще более привлекательно.

– Почему?

– Потому что иногда я устаю от мужчин.

У него отвисла челюсть, и он не произнес ни слова.

– Ну, так что теперь? – рискнула она, несколько обескураженная.

– Что вы имеете в виду под «теперь»?

– «Кармен».

– Поговорите со своим братом, – перебил он ее и опять замолчал.

Через какое-то время дежурный администратор освободил их от неловкого молчания, сообщив, что работа их в качестве массовки закончена, однако они могут находиться в баре до самого закрытия.

– П-простите меня, – сказал Элиэзер, хватая за руку проходившую мимо молоденькую девушку. – Сейчас вы, надеюсь, можете сказать мне, где с-п-п-прятана съемочная камера?

Девушка улыбнулась.

– Вообще-то это страшный секрет… но сейчас он, пожалуй, уже не так важен, – и она указала на старинный сводчатый потолок, где можно было разглядеть нечто, похожее на сияющий и огромный птичий глаз.

– Можете не провожать меня, – сказала Нóга. – Дорогу до дома я разгляжу.

Они шли обратно через рынок Махане Иегуда, который в это время начал уже просыпаться. Но расстроенный участник массовки не собирался сдаваться. Словно отвергнутый любовник, он увязался за своим предметом страсти, слушая цокот ее каблуков, рассыпавших дробь по каменной отмостке рынка, пока звуки шагов не затихли неподалеку от дома, положив предел и окончание совместного вечера. Он был охвачен сомнением, оскорбленное его желание настоящего мужчины, воина и охотника, было уязвлено. Кончилось все неожиданным (может быть, и для него самого) вопросом, не сводя с нее глаз, он поинтересовался количеством струн на арфе.

Пораженная, она сумела только промолвить:

– Количество струн? На арфе? На моей?

– На вашей… на твоей… вообще.

– Зачем вам это?

– Чтобы получше тебя узнать.

Это было так наивно, что она не рассердилась на его назойливость. Она просто рассмеялась. А потом объяснила, что в концертной арфе сорок четыре струны, соединенные в шесть с половиной октав точно так же, как в фортепьяно. Это дает возможность исполнять произведения, написанные для фортепьяно и на арфе… и наоборот… так сказать, vice versa.

– Выходит, вся разница в том, что в пианино струны натянуты горизонтально, а у арфы – вертикально?

– Ну, это – самая малозначительная разница. Главная заключается в звучании.

– Объясни, ведь и то и то использует одинаковые струны – из кишок животных.

– Не обязательно. Некоторые струны сделаны из нейлона… или даже из металла.

– Металл… – пробормотал он.

– Металл, – повторила она, задетая почему-то его полуночным и необъяснимым любопытством: – А кроме струн у арфы есть еще семь педалей.

– П-педалей? Зачем?

– Для воспроизведения дополнительных тонов и полутонов.

– И сколько их всего может быть?

– Всех вместе – сто сорок один.

Он весь погрузился в раздумье, словно переваривая такое число, затем воззрился на арфистку с выражением, в котором восхищение смешано было с сочувствием, и произнес:

– Тебе, я уверен, приходиться быть очень собранной.

– Да. Собранной. Это очень правильное определение. Если я задену не ту струну или педаль, ошибку заметит весь оркестр.

– И сколько же времени ты играешь на арфе? – бывший полицейский все продолжал свой допрос.

– С молодых ногтей…

– И, значит, из-за музыки ты н-не могла иметь детей.

– Я не могла? – она отпрянула. – Кто тебе сказал такую чушь? Я могла иметь их в любое время. Всегда. Но я не хотела, – сказала она твердо, повторяя то, что уже говорила ему, когда они встретились впервые.

– Откуда тебе известно это… то, что у тебя могут быть дети?

– Мне известно. Я это знаю. Мой бывший муж понимал это, что и послужило причиной, по которой он меня бросил.

Темнота вокруг них продолжала сгущаться. Луна исчезла. Исчезли и люди – не было видно никого. Это был час, ниспосланный людям для глубокого сна – даже в этом районе.

Но он не спешил уходить.

– Я понимаю… – пробормотал он, успокаивая себя и проглатывая чувство глубокого разочарования и даже унижения.

– Я…. п-п-понимаю тебя…

Он остался стоять.

– Ты не хочешь, чтобы я пришел завтра и поставил задвижку, чтобы ребята…

– Благодарю, – перебила она. – В настоящее время нет смысла улучшать состояние старой этой квартиры… а что до ребят… с этим я справлюсь сама.

На этот раз ее ответ привел его в ярость.

– Если ты н-никогда не имела детей, как можешь ты говорить, что справишься с ними?

– Могу. И именно потому, что у меня никогда их не было.

Он рассмеялся, и смех этот был короток и горек, а затем он повернулся и исчез, растворившись в темноте, а она подумала вдруг с непонятным для нее самой испугом, что доброе его расположение к ней на этом закончилось.

В квартире было светло. Свет шел из ванной комнаты. Могла ли она, уходя, забыть повернуть выключатель? Или маленький цадик каким-то образом проскользнул внутрь и сидит, в эту минуту, расслабившись и не отводя глаз от экрана телевизора?

15

Эту ночь провела она нервно, то просыпаясь, то засыпая вновь, бродила от одной кровати к другой… словом, ночь была потеряна. Утром она позвонила матери в дом для престарелых и была немало удивлена, застав ее бодрствующей.

– Ты права… здесь я сплю больше, чем надо бы, даже с учетом моего возраста… больше, чем это мне рекомендовано моим лечащим врачом. Я боялась, что Тель-Авив будет расстраивать меня, а получилось наоборот – здесь мне спокойнее.

– А как же эксперимент? Продолжается?

– Продолжается.

– Ты полагаешь, что после его завершения здесь ты сможешь вернуться в Иерусалим и, оставаясь там, будешь решать вопросы своего будущего пребывания здесь?

– Нет, Нóга, мы не имеем права останавливаться. Это нечестно по отношению к Хони, который потратил столько сил, и, конечно, вдвое нечестно с учетом всех удобств, которые были здесь мне предоставлены – эта вот квартира, например – такая приятная и безо всяких обязательств. Нет, нет, мы не можем все бросить на полпути.

– Но я хорошо тебя знаю, мама, и ты не сможешь жить там.

– Не будь так уверена. У нас есть еще в запасе девять недель, и, несмотря на крошечное расстояние отсюда до Иерусалима – по крайней мере по европейским стандартам, у меня проступают новые перспективы, поскольку здесь я свободна от старых обязательств и излишних воспоминаний. Сейчас я имею полное право спать, сколько мне хочется, так что у меня – точно так же, как у папы – появляется шанс завершить свою жизнь, не обременяя вашу в случае долгой моей болезни необходимостью тратить на меня свои дни и недели.

– О таких вещах никто ничего знать не может. Случиться может все.

– Понимаю, о чем ты. Со своей железной честностью, возможно, ты и права. А потому у меня крепнет убеждение, что для тебя мой эксперимент слишком тяжел. Тебе уже наскучило в Иерусалиме? Но в отличие от Хони тебе ведь всегда нравился этот город, и ты была снисходительна и терпима к нашим набожным соседям. Кроме того, Хони сказал мне, что тебе нравятся те маленькие роли, которые ты с его помощью нашла… та, например, когда тебя убивают ночью на песчаном пляже, и ты лежишь и смотришь на звезды… и что это ты приговорила к смерти молодую девушку…

– Никого я не приговаривала. Я только объявила, что присяжные признали ее виновной. И все.

– И тебе это понравилось?

– Более или менее. Чем я могу заняться, мама? Я пытаюсь скоротать время, пока ты не решишь, где ты хочешь прожить до конца жизни.

– Не беспокойся. Ведь именно этим я и занимаюсь. Поверь, я не бездельничаю. Я непрерывно взвешиваю все «за» и «против», так что ты, моя дорогая, не дави на меня и не завидуй мне эти три месяца; потом ты сможешь вернуться в лоно своего оркестра. Что тебя тревожит больше всего?

– Эти дети.

– Какие дети?

– Ультрарелигиозные малыши, ставшие телевизионными наркоманами.

– Но Хони сказал, что они вернули ключ, который я им одолжила.

– Я вынуждена была силой отнять этот ключ у них, но, очевидно, они раздобыли дубликат и теперь приходят, когда им вздумается… это надоело мне до смерти… а иногда я просто боюсь. Это ужасно.

– Ужасно? Ты преувеличиваешь. Это ведь всего лишь дети, маленькие дети, растущие в огромных семьях; в них при этом они очень одиноки и подавлены, а потому нередко чуточку «того». И кроме того, они дети Шайи, того симпатичного парнишки, с которым ты любила время от времени поболтать на лестнице, когда все мы были моложе. Кто же из них?

– Старший. А другой, много моложе и такой, по правде сказать, необычный, это его двоюродный брат, который некоторым образом оказался цадиком.

– Цадиком? Каким образом?

– Неважно. Но смена замка повлечет за собой замену всей входной двери, которая сейчас того и гляди вывалится на лестничную площадку, и все это вместе взятое ожидает только твоего решения.

– Вот тут ты совершенно права. Только моего решения.

– Но пока этот час не пробил, давай установим засов, чтобы наружная дверь могла закрываться изнутри. Тогда я по крайней мере буду чувствовать себя в безопасности, находясь в квартире.

– Все правильно. Я попрошу Хони приделать засов, закрывающий изнутри и тебя, и квартиру.

– Незачем тащить для этого сюда Хони из Иерусалима. Я найду кого-нибудь в самом Иерусалиме.

– Ну что ж… это разумно. Например, обратись к Абади, папиному другу. Он – человек исключительной порядочности, вежливый и внимательный. Это он и его жена приносили нам пищу во время шивы – каждый день. А после того, как ты уехала – именно он привез и поставил нам электрифицированную кровать. Он поставит на входную дверь не только засов, но и любое приспособление, какое ты захочешь. И сделает это не из-за денег, а по доброй воле и с большой любовью.

– Только дьявол один знает, почему ты дала разрешение этим дьяволятам входить в квартиру.

– Да, тут, моя милая, ты совершенно права, – сказала мать, вздохнув. – Один лишь дьявол в состоянии объяснить, почему я сделала такую глупость. Но где, скажи мне, я могла в ту минуту найти умного дьявола?

16

Абади был легок на помине и оказался на высоте положения. Находясь в добрых отношениях с семейством бывшего своего начальника, он знал об «эксперименте» и от души надеялся на его успех, но тем не менее не мог понять, для чего они выдернули дочь из Европы. «Абсолютно бессмысленно волноваться из-за пустой квартиры, – сказал он. – Я буду рад возможности хоть каждый день заглянуть в нее, чтобы убедиться, все ли в ней в порядке. Но что осталось в ней такого, что стоило бы украсть? Одно старье, боюсь, не способное вдохновить грабителя». Они уверяли его, что боятся не вора, а старого адвоката, который только и ждет предлога, чтобы завладеть вожделенной площадью, и если кто-то посторонний, вроде Абади, будет слишком часто появляться в ней – это лишь усилит его позиции.

Сейчас Абади шествовал по квартире и был изумлен ее опустошенностью.

– Надо было обладать решительностью твоей мамы, чтобы выбросить такое количество вещей, – сказал он, – не будучи уверенной, что она навсегда уедет из Иерусалима.

– Да она вернется, – уверила Нóга вежливого и несколько меланхоличного мужчину, которого пусть смутно, но помнила среди множества посетителей, появившихся в этой квартире в дни шивы.

– Мне ли не знать? Родственные души, как-никак.

– Выходит, что истинная причина всей этой затеи с переездом в Тель-Авив – Хони?

– Да, ибо он уверил себя, что другого выхода нет, и до последнего маминого вздоха он обязан будет таскаться сюда, в этот город, только что не ежедневно. От одной этой мысли он впадал в ярость.

– Ну а ты?

– В отличие от Хони, я люблю Иерусалим, хотя и не слишком часто приезжаю сюда.

– Приезжай почаще – и ты его еще больше полюбишь.

– Да… это верный путь к успеху. Но согласитесь, мистер Абади, как можно поддерживать подобную любовь, если эти маленькие харедим просто сводят меня с ума?

– Я готов тебе помочь, но при одном условии – что ты будешь называть меня Иосифом, а не мистером Абади.

– Иосиф. Так, да? Правильно?

А он уже двигался к входной двери, замок в которой знавал и лучшие дни. Но для того, чтобы поменять его более надежным запором, следовало, как оказалось, сменить весь дверной косяк.

Разумнее всего было бы дождаться завершения эксперимента в Тель-Авиве, в то время как в иерусалимской квартире достаточно было бы поставить самые простые замки. Абади, как у себя дома, порылся в кухне, нашел в кладовке старый отцовский ящик с инструментами, открыв его, достал складной метр, пару отверток и плоскогубцы, после чего вернулся к наружной двери, чтобы вытащить проржавелые гвозди перед тем, как взяться за измерения.

Для начала он отправился в ванную комнату и, вытянувшись всем своим гибким телом, высунулся из окна, чтобы замерить расстояние между водосточной трубой и желобом. И снова обнаружил, что оконная задвижка бог знает с каких времен отсутствовала, оставляя надежду лишь на то, что в Тель-Авиве порядочные плотники, способные починить – не говоря уже о том, чтобы сделать заново, – оконную раму, еще не перевелись окончательно. А сейчас все, что требовалось, это просто крючок, который не давал бы возможности открыть форточку снаружи, кроме как с помощью отвертки вывинтив и вытащив винты, что было уже чистой уголовщиной, а не просто детской шалостью, объясняемой тем, что, заигравшись, детишки, развлекавшиеся тем, что скользили вниз по водосточным трубам, не рассчитав свои силы, оказались вдруг на подоконнике ванной комнаты у нижних соседей.

Она провела его по всей квартире, проникаясь к этому человеку все большей признательностью. Движения его были неторопливы, фразы продуманны и практичны, и теперь ей стало понятно, почему ее отец любил его. А кроме того, он ведь был талантливым инженером – автором-изобретателем «электрической» кровати.

– А знаете… я ведь время от времени сплю в ней.

– Почему «время от времени»?

– Потому что иногда среди ночи я начинаю скучать по своей детской кроватке.

– А ты уверена, что уже освоила все возможности, предоставляемые этой электрической кроватью?

– Надеюсь, что да. У меня быстрые и чуткие пальцы арфистки, а у вашей кровати все-таки нет сорока семи струн и семи педалей.

Он засмеялся.

– Такого в ней нет. Это правда. Но что-то говорит мне, что кое-какие возможности так и остались тобой не раскрыты. По прямому своему назначению это больничная кровать, задуманная для тяжелобольных пациентов, которая должна отвечать всем их потребностям. В том числе и больным со сверхтяжелым весом. А с любой тяжестью она справляется легко. Мне удалось встроить в нее электроподъемник. Пойдем, я научу тебя… почему-то мне кажется, что ты освоила далеко не все возможности.

– С меня хватит и того, что я уже знаю. Мне достаточно. Я ведь здесь ненадолго.

– Даже если это и так, просто стыдно не изучить все получше.

В его восхищении собственным созданием было что-то простодушно-детское, и именно это, поняла вдруг Нóга, и ценилось так покойным ее отцом, который и назначил его своим наследником по делам водного департамента. Так что, после того как записаны были измерения для задвижки и крюка, Абади шагнул в родительскую спальню, сбросил башмаки, вытянулся на кровати и начал перебирать рычаги и кнопки управления, поднимая и опуская отдельные части, усиливая внутреннюю вибрацию и поднимая, словно в невесомости, всю конструкцию целиком, и закончил демонстрацию тем, что перевернул свое детище вверх дном, отчего оно стало похоже на каноэ.

– Ну, видела? – спросил он, сверкая глазами. – Сознайся – ты не могла такого даже представить!

– Верно, – подтвердила она, – не могла.

– Иди сюда… я покажу тебе, как это делается.

При виде такого энтузиазма трудно было сказать «нет».

И она тоже, сняв туфли, осторожно легла на кровать, а он перегнулся через нее, и она ощутила прерывистое его дыхание, вызванное, кстати, не ее близостью, а его восхищением всей этой машинерией, хотя он, взяв ее руку, стал водить ее ладонью по скрытым рычагам, липким от машинной смазки. Но когда она легко надавила… нет, едва дотронулась до какой-то ручки, вся конструкция издала свирепое бульканье.

– Ваша машина не признает меня.

– Этого не может быть. – Он положил свою руку на ее и прижал сильнее, без каких-либо последствий. А затем свирепое бульканье повторилось. Засунув руку под кровать, он попробовал нащупать там какое-то, знакомое ему, соединение. Но что-то было не так.

– Скверно, – пробормотал автор этого электрического чуда. Тут же последовало шипение и хлопок, затем квартира погрузилась во мглу.

– Осторожней, – мягко сказала она.

– Все в порядке, – ответил ей он и проворно встал на ноги. – Не двигайся. Я знаю, где находятся предохранители.

И он отправился восстанавливать электричество.

Окна спальни были широко распахнуты, пропуская серебристое мерцание летней ночи. Луна не спешила с появлением, но звезды сияли вовсю. Электрический свет в соседних квартирах наводил на мысль об экономии и бережливости. Глаза ее нечетко различали окружавшие предметы, так что ей пришлось приподняться в кровати. Она ждала, что вот-вот вспыхнет свет. Но Абади понял уже, насколько бессмысленно вслепую искать плавкие предохранители в этой абсолютной темноте.

– А что, у твоей матери нет никаких свечей, – произнес он, обращаясь к Нóге, которая оставалась столь же неподвижной, как и кровать, на которой она лежала.

– Свечи? Для чего бы они нужны были ей? Субботних свечей она никогда не зажигала. Может, вам лучше подняться наверх? Там у соседей их должен быть миллион. Там женщина…

– Как ее зовут?

– Миссис Померанц. Она бабушка этих маленьких засранцев. У меня нет никакого желания видеть ее.

Он вышел, не попытавшись даже включить лестничный свет – здесь все было одно к одному. Она сидела на кровати, не в силах выбраться из нее. Со стороны лестничного пролета замигал свет. Абади появился, держа перед собой огромную свечу. Она торопливо поднялась ему навстречу и увидела, что он не один. Двое мальчишек шествовали за ним следом, держа в руках зажженные ханукальные свечи. Ухмыляясь, они зашли в квартиру через распахнутую дверь и застыли перед безмолвным и темным экраном телевизора.

– Ну вот так-то. – Она рассмеялась. – Нет больше никакого телевизора. Он умер.

– Скоро он оживет, – спокойно сказал старший мальчик. А младший, цадик, повернув к ней свое лицо ангела, добавил:

– С Божьей помощью.

17

Утром она отправилась в банк, чтобы проверить свой счет, оказавшийся много выше, чем она ожидала. Она тут же позвонила брату, выяснить, не получилось ли так, что он случайно внес на ее имя сумму, которая ей вовсе не полагалась.

– Тебе полагается все, до последней копейки, сестричка, – шутливым голосом заверил ее он, – ты все это заработала.

Но как это могло быть? Ведь не могли же ей столько заплатить за четыре появления в массовке?

– Очевидно, ты показалась этим киношникам сверхвыдающейся, – уже серьезно объяснил ситуацию Хони, – и они выписали тебе сверхбонус.

В конце концов он признал, что да, где только мог, выбивал для нее самые высокие ставки.

– Пожалуйста, Хони, – попросила она, – не трать на это так много сил. Этот эксперимент и без того стоил тебе немало, а кроме того, мне осталось пробыть здесь всего семь недель и я хотела бы прожить их безо всяких ухищрений. Легко и просто. Мне совершенно ничего не нужно… более того – жизнь в нашей старой квартире мне даже понравилась.

И она рассказала ему о визите Абади.

– Славно, – сказал Хони. – Запомни – если тебе нужно будет в квартире что-то починить, без малейших колебаний обращайся к нему. Он с радостью сделает все, что нужно. Он очень уважал папу и всегда готов был помочь нам, папа покровительствовал ему и, уходя на пенсию, сделал его своим преемником. В течение всех тридцати поминальных дней, после того как ты уехала из Иерусалима, сославшись на «совершенно срочный и очень для тебя важный» концерт, Абади и его жена приносили нам еду, без которой мы не могли обойтись, но в то же время не могли и предложить ничего нашим соседям харедим, поскольку не были уверены, что еда эта проверена и кошерна. Ну и, конечно, эта «электрическая» кровать.

– Что представляет собой его жена?

– Приятная. Вежливая. Чем-то похожа на него. Очень добросердечная.

Ранним полуднем Нóга отправилась на рынок Махане Иегуда и отыскала бар, днем превращавшийся в ресторан. Маленькие вечерние столики были собраны вместе, образуя один длинный, покрытый пятнистой клеенкой, за которым в ряд сидели с обеих, друг против друга, сторон продавцы, исключительно мужчины, в подавляющей части – работавшие на этом самом шуке люди: зеленщики, мясники, работяги и грузчики, удовлетворявшие свой аппетит с необыкновенной скоростью из огромных мисок, наполненных горячим хумусом, перемешанным с крутыми яйцами, в который были добавлены красноватые мясные тефтели, куски курицы и петрушка.

Она протиснулась к свободному месту между здоровенных мужиков и не успела пошевелиться, глазами отыскивая меню, как перед ней уже стояла глиняная глубокая тарелка – скорее миска, в которой дымилась та же еда, что и вокруг, в сопровождении двух пышущих жаром пит и бутылки с минералкой, из которой торчал кончик черной пластиковой соломки. Она повернулась к пожилому посетителю, сидевшему верхом на лавке и, вытаращив глаза, пялившемуся на нее.

– Что это за место? – спросила она его, – это ресторан или армейская база?

Он рассмеялся:

– Это ресторан, но только для верующих.

– Верующих? Во что?

– Верующих в святую троицу: хумус, яйца и тефтели, – сказал он и подал знак официанту, чтобы тот добавил ей еще несколько кусков цыпленка с турецким горохом, которые, по его мнению, должны были увенчать трапезу.

Вкус здешнего хумуса просто потряс ее, и полный черпак исчез в ее желудке, словно она голодала не меньше недели. Вытерев куском питы остатки хумуса, она, под внимательным и одобрительным взглядом пожилого соседа, который теперь добродушно ухмылялся, откинулась и тяжело вздохнула. Сосед не торопился освободить свое место, изучающе разглядывая необычного посетителя.

– А чем ты занимаешься в этой жизни?

Она уже готова была ответить, как обычно: «арфистка», но, в последнее мгновение передумав, ответила просто: «занимаюсь музыкой».

– Поёшь?

– Играю в оркестре.

– А я мог бы тебя услышать? Где этот твой оркестр играет?

– Далеко отсюда… очень далеко. – Она повернула голову и помахала рукой, показывая, как далеко находится ее оркестр, и внезапно увидела прямо над своей головой, на потолке сверкающий глаз съемочной камеры, похожий на зрачок хищной птицы. Что это было? Это мерещилось ей или происходило наяву? Было ли это частью замысла? Или это реально была секретная съемка? Она собралась было уже расспросить пожилого соседа, но тот уже исчез, вероятно, огорченный расстоянием, отделявшим его от оркестра.

Еда в сочетании с полуденной жарой нагнали на нее сонливость. И поскольку крюк, обещанный мистером Абади, равно как и задвижка, должны были появиться не раньше завтрашнего утра, она заблокировала входную дверь парой стульев, дверь в ванную комнату закрыла изнутри, опустила жалюзи и облачилась в ночную сорочку, готовая погрузиться в сладкую дрему на кровати, на которой предавалась сну и девичьим грезам еще во времена своей юности.

Но мобильник начал свою непрерывную песнь… нехотя взяла она аппарат, и до нее издалека донесся голос, который, несмотря на огромное расстояние, сразу узнала. То был Манфред, преданный ее друг и время от времени любовник, интересовавшийся как ее, так и ее матери благоденствием и даже благосостоянием Иерусалима… однако что-то в тоне первых же его слов заставило ее заподозрить, что следом он перейдет и к менее приятным сообщениям.

Она не ошиблась.

Да, она очень скучала по оркестру, особенно по нотной библиотеке. А вот молодой скрипач, временно приглашенный на ее место, навел непередаваемый ужас, играя в последнем концерте – именно в библиотеке он перепутал партитуры двух симфоний Гайдна – катастрофы удалось избежать лишь в последний момент. И все как один согласились, что «с нашей Венерой» такого никогда не могло бы произойти.

– Поскольку тебя вблизи не было…

– Верно… но ведь репертуар оставался без изменения… он был известен еще до того, как я уезжала, – осторожно спросила она. – Надеюсь… надеюсь, ничего не изменилось?

– Ничего, – вздохнул флейтист, – почти ничего. У нас должно было состояться несколько выступлений. С японской (а может быть, китайской) virtuoso, – я никогда не в состоянии был запомнить ее имя, той самой, которая, как предполагалось, будет исполнять Второй концерт Моцарта для фортепьяно на следующей неделе. И что же! Ее понесло поиграть в теннис в Берлине, где она и сломала руку, а поскольку невозможно было найти пианиста ее уровня без предварительной договоренности, мы должны заменить ее Моцарта каким-нибудь другим Моцартом.

– Это обязательно должен быть Моцарт? – в испуге спросила арфистка. – Уверена, что это может быть кто-то другой. Пианистов много.

– Исключено. Мы объявили в рекламной компании именно это – взяли на себя обязательство, что в этом сезоне будет исполнено произведение Моцарта, с которым оркестр не выступал уже давно ввиду прозвучавших жалоб, что наш репертуар становится слишком однообразным. Да ты ведь сама это знаешь – ты ведь присутствовала на общем собрании.

– И, как всегда, ничего не поняла из того, что ты говорил по-голландски…

– Ну так вот, Нóга. Мы должны найти произведение Моцарта, которое в обозримое время не исполнялось, и нам кажется…

– Нет, нет, – оборвала она его, охваченная внезапным приступом страха, – не говори… не говори мне ничего.

– Н-да, – промямлил он дрожащим голосом. – Только выхода у нас нет… потому что в последние десять лет мы не исполняли концерт для арфы и флейты с оркестром, и…

– Но это ведь мой концерт… мой и твой… наш.

– Конечно. Наш. И я всегда и всем говорил и говорю: «Давайте дождемся Нóги, нашей Венеры, я обещал ей это и ведь только она знает назубок партитуру и в любую минуту готова…» И если бы речь шла только об одном выступлении, можно было бы попросить тебя вернуться на несколько дней… но, к сожалению, речь идет о целом туре из десяти концертов для наших подписчиков в Нидерландах, Германии, Бельгии… – В этой ситуации как может она – это говорю не я, я только передаю тебе слова дирекции… как сможет она бросить свою мать, которая, в свою очередь, в течение трех месяцев должна решить, где ей больше хочется умереть – в Иерусалиме или Тель-Авиве.

– Умереть? Что значит – «умереть»? Как тебе такое могло прийти в голову?

– Прости, прости… не «умереть», конечно, не «умереть», а «жить»… Решить, где ей жить, в Иерусалиме или Тель-Авиве… именно так ведь ты и объяснила возникшую проблему всем нам, когда выбивала разрешение на столь долгое отсутствие.

– Но где вы найдете другую арфистку, способную сыграть этот концерт?

– Мы… нашли одну. Разумеется, не твоего уровня, но, так или иначе… Ее зовут Кристина Ван Бринен… из Антверпена. В прошлом она исполняла этот концерт и, к счастью, сейчас была свободна.

– Никогда о ней не слышала. Сколько ей лет?

– Сколько и тебе. Может быть, чуть меньше. Она преподает в тамошней консерватории.

Продолжительное молчание.

– Нóга? – прошептал флейтист. – Дорогая… ты меня слышишь? Ты слушаешь меня?

– Ты предал меня, Манфред. Ты просто подонок.

– Что?

– Ты предатель. Ты дал мне слово, и я тебе поверила. А теперь ты украл то, что было так для меня важно… украл и отдал какой-то чужой бабе.

– Но я тут ни при чем. Нóга! Подумай сама – при чем тут я? Все это потому, что японская пианистка надумала поиграть в теннис. Ты когда-нибудь слышала, чтобы пианистки играли в теннис? Полная идиотка!

– Дело не в пианистке, Манфред, дело в тебе. В тебе. А теперь я по уши в дерьме, потому что положилась на тебя. Ты – первая флейта оркестра, ты играешь в нем много лет и занимаешь высокую позицию. Ты мог, ничего не опасаясь, заявить администрации, что не будешь играть этот концерт Моцарта ни с кем, кроме арфистки нашего собственного оркестра. А ты предал меня, Манфред, точно так же, как это сделали голландцы. Именно так…

– Сделали… что?

– Предали евреев.

– Евреев? – он был в шоке. – Откуда они вдруг взялись, евреи? Нет, Нóга, не сердись на меня. Это причиняет мне боль… и тебе тоже. Оркестранты предупреждали меня: «Сейчас не говори ей ничего. Когда она вернется, все это будет уже в прошлом». Но я не поверил им, потому что я человек честный и не должен скрывать правды – ведь потом мы всегда, как и прежде, будем работать с тобой бок о бок… исполнять, быть может, что-то более современное, более интересное… Я уверен, что появятся еще – и, может, скоро новые концерты для флейты и арфы… ведь это, согласись, столь необычная и заманчивая комбинация.

Долгое молчание.

– Нóга? – он произнес ее имя, допуская, что она просто повесила трубку.

Но это было не так.

– Скажи… если я соглашусь немедленно… прямо сейчас отправиться в Арнем и сыграть во всех десяти концертах?

В это мгновение она почувствовала смущение флейтиста, который, заикаясь, пустился в объяснения.

– Приехать… вот так, сразу… каким образом? К тому же без репетиции? А что тогда нам делать с Кристиной, которая специально освободилась для нас? Нет, нет… любимая… это невозможно. Слишком поздно…

18

Только вечером она решила, взяв себя в руки, позвонить своему брату и рассказать ему о своей утрате – потере выступления в концерте.

– Но, пожалуйста, – попросила она, – не начинай проклинать японскую пианистку, она ни в чем не виновата. Кто истинный виновник – я знаю. А чего я хочу от тебя, Хони, – это небольшой компенсации. Скажем, так – Жорж Бизе вместо Моцарта.

– Жорж Бизе?

И она рассказала ему о готовящихся съемках «Кармен», которая должна начаться и происходить у подножья Масады; съемках, для которых, как ей сказали, потребуется женская массовка, причем не обязательно молодежь, что же обязательно – это способность понимать музыку этой оперы, слушать ее и реагировать соответствующим образом. Работа эта оплачиваться не будет, но предоставлено будет проживание в хорошем отеле на берегу Мертвого моря и, конечно, как неотъемлемая часть работы, троекратное посещение самой оперы, а это, как ты знаешь, – и пение, и музыка, и великолепные пляски… Да, иерусалимская квартира вынужденно окажется пустой эти три дня, но если этот момент является причиной маминого беспокойства, она может въехать туда вместо нее. Три дня, проведенные в Иерусалиме… ничего ужасного в этом нет.

– Исключено, – твердо отрезал Хони. – Это абсолютная глупость. Совершенно незачем ей возвращаться в Иерусалим, даже на три дня. Эксперимент должен продолжаться и произойти так, как это было задумано. Все должно быть честно. Каждый день, проведенный мамой в доме для престарелых – каждый, я повторяю это, очень важен. Посещение, даже короткое, Иерусалима будет означать для нее возвращение. И перестань беспокоиться об этой чертовой квартире – лучше побеспокойся о себе самой, а я, со своей стороны, побеспокоюсь об этой опере, и все тогда будет хорошо – и работа, которая, похоже, тебе нравится, и отель, и даже пустыня. А мы – Сара и я – купим билеты и приедем посмотреть на тебя. И если даже получится так, что малолетний отпрыск Шайи проберется в пустую квартиру, это не означает, согласись, что наступил конец света. Черт с ним, пусть бедные эти харедим смотрят телепередачи, сколько захотят. Да, это им запрещено. Нам-то что? Пусть смотрят – и концерты, и кино, и про секс, и про жестокость. Может быть, таким образом мы поможем этим детям освободиться от хасидизма, навязываемого им отцом.

– Услышал бы он тебя, – подколола его Нóга полусерьезно.

Ранним утром следующего дня появился Абади вместе с объемистым ящиком для инструментов, прежде всего он занялся входной дверью.

Снял ее с петель и выровнял их так, чтобы новые винты точно подходили к отверстиям. В процессе этого она увидела, что работа, которая представлялась ей очень простой, вовсе простой не была. Она стояла с ним рядом, подавая ему инструменты, и была поражена ловкостью его движений.

– Я думала, что вы просто инженер, – добродушно пошутила она. – Но теперь я не знаю… мне кажется, вы лучший из тех плотников, которых мне довелось видеть.

Как только основной огромный винт встал на место, она предложила ему что-нибудь перекусить, хотя, конечно, это не могло сравниться с тем, что его жена приносила им всем во время шивы, – только сэндвичи.

Абади спросил, а пробовала ли она сама хоть что-нибудь из блюд, которые тогда приносила его жена, поскольку он не мог припомнить ее в момент, когда по прошествии тридцати дней была опущена могильная плита. Хотя память вполне могла подвести его.

Но нет, сказала она. Его память в полном порядке. Все верно. Ее не было рядом с держащей шиву семьей какое-то время, поскольку через несколько дней после начала она вынуждена была вернуться в Европу. Внезапная смерть унесла ее отца во время зарубежного тура оркестра, и поскольку программа включала два произведения, важнейшая часть в которых отводилась арфе, невозможность найти равноценную замену вынудила ее оставить маму и брата на большую часть погребальных этих тридцати дней.

Но что-то другое беспокоило Абади.

– Извини меня, если вопрос покажется тебе глупым, но в каких музыкальных произведениях партия арфы столь жизненно необходима? Настолько важна?

– Как правило, вы не умеете как следует слушать, – с упреком сказала она инженеру. – Но если вы попробуете сравнить звуки арфы, исполняющей музыку симфонии Малера, с Чайковским, вы, несомненно, уловите разницу…

– Другой тон… да?

– И резонанс.

Ему это было по-настоящему интересно.

– Напомни мне, пожалуйста, сколько в твоей арфе струн? Ты говорила как-то?..

– Сорок семь. И они способны произвести сорок один тон.

– Так много? Как это может быть?

– Потому что у арфы есть еще семь педалей.

– А… понимаю. В этом, похоже, все дело… весь секрет…

Все это время он продолжал вежливо расправляться с сэндвичем, кончиком пальцев собирая крошки. Он был ее возраста. И уже унаследовал должность ее отца – симпатичный, молодой еще человек с гладкими черными волосами, контрастировавшими с белизной и блеском выбритой кожи щек, переходивших в аккуратную, так называемую шкиперскую, бородку, не совсем обычную для муниципального инженера. Посмотрев на часы, он собрался было продолжить работу, когда Нóга остановила его:

– Минутку, минутку… Скажи мне – мой отец когда-нибудь упоминал меня? При тебе…

– Когда?

– Ну, когда-нибудь. Когда люди по какой-либо причине вспоминают о своей семье.

– Да.

– А вы не замечали в его тоне критичной нотки… или разочарования?

– Разочарования? В чем? – слова эти, похоже, озадачили его. – Чем ты должна была его разочаровать?

– Тем, что я не хотела иметь детей.

Он был поражен. Поднявшись, он аккуратно стряхнул крошки, оставшиеся от сэндвича, на поднос и сказал:

– А сейчас мы приладим крючок на маленькое окошко.

Но маленькое оконце ванной комнаты отказывалось подчиняться. Рама с годами сгнила и разбухла настолько, что не могла удержать ни гвоздя, ни винтика. К тому же свет в комнате едва позволял разглядеть толком что-либо. Абади отправился в комнату родителей, взял настольную лампу, стоявшую рядом с «электрической» кроватью, присоединил к удлинителю и вручил Нóге, так что она могла помочь ему теперь в его схватке с взбунтовавшимся окошком. Он тут же забил два куска дерева в щелку оконной рамы и ввинтил крючок, который, как он уверил Нóгу, будет работать пусть более символически, чем практически, чтобы защитить ее от вторжения маленьких негодяев с верхнего этажа, но на какое-то время… сработает.

– Этого хватит на то время, пока ты будешь в Европе, но следующему владельцу квартиры придется уже поменять все окно.

– Никакого нового владельца в этой квартире не будет, – спокойно сказала нынешняя хозяйка, осветив лампой лицо Абади. – Мама вернется… и на этом закончится ее эксперимент.

И, сказав это, она выключила свет.

19

Стоя рядом, она наблюдала, как он собирает свои инструменты, разнимает соединительный шнур удлинителя, сворачивая его и убирая под крышку ящика; затем проследовала в комнату родителей, где он вернул настольную лампу на ее законное место. А когда он совсем уже собрался уходить, сказала:

– И сколько же я вам должна?

– Что за чушь ты несешь?

Но она повторила вопрос, добавив:

– Для меня это не чушь. Вы за все время только и получили, что один сэндвич. Как инженер. Но затем оказалось, что вы еще и плотник. А он разве не заслужил награды?

И, не обращая внимания на его протестующую жестикуляцию, она распахнула створки освобожденного от вещей отцовского шкафа и показала ему на совершенно новый костюм и туфли с лежащими поверх обуви носками.

– Мама раздала тонны одежды, ее собственной и папиной, нашим соседям, но рука ее не поднялась расстаться с этой красотой, которую так любил папа, – я даже не уверена, успел ли он насладиться ею. А потому, прежде чем этот костюм опустится на плечи какого-то ультрарелигиозного создания Всевышнего, – возьмите его. Пожалуйста. Сознание того, что этот костюм достался именно вам, я уверена, очень его порадует.

Он был поражен:

– Порадует? Кого? Всевышнего?

– Моего папу.

Она рассмеялась.

– Если только ему не все равно – там, где он находится сейчас, кому его костюм достался.

Она сняла пиджак с плечиков.

– Примерьте его, не стесняйтесь. Что может случиться?

Она уже готова была к тому, что он начнет протестовать, но Абади, словно загипнотизированный, просунул руки в рукава пиджака, оказавшегося слишком просторным ему в плечах, и стал разглядывать свое отражение в зеркале; в его взгляде деловитость в конце концов полностью уступила место удовольствию. А она чуть приобняла его плечи, после чего одернула пиджак со спины, продемонстрировав ему, как безупречно он теперь выглядит в этом, так сказать, несколько обуженном виде.

И хотя Абади был, похоже, смущен увиденным, он уже не отказывался от неожиданного подарка.

– Ладно, – сказал он. – Если никто другой на него не претендует…

– Никто.

– Тогда, если это и вправду достается мне, а не какому-либо совершенно постороннему человеку, я отнесу его к портному немного подогнать и буду носить как память о нем.

– Да, в память о нем, – с удовлетворением произнесла Нóга. – Но осталось только захватить брюки… потому что ведь это костюм.

– Брюки? – с тревогой воскликнул Абади. – Нет, нет, брюки будут мне несомненно коротки.

– С чего это вы так решили? Давайте, примерьте их. Костюм – это костюм, а не две отдельных вещи.

Теперь он по-настоящему был смущен. Этого он не ожидал. Но она, ощутив свою силу, не отступилась, и голос ее был тверд.

– С чего вы все это взяли, если даже не попробовали их примерить?

Сейчас он тоже улыбнулся, пусть даже несколько неуверенно, его смущение сменилось согласием, в котором уже не могло скрыться восхищение, так что, не снимая пиджака, он наклонился, снял свою обувь, расстегнул ремень и, освободившись от брюк, повесил их на спинку стула, взял из ее рук брюки, еще недавно принадлежавшие человеку семидесяти пяти лет, который год или два тому назад наслаждался, примеряя это изделие из самого лучшего габардина, выполненное самыми искусными специалистами портновского искусства, вызывавшее завистливые взгляды соседей-ультраортодоксов, не смевших и мечтать о подобной роскоши. Разумеется, ясно стало сразу, что брюки ему действительно коротковаты и более чем просторны в пояснице, однако Нóга, с настойчивостью и хваткой бывалого мастера иглы и нитки, встав на колени, показала ему, каким образом – до вмешательства настоящего профессионала-портного – можно хоть сейчас решить эту проблему. Она орудовала иголкой с удовольствием, ощущая ловкость и силу своих пальцев – пальцев арфистки, знавших, какое удовольствие от их умения могут они принести.

– Вот здесь, – приговаривала она, – можно без труда обузить. И в пиджаке, и в брюках… и это снова будет прекрасный костюм. И был бы грех разъединять на части прекрасное изделие… вот так примерно…

Сильно нервничая и ощущая некое перевозбуждение, Абади не чаял уже дождаться минуты, когда он сможет уйти.

– Нет, нет, этого совершенно не требуется, – бормотал он, извиваясь при каждом прикосновении ее рук и пытаясь освободиться от брюк покойного своего наставника, в тщетной попытке скрыть эту эрекцию, хватая собственные брюки и стягивая пиджак, который швырнул на электрифицированную кровать. – Нет, ничего этого не нужно, – и он, с лицом, красным от прилива крови, подхватил ящик с инструментами и ринулся к выходу, пробормотав слова прощания, но не бросив даже взгляда в ее сторону.

И она знала, что никогда больше он не вернется, даже если крюк выпадет, задвижка согнется, а электрифицированная чудо-кровать замрет навсегда.

20

Утром она вышла, чтобы купить еды в бакалейной лавке на углу, и впервые со дня приезда поинтересовалась своими расходами за истекший месяц.

– Сколько я должна?

– Ничего ты нам, Нóгеле, милая, не должна, – хором отозвались владельцы лавки, пожилая пара, знавшие ее со школьной поры. – Твой брат оставил нам свою кредитную карточку, и мы немедленно покрываем ею все твои покупки. Так что можешь брать у нас, сладкая ты наша, все что душе угодно, без малейших колебаний и сомнений. Так как твой кредит у нас – безграничен.

«Безграничный кредит» привел ее в ярость, но, поскольку она не хотела разозлить брата, который, судя по всему, уже испытывал тревогу за результат столь важного для него «эксперимента», она просто решила, что с этой минуты будет пользоваться его безлимитной карточкой лишь для приобретения самых необходимых для жизни продуктов, а все другое, несмотря на расстояние, будет приносить с рынка Махане Иегуда, используя для этого старую материнскую продуктовую тележку.

Побаловав себя чуть-чуть лакомствами, приобретенными ею на шуке, она приготовила телевизионную ловушку для мальчишек. Она опустила жалюзи и задернула шторы, затемнив квартиру, сняла уличную одежду, облачившись в легкий халат, бдительно прислушиваясь к звукам шагов, отдававшихся то снизу вверх, то сверху вниз, сопровождаемых сводящим с ума диким воем, издаваемым маленьким цадиком. Вскоре, знала она, мальчишки тихонько подберутся к наружной двери и начнут прислушиваться, решая, есть ли кто из владельцев квартиры внутри, и если есть – улеглись они уже или еще нет.

После последнего вторжения она собралась было отправляться наверх, в квартиру Померанцев и официально пожаловаться на бесчинства неугомонных сорванцов. Но из тихого приюта для пожилых, расположенного в Тель-Авиве, до нее донесся умоляющий голос ее матери. «Нет, моя девочка, нет, Нóга, не надо. Миссис Померанц… она очень, очень больна. Она едва ли понимает, что происходит вокруг, а мистер Померанц… ох, он не в состоянии… он не может ничего и уж тем более не контролирует ситуацию. Большую часть времени он молится в синагоге, приходя домой едва ли не в полночь. Дай возможность задвижке, поставленной Абади, доказать свою прочность».

И в самом деле – засов, установленный Абади, в эту минуту подвергался экзаменационной проверке. Устроившись поуютнее в своей подростковой кровати, она слышала, как заскрипел ключ, поворачиваясь в замке, как щелкнул язычок… но когда тот, кто был снаружи, потянул дверную ручку – дверь отказалась открываться. Юный грабитель в недоумении задергал ручкой еще и еще раз, но засов держался непоколебимо, преграждая путь к вожделенному телевизору, так что маленькому кандидату в цадики не оставалось ничего другого, кроме как дергать и дергать, сопровождая эти усилия отчаянным и безутешным воплем.

Нóга, закутавшись в одеяло, проклинала беззвучно Шайю, который вместо того, чтобы заниматься собственными детьми, скорее всего в это время сидел у себя дома, согнувшись над бесполезными в реальной жизни книгами, пока дети, лишенные выхода из невозможной для них ситуации, продолжали топтаться на лестничной площадке, лишая сна ни в чем не повинных соседей нижних и верхних квартир.

Тем не менее сладкий ее сон длился недолго, и когда Нóга проснулась, она первым делом удостоверилась в том, что телевизор действительно молчит; затем, сбросив халат, нагишом прошествовала в ванную комнату, окно в которую тоже было заблокировано и закрыто на крючок, пустила воду в ванну, стоявшую на металлических ногах в виде птичьих лап, и бросила в нее горсть синей ароматической соли Мертвого моря. И в то время как, растянувшись в пронзительной синеве, она наслаждалась давно забытым ощущением ничем не омраченного счастья, ей казалось, что за стеной душистого пара всплывают перед нею печальные глаза детей, которым все дороги внутрь этого рая были закрыты.

Чуть позднее из Иерусалима позвонил Хони. Обед, назначенный на сегодня, был отменен, так что у него не оставалось другого выхода, кроме того, чтобы с удовольствием пригласить в ресторан и побаловать вкусной едой свою сестру.

– Тогда приходи-ка лучше домой, – сказала она. – Уж чем-нибудь я тебя покормлю. Заодно увидишь задвижку, которую поставил Абади, равно как и крючок.

Но Хони настаивал на своем.

– Нет. Задвижка и крючок, которые тебе так нравятся, мне абсолютно не интересны, а родительский дом сводит меня с ума. Ты заслуживаешь возмещения и утешения за концерт, который у тебя украли по моей вине. Поспеши… я уже сижу у столика, дважды прочел меню, и шеф-повар ожидает только, когда ты приедешь.

В центре Нижнего Иерусалима, и впрямь в самом фешенебельном ресторане, он пытался завоевать благосклонность сестры, соблазняя ее изысканной едой. Между переменами блюд он, желая как можно глубже быть в курсе дел, расспрашивал ее о работе на съемках оперы, производящихся у подножия Масады. Участники хора предположительно тоже набирались из массовки, но для заднего плана дополнительно требовались женщины. Желающих и подходящих для этой позиции было больше чем достаточно, но он отвоевал место для сестры, так что на все то время, которое зависит от нее самой, она сможет наслаждаться участием в музыкальной жизни страны – если не в качестве исполнительницы, то, безо всякого сомнения, как участница массовки. Да, кто спорит, – со вздохом произнес он, – утрата концерта Моцарта давит – и будет еще давить на ее сознание, – но тут уж ничего не поделаешь. Но сыновний долг… а он ведь хороший сын, не позволяет ему обречь мать на жизнь в окружении религиозных фанатиков, пусть они даже не живут рядом со времен самого раннего детства. Но внезапно он заметил признаки некоторого сомнения и неуверенности в ее поведении и теперь он умоляет ее, свою сестру, отказаться от романтических и замшелых европейских понятий, бытовавших в древних городах, а потому и помочь ему, Хони. С переездом их матери от черного ультрарелигиозного Иерусалима к жизни среди белых людей, где она окажется рядом с собственным сыном, невесткой и любимыми внуками, получив возможность завести новых друзей в пансионе, объединенных общими интересами, и еще – кто знает, ведь пути Господни неисповедимы – встретит нового спутника жизни.

– Спутника жизни?!

– Именно. Пока человек жив – все возможно, Нóга, и все разрешено. Смерть папы не превратила ее в инвалида, лишенного сил; ее преданность папе все эти годы не отнимает у нее права оставаться полноценным человеком. Ты со мной не согласна?

– Я тебе верю.

После обеда он отвез ее обратно на улицу Раши,́ но у него не было ни времени, ни желания посетить дом, где прошла их молодость.

– Там нет ничего, на что я не нагляделся бы в прошлой жизни, – сказал он, – и я вовсе по этому не соскучился. Пришло время расстаться с прошлым навсегда.

Поднимаясь по лестнице, она пожалела, что его нет рядом, потому что, подойдя к двери, услышала непонятные звуки сражения, а попав в квартиру, немедленно увидела его, усевшегося в родительских креслах: подстриженного наголо мальчишку в белой рубашке, с телевизионным пультом в руках; цицит выпущены наружу, длинные черные пейсы, окаймлявшие лицо и делавшие его похожим на дикого козла; предмет его забот покоился у него на коленях, посапывая, и лицо его, в ореоле золотистых и вьющихся пейсов, еще больше, чем обычно, похоже было на лицо сошедшего с небес ангела.

Задвижка, поставленная Абади, в конце концов, похоже, не смогла противостоять их домогательствам во время ее отсутствия, поняла она. И это сейчас наполнило ее всю не столько гневом, сколько чувством, близким к отчаянию. Она вспомнила о маленькой своей опрятной и простой квартирке в Арнеме, и жалость к самой себе охватила ее. Но прежде, чем она сумела, смогла выдавить из себя хотя бы первый слог, старший из разбойников затараторил в обычной своей манере – жалостливой и в то же время наглой:

– Послушай, Нóга… ну в самом деле… поверь, твоя мамаша всегда разрешала смотреть у вас телевизор. Честно.

– Твоя мамаша… – язвительно передразнила она его. – Послушай, парень, я – не твоя мама и с меня хватит этих игр. Так что убирайтесь – прямо сейчас. И возвращайся к дедушке с бабушкой, не забыв у меня этого цадика. А я приду наверх позднее и расскажу им, что вы здесь мне устраиваете.

– Ничего из всего этого у тебя не выйдет, – сказал мальчик с мягкой горечью, неожиданной для нее. – Бабушка наверху уже даже не вспомнит, что она – наша бабушка.

– Тогда я все расскажу вашему деду. Уверен, что он с вами разберется.

– Интересно, как он это сделает, – так же тихо спросил мальчик. – Дедушка возвращается домой поздно вечером едва живой, добредает до кровати, валится на нее и спит. Нет, ты послушай, Нóга, я готов поклясться на Библии, что твоя мама снова станет приглашать нас к себе, чтобы утихомирить. И сама включит телевизор. Она очень жалеет этого бедняжку.

И произнося все это, он непрерывно переключал пультом программы. Мелькнул исторический канал, за ним последовали моды, и снова она почувствовала, как захлестывает ее волна ярости. Одним движением выдернула она шнур из розетки и, ухватив мальчишку за белый воротник, вытащила его из кресла.

– Послушай… как, ты сказал, твое имя?

– Иегуда-Цви.

– Ну так, Иегуда-Цви, слушай меня внимательно. Вы больше не появляетесь здесь. Никогда. Потому что следующий раз я просто отхожу вас плеткой, слышишь? И тебя и твоего цадика. Запомни это.

Но сын Шайи спокойно поднял валявшуюся возле кресла ермолку, кипу, и водрузил ее на голову, одернул смятую рубашку и спросил с хитрой улыбкой:

– У тебя есть плетка?

– Одна для вас еще найдется. – И, кончиком туфли легонько ткнув золотоволосого малыша, не собиравшегося, похоже, просыпаться ни при каких обстоятельствах, она добавила: – Я арфистка, и рука у меня тяжелая. Не забывай об этом.

21

Этой ночью, в постели, она с улыбкой задавала сама себе вопрос: где, черт ее побери, могла бы отыскаться плетка. И откуда само это слово появилось в ее лексиконе? Просто случайно услышанное, оно поразило и запомнилось ей… или что? Может быть, даже ей кто-то показал, так или иначе – почему бы и нет? Если бабушка малолетних разбойников с верхнего этажа и не знала уже, кто она такая, а дедушка вколачивал содержимое Торы до глубокой ночи в головы студентов ешивы, а Шайа, симпатичный когда-то парень, был так увлечен экстремистским своим культом, почему бы не применить плетку для выполнения приказа? Настоящую плетку, которой можно взмахнуть в воздухе, и свист которой, пусть даже на расстоянии, может вызвать страх, поскольку этот ангелоподобный и упрямый, как осел, малыш, понимала она теперь, ни за что не захочет отказаться от своего телевидения, так что в оставшиеся недели ее пребывания в Израиле у нее не остается иного пути защищать свою собственность, кроме как засовом; но поскольку и засов не сработал – то плеткой, причем не символической, а самой что ни на есть настоящей.

Она погрузилась в сон с этой эксцентричной мыслью и с нею же проснулась; после завтрака решив прогуляться среди лавчонок безбрежного Махане Иегуда, где она могла (а уж если не там, то где же, скажите) если не найти плетки, то по крайней мере расспросить о ней. Но поскольку подобная ей элегантная, образованная женщина, расспрашивая рыночных торговцев о плетках, ничего, кроме откровенного смеха пополам с откровенным же подозрением, вызвать не могла, ей пришлось обратиться к швейцару-арабу, ожидавшему кого-то, стоя между огромными плетеными корзинами с фруктами и овощами; привычный, похоже, к странностям этой страны, араб ничуть не удивился ни вопросу, ни вопрошающей еврейке, но, похоже, тем не менее задумался, пытаясь понять, зачем столь необычной на этом рынке израильтянке понадобился хлыст или плеть, которые на самом деле нужны, только если у тебя есть в распоряжении лошадь или, на худой конец, осел? Тем не менее он с вниманием отнесся к заботам симпатичной покупательницы, желавшей купить плетку, и посоветовал ей поискать нечто подобное в лавках Старого города. Разумеется, арабских.

– А как вы произносите слово «плетка» по-арабски?

– А зачем вам арабский? Произнесите это на любом другом языке – в старом городе поймут любой.

– И тем не менее, как вы произносите это?

– Скажите КУРБАШ, мадам. Просто КУРБАШ.

– КУРБАШ… – она произнесла это слово с удовольствием. – Славное словечко.

Она была странно возбуждена, обнаружив реальную причину (пусть даже повод) для посещения Старого города, в котором не была уже много лет – даже и до того, как работа с голландским симфоническим оркестром вынудила ее распрощаться с жизнью в Израиле. Чтобы взобраться повыше, она пошла вдоль железнодорожного полотна, ограждение которого привело ее к Дамасским воротам, и вскоре ее поглотил тенистый свод крытого восточного базара. Она не рвалась как можно быстрее отыскать то, что было ей нужно, проталкиваясь сквозь толпу, пенившуюся возле самых разнообразных, а порою просто немыслимых лавок, осажденных покупателями и туристами, равно как и зеваками, убивавшими время, слоняясь от одного прилавка к другому, перебирая бусы, медную утварь и элегантные браслеты, время от времени натыкаясь на диковинную курительную трубку, которую хорошо бы подарить дирижеру симфонического оркестра – единственному, кто мог позволить себе курить ее на сцене во время коротких перерывов, услаждая ароматом трубочного табака, иногда странным образом сливавшимся с висевшими еще в воздухе звуками скрипок, арф и виолончелей.

В конце концов, в живописном магазинчике сувениров она спросила про плети, использовав при этом арабское, обозначавшее этот предмет, слово, но смогла выяснить лишь, что на огромном, безбрежном пространстве Старого города невозможно было определить направление, ведущее – даже приблизительно, к тому месту, где плети, равно как и кнуты и хлысты, могли бы быть найдены, так что, следуя советам, ей пришлось тащиться от одного продавца к другому, каждый из которых, отличаясь решительно во всем от своего предшественника, задавал тем не менее один и тот же вопрос: для чего эта плеть или этот хлыст ей нужен – для того, чтобы повесить на стенке, – или для дела?

– Для дела, – шутливо отвечала она, – и чем длиннее, тем лучше.

– Какой длины? – с неизменной улыбкой интересовались арабы.

– Не меньше двух метров, – говорила она, разводя руками как можно шире.

– Два метра? – каждый раз это их поражало. – Хлыстом в два метра укрощают диких жеребцов. У мадам есть такой жеребец?

– Жеребца нет, – стараясь не улыбаться, отвечала она. – Но есть у меня муж, более дикий, чем любой жеребец.

Прожженным рыночным торговцам нравился этот ее ответ, и поощрительное эхо сопровождало ее шествие по узкому переходу от лавки к лавке, и длилось это до тех пор, пока один молодой человек, чей головной убор являл собой странный гибрид чалмы, тюрбана и хасидской ермолки, не поговорил с владельцем верблюдов, объяснив ему, что эта симпатичная еврейка так настойчиво ищет, а получив ответ, буквально взорвался целым залпом недоуменных восклицаний.

– Что? Плетку? Для чего? У нее есть разрешение ее употреблять? – так, словно вопрос относился к огнестрельному оружию.

Кончилось это совещанием и переговорами с другими стариками-погонщиками, которыми командовал старый бедуин, державший в руках узду для верблюда, которую, узнав о проблеме, тут же использовал, взнуздав двугорбого своего красавца, а когда тот поднялся на ноги, из седельного мешка, висевшего на боку, достал две плетки – одну просто длинную, а другую – длины необыкновенной.

Арфистка, никогда в жизни не державшая подобного искусно заплетенного в косу кожаного изделия, сравнивала и сравнивала одно с другим, поочередно отдавая предпочтение то одному, то другому. Это были самые что ни есть плети, которыми охаживали верблюжьи бока, но годились они равным образом и для тренировки лошадей, и ободрения ослов и мулов. От долгого употребления кожа их кое-где уже разлохматилась и потрепалась, испуская странный запах. Взяв в руки ту, что была длиннее, Нóга взмахнула ею в воздухе, и на вызванный этим движением свист ближайший к ней верблюд проворно поднялся на ноги.

В итоге она отдала предпочтение более короткой плетке и спросила о цене. На этот вопрос владелец верблюда погрузился в глубокое молчание. Раздумья его кончились тем, что он не без важности произнес:

– Сотня динаров.

– Динаров? Что это означает? Откуда в Израиле динары?

– Он имеет в виду доллары, – пояснил, поправляя свой тюрбан, молодой человек, взявший на себя миссию посредника.

– Час от часу не легче. Доллары! Мы что, уже не в Израиле? Назови мне его цену в шекелях.

– Если в шекелях… тогда мы должны знать сегодняшний обменный курс, мадам. Официально.

– Обменный курс? – она рассмеялась. – С каких это пор бедуины так озабочены обменными курсами валют? Он что, работает по лицензии, получая зарплату в валюте?

– А что в том такого? Я сам могу составить для него и для вас договор о купле-продаже – с удержанием налога на сделку. Хотите?

– Ты насмешил меня, парень. Хватит болтовни. Никаких долларов. Пятидесяти шекелей, по-моему, будет более чем достаточно. Это старая плетка.

– Верно. Зато настоящая. Вторую такую вам не найти на всем Ближнем Востоке.

В итоге достигнутого компромисса плетка ушла из рук в руки за две сотни шекелей, к обоюдному удовольствию обеих сторон. А она в дополнение к этому поняла, что и продавец, и посредник нашли ее весьма привлекательной, хотя ее нельзя было отнести ни к молодым дамам, ни уж тем более к девственницам. Она не рожала, что так обычно украшает женщин, но тем не менее вся так и светилась женским очарованием и чувственностью. Восторга не в силах был скрыть погонщик верблюдов, у которого, как у всякого уважающего себя бедуина, дома находилось трудно определяемое количество жен, – все они совсем не спешили расстаться с ней, под предлогом того, что покупка должна была, для чести продавцов, приведена в достойный вид, а посему, забрав плетку обратно, они встряхнули ее, выбивая пыль, вымыли и вытерли насухо, после чего помаслили некой жидкостью и в конце концов завернули в иорданскую газету с фотографией царствующего монарха, обвязав тонким кожаным шнурком. Молодой человек, носивший тюрбан и откликавшийся на имя Яссин, запомнивший не только израильское имя Нóга, но и ее небесную коннотацию, с удовольствием переводивший все, что требовалось, на арабский и обратно, настоял на том, что проводит ее прямо до того места, откуда они ушли.

На обратном их пути они прошли мимо Стены Плача, где Яссин остановился и любезно произнес:

– Если вы, Венера, хотите помолиться у священной вашей Стены, я могу подождать вас где-нибудь в сторонке.

– Спасибо, – тронутая подобным вниманием, ответила израильская арфистка. – Свое я уже и отплакала, и отмолила. А ты, без сомнения, можешь оставить меня здесь. И с этими словами она вложила ему в ладонь двадцатишекельную купюру – более чем достаточную, по ее мнению, плату за услуги по сопровождению.

Для возвращения избрала она другой, более пологий спуск и вскоре оказалась у собственного дома в родном своем районе. Оказавшись на лестнице, она поднималась по ступенькам в тайной надежде поймать ультрарелигиозных мальцов на месте преступления перед телевизионным экраном, жадно глотающими животворный эликсир, – занятие, для которого как нельзя лучше подходила только что сделанная ею покупка, способная просвистеть над грешными их головами, особенно если сопроводить этот свист громовым ударом об пол.

Но в квартире царила тишина. Могло ли случиться, что старший из преступников был заново возвращен в хедер, в школу, от фундамента до крыши заполненную изучающими Тору, а для буйного малыша был найден другой надзиратель, способный справиться с малолетним цадиком?

Она положила завернутую в газету плетку на крышку телевизора, словно для доказательства ее существования, но после того как, переодевшись в легкий халат, спокойно сделала несколько глубоких глотков из бутылки с водой, успокоилась и переложила грозное оружие на полку шкафа, несколько выше парадного черного костюма, все еще ожидавшего нового своего владельца.

22

Целых два дня она не выходила из дома, но незваные гости не появлялись. Она отодвинула засов, ожидая их появления в любую минуту, но их не было. В конце концов она вышла из квартиры и отправилась на репетицию иерусалимского симфонического оркестра, надеясь, что эта парочка воспользуется ее отсутствием…

но все было напрасно. Выглядело это так, как если бы неким таинственным образом им удалось узнать о плетке, поджидавшей их на полке, под которой висел отцовский костюм; о плетке, все еще завернутой в старую иорданскую газету. Уж не напрасно ли она принесла в свой дом эту плеть? Иногда она испытывала при мысли об этом нечто вроде смятения. Она, правда, знала уже, что, возвращаясь в Нидерланды, она обязательно захватит ее с собой и с удовольствием преподнесет сей экзотический презент дирижеру оркестра.

Каждое утро она разговаривала с матерью, но пока что так и не могла понять, каким будет ее решение.

– Я ничего не собираюсь скрывать от вас, дети, – говорила та, извиняясь. – Я и на самом деле разрываюсь надвое, не в силах остановиться на чем-нибудь одном. Когда я по утрам пью кофе с каким-нибудь соседом, который делится со мной свежими происшествиями, я говорю самой себе: «Ты – вдова, а место это – среда твоего обитания». Но когда внезапно к нам присоединяется какая-нибудь женщина из тех, что все вокруг осыпают пеплом, ухитряясь при этом говорить не закрывая рта и не давая никому произнести ни слова, тогда я говорю себе: «Какого черта я здесь делаю? С людьми – очень тебе приятными и не очень, следует общаться до тех пор, пока ты можешь по своему желанию включать или выключать их из своей жизни». Но здесь… здесь у тебя нет возможности защелкнуть замок, говоря иносказательно и метафорично, а если ты и защелкиваешь этот замок, то все равно ты не забываешь, что у администрации имеется запасной ключ, чтобы войти к тебе. И если ты, дорогая моя, скажешь мне, что не существует столь уж значительной разницы между дверным замком и засовом, потому что и так, и так никто не войдет в твое жилище, предварительно не постучав, ты все-таки должна согласиться со мной, что если ты хочешь умереть – закрытая на ключ не так все же надежно, как на засов, – в случае если кто-нибудь захочет вторгнуться к тебе в последний момент.

– Что за шутки, мама?

– Я не шучу.

И, помолчав, она продолжила:

– В столовой, глядя на щедро уставленную яствами буфетную стойку, я говорю себе: «Да, мадам, все это принадлежит тебе. И находится там, где находишься ты сама, где тебе хорошо и покойно. Здесь не придется тебе доедать остатки приготовленного вчера, а то и позавчера, отбросы, которые жаль было просто выбросить». После чего, умиротворенная, возвращаюсь в крохотную свою квартирку, но это, увы, не гарантирует мне, что кто-нибудь из нежелательных гостей не захочет нанести мне визит – вроде одной старухи, оставившей врачам легкое и половину печени и при этом порхающей повсюду, как молодой воробей. По-моему, она влюбилась в меня – так это по крайней мере выглядит; она ни на минуту не оставляет меня одну, очевидно, желая приободрить и подготовить к ожидающему меня будущему, она ужасно будоражит меня, рассказывая о том, что может произойти с каждым моим органом (оказывается, я даже не подозревала, сколько их у меня) – с каждым в отдельности и со всеми вместе, отчего все они – так же вместе и по отдельности, начинают у меня болеть.

– Но мама… пусть так… зато твои внуки теперь совсем рядом.

– Мои внуки… мои внуки… они просто прелесть, и я их очень люблю… они просто… но я должна быть очень внимательна… чтобы случайно не выиграть у них в шашки или бинго… в противном случае они впадают в депрессию, становятся раздражительными и капризными… а кто виноват? Угадай. Верно то, что все это сближает нас… сблизило, по крайней мере, с той поры, что я перебралась в Тель-Авив, сняв в какой-то степени напряжение с Хони – особенно по сравнению с тем, что было, когда они оказывались у меня в Иерусалиме. Конечно, они много больше сблизились со мной… здесь… иногда они приходят сюда с друзьями, которых я также должна покормить. Здесь есть просторная лужайка, это очень удобно летом, но как это будет зимой? Моя однокомнатная квартира так мала…

– Но ты ведь так любишь детей…

– Откуда ты это взяла?

– А как насчет двух мальчишек, которых ты приглашала смотреть телевизор?

– Кто тебе сказал, что я приглашала их?

– Они сами.

– Я их не приглашала. Просто однажды пожалела их. Когда они повзрослеют и лицом к лицу встретятся с жизнью, они растеряются, не понимая, в каком мире они очутились. Новом для них мире.

– Их вовсе не интересует никакой новый мир, мама, потому что они прекрасно чувствуют себя в своем старом мире.

– Ты полагаешь? Может быть, ты и права. Но скажи мне, почему мы разговариваем с тобой по телефону? Почему ты так редко навещаешь меня? Похоже, что, вернувшись, ты вновь полюбила Иерусалим.

– Здесь не так уж много того, что можно полюбить. Я всего лишь забочусь, чтобы никто не мог покуситься на нашу квартиру, заподозрив, что ты хочешь от нее отделаться.

– Так или иначе, приезжай и навести меня, потому что если ты полагаешь, что я должна поменять место жительства, приезжай и подтверди такое решение. Лучше папы и лучше, чем Хони, ты умеешь поговорить со мною по душам. И пусть даже путь, которым ты решила пройти по жизни, абсолютно отличается от моего, сама ты – точное подобие меня, как я – полное подобие тебя, вне зависимости от того, какими путями мы шествуем.

– Ну хорошо. Как ты насчет того, чтобы встретиться завтра за ланчем?

– Прекрасно. И ты сама увидишь, на что похожа здешняя жизнь.

На следующий день за обедом она присоединилась к матери, получив возможность попробовать множество блюд, выставленных на буфетной стойке, оценивая их плюсы и минусы. Ее присутствие вызвало волнение в столовой, и два пожилых джентльмена в легких летних костюмах подошли, «чтобы быть представленными очаровательной дочери, прибывшей издалека».

– Ну, не из такого уж далека, – внесла уточнение ее мать. – На этот раз всего-навсего из Иерусалима. Она приглядывает за моей большой квартирой… до тех пор, пока мой эксперимент по переселению сюда не будет завершен.

– И как этот опыт протекает?

– Не могу сказать. Я словно в тумане… и моя дочь находится здесь для того, чтобы помочь мне разобраться с этим. И решить…

– В каком смысле? – настаивал легко одетый пожилой джентльмен. – Надеюсь, она посоветует вам остаться? Признаюсь, здесь, среди нас, не так уж много людей, подобных ей. Людей, способных так внимательно выслушать рассказ о чужих несчастьях.

– Быть может потому, что я обычно воздерживаюсь от разговоров о моих собственных…

– Но даже, упаси Бог, у вас и случится что-либо, – вставил свое слово второй, столь же элегантно одетый старик, – я уверен, что вы выслушали бы чужую историю с тем же вниманием, сдобрив свои комментарии присущим только вам доброжелательным юмором. Здесь все до одного в полном восторге от того, как вы можете любого из нас выслушать.

Когда мать и дочь вернулись в комнаты, Нóга сказала:

– Ты пробыла здесь всего семь недель и уже заполучила по крайней мере двоих поклонников. Может быть, ты пригласишь их к себе, как тех двоих мальчишек, посмотреть какую-нибудь телепрограмму?

Мама рассмеялась.

– Я знаю, ты сердишься на меня, но на самом-то деле это не я завела роман с этой парой сорванцов. Веришь или нет, но начал все твой папа несколько месяцев тому назад, незадолго до своей смерти, когда он вышел на площадку, чтобы покурить с мистером Померанцем, и заинтересовался мальчишками, которые, подобно горным козлам, скакали по лестничным ступеням, испуская дикие вопли. Он поинтересовался, существует ли способ немного утихомирить их. И в ответ услышал, что младший со странностями и, по-видимому, умственно отсталый, «с лицом ангела»…

– Он не умственно отсталый. На самом деле его можно назвать «избранным»… так будет правильно.

– Если ты считаешь… избранный? Может быть, несчастный… странный… проблематичный?..

– Избранный.

– Так и мистер Померанц назвал его однажды в разговоре с твоим отцом – этот уличный мальчуган – член одного из самых уважаемых и могущественных хасидских кланов, имеющих огромное количество ответвлений. И поскольку это несколько вырождающееся семейство – уместно ли, как ты полагаешь, милая, назвать его дегенеративным?

– Пожалуй, уместно…

– Это, надеюсь, ты понимаешь, происходит из-за их привычки – или скорее обычаев, заключать браки между близкими родственниками, что практикуется на протяжении сотен лет; старшие браться родились хилыми и болезненно-слабыми, так что у него есть неплохой шанс, повзрослев, стать в будущем их лидером и возглавить общину.

– Стать главным раввином. Цадиком. Вождем…

– Да. Но откуда ты знаешь?

– Тот, кто постарше, сказал мне. Иегуда-Цви.

– Отлично. Вижу, ты запомнила его имя. И, как я уже тебе сказала, он сын Шайи, того симпатичного паренька, с которым ты частенько болтала на лестничной площадке, когда была совсем еще девочкой. Сын его не так приятен, как отец некогда, но он умен и чертовски хитер.

– Папа… ты упомянула о папе…

– Да. Папа. Он привязался к ним… быть может потому, что скучал по детям, которых ты его лишила. Которых не подарила нам. Не дала…

– Не дала вам? Вам?

– Не цепляйся к каждому моему слову, Нóга. Никто из нас, никто и никогда не жаловался ни тебе, ни другим на то, что ты не хочешь заводить детей. Так или иначе, папа проявил к ним участие, к ним и другим соседским ребятам, занимал их играми и разрешил им приходить к нам в дом и смотреть телевизор. Он говорил, бывало, – в шутку конечно, – что странный этот ангел должен некогда возглавить одну из религиозных партий, способных свергнуть правительство, так что наш долг – дать ему возможность привыкнуть к телевидению.

– Милый папа.

– Слишком милый. С его стороны было не слишком мило умереть спустя несколько недель, оставив меня с двумя малолетними сорванцами, стащившими у меня ключ и заставляющими страдать сейчас тебя.

– Мои страдания закончились. Засов их остановит в то время, когда я дома, а на случай, если обнаружится, что они проникли в квартиру, у меня заготовлен для них сюрприз.

– Теперь уже шутишь ты.

– Нисколько.

– И?

– Я выпорю их. Для этого я и купила плетку.

– Плетку?!!

– Да, плетку. Настоящую. У погонщика верблюдов в Старом городе.

– Потрясающе. Слава Богу, что ты не купила ружье.

Нóга зевнула. Тель-авивская жара и сытная еда нагнали не нее сонную одурь и, заметив это, мать предложила ей немного прикорнуть.

– Поспи немножко и отдохни от мыслей о моих делах. А заодно и опробуй эту кровать, потому что я собираюсь, в случае если поддамся на уговоры Хони и переберусь сюда, перевезти ту, электрическую.

– Да уж… та кровать нечто. По ночам я разрываюсь между желанием поспать на ней – или вернуться на ту, на которой спала в молодости.

– Правда? Знаешь, ведь и со мной то же, после того как папа умер, я вдруг поняла, насколько узка была та кровать, на которой мы проспали столько лет; Бог знает, как мы на ней умещались. Когда в нашей квартире появилась эта электрифицированная модель, я не могла сделать окончательный выбор и принялась едва ли всю ночь бродить по спальне – начала с электрической, затем отправилась к твоей, заснула, а проснувшись, побрела к кровати Хони, чтобы оттуда перебраться на диван в гостиной, закончив это путешествие на электрической. И, бродя между кроватями, я поняла, что, так или иначе, в моем распоряжении отныне будет четыре спальных места, а еще – что утром мне нужно будет застелить четыре постели. Так что хочу я того или нет, я должна остановить свой выбор на чем-то одном, ибо, перебравшись в Тель-Авив, я буду владеть лишь одной-единственной из всех этих кроватей.

– Как и любой другой. Вот эта, к примеру, выглядит вполне прилично, и если ты не против, я в эту же минуту опробую ее. Но чем ты сама займешься в это время? Даже если ты замрешь и, не издавая ни звука, будешь просто глядеть на меня, я не смогу уснуть ни на мгновение. Извини…

– Нет, нет… я ухожу. Может, мне сходить в лоджию и поискать кого-нибудь, с кем можно поиграть в карты…

И, стянув с постели простыни, она застелила свежие, сменила наволочку, принесла большую подушку и легкое одеяло в хлопчатобумажном пододеяльнике, включила кондиционер, тут же погнавший приятный ветерок, и опустила жалюзи, затемнив комнату, осведомившись в конце своих забот, не хочет ли гостья попробовать уснуть под какую-нибудь легкую музыку.

– Нет, мамочка. Спасибо. Музыка для меня это серьезно… это моя жизнь… это никогда не было для меня лишь фоном.

– Несомненно… потому что ты – в отличие от меня – настоящий профессионал. Но, признаюсь, не так давно я заснула во время исполнения концерта Моцарта, которого ты лишилась из-за меня. Хони специально достал эту запись, чтобы я смогла оценить жертву, которую тебе пришлось принести.

– Этот концерт – великолепен.

– Да, он великолепен, ярок и совсем не печален. Звучит так легко… хотя, на мой взгляд, флейта слегка заглушает звуки арфы, а я – из-за тебя, дорогая, – предпочитаю партию арфы, а не флейты.

– Это из-за особенностей исполнения, несомненно принадлежащего Джеймсу Галвэю, который отдает первенство доминированию флейты.

– Наверное, так и есть, но, в конечном итоге, при исполнении на сцене вживую вы можете видеть, а не только слышать и саму арфу. Ее невозможно спрятать. Не беспокойся, доченька, у тебя еще будет возможность исполнить свою партию, как и множество других. Ты так еще молода, и весь мир распахнут перед тобой и ожидает тебя. Ну, хватит… я исчезаю, а ты постарайся хорошенько поспать, думая об этом заведении для покойной старости – оно не только для меня, но и для тебя тоже, а когда ты проснешься, ты сможешь высказать мне свое мнение о достоинствах этой кровати.

23

Поначалу она сомневалась, сможет ли заснуть. Да, кровать была достаточно широкой, а матрас – достаточно упругим, но самой комнате не хватало интимности, подобно тому как это бывает в гостиничных номерах, с их всепроникающим медикаментозным ароматом. Прохлады было тоже вполне достаточно, но кондиционер мог бы работать и потише. Равным образом стена, отделявшая эту комнату от соседнего помещения, склонна была пропускать через себя все звуки, слышать которые никакой необходимости не было, ибо там кто-то кашлял и вздыхал так горестно, что ей стало грустно при мысли, что все это, так или иначе, выпадет вскоре на долю ее матери. Что же… Хони хотел лучшего для нее, хотел, чтобы она сюда перебралась… здесь ведь и впрямь было неплохо, если не считать того, что комната была тесновата, хотя и очень опрятна, а само местонахождение располагалось в одном из самых престижных районов Тель-Авива. Все так… за исключением одного обстоятельства: все вокруг было не ее. В старой иерусалимской квартире, ведя нескончаемую войну с бессонницей, она могла ждать помощи от четырех находившихся в ее распоряжении кроватей. А что здесь? Куда могла она деться? Отправиться посреди ночи на просторную лужайку на заднем дворе? А днем – сидеть и ждать, пока откроется свободная вакансия арфистки в Иерусалимском симфоническом оркестре, совмещая это, при случае, с преподаванием в консерватории или музыкальной академии. Если бы в свое время она не отказалась родить ребенка от своего мужа Ури, он не бросил бы ее, подумала она вдруг неизвестно почему, и тогда не было бы никакой нужды в множестве драматических перемен, случившихся в ее жизни. Ури был очень привязан к ее родителям, но сейчас ее мать оказалась совершенно одна в Иерусалиме, и было бы несправедливо, чтобы Хони, неукротимый воитель, носился туда и обратно всякий раз, когда возникали какие-либо проблемы…

Снаружи прорывалось рычание тель-авивских автобусов и грохот приземляющихся самолетов, но это каким-то странным образом скорее способствовало, чем мешало ее погружению в сон, возможно ли, лениво думала она, почти засыпая, что двигатели различных машин, перемещавшихся по прибрежной долине, звучали тише, свободные от близости гор Иудеи с их вершинами и пропастями? Проплывая в подобных горизонтальных предположениях, она медленно погружалась в сонный туман, в саван сновидений, пока звонок часов кабельного телевидения не напомнил ей, что с минуты, когда она оказалась в постели, прошел уже час. Но кто сказал, что час – это достаточно? Она заснула здесь, подчинившись требованию своей матери…

ей снилось что-то, что могло сказать, сообщить нечто важное, что поднималось из самых глубин ее души… и она имела полное право дождаться и узнать, что же это было. Она не открывала глаз и вскоре скрылась в убежище, которым оказался ее сон. Сдвинув подушку в сторону, она зарылась лицом в простыни, вдыхая материнский аромат, запах юного и беззаботного девичества, смешавшего воедино Иерусалим и Тель-Авив.

И таким образом – или чуть больше – сдвинулась на два часа стрелка будильника, примостившегося на крышке кабельного телевизора, как если бы будильник этот самостоятельно распоряжался таким явлением, как время. Время, в котором не существовало ни стонов, доносящихся с другой стороны стены, ни иных звуков, упрямо пытавшихся помешать сну арфистки, после чего у нее не оставалось никакого другого выхода, как расслабиться – и уснуть. И не могло ли случиться так, что предыдущий жилец, который тихо почил здесь, перед тем как отойти навсегда, сумел по-своему приручить время? Она вдруг вспомнила о матери. Ведь все могло случиться с этим миром, пока она спала. Где же она? Неужели до сих пор играет в карты? Может быть, она подчистую проиграла все, что у нее было? Надо было просыпаться, возвращаясь в этот мир, но усталость еще не прошла, она стала даже еще ощутимее… и только сумерки, наступление которых она увидела в полоске окна, приоткрывшейся меж разошедшимися шторами, заставили ее встать с постели. Ошеломленная своим открытием, она оделась, распахнула дверь на веранду, пересекла сад, полный поникших цветов, и устремилась к лужайке, в надежде ухватить последние минуты заката. На паре плетенных из соломы стульев, примостившихся в лоджии, сидели ее мать и брат; внуки были тут же. Они изо всех сил бросали мяч, старясь поразить невидимую цель.

– Тетушка Нóга проснулась! – закричали ребята. – Нóгале… вот она… – повторяли они снова и снова, называя свою тетушку семейным прозвищем, не в последнюю очередь инспирированным той горой сластей, которые Нóга привезла им из Европы.

– Это чисто израильская усталость, – сказал ее брат. – В Израиле, для того чтобы устать, вовсе не нужно так уж много трудиться. Здесь можно утомиться, даже не делая ничего. А в твоем случае… свою усталость ты привезла с собой из Европы.

Нóга никак на это не отреагировала. Она молча расцеловала детей, затем тепло обняла и поцеловала брата и мать, как если бы появилась здесь не после двухчасового сна в маленькой и душной комнатке, а вернулась из долгого и небезопасного путешествия.

Хони тут же спросил ее о плетке.

– Настоящая плеть?

– Стопроцентно настоящая, – отвечала она, – примерно метр длиной.

– Это тебе не поможет, – безапелляционно заявил он. – Эти харедим – просто ублюдки, с младых ногтей привыкли ко всему. Даже к слезоточивому газу полицейских. Твоя плетка только раззадорит их. Ты сплоховала, дорогая, не потратившись на ружье.

– Хватит, Хони, не сходи с ума, – проворчала мать.

Все еще не проснувшаяся Нóга никак не отозвалась на это и утонула в кресле, предложенном ей братом.

– Твоя кровать буквально загипнотизировала меня, мама, – сказала она. – И нет необходимости тащиться от кровати к кровати посреди ночи – одной этой вполне достаточно. Вселенная над Тель-Авивом тиха и спокойна. Ни история, ни политика не сумели превратить этот город в руины, подобно тому, как происходило с Иерусалимом. Так что если ты жаждешь слышать мое мнение относительно затеянного вами эксперимента, я говорю вам – «да». Да, мама, это – то, что тебе нужно. Перебирайся сюда, и все мы вздохнем с облегчением. Надеюсь, ты не сомневаешься, что в любую минуту можешь рассчитывать на нашу помощь.

Хони был поражен и изумлен, глаза его блестели. Он не ожидал такой безоговорочной поддержки и так скоро. Незаметно он сжал руку своей сестры, благодаря ее, и сказал, повернувшись к матери:

– Ну вот, мама… ты всегда говорила, что Нóга понимает тебя лучше, чем папа, и уж конечно лучше, чем я. И теперь ты знаешь ее мнение. Прислушайся к нему.

– Н-да, – произнесла пожилая женщина, вздохнув. – Ее мнение я выслушала.

– А это означает, – подытожила Нóга, – что мы можем считать законченным этот эксперимент и я могу уехать.

– Нет, нет, – встревоженно воскликнула мать. – Еще нет… Эксперимент был рассчитан на три месяца, а прошло еще только полтора. Прошу вас, дети, никаких сокращений. Это было бы нечестно.

Хони согласился: «Сделаем все так, как договаривались. А кроме того, в ближайшие десять дней “Кармен” ожидает Нóгу у подножья Масады… группе нужна ее помощь».

И с этими словами он вытащил из кармана куртки несколько страниц, содержащих обязательства и уровень вознаграждения участникам массовки, занятым в представлении в пустыне, добавив, что добыл уже для себя и Сары билеты на второе выступление – не только для того (он подчеркнул это), чтобы насладиться музыкой и танцами, но и чтобы увидеть Нóгу в роли деревенской красавицы из Севильи, прогуливающейся среди хора в расшитых в цыганском стиле одеждах.

– Это что, такая у меня роль?

– Вот возьми эти листки и внимательно прочти их.

– А ты… а вы потом придете, чтобы похихикать надо мной.

– Или чтобы порадоваться за тебя.

Темнота сгущалась. У ребят оставались еще не сделанными уроки… пора было возвращаться домой. Нóга нерешительно осведомилась у матери, может ли она остаться здесь на ужин.

– Можно попытаться, – сказала мать. – Время ужина уже прошло, но, думаю, мы сможем отыскать на кухне что-нибудь для столь редких гостей.

Они сумели набрать достаточно для полного ужина из оставшегося невостребованным вечернего ассортимента. Нóга была в восхищении.

– Потрясающе, – то и дело восклицала она. – Даже если это просто остатки – я в восторге. И позволь мне добавить, что, несмотря на все твои достоинства, надо признать правду – твоя стряпня не выдерживает с этим великолепием никакого сравнения. Так почему бы в оставшиеся годы тебе не побаловать себя отличной, доброкачественной едой? Не только она, но и она тоже – это, в дополнение к твоей кровати, – большой плюс ко всем добавочным удобствам этого столь хорошо организованного жилища.

– Может быть, – полуравнодушно спросила мать; вторая половинка осталась при ней.

Нóга не вернулась в Иерусалим до половины одиннадцатого вечера и, проходя по кварталу Мекор-Барух, отметила про себя, что все здесь выглядит точно так же, как во времена ее детства. Люди были точно такими же людьми, одетыми так же, как тогда, такими же остались лавчонки, а улицы освещались все теми же тусклыми лампочками. Да, то здесь, то там дома приросли после пристройки, добавив где этаж, а где окно или, наоборот, убрав портик или веранду, а в проходах между домами зазеленели огромные стальные короба для муниципального мусора; прошлое еще не умерло окончательно, но и будущее еще не родилось.

Внутри нее теплилась надежда, что ей удастся обнаружить следы пребывания несносных мальчишек в квартире, и, едва переступив порог, она направилась прямиком к телевизору, посмотреть, нагрелся ли он. Но он был абсолютно холоден. Она осмотрела комнаты, не поленившись удостовериться, не изменился ли угол подголовника электрической кровати, но ничья чужая рука, она поняла это, не прикасалась к рычагам механизма. Она вспомнила о плетке, и до той минуты, пока она не вспомнила, где та должна быть, она решила уже, что маленькие сорванцы все-таки добрались до нее и стащили. Но затем вспомнила, что и где, и отправилась, чтобы взглянуть в родительский шкаф, совершенно пустой, где, свернувшись подобно змее, рдеющей красноватой своей кожей и свесив длинный хвост, дожидалась ее покупка, отдыхавшая на портрете короля Иордании, напечатанном в иорданской скомканной газете.

Поскольку она полностью отдохнула в Тель-Авиве, она плотно втиснулась в кресло, вперившись в телевизионный экран, и защелкала переключателем, переходя от канала к каналу, в конце концов бросив якорь у музыкальной передачи «Меццо», и вновь заскользила от концерта к выступлению танцоров, а от них – к опере, пока глубокой ночью веки ее не начали опускаться все чаще и чаще, перемешивая музыкально звучащую дремоту с видениями, которые очень походили на некоторое подобие галлюцинаций. Но, вместо того чтобы отдаться реальному сну на одной из кроватей или, на худой конец, в глубоком отцовском кресле, она увидела себя вдруг на сцене, где оркестр был готов уже приступить к исполнению второго акта оперы; музыканты настраивали инструменты, певцы стайками группировались, поглядывая на дирижера, все мужчины были в черных галстуках, женщины облачились в наряды, соответствовавшие их ролям. Хотя это был уже второй акт, она еще не увидела арфы, которую кто-то должен был к этой минуте доставить на сцену… но тут она, наконец, появилась, ее арфа, огромная, прекрасная и величественная, но, вместо того чтобы занять свое место среди струнных, она продолжала приближаться к сборищу меди, рядом с трубами и тромбонами, почти вплотную к барабану, вполне способному заглушить любые звуки. И в то время, когда она в тревоге размышляла о значении нового своего местоположения, какая-то женщина повернулась к ней и сказала:

– Я – Кармен. Ты не могла бы спеть второй акт вместо меня? У меня в горле застряла целая ложка песка!..

24

И на завтра, и еще через день ребята не появились. Устали ли они от телевидения, или нашли более кошерный телевизор? Возможно, сын Шайи отыскал иной способ утихомирить бурный темперамент юного цадика. Так или иначе, угроза, исходящая от плетки, оставалась пока что без применения, а сама плетка, в конце концов, могла утратить свои целительные свойства в связи с затянувшейся безработицей.

Итак, она не теряла надежды на то, что рано или поздно незваные гости снова сделают попытку проникнуть в квартиру. Во всем этом доме, более того, на всей улице здесь сохранялся едва ли не последний бастион секуляризма. И даже если несколько разрозненных семей также владели скандальными изобретениями технического прогресса, у них не хватало смелости – или хватило ума – никогда не признаваться в этом.

Ей хотелось доказать себе самой, что эта плетка – не миф, а самая что ни на есть реальность, удерживавшая ее от желания захлопнуть входную дверь, полагаясь исключительно на засов, установленный Абади, оставив при этом открытым окно ванной комнаты. «Хочешь помочь ребенку – не жалей для него розги», – любил говорить отец, когда она была совсем еще малышкой. Более того, произнося это, он принимался расстегивать ремень, чтобы испугать Хони, роющегося в ее школьном ранце или в ящиках комода, когда она требовала от родителей защитить ее. Но отец, выпустив пар, неизменно возвращал ремень на место, ни разу на ее памяти не взмахнув им, имитируя угрозу, поскольку малыш Хони тут же ликвидировал опасность жалостливым и покаянным голоском, изъявляя показную готовность стать даже на колени перед своенравной, но горячо любимой сестрой.

Ибо в этом доме именно она царила, вызывая трепет и преклонение. Когда она была еще подростком, в доме как-то само собой установилось правило, согласно которому ничего не происходило вопреки ее одобрению и воле. Так сложилось не из-за ее капризов или упрямства – привычки ее всегда были понятны и ясны, а порядок установлен раз и навсегда – как для окружающих, так и для нее самой. И только младший ее братишка, в детстве хвостиком таскавшийся повсюду за ней и любивший ее более всех остальных, время от времени мог попытаться нарушить установленные ею границы – исключительно для того, чтобы быть к ней еще ближе.

Когда у нее и Ури завязались романтические отношения, Хони был в восторге – не только потому, что его восхищал будущий муж его сестры, но и потому, что он надеялся благодаря ему укрепить и углубить свои отношения с нею. Со своей стороны, Ури тоже относился благосклонно к будущему родственнику и во время воинской службы нередко притормаживал бронированный офицерский «хаммер» возле дома, а потом кружил по городу в сопровождении восхищенного подростка, поднимая пыль иерусалимских кривых переулков, позволяя мальчишке держать палец на спусковом крючке его неизменной М-16.

Но другая надежда, другая мечта Хони – стать дядюшкой для детей Нóги и Ури – не осуществилась ни в первый, ни в последующие годы после их бракосочетания из-за твердого решения сестры не заводить детей, и это именно он, брат, приходил по этому поводу в ярость, не понимая и не принимая даже самой возможности подобной ситуации. И только когда Ури потребовал, чтобы он, Хони, оставил свою сестру в покое, он, не откладывая дела в долгий ящик, взял и женился, и с той же решительностью стал отцом двух столь желанных для старшего поколения малышей, после чего все семейство вздохнуло свободнее.

Обряд обрезания происходил в этой квартире, в которой, ко всеобщему удивлению, нашлась комната, способная вместить множество родственников – близких и не очень, вместе с друзьями и знакомыми. Случилось это вскоре после развода Нóги и Ури, который счел необходимым появиться на празднестве и стоял, холодно поглядывая на новорожденного, сладко посапывавшего на коленях своего деда, уважаемого сандака[4], в то время, как моэль[5], рекомендованный и приведенный мистером Померанцем, осторожно совершал само обрезание, причем длинная его борода буквально касалась крохотного пениса. Нóга держалась от них поодаль, но радовалась от души, глядя на своего счастливого брата, не в последнюю очередь надеясь на то, что уж теперь-то он оставит ее в покое, тем более что в этот день своя радость была и у нее, ибо она получила приглашение на постоянную позицию в Симфоническом оркестре Голландии как арфистка.

Сейчас квартира опустела, и она за нее в ответе, а поскольку множество вещей, предметов мебели, другого разнообразного имущества тоже исчезли, освободилось довольно большое пространство, способное вместить еще большее, чем некогда, количество гостей, случись необходимость отпраздновать новое торжество. Но пока что, похоже, такого не намечается. Однако она мужественно несет свою вахту; при этом, однако, удушающая духота лета не мешает ей спустить лямки, сбросить одежду и прошествовать по направлению к ванной, предвкушая приближающийся момент, когда истомленное жарой тело опустится в голубую пену.

Ни с чем не сравнима сладость прохладных вод Иерусалима, которая, думает, уверена она, такова, ибо истекает на человека в большей своей части из древних цистерн, наполняемых дождевой водой, – так запомнилось ей объяснение отца. Думая об этом, она медленно опускалась в ванну, покоившуюся на массивного железа опорах, выполненных в виде птичьих с медными когтями лапах; процесс этот сопровождался звуками старинной еврейской песни, доносившейся из крошечного транзисторного приемника, смешивая с непонятными завываниями, вызванными, скорее всего, севшими батарейками.

Ей понадобилось некоторое время, чтобы понять, что вой этот не связан никак ни с состоянием батареек, ни с вмешательством какой-то новой мелодии в старую, но берет свое начало у раскрывшегося наполовину окна, где две маленькие ступни в белых носках и сношенных сандалиях судорожно дергались в воздухе в тщетной попытке найти точку опоры.

– Да ведь он вот-вот сейчас сорвется, – закричала она и, нагая, роняя клочья пены, рванулась к окну, успев схватить две ноги, молотящие воздух. Почувствовав подмогу, ребенок ослабил безнадежную свою схватку и, выпустив водосточную трубу, заскользил вниз, приземлившись на пол, невесомо мелькнув между мокрых рук и грудей женщины. Тут же она перегнулась через подоконник в надежде увидеть всегдашнего сторожа, но на трубе – ни вверху, ни внизу – никого не было.

– На этот раз ты путешествуешь один, – констатировала Нóга.

И, нагнувшись к будущему цадику, свалившемуся ей на ноги, она прежде всего увидела грязные ладони, черные и такие маленькие, что ей стало не по себе. Бережно она подняла его, ловко стянула серую куртку и некогда белую рубашку с затейливо расшитым воротом, и, пока он делал безуспешные попытки оказать сопротивление, она стащила с него штаны, бесспорно передававшиеся в этой, как и любой другой подобной семье, от одного поколения к другому, обнаружив под ними испачканную пеленку, немедленно отправленную ею в помойное ведро, куда последовало и нижнее белье, которое она снимала через его голову двумя крепко сжатыми пальцами. Голый, подобно новорожденному, проделал путь в воздухе, плюхнувшись в наполненную водой и пеной воду и в этот момент в ее глазах он уже не был более мальчиком, но прекрасной маленькой девочкой, чьи золотистые мокрые пряди, подобно двум ручейкам, вытекали из такой же золотистой копны на голове ангела.

Обмыв его чистой водой, она прилежно скребла его тельце, и ни один кусочек его не смог избегнуть прикосновения ее руки с зажатой в ней мочалкой, ибо это была уверенная хватка опытного музыканта; свершая все это, она ни на миг не забыла слов, сказанных ее матери отцом: «С цадиками – очевидно, даже такими юными – следует обращаться со всей возможной бережностью и почтением, ибо они могут со временем стать предводителями того строптивого религиозного лагеря, способного возглавить правительство». Что ж… если этому суждено случиться, подумала она, со своей стороны она сделала все, чтобы очистить его от грязи.

Несмотря на собственную наготу, она не спешила прикрыть ее. Мальчик или девочка, повторяла она сама себе, – какая разница, что в будущем останется в памяти этого ребенка. И она завернула чистое тельце в банное полотенце и невесомое, словно птичье перо, понесла в гостиную, посадив в отцовское кресло, а он тихонечко замер в нем, ну очень похожий на очаровательную девчушку, в синих глазах которой бриллиантовыми искрами вспыхивали слезы, но пальцы при этом безостановочно бегали по черным кнопкам пульта. Опять этот телевизор. Хотя почему бы и нет? Она воткнула штепсель в розетку, надеясь, что какая-либо симфония из непрерывно передающихся по каналу «Меццо» заинтересует и увлечет маленького зрителя, пусть даже за счет громкого звучания. Но будущий цадик не готов был удовлетвориться малым, требуя полной власти над экраном, проворно меняя каналы, пока не остановил свой выбор на стае обезьян, прыгавших с ветки на ветку в гуще африканских джунглей.

Похоже, что сам он в итоге отделался легко.

Внезапно отчаянный стук донесся со стороны входной двери. Она набросила на себя банный халат, туго подтянув пояс, пригладила волосы, запустив в них пальцы, и лишь после этого открыла дверь бледному и перепуганному телохранителю. Она провела его к его протеже, сидевшему в кресле, завернувшись в огромное банное полотенце и не отрываясь глядевшего на то, с какой ловкостью макаки перепрыгивают друг через друга.

– Он чуть-чуть не разбился насмерть, если тебя это интересует, – сообщила Нóга, и голос ее не сулил ничего хорошего, но Иегуда-Цви, казалось, не обратил на это внимания. Лицо его было красным, он кусал губы, а потом душераздирающим жестом вскинул руки и опустился на колени перед маленьким мальчиком, который даже не взглянул на него, втянув ноздрями запах, исходивший от влажного полотенца.

– Что это? – спросил он. – Ты вымыла его?

– Конечно.

– Зачем? Что он тебе сделал?

– Он скользил вниз по трубе и свалился мне под ноги, грязный и вонючий.

– Ну и что?

– Что ты хочешь сказать этим своим «ну и что»? Его нужно было вымыть.

– Как?

– Как? При помощи воды и мыла. Ты когда-нибудь слышал о воде? Ты знаешь, что такое мыло?

Отпрыск Шайи выслушал эти вопросы и посмотрел на нее с явным отвращением.

– А одежда? Его цицит и рубашка со специальной вышивкой из Торы?

– Не бойся, все в наличии… за исключением старой пеленки. Но не вздумай, Иегуда-Цви, снова натянуть на него эти грязные тряпки. Поднимись к его бабушке и пусть она даст во что его переодеть.

– У него здесь нет другой одежды.

– Тогда просто забери его отсюда как есть, завернутым в полотенце, которое пусть будет моим подарком. Но сначала поклянись мне жизнью своего отца, жизнью Шайи Померанца, что никогда… никогда больше не заберешься сюда снова ни через дверь, ни через окно, потому что – подумай сам, что будет со всеми хасидами, если их цадик свернет себе шею, свалившись с водосточной трубы.

– Они найдут себе другого цадика, – пробурчал мрачно телохранитель, пронизывающим взглядом уставившись на ее наготу, угадывающуюся под банным халатом. И это был уже не любопытствующий взгляд ребенка, но одержимого яростью подростка, который вырвал переключатель программ из маленькой ручки своего подопечного, выключив телевизор, сорвал с малыша полотенце и с отвращением швырнул его на пол, после чего вопящего и голого малыша вынес через незапертую дверь и, не проронив на прощанье ни слова, понес его по лестнице наверх, к бабушке, которая давно уже не сознавала, что у нее есть внуки.

25

Сначала она хотела рассказать матери всю эту историю с мальчиком, но потом передумала. Мама несомненно воспримет этот эпизод иначе, чем она сама, и ей не захотелось, чтобы радость, которую она испытывала, подвергнута была уничтожающей иронии, присущей ее матери. Так что после долгого послеполуденного отдыха приподнятое настроение вернулось к ней, и она решила прогуляться. Дойти до центра города и попасть на какой-нибудь иностранный фильм, но затем вспомнила, что все кинотеатры уже много лет как исчезли из Нижнего города, из центра, перебравшись в более перспективные пространства, а потому она двинулась по направлению к шуку, о котором думала всегда без какой-либо приязни и, прямо скажем, игнорировала его годами, а вот теперь ей туда захотелось.

Вечер не торопясь опускался на Махане Иегуда, и Нóга вдруг ощутила сильнейшее желание отведать здешнего знаменитейшего мясного супа[6] – красного, густого и горячего. А потому она прочесывала проходы в поисках какой-нибудь полупрофессиональной, специфической харчевни – той хотя бы, в которой она уже была однажды, в надежде, что она не успела снова превратиться в бар. Но в минуту, когда ноги ее уже вели вниз по ступенькам, надежды рухнули. Перегородка, отделявшая обеденный зал от кухни, была задвинута, а длинный общий стол рассыпался на отдельные маленькие столики, между которыми сновал некто, разносивший по этим столикам зажженные свечи. Тут же, в уголке, примостились аккордеонист с гитаристом рядом со своими футлярами и парочка неопознанных личностей, подчищавших куском питы свои тарелки; не исключено, что это тоже были музыканты.

Она машинально взглянула на потолок. Черная фотокамера, настоящая или фальшивая, торчала на своем месте, поблескивая стеклянным глазом.

Она поманила человека, разносившего свечи.

– Извините… у вас здесь осталась еще какая-нибудь еда?

– Нет ничего, леди, все смели. Приходите сюда завтра.

Она уже собралась уходить, когда заметила неподалеку от полузадвинутой перегородки отставного полицейского, того заику из массовки.

Он сидел, повернувшись лицом к выходу, словно поджидая кого-то… Может быть, и ее?

Поднявшись, она могла попробовать потихоньку выйти и раствориться, исчезнуть в шуке, но что-то говорило ей, что профессиональный инспектор полиции, будь он хоть трижды в отставке, уже заметил ее появление, как знал, что она тоже заметила его. В этой ситуации – должна ли была она игнорировать его? Элиэзер неподвижно сидел в своем углу, не пробуя даже привстать или кивнуть. И у нее самой тоже не возникало желания каким-либо образом привлекать его внимание… Но правильно ли было демонстративно не замечать его?

Она подошла к нему, улыбаясь, но и тогда он не пошевелился, ничем не проявляя своего удивления, как если бы они давно уже договорились о встрече.

– Я надеялась, что найду здесь какую-нибудь еду, – объяснила она. – После того нашего вечера я на следующий день вернулась сюда и отлично перекусила. Но сейчас, похоже, они хотят побыстрее закрыться… Словно спешат подготовиться к предстоящему вечеру. Я права?

– Чего бы тебе хотелось поесть?

– Ну… чего-нибудь такого… не слишком много… какой-нибудь суп… что-нибудь совсем простое.

– Если только суп… это можно организовать. Давай, садись.

– Суп с мясом, – уточнила она, не в силах бороться с непреодолимым аппетитом, вдруг овладевшим ею. Но, подумав, внесла чуть большую ясность: – Если что не так, мне достаточно будет… просто кусок м-мяса.

Казалось, он был поражен.

– М-мм-яса? – словно эхом он повторил, заикаясь, ее фразу. – В это время? Не думаю, что у них к этому времени что-то осталось. Но тарелка обычного супа, достаточно горячего, и густого супа из чечевицы… М-может, эт-того будет д-достаточно?

– Абсолютно, – воскликнула она, покраснев. – Конечно… мясо вовсе не обязательно… чечевичный суп или что-то вроде… густой и горячий! Это именно то, что нужно.

Он исчез, а ее взгляд окинул этот огромный серый подвал, которому трепещущие тени от горящих свечей придавали какой-то мистический вид. Музыканты, покончив с трапезой, взяли в руки инструменты и начали играть, переливчатые звуки гитары, поддерживаемые аккордеоном, пробудили в ней тоску по арфе, и на глаза навернулись слезы.

Отставной полицейский поставил перед ней миску дымящегося супа и два куска черного хлеба.

– Как вы все это провернули? Может быть, вы здесь совладелец… или родственник?

– Ни то ни другое. Простой офицер полиции на пенсии, но сохранивший еще былое влияние и силу.

– Даже будучи в отставке?

– Не «даже», а скорее именно потому, поскольку и уйдя со службы, он сохраняет все свои старые контакты и связи, равно как и известную только ему информацию, не буд-дучи, с д-другой сторон-ны, связанным какими бы то ни было правилами.

Она осторожно прихлебывала суп, а взгляд вечного инспектора следовал за каждой ложкой, как если бы она была ребенком, за которым следует присмотреть.

«Понимает ли он, – подумала она, что, несмотря на все его знания и даже возможности полицейского, он не может даже прикоснуться ко мне?»

– А чем же закончилась эта история с маленькими харедим, которые без разрешения пробирались к вам в квартиру?

– Полагаю, что как раз сегодня я прекратила это раз и навсегда.

– Каким образом?

И она рассказала ему о малыше, которого ей пришлось как следует отскребать.

– Звучит не слабо, – сказал Элиэзер одобрительно. – Вот что значит хорошая интуиция. Я их знаю. И если ты, нерелигиозная, свободная женщина, чужая и незамужняя, посмеешь коснуться даже самого маленького мальчугана…

– Тем более, очевидно, того, кого уже сейчас называют ца диком?..

– Совершенно верно. Итак, если ты, свободная женщина, не имеющая к тому же детей, раздела его и заставила принять ванну – это до смерти перепугает не только того, другого мальчишку, которому поручили оберегать малыша, но и родителей его, которые, в конечном итоге, более всех ответственны за последствия его недопустимого поведения.

– А теперь представь… – она засмеялась, но не без смущения, – что я вымыла его… собственноручно… а сама была в чем мать родила, потому что выскочила из ванны, чтобы спасти его… и на мне не было ничего, кроме пены.

– Значит… совсем голышом. Это интереснее всего, – возбужденно прокомментировал он. – Ты пост-тупила правильно, ведь никаких дурных намерений у тебя не было. Теперь уж они будут тебя бояться, потому что при отсутствии дурных намерений нет необходимости обращаться в полицию.

– И вы действительно верите, что это положит конец бесконечным непрошеным визитам?

– Повторяю: я знаю о них все. Они поймут, что ты непредсказуема. А теперь скажи, сколько времени осталось до конца поставленного вашим семейством опыта? Твоего эксперимента…

– Моего? Я тут ни при чем. Это моя мать…

– Ну конечно, конечно мать.

– От силы четыре недели.

– Значит, время еще есть.

– Для чего?

– Для той роли в опере… роли, которую твой брат выговорил для тебя.

– Роль в опере? Ха-ха… уважаемый сэр, не следует впадать в преувеличения. В массовке… простая деревенская девчонка, ну, может быть, цыганка, подрабатывающая контрабандой. Одна из… А кроме всего, как вы мне уже сказали, все – бесплатно. Только три дня проживания в гостинице на Мертвом море.

– Три дня в шикарном отеле по системе «все включено» – это честная компенсация. Но если ты хочешь заработать действительно приличные деньги перед тем, как вернешься в Европу, – включайся в съемки «больничных» сериалов. Они постоянно нуждаются в появлении свежих лиц… а значит, новых участников. А потому им требуется огромное количество массовок – так много, что они время от времени приглашают даже меня, постоянного персонажа массовок с лицом, мелькавшим тысячу раз. Сейчас, я полагаю, они планируют заснять меня на операционном столе или в м-м-морге, где мое лицо можно и не показывать… но им нужно еще и мое тело…

– Когда они предполагают начать?

– Через неделю или полторы. Они арендовали огромное помещение неподалеку от Ашдода, рядом с портом и возвели декорации, которые выглядят абсолютно как госпиталь. Похоже, что это должен получиться тщательно разработанный проект, сериал как минимум из двенадцати серий, а это означает, что им понадобится постоянное присутствие и пациентов, и их друзей, и представителей семей. До тех пор пока они не заполнили свою квоту на участников массовки, я воспользовался подвернувшейся возможностью и внес твое имя в общий с-список. Почему бы не зашибить тебе еще немного деньжат, перед тем как ты от нас улетишь? Эти съемки будут происходить ежедневно. По принципу «пришел – ушел». Один день – и никаких долгосрочных обязательств. Если тебе покажется что-то не так – ты можешь отказаться от участия в съемках в последнюю минуту. Ты на меня не сердишься?

– За что?

– За то, что я записал тебя на роль пациента. Но если это тебе почему-либо не подходит, как насчет того, чтобы превратиться в одного из родственников?

– Да нет. Не имею ничего против того, чтобы на несколько дней превратиться в воображаемого пациента. Будет время отдохнуть. Но скажите мне вот что – что это у вас за связи с бизнесом, имеющим отношение к массовкам? Вы чей-то партнер? Чей-то родственник? Или вы консультант?

– К-к-конфиденциальный советник. Так было бы правильно это назвать.

Внезапно он схватил ее за руку и поднес к своим губам, и она почувствовала, что ему стало легче. Как будто что-то отпустило его. Но что? И почему он вел себя так? Почему помогал… не потому ли, что не мог отказаться от намерения затащить ее в постель до того, как она вернется в Европу? И потому, что он так деликатно дал ей это понять, она не отняла руку. Но ей не хотелось, чтобы это произошло так скоро, поскольку в этом случае он не оставил бы ее в покое. Может быть, думала она, это должно произойти накануне ее отлета как некий подарок, который будет ей напоминать все, что связано с массовкой в Израиле, а итогом – кто знает, может появиться ребенок, который не будет заикаться?

С супом она покончила, но к хлебу не прикоснулась.

– Это было прекрасно. Вы вернули к жизни мою душу. Сражение с малышом совершенно вымотало меня.

Тем временем официант поставил на их столик чайное блюдце и зажег стоявшее на нем подобие поминальной свечи. И в этот же момент у нее вспыхнуло подозрение, что она не случайно наткнулась на него в этом месте. Неужели инстинкт полицейского подсказал ему, что именно здесь может она появиться? И без какого-либо колебания, с самой дружелюбной улыбкой она спросила его – было ли то чистой случайностью, что он нашел ее здесь?

– Н-нет. Ничего случайного.

– На самом деле?

– Этим утром я шел, чтобы предложить тебе не совсем обычную для массовки работу – прямо сегодня. Дойдя до твоей улицы, я издалека еще заметил, что ты вышла из дома, но не захотел, чтобы ты заподозрила, будто я шатаюсь у вас по улице с какими-то намерениями, что ли. А потому я просто последовал на расстоянии за тобой – ведь, в конце концов, я просто специалист… Эксперт по выслеживанию. Так я понял, что ты движешься по направлению к шуку, и по тому, как ты, путаясь в проходах между прилавками, не обращаешь внимания ни на фрукты, ни на овощи, сообразил, что ты ищешь место, где можно поесть, понял и то, где находится то, что ты ищешь, потому что ведь однажды ты уже ужинала здесь. Ты ведь немного заблудилась, а я прямиком отправился сюда и тихонько уселся, поджидая…

26

– Поджидая кого? Или чего?

– Поджидая тебя, чтобы сделать тебе редкое предложение, как заработать приличные деньги в иностранной валюте… но прежде я должен прямо сейчас получить твой ответ «да» или «нет».

– Что значит «да» и что значит «нет»?

– Принять на несколько часов участие в массовке этой ночью в съемке документального фильма, снимающегося в Иерусалиме.

– Массовка в документальном фильме? Это что-то новое. Вы случайно не ошиблись в терминологии?

– Ничуть. В документальном фильме мы хотим нанять обычных граждан. Простых людей, не актеров или актрис, из которых по большей части состоит любая массовка. Но время от времени возникают п-проблемы, требующие наличия именно массовки.

– Вы чего-то не договариваете.

– Ладно, – сказал отставной полицейский.

И рассказал ей о группе американских студентов, задумавших снять фильм о профессоре своего университета, видном американском психиатре родом из Израиля по фамилии Гранот. Человек этот родился в Иерусалиме и в молодости попал в заведение для умственно больных, после чего оказался в Соединенных Штатах, где такие, как он, могли получить образование. В итоге он превратился в выдающегося профессора, ведущего авторитета в своей области и тонкого мыслителя. Чтобы обобщить все черты своего наставника, объясняя через образную возможность кино его теории и идеи, эти его студенты решили применить следующий прием – вернуть его на время к «корням», чтобы добавить красок к обрисовке его характера и образа мысли. Прилететь с ним вместе в Иерусалим, встретиться с его престарелыми родителями, членами семьи и старыми друзьями, освежив картинами прошлого настоящее. Ну и, разумеется, авторы сценария рассчитывали, что во время этих встреч прошлого с настоящим так или иначе всплывает что-то такое… скрестятся мечи и блеснут молнии.

Что-то в этом роде.

– Очень интересно. Неясно одно – зачем при всем этом нужна массовка?

– Н-ну… в принцип-пе все должно в-выглядеть естественно, – заикаясь сильнее обычного, сказал отставной коп, делая глубокий вдох, который помог ему восстановить контроль над собственным волнением.

– За исключением одной роли. Очень важной. Исполнительница ее должна была прийти на съемки эпизода в доме ее родителей. Это девушка, которой профессор был увлечен в дни своей молодости… в сущности, он и в больницу попал из-за нее. И как раз сегодня утром она, под нажимом своего мужа, решительно запретившего ей сниматься в сценах, связанных с психиатрией, объявила, что выходит из проекта. Но режиссер сказал, что он не может обойтись без этого, важного для него эпизода, и вместе с продюсером было принято решение заменить капризную звезду актрисой из массовки – лучшей из всех, что есть. Ей не придется во время съемки ничего говорить… хотя такое может прийти в голову самому профессору… но что он может спросить или сказать? Этого не предугадает никто, ведь фильм-то не игровой, а документальный и сценария не существует, понимаешь? Все будет происходить спонтанно и естественно.

– Очень необычно и странно.

– Согласен. Даже для такого ветерана, как я. В любом случае сегодня во второй половине дня кастинговое агентство отыскало меня – и остальных тоже, чтобы мы помогли отыскать им ж-ж-женщину более или менее твоих лет, способную наилучшим образом заменить ту… профессионалку с ревнивым мужем.

– Которой во время съемок не придется произнести ни слова. Ничего не говорить и ничего не делать?

– Конечно. Ведь это – по-настоящему правдивый фильм, в котором ни один человек не будет контролировать поведение героев или давать им какие-либо советы. Поскольку никто не знает, что еще должно случиться.

– А случиться, выходит, может все – даже полное фиаско.

– Ты права… но прежде всего ты должна дать мне ответ: «да» – или «нет». В ином случае они найдут кого-нибудь другого.

– Сколько они собираются заплатить?

– Три сотни долларов за несколько часов работы. Весьма достойно за роль молчащего персонажа. Похоже, что у них в университете куча денег… или, быть может, им очень важен этот профессор. Итак – да или нет?

Она изучающе вгляделась в лицо полицейского. Рассказал ли он ей все, что он знал, или ряд важных каких-то деталей выпустил?

– Ладно, Элиэзер. Мои приключения с этими двумя малолетними бандитами вымотали меня, и я сомневаюсь, что смогу уснуть этой ночью. Так почему бы мне не превратиться на время в какого-либо другого персонажа – на одну ночь, которая будет, как ты утверждаешь, хорошо оплачена! Но, соглашаясь, я ставлю одно условие – меня должны доставить на место съемки и привезти обратно.

– Уж это-то – само собой, – сказал он, просто сияя от радости. – Я сам привезу тебя туда и обратно… потому что просто сгораю от любопытства, как они превратят тебя в фарш.

Она рассмеялась.

– Ну а вы, неофициальный советник, сэр, вы тоже получите пристойную плату?

– Никакая денежная компенсация мне не нужна. Но если ты, прежде чем вернешься в Европу, пригласишь меня на миску супа, я, п-пожалуй, н-не откажусь. А пока что давай-ка проверим, сумели ли они за это время кого-нибудь отыскать.

Он потыкал в кнопки на своем мобильнике, прижал его к уху и начал разговор, понизив голос и объясняясь на упрощенном английском. Затем поднял на нее сияющий взгляд и, заикаясь больше обычного, воскликнул:

– Она н-наша! То есть т-твоя!

Иерусалимский полдень потихоньку скатывается в вечер. Считаные минуты – и вот уже Элиэзер подвозит ее к району Тальбия, где располагается резиденция президента, дом премьер-министра и Иерусалимский театр, что стоит прямо напротив бывшей больницы для прокаженных. Чтобы доставить ей удовольствие, он дважды делает круг вокруг площади Саламе, затем спускается по улице Маркуса, завершая пробег наездом в ущелье длинной и узенькой улицы, известной под названием Хавевей Цион, по обеим сторонам которой протянулись величественные особняки, облицованные камнем.

В саду такого вот каменного дома с выступающим портиком кучковалась немногочисленная группа людей, чья роль в съемках документального фильма трудно поддавалась объяснению. Элиэзер прошептал ей, что вилла эта некогда принадлежала некоему философу, отличавшемуся огромной седой бородой, его звали Мартин Бубер, и что он с трудом удерживается от желания немедленно рассказать ей историю о том, как однажды полиция была вызвана сюда в связи с демонстрацией, заблокировавшей всю улицу, – то были толпы студентов, друзей, соседей и разнообразных почитателей, пришедших, чтобы поздравить профессора с его восьмидесятилетием, – все они кричали, пели, пускали в небо воздушные шары и запускали туда же свои шляпы. Но когда, в конце концов, полицейский спросил у Бубера, не нужна ли тому помощь, он получил ответ на тяжелословном немецком иврите: «Самое лучшее, что вы можете для меня сделать, это исчезнуть как можно незаметнее и быстрее, чтобы никому и в голову не могла прийти мысль, будто я нуждаюсь в защите полиции».

Позади зеленых ворот, водруженная на треножник, красовалась кинокамера; тут же находилась и разобранная осветительная аппаратура. В огромной, ослепительно сиявшей гостиной, на нешуточно потертом диване, воздух над которым освежал небольшой вентилятор, сидела бок о бок пожилая пара, несколько испуганно поглядывая на уставившийся на них, подобно пулеметному стволу, объектив, которым священнодействовал долговязый студент-американец, в то время как потрепанный микрофон, привинченный к длинному шесту, покачивался впереди. Протагонист фильма, профессор Якоб Гранот, мужчина лет пятидесяти с вьющимися седыми волосами, ниспадавшими на черный костюм, и в темном галстуке стоял перед своими родителями и смотрел на них каким-то двойственным – одновременно заботливым, но и встревоженным взглядом, заставлявшим думать о чем-то, что имело место в далекой уже теперь юности.

Как только массовка вошла, съемки остановились и вежливая рука отделила ее от сопровождающих и провела к креслу в углу комнаты, и теперь уже объектив уставился на нее, ненадолго задержавшись на ее лице, но затем вернувшись к главному действующему лицу – знаменитому психиатру, в эту минуту спорившему со своими родителями.

Это был американский фильм, а потому разговор велся преимущественно на английском, но иврит то и дело прорывался то здесь, то там. Отец, по-видимому, понимал английский знаменитого своего сына, но испытывал известные трудности, отвечая на языке, не являвшемся для него родным, тогда как мать, которая английского не знала, угадывала его намерения и на этом основании то и дело вставляла в разговор свои реплики.

Сам профессор уже много лет не был в Израиле и чувствовал себя неуютно при виде запустения, в котором находился дом его детских лет. Он бродил по комнатам, не преставая говорить, небрежно прикасаясь то к одному, то к другому предмету, дотрагивался до мебели, сильно поврежденной временем, стараясь делать это так, чтобы его ученики, в большинстве своем выходцы из небедных семей, не прониклись презрением к его родовому гнезду, к его корням.

Время от времени он бросал взгляд в сторону массовки, где, не двигаясь, стояла бесспорно самая судьбоносная фигура его юности, и трудно было сказать, уверен ли был он в том, что он видит – реальность или нечто воображаемое. Казалось, что он никак не может решить для себя, что там была настоящая женщина.

Его ученики – будущие студенты-психологи, хорошо усвоившие его теории, объясняющие умственные нарушения у детей, старались понять причины того видимого неудобства, с которым протекала встреча профессора с его родителями, тем болезненным и, прямо скажем, безумным опытом, который окончился некогда его помещением в сумасшедший дом, столь революционно взрастившим немыслимые изменения его сознания. И, в противоположность утвержденному сценарию фильма, герой его, похоже, вовсе не жаждал сводить счеты со своими родителями, более того, безусловно одобрял ту непреклонную твердость, с которой они обошлись с ним в те далекие дни.

Престарелые родители тем не менее испытывали совместную тревогу, боясь быть проклятыми прямо перед объективом заграничной камеры. Мать обращалась к съемочной группе на иврите, пытаясь рассказать, какую опасность представлял в юные годы их уважаемый профессор. А отец, по случаю столь важной встречи облачившийся в старомодный костюм, теребил кожаный галстук с лицом, посеревшим от стыда; в глазах его стояли слезы.

Так что не оставалось ничего иного, как остановить съемки и разрешить их участникам прийти в себя от возникших у них вопросов, попробовав догадаться о дальнейшем развитии сюжета.

Комната тем временем наполнялась все большим и большим количеством людей, как имевших, так и не имевших отношения к происходящему, и израильские гримеры ловко убирали капли пота с разгоряченных лиц сына и его родителей, равно как и со лбов участников массовки, несмотря на то что оттуда не доносилось ни слова. Элиэзер ловко подкрался к Нóге, прошептал ей на ухо вдохновляющую новость: поскольку работа в массовке при съемке документального фильма вдвойне неопределенна и хаотична, он потребовал – и получил от продюсера двойную оплату прямо сейчас, ибо никто не знал, что может произойти на съемочной площадке через два часа – не исключая и того, что настоящая героиня давно минувших событий возникнет из небытия и тогда ей, Нóге, не останется ничего иного, как, не теряя достоинства, удалиться.

И, не теряя времени и не тратя лишних слов, он осторожно опустил плотный конверт в ее сумку.

Это был независимый фильм, снимавшийся студентами американского факультета философии, которым не хватало опыта киносъемок, а потому они пригласили, так сказать, за компанию студентов факультета изящных искусств своего университета, организовав совместную группу немалого, скажем прямо, размера, способную снимать биографические картины о людях науки, включив в этот список исчерпывающий и всеобъемлющий тур по Израилю. До сих пор и съемки, и озвучание проходили вполне удовлетворительно, но здесь, в доме, где протекали детские годы героя, в окончательной конфронтации с его родителями, появилось ощущение того, что проект забуксовал. Требовалось терпение для того, чтобы разобраться и понять, почему интеллигентные и культурные эти люди единственного и обожаемого сына упекли в палату сумасшедшего дома на столь продолжительный срок и почему по прошествии множества лет и после того, как сын этот превратился в прославленного психиатра, сын не только не выместил на них все свои обвинения и обиды, а, наоборот, всячески одобрял и благодарил их.

В этом и была трудность, которая не нуждалась в объяснении и понимании ни в отцовских слезах, ни в материнской ярости, более того, даже в объяснениях сына, прибывшего из-за границы, нужен был просто перерыв, чтобы изменить подход и, возможно, местонахождение и угол наклона кинокамеры, подбор другого освещения, и в особенности важно было уточнить вопросы и наладить взаимодействие. В этот момент и появилась, наконец, жена профессора. Она вошла в комнату, где шли съемки, привлекательная американка ростом выше, чем ее муж, в сопровождении их юного сына, так же возвышавшегося над отцом. С какой-то трогательной застенчивостью они подошли к израильским старикам, разговор с которыми был несколько затруднителен, но исполнен должным уважением и любовью. И вслед за американской невесткой, почти что с непоказной искренностью обнимавшей родителей мужа, внук тоже обнял их и даже расцеловал.

А вслед за этим студенты, обступившие престарелую пару, принялись пожимать им руки и поглаживать по плечам.

Следовало ли участникам массовки поступить так же? Какое-то время она стояла не двигаясь, прислушиваясь к тому, как очередная волна летаргии пробирает ее до самых костей. Глаза ее закрыты, а в памяти всплывает ощущение омывающего ее потока воды; но не только ее, обнаженное, прекрасное в своей совершенной наготе тело маленького мальчика, глядевшего на нее с удивлением, но без враждебности.

Женщина ее примерно возраста, полноватая, но очень хорошенькая, войдя, прошептала что-то профессору. Видно было, что он рад видеть ее, но объятий при этом не последовало. Затем женщина обратила внимание на массовку, в свою очередь разглядывавшую ее, и, подойдя к Нóге, склонилась над креслом, негромко представившись:

– Мы же незнакомы, верно? Я – та самая женщина, в которую вы должны перевоплотиться, правильно? Мое присутствие в этом проекте я считаю совершенно необходимым, но муж мой абсолютно против моего в нем появления, пусть даже это не более чем любительская работа студентов, которая будет продемонстрирована от силы в двух университетских кампусах. Выгляните в сад – и там, под деревом, вы увидите моего мужа, поджидающего меня издалека, словно желая убедиться, что меня не соблазняют.

– Чего же он боится?

– Того, что я снова превращусь в прекрасную молоденькую девушку, которая сорок лет тому назад была объектом безумной любви, сводившей с ума необыкновенно одаренного молодого человека; сумасшедшей любви, сумасшедшей страсти, оказавшейся столь непреодолимой, что под конец он просто отравил ее.

– Отравил? Как это?

– Буквально. Мы были нераздельны, неразлучны… вместе, рядом ночью и днем. А потом, из-за параноидального страха, что я вот-вот собираюсь оставить его, он принялся – на средневековый манер, добавлять мне в пищу отраву. Это был порошок, состав которого он изобрел сам. Вы можете представить себе нечто подобное? Это была медленно действующая, смертоносная смесь, и мне лишь случайно удалось избегнуть гибели, ибо рецепт этого варева был известен ему одному и диагностировать его так и не удалось. О, да… ревнивый мой любовник был опаснее кобры. Спасением я обязана его родителям, выглядящим сейчас столь измученными… они что-то заподозрили, а поняв, что происходит, не попытались скрыть подозрений. И потому им разрешили запереть его в сумасшедший дом, буквально вырвав из рук полиции. В больнице он оставался целый год, пока его состояние не пришло в приемлемую форму, а тем временем в игру вступила армия, и после получения им аттестата зрелости он, сдав экзамены, был принят в один из лучших университетов Соединенных Штатов… где он и сделал блестящую карьеру.

Вопрос, который задала Нóга, мог показаться странным:

– А это заведение… куда он был госпитализирован, находилось, случайно, не в Иерусалиме?

– Почему вы об этом спросили? Вы что, из тех мест?

– Как бы это сказать… теоретически.

– Тогда вы должны знать его.

Она и знала.

Оно находилось неподалеку, на улице Дизраэли, почти на углу. В самом конце улицы располагалась больница для детей и подростков с умственными отклонениями, и до тех пор, пока это было близко, его родители могли о нем заботиться и не спешить с его выпиской. Вот там он и познакомился со страданиями детей и подростков, и, скорее всего, именно в это время пришли ему в голову те оригинальные идеи, на которых он позднее и возвел все величественное здание своей карьеры.

– Но вы, полагаю, знакомы с его работами?

– Немного. В общих, скажем так, чертах. Все эти годы он не прерывал связи со мной, присылая книги и публикации. Но было бы, пожалуй, преувеличением сказать, что я их понимала.

– У вас есть дети?

– Четверо. И, приобретя их, я потеряла свою красот у.

– Вот это и в самом деле преувеличение, – искренне сказала Нóга. – Даже беглого взгляда достаточно, чтобы понять, сколь прекрасны вы были и почему Гранот так боялся, что вы бросите его. Скажу честно, мне не по силам будет воспроизвести в фильме даже малую часть этой красоты.

– А теперь я вам скажу – не прибедняйтесь. И вот еще что я хотела бы знать – вы снимаетесь в массовке потому, что это ваша профессия или это просто хобби?

– Ни то ни другое. В массовке я оказалась случайно. А по профессии я арфистка, но постоянная моя работа не в Израиле, а в Европе, откуда я ненадолго прилетела сюда, чтобы помочь матери решить, где ей будет лучше окончательно обосноваться в старости – в Иерусалиме или Тель-Авиве.

– И что она решила?

– Пока что ничего.

– Куда же вы дели на это время своих детей?

– Детей у меня нет. И я никогда их не хотела.

– Но почему?

– Быть может потому, что не хотела потерять и ту минимальную привлекательность, что досталась мне в удел, – ответила Нóга с вымученной улыбкой.

Женщина словно окаменела. Дошла ли до нее вся горечь подобного ответа? Или она просто пропустила ее мимо ушей? Пораженная, она уставилась на странную исполнительницу из массовки, для которой сама она должна была стать прототипом. Что следовало ей сделать в подобной ситуации – повернуться и уйти? Сейчас она глядела на актрису так, что та развернулась и отошла. И тогда немолодая женщина поспешила прочь, минуя съемочную группу, пытавшуюся в эту минуту убедить родителей героя расстаться с диваном, перебравшись на изящную софу поменьше, хранившую память о ее любви к тому, кто некогда пытался отравить ее, а теперь попробовал преградить ей путь; но она просто коснулась седой его шевелюры, проходя мимо, дотронулась с материнской лаской и устремилась, не задерживаясь, дальше, с явным намерением присоединиться к мужу, ожидавшему ее в саду.

«Ну а что дальше? Моя роль тоже уже сыграна?» – спросила участница массовки себя саму, по мере того как гостиная становилась все более и более пустой, поскольку сегодняшний эпизод должен был сниматься в соседней комнате, более подходящей для интимного и доверительного разговора. Штативы камеры и микшер были сложены и убраны, а монитор, прожектора и вентиляторы – отключены, так что в считаные минуты она оказалась в полном одиночестве в опустевшей гостиной чужого дома.

«Хорошо еще, что они успели заплатить мне, – сказала она себе, – так что я могу исчезнуть отсюда без проблем». И она покинула каменный дом, выйдя на длинную узкую улицу, на которой никого не было. Даже Элиэзер, обещавший отвезти ее обратно, куда-то испарился. Отказался ли он от своего обещания? Немного подумав, она решила распрощаться со съемочной группой и двинулась обратно, миновала опустевшую гостиную и направилась в кухню, доверху заполненную использованными пластиковыми тарелками и чашками. Раскрыв холодильник и исследовав его содержимое, она сполоснула одну из пластмассовых чашек, налила в нее молоко и принялась пить.

Оттуда она прошествовала вниз и попала в длинный коридор, темной рекой протянувшийся среди берегов, состоявших из книжных шкафов, забитых неизвестными ей книгами на неведомых языках, и таким образом добралась до ванной, маленькое окошко которой открывалось в сторону сада. Муж и жена исчезли, а рядом с деревом сидела женщина из Америки и ее сын, весело болтавшие с одним из студентов. В ванной комнате оказалось даже несколько полок, забитых потрепанными книгами, счастливо избежавшими участи очутиться на дне корзин для всякого мусора.

Затем, к ее удивлению, она заметила, что ванна абсолютно идентична, просто двойник той, что стояла в доме ее родителей – того же размера, с теми же изгибами и, более того, – с той же ржавчиной на металлических подвесках, выполненных в виде птичьих с загнутыми когтями лап. Такое могло встретиться лишь в двух в одно и то же время возведенных домах Иерусалима, спроектированных еще до объявления независимости государства Израиль евреями, поселившимися после того, как они были покинуты арабами, – удивительным было лишь то, что евреи или арабы к вопросу об организации и украшении ванных комнат подходили с одинаковыми эстетическими и вкусовыми запросами. Чрезмерное изобилие зубных щеток, валявшихся в раковине, наводило на мысль, что каждый обитатель этого дома предпочитал для каждого отдельного зуба пользоваться отдельной же щеткой. Чтобы избавиться от ощущения усталости, она, отвернув кран, плеснула воды себе на лицо и с прояснившимся зрением, не вытираясь, пошла разыскивать организаторов съемок, чтобы распрощаться с ними.

Голоса привели ее в спальню, где студенты-психологи с помощью приятелей с актерского факультета репетировали наиболее интимные эпизоды.

Пожилые родители, облачившись в банные халаты, уселись на кровать вместе с профессором, их сыном. От костюма его освободили, но галстук оставили, кое-как заправив в старый халат. И таким вот образом, под прицелом съемочной камеры, они анализировали дела давно минувших дней, разговаривая на иврите. Участница массовки стояла на пороге, сознавая, что откровенность и искренность разговора могут пострадать от ее незваного присутствия. Самое время было исчезнуть. Но в ту минуту, когда она решила это, чья-то твердая рука опустилась ей на шею.

– А я уже решила, – холодно отреагировала она, – что вы обо мне забыли.

Похоже, что отставной полицейский был к этому готов.

– Я не забыл. И впредь на это не рассчитывайте. Мне позвонила дочь и попросила привезти л-лекарство для внука… а о вас… я н-не думал, что здесь все закончится так быстро.

– Ну, вот так все вышло.

– Что ж… что ни делается, все делается к лучшему. Вышло, по-моему, совсем неплохо.

– Спорить не приходится. Так что вы заслужили не просто тарелку супа, но полный обед. К слову – сколько у вас внуков?

– Пока что только один.

– В возрасте…

– Примерно таком же, как и ваш цад-дик.

Он проводил ее до дома на улице Раши́ и пожелал успехов на съемках в Масаде. Если бы цены на билеты не взлетели так высоко, он спустился бы к Мертвому морю непременно.

Дома ее ожидали шесть голосовых сообщений от Хони – одно сердитее другого. Содержание всех было тем не менее одинаково – автобус, арендованный для доставки участников массовки к месту исполнения оперы в песках пустыни, отправится в путь на три часа ранее запланированного.

– И чем это ты занималась, шатаясь всю ночь напролет? – голосом праведника прошептал он в трубку, когда она перезвонила ему.

– Зарабатывала на кусок хлеба в массовке. Документального фильма, между прочим.

– Придумай что-нибудь получше. Документальных фильмов больше никто не снимает.

– Ты удивишься, увидев.

Но он, похоже, не готов был к тому, чтобы его удивили. И потребовал доказательств. Не позднее чем через два дня. К тому времени, когда они встретятся на втором исполнении «Кармен», поскольку он сумел достать билеты.

– Очень хорошо, Хони. У меня к тебе просьба, раз уж так получилось, – принеси мне какую-нибудь литературу о Мартине Бубере.

– Что? Мартин Бубер давно уже растворился в дымке истории.

– Ну, так вызови его вновь к жизни через интернет.

27

Благодаря раннему отъезду какое-то время глаза ее были открыты, не давая погрузиться в дремоту, и все-таки в конце пути она почти спала, роняя голову то в одну, то в другую сторону, так что в Масаду прибыла полусонной. Вместе с ней эту честь разделили еще шесть участников массовки – частично это были певцы из оперного хора, вышедшие, так сказать, в отставку и прибывшие накануне с целью укрепить ряды бывших более успешных, то есть оставшихся в строю, коллег, причем укрепить не голосами, а самим фактом своего присутствия.

К всеобщему удивлению автобус подвез их не к гостинице, а прямиком к основной сценической площадке у подножья Масады, откуда доносились до них звуки репетиции.

Певцы, танцоры и участники хора, прибывшие все в повседневной одежде, толпились, сгрудившись вокруг фантастического размера сцены с деревянным покрытием, повторявшим очертания естественного ландшафта. Грязная тропа змеилась меж двух холмов, засаженная по обочинам низенькими оливковыми, из чистого пластика, деревцами и столь же искусственными кустарниками самой разнообразной окраски. Режиссер, сопровождаемый ассистентами, держа в руках бычьи рога, подсказывал участникам хора, где они должны добавить рвения и когда заткнуться. Оркестранты, сидя в оркестровой яме, расположившейся напротив сцены, не могли отыскать одного невесть где задержавшегося тромбониста, время от времени поглядывали на дирижерскую палочку ассистента, на самом деле принадлежащую великому маэстро, который в эту самую минуту, уронив на пол партитуру, набирался то ли сил, то ли вдохновения, растянувшись на шикарной тахте в номере пятизвездочного отеля.

Семерых дам из прибывшей массовки с облегчением встретил и поприветствовал помощник режиссера, тут же принявшийся инструктировать их о предстоящих расстановках и перемещениях. В первой сцене, предположительно происходившей в Севилье, их заботой была создать у зрителей впечатление, будто они оказались в некой сельской местности, окруженные зарослями табака, где по мере развития сюжета сборщицам хочется петь все громче и громче, в то время как другие их подруги, лишенные вокальных данных, но не утратившие трудового энтузиазма, непрерывно проходят по тропе между двумя холмами, перенося связки табака куда-то в иное место; из общей веселящейся толпы тем временем выделяются две красавицы – одна с вилами, другая с мотыгой, в то время как остальные, покачивая бедрами, несут на голове корзины, полные одни – фруктов, другие – овощей. Но и это еще не все – картину обрамляют еще две девушки, видимо самого низшего разбора, ибо им, по воле режиссера, досталось только по ослику, впряженному в небольшие тележки неизвестного до поры до времени назначения.

– Это настоящие ослики?

– Чему ты удивляешься? В Европе время от времени на оперной сцене появляются даже лошади и слоны.

Помощник режиссера спросил Нóгу, не согласится ли она повести ослика, запряженного так, что ему придется тащить за собой небольшую кибитку, в которую, разумеется, тут же набьется куча детей, поскольку, объяснил он, прочитав в глазах этой чем-то привлекшей его внимание статной женщины, возраст которой он уже несколько минут безуспешно пытался определить, разумеется, дети будут самые разные, и вести они могут – и, разумеется, будут себя по-всякому, на то они и дети, но бояться этого ей не следует, ибо он всегда будет неподалеку, или, если сказать еще точнее, просто рядом.

– А нельзя ли без детишек?

– Никак, – заверил ее помощник режиссера. – Просто никак. Ибо никакая уважающая себя опера, в которой есть массовые сцены, не может обойтись без детей.

– Очень жаль, – сказала Нóга. – Но я согласна… если только вы скажете мне, что делать, если ослик вдруг взбесится?

– Это исключено, – после секундного раздумья заверил ее помощник режиссера. – С чего бы это могло произойти? Кстати, посмотрите вон туда – там, слева, сидит его хозяин, и я уверен, что он поручится за его спокойный и добрый нрав.

И действительно, у подножья одного из холмов стояла двухколесная кибитка и запряженный в красного цвета сбрую почтенного возраста осел, размышлявший, похоже, о превратностях и судьбах этого мира.

Нóга подошла к животному и, желая выразить свое расположение к этому невольному, но, похоже, необходимому, как и она сама, участнику бессмертной оперы Бизе, потрепала одно из его огромных ушей, улыбнувшись при этом его владельцу, а потом вдруг спросила его, есть ли у него курбаш.

– Курбаш? – Сказать, что владелец осла был ошеломлен, услышав арабское обозначение кожаной плетки из уст еврейской женщины, значит не сказать ничего. Но, овладев собой, он не без достоинства покачал головой. – Нет.

Плетки у него не было. Да и зачем? У его четырехногой собственности был такой покладистый характер, что никакой плетки ему не требовалось. Это самый добродушный осел на всем белом свете, несколько даже с обидой заявил он.

Поднявшись, он вложил ей в руки ременные вожжи.

– Вот, пожалуйста. Можете хоть сейчас повести его вон к тому взгорку. Он пойдет за вами следом, куда захотите. Ну, пошли…

Когда они взобрались на холм, помощник дирижера подал знак, адресованный оркестру и хору, после чего другой помощник – уже режиссера, сказал Нóге, что теперь ей следует спуститься с повозкой вниз к самой сцене, где их перехватят двое других участников массовки, спустившихся им навстречу с противоположного холма в сопровождении псевдопоселянок, несущих вилы и мотыги, в то время как оставшиеся участники сцены – а именно те, что несли на своих головах большие корзины с овощами и фруктами, – должны непрерывно появляться то здесь, то там, создавая впечатление – позитивное, по мнению постановщика, для восприятия самой оперы, – что Севилья в свое время являлась местом не только оживленного передвижения народных масс, но и плодоносной провинцией этой страны.

Репетиция отняла последние силы как у оркестра, так и у хора. Звучали все те же пассажи – снова и снова. Исполнительница партии Кармен вместе с Лейтенантом и Капралом разогревали голосовые связки в индивидуальных артистических уборных, служивших заодно и раздевалками. Остальные занимались тем же снаружи, добиваясь должного согласованного звучания хора, оркестра и перемещения танцоров. Режиссер вместе с помощником дирижера добились, наконец, желаемого результата, и статисты были отправлены в отель для отдыха, за исключением семи участниц массовки, прибывших с опозданием, для них потребовался отдельный прогон предстоящих сцен – появления тореадоров и контрабандистов среди холмов, а также сбора толпы народа посреди арены для боя быков.

После репетиции, в ожидании микроавтобуса, который должен был отвезти их в отель, все семь женщин, спасаясь от палящего солнца, попытались найти укрытие в оркестровой яме среди разбросанных там и тут пустых стульев – но что это было за укрытие! Другое дело – инструменты! Большинство музыкантов, правда, всегда носили их с собой, но некоторые… такие, что не было ни возможности, ни смысла таскать их с собой… и в первом ряду среди них, несомненно, находилась арфа, уютно устроившаяся в синем, с серебристой надежной молнией футляре. Сначала Нóга поглядывала на нее издалека и только потом решилась подойти поближе. Разумеется, все это бесценное хозяйство сторожил охранник – именно он в эту минуту, стоя за дирижерским пультом, жевал огромную питу, пристроив пластиковую тарелку на пюпитр. Поначалу она решила попросить у него разрешения, но потом подумала, что лучше всего сделать вид, будто она – просто-напросто одна из оркестранток, и, не глядя по сторонам и не прибавляя шага, медленно подошла к инструменту, и, потянув за молнию, освободила его из заточения, невесомо дотронувшись до струн, которые отозвались на ее прикосновение тихим вздохом.

Восемь недель прошло с тех пор, когда она в последний раз прикасалась к подобному чуду, и теперь ее всю обожгло, а потом обдало холодом. И у нее закружилась голова. И, что было совсем уж необъяснимо – ею в это мгновение овладело страстное желание…

Охранник все-таки заметил ее. Что охраняет он здесь, подумала Нóга – оставленные инструменты – или музыку… музыку как таковую? Она перевела взгляд и увидела своего ослика, терпеливо стоявшего на прежнем месте, поодаль. Сейчас его торба с ячменем, должно быть, уже пуста, потому что он не двигал больше челюстями, а задумчиво пялился, разглядывая Масаду. Она тоже перевела свой взор в сторону древней крепости, чье одиночество пережило превращение реальности в миф. Затем она окончательно использовала все возможности молнии, сняв с арфы прикрывавшую струны мягкую и тонкую оболочку, словно обнажая ее плоть, и, усевшись в ее тени, гладила и ласкала ее обеими руками, словно любовника, не колеблясь и не испытывая ни малейшего стеснения, а затем, как если бы ее концерт уже начался, заиграла «Фантазии» Сен-Санса.

Она с силой касалась струн, перекрывая завывания ветра, налетавшего из пустыни, и впечатление от ее игры было более глубоким и мощным, чем если бы играла она в самом замечательном концертном зале. Охранник, пораженный, спустился с подиума на землю и застыл в нерешительности, не понимая до конца, следует ли ему прервать это несанкционированное представление, но, бросив взгляд на шестерых женщин массовки, пробудившихся к жизни от звучащего волшебства Сен-Санса, заставившего их окружить арфу и ее хозяйку, отказался от проявления какой бы то ни было инициативы, со своего места следя за сильными пальцами и невольно подходя все ближе и ближе.

А она, вся отдавшись красоте ею же извлекаемых звуков, поочередно нажимая на педали, все играла и играла, осознав вдруг, что превосходит в эту минуту самое себя, и зная твердо, что не допустила в этом спонтанном исполнении ни единой ошибки и что никогда не играла так хорошо.

На окружавших ее слушателей она не смотрела и даже не улыбнулась им. Время от времени, по профессиональной привычке, она бросала быстрый взгляд на подиум, сосредоточив взгляд свой на рядах синих и красных струн; всем своим существом она хотела понять лишь одно – успевает ли за ней тот невидимый, но от этого не менее реальный оркестр, присутствие которого каждую секунду она ощущала у себя за спиной.

Когда она закончила, взяв последний аккорд, вся окружавшая ее массовка разразилась аплодисментами. Но точнее всех общее впечатление выразил охранник, сказавший с почтительной грубостью:

– Если ты так здорово играешь на этой своей штуке, какого черта ты делаешь в массовке?

– Так уж получилось, – ответила Нóга. – Я ведь на самом деле арфистка. А сюда попала, потому что…

И тут она неожиданно для себя рассказала этим, совершенно незнакомым ей людям всю историю последнего времени, связанную с экспериментом по переезду ее матери в хорошо обустроенный пансионат для людей, нуждающихся в помощи, и о злоключениях ее жизни старом родительском доме.

– И когда же все это разрешится? – прозвучал вопрос.

– Не позднее чем через месяц, – ответила Нóга, поднимаясь из-за арфы. – Ровно столько я отвела на все это дело.

Микроавтобус в конце концов появился и повез их в гостиницу. Ей пришлось делить номер в просторном и убранном помещении с видом на Мертвое море с одной из старших по возрасту участниц массовки, бывшей в прошлом солисткой оперы, перешедшей позднее в хор, совместное проживание с которой оказалось для Нóги на редкость приятным. Они говорили о музыке и о жизни, и соседка ее по комнате исполнила для нее несколько пассажей из «Кармен», продемонстрировав, насколько глубокими могут быть расхождения между солистами и хором.

Представление начиналось в девять, и певцы, музыканты и танцоры вместе с администрацией должны были в полной готовности быть на местах к семи.

Как только заходящее солнце начало исчезать за громадой Масады, бросая последние слабые лучи света на мрачнеющую поверхность Мертвого моря, музыканты извлекли свои инструменты и воздух наполнился разорванными звуками, в которых истинные знатоки могли различить обрывки и осколки любимых своих мелодий. Нóга, укрывшаяся за одним из склонов, одетая так, как подобало быть одетой деревенской девушке рядом с ослом, тоже приукрашенным парадной сбруей, позванивавшей болтавшимися на шее колокольчиками. Владелец этого красавца сидел в сторонке, покуривая в окружении подростков.

– Каким количеством пассажиров вы заполните вашу повозку? – спросил он Нóгу и рассмеялся.

– А сколько из них под силу повезти вашему ослу?

– Четверых уж точно. Но в опере требуется, чтобы минимум двое бежали позади повозки, чтобы двигалось все быстрее… живее, поэтому, если это тебе интересно, мы дрессировали наших ослов так, как в древние времена их дрессировали здешние арабы. Арабы из Андалузии.

Детишки были облачены в живописные и разноцветные лохмотья, но обуты в начищенные до блеска башмаки. Похоже, что все это, взятое вместе, сильно повышало цену осла и кибитки при сдаче их в наем.

В конце концов они утрясли и вопрос о количестве детей. Двое из соискателей уселись в кибитку, три, как договорились, будут бежать позади.

– Все они – это братья и сестры? – поинтересовалась Нóга.

– Кто-то да, а кто-то нет, – ответствовал араб.

Незадолго до восьми сильный луч прожектора осветил Масаду, превращая миф в реальную жизнь. Крошечные огоньки ровно в восемь пятнадцать осветили несколько дюжин пюпитров, за которыми музыканты пытались согреться – и разогреть инструменты. В отдалении нарастал, приближаясь, рев автотранспорта, доставляющего зрителей к месту выступления.

В пять минут десятого высокий и тощий дирижер триединой – ивритской, арабской и итальянской – идентичности прибыл, облаченный в черное, делавшее его похожим на протестантского проповедника, если не считать маленькой ермолки, пришпиленной к парику, что гарантировало сохранение внешнего вида в случае внезапного порыва ветра. Во время пребывания в составе филармонического оркестра Арнема Нóга была наслышана о его манере дирижирования, так что сегодня ей выпал случай убедиться в правдивости (или надуманности) этих сплетен собственными глазами.

По мере того как гасли огоньки, освещавшие сцену, звуки «Кармен», доносившиеся из оркестровой ямы, все сильнее заполняли воздух. И хотя музыка эта была знаменита и всем знакома, красота ее продолжала восхищать и изумлять. Массовке был подан знак, после чего Нóга поднялась с места и повела своего осла, размышляя, насколько его длинные уши восприимчивы к оперной музыке.

Двое арабчат, сидевших в кибитке, взмахами рук приветствовали восхищенную публику, не задумываясь о том, было ли это предусмотрено сценарием. Тройка, топавшая сзади, напевая, вносила в это действо свою лепту. Они пересекли сценическую площадку с севера на юг, едва не столкнувшись с такой же повозкой, двигавшейся с юга на север. И в то время, пока сборщики табака старались при помощи кулаков выяснить, кому из них достанется внимание женщин, осел, не переставая брести, изверг из своего организма прямо на сцену огромную кучу. «Вот это да, – ошарашенно сказала себе самой Нóга, в то время как аромат свежего навоза буквально забил ей ноздри. – Здесь что ни минута, то подарок». Она уже представляла, как развлечет своих друзей из Арнема рассказом о своем превращении в одну из участниц массовки. И все это время она не переставала подхлестывать ослика, тащившего повозку с детишками к дальней стороне холма, где, среди бравурной музыки и грохота барабанов, она различала скромные переборы арфы.

Представление закончилось в середине ночи, но участники смогли добраться до гостиницы только к двум часам утра. На конторке портье ее ожидало сообщение от брата.

«Нóга, милая! Йони заболел, а Сара ни за что не хочет оставить его на маму. Я попытался продать билеты, но, увы, не преуспел. Мне кажется, что судьба за что-то обиделась на меня. А потому я и мама вечером приедем, чтобы насладиться звуками “Кармен” в окружении массовки, чтобы иметь возможность поприветствовать тебя в новой твоей роли, где ты, безусловно, как всегда, будешь лучше всех».

28

На следующий день ветер из пустыни задул с нарастающей силой и на втором представлении тончайшие частицы пыли, поднимаясь в воздух с окружающих сцену соседних холмов, легли на нее плотным слоем. В том не было бы непоправимой трагедии, но после первого акта Кармен почувствовала, как вся эта взвесь с каждой секундой все явственней оседает в ее дыхательном горле – этом уникальном и таком чувствительном аппарате, – нанося заметный ущерб голосовым связкам. Несмотря на отчаянные и попросту героические попытки постановочного сообщества увлажнить певческий аппарат оперной дивы при помощи всевозможных лекарств и ухищрений во время антракта, равно как и уверений, что злокозненность природы вот-вот пойдет на спад, солистка отказалась продолжить свое выступление, испугавшись, что профессиональная ее репутация претерпит неповторимый ущерб. В искусстве, твердо была уверена она, не существует никаких извинений и скидок, а потому с присущей ей непреклонностью потребовала, чтобы ее немедленно отвезли обратно в отель. Что в свою очередь влекло за собой внесение новых статей в договор – в части, касающейся не только объяснений изменения ее голоса, но и новой трактовки поведения главных героев. Не говоря уже о гонораре…

Такая вот беда!

Хони и его мать прибыли к Мертвому морю во второй половине дня, ближе к вечеру, и, поскольку их гостиница отстояла довольно далеко от той, в которой расположилась Нóга, они не смогли увидеться до начала представления, но, созвонившись, договорились, что поужинают вместе на следующий день, перед тем как отправиться обратно домой.

– Как я поняла, – резюмировала Нóга, прижимая к уху телефонную трубку, – в опере вас заинтересовал больше всего мой ослик, который будет тянуть повозку с двумя малышами… и если повезет, то вы сможете послушать и музыку, что, в конце концов, тоже неплохо.

Но, так или иначе, они уже были здесь. Хони забыл взять с собой хоть какой-нибудь бинокль, но одолжил крохотный театральный у дамы, оказавшейся с ним рядом, и сквозь мутные окуляры предпринял попытку разглядеть в массовке свою сестру. По счастливой случайности ему это удалось и он тут же передал бинокль матери, но в ту же минуту осел перекрыл лицо Нóги, так что на ее долю досталась только кибитка с двумя малышами.

На время антракта они решили не покидать своих мест, но когда громкоговоритель объявил, что перерыв будет несколько большим, чем планировалось первоначально, они присоединились к толпе посетителей, мощным потоком устремившейся в закусочный бар, из которого несколько дверей вели в место для отдыха и портативные, в виде отдельных боксов, туалеты – узкие, оснащенные всем необходимым, стоявшие бок о бок без разделения на мужские и дамские, – их было вполне достаточно, чтобы очередь продвигалась с отрадной быстротой. И тем не менее, когда Хони и его мать прибыли, очередь была еще достаточно длинной, и Хони, нырнув в недра закусочной, вынырнул оттуда со стулом, на котором пожилой женщине можно было расположиться с условным комфортом.

Это время, которое случай предоставил Хони побыть наедине с матерью, предоставило ему и возможность приложить, как ему казалось, окончательное и последнее усилие для того, чтобы склонить ее к переезду в дом для престарелых – лучший из существующих, да еще и расположенный рядом с ним. Было оговорено, что Нóга вернется в Европу в ближайшие три недели, так что времени для раздумий, можно считать, совсем не оставалось. Однако мать, которая догадывалась о его намерениях, вовсе не расположена была решать подобный вопрос второпях и делала вид, что не понимает намеков Хони, который для себя склонен был считать решение о переезде в Тель-Авив своего рода fait accompli[7].

Когда он заметил, что ее очередь в одну из кабинок вот-вот подойдет, она обратила его внимание на женщину лет сорока, дожидавшуюся своей очереди неподалеку.

– Погляди-ка хорошенько, – сказала она. – Не правда ли, она похожа на нашу Нóгу?

– С чего это ты решила? – сказал Хони.

– Посмотри на форму ее головы, – стояла на своем мать, – посмотри на ее прическу. Она точно так же завязывает волосы узлом, разве нет? И посмотри, как она стоит…

Но прежде чем он успел ответить, кабина туалета освободилась и женщина, о которой шла речь, исчезла внутри. Очередь на шаг продвинулась, и крепко сбитый мужчина с полосой седины, выделявшейся в его прическе, оказавшийся первым, обернулся, заставив сердце Хони только что не выскочить из груди, ибо он узнал в нем бывшего мужа своей сестры.

– Ури! – крикнул он так, как если бы опасался, что этот человек постарается избежать встречи с ним. – Ури!!!

Что такое было в его голосе? Что-то похожее на чувство вины… Что-то…

Мать обернулась. Лишь минуту тому назад она заметила женщину, похожую на свою дочь, и вот внезапно бывший ее зять возникает собственной персоной. И в ту же секунду подошла ее очередь занять туалет… что она и сделала.

Хони с силой стиснул плечи утраченного навсегда шурина и, не тратя времени на разговоры о житье-бытье, быстро ввел его в курс всех дел, связанных как с Иерусалимом, так и с Тель-Авивом.

– А где Нóга? Она здесь, с вами?

Хони рассмеялся.

– Здесь-то здесь. Да не тут. Она снаружи.

– В оркестре? – лицо Ури просветлело. – Она нашла себе работу в Израиле?

– Еще нет, – сказал Хони. – Точнее сказать, не совсем.

Произнося это, выглядел он чуть-чуть глуповато. И он поведал своему бывшему родственнику всю историю, связанную с массовкой.

Тем временем дверь туалета открылась и закрылась, и женщина, напоминавшая матери о ее дочери, возникла, остановилась и, улыбаясь, дотронулась до Ури, который после некоторого колебания смущенно представил ее как свою жену, как если бы сам он был здесь среди людей, совсем ему чужих.

Репродуктор возвестил о начале второго акта, и Ури резко оборвал разговор, прежде чем Хони смог представиться второй его жене или хотя бы пожать ей руку.

Публика, уставшая от затянувшегося ожидания, поспешила на свои места, но мать его все еще не появлялась, и он испугался, что она, растерявшись, не сумеет отыскать своего кресла в первых рядах партера, тем более что и сам он не был до конца уверен, где оно расположено. Репродуктор воззвал к публике в последний раз, и непрерывный вихрь звуков, издаваемых инструментами, наполнил воздух, в то время как Хони метался от туалета к туалету, тихонько, подобно маленькому заблудившемуся малышу, повторяя: «Мама, мама… где ты… что случилось?», легко постукивая по дверце очередного туалета. В конце концов она появилась; лицо ее было вымыто и искусно припудрено, волосы уложены по-новому и выглядела она на десять лет моложе. Объяснилось все просто – в ее кабинке оказалось зеркало, которое подвигло посетительницу сначала освежиться прохладной водой, затем (что естественно) напудриться и заодно уж разобраться с немного пострадавшей прической, с которой, как показалось матери, ей было более к лицу предстать перед новой Кармен.

На пути к своим местам Хони рассказал ей о жене Ури, изумившись последовавшей реакции матери, не без ехидства заметившей:

– Не вижу ничего странного в том, что он нашел себе женщину, похожую на возлюбленную, которую он бросил. Но о чем вы с ним толковали? И что ты ему сообщил?

– Ничего особенного. Мы разговаривали пару минут, не больше – в основном о нашем эксперименте – я имею в виду о твоем…

– С чего ты решил, что должен что-то ему рассказывать? Его это не касается. Нисколько.

– Просто так. Безо всякой причины.

– Не ври. Ничто не происходит без причины.

– А здесь произошло.

– Надеюсь, ты не сказал ему, что Нóга будет на сцене?

– Сказал… не сказал… – Хони явно был рассержен. – Я что, должен сейчас помнить о каждом сказанном слове? Я ведь сказал тебе – это был короткий разговор – несколько фраз, а потом Ури оборвал его. Слава Богу, они разошлись девять лет тому назад… И кого это все теперь должно волновать.

29

Известие о том, что бывшая его жена вскоре появится на сцене, почему-то сильно подействовало на Ури, но он постарался ничем не выдать своих чувств, связанных с подобной новостью, сидя рядом с теперешней своей спутницей жизни. Тем не менее, хотя места их находились в самой середине ряда и почти вплотную к сцене, он все время озирался в поисках бинокля.

– Зачем тебе нужен бинокль? – спросила удивленная жена. – Мы ведь сидим совсем недалеко от сцены.

– Так-то оно так, – отвечал он ей, – но все-таки весь первый акт я пытался разглядеть, кто же на самом деле Кармен, а в конце концов узнал, что во втором акте в этой роли будет кто-то другой. Не знаю, как тебе, а мне хотелось бы эту замену разглядеть.

И он попросил сидевшего рядом с ним мужчину, не может ли тот на мгновение передать ему театральный бинокль, и, как только раздались первые звуки, он быстро поднес его к глазам, не опуская до тех пор, пока сосед не попросил его собственность вернуть.

Ури так и не удостоверился, что сумел определить, кто из этой пестрой толпы Нóга. В какую-то минуту ему показалось, что он узнал ее среди контрабандисток, передвигавшихся меж холмами, одетых, как одеваются в дорогу – так, чтобы удобно было тащить на спине мешки с краденым товаром. После того как ему пришлось вернуть бинокль, он начал всматриваться в других женщин. Делал он это так необъяснимо пристально, что обозленная жена не смогла сдержать своего раздражения и, поджав губы, процедила:

– Что с тобой? У тебя проблемы? На что ты все время пялишься?

– Хочу получше разобраться в том, что происходит.

– Я не об этом. О чем, между прочим, ее брат говорил с тобой?

– Ни о чем. Их мать собирается перебраться в специализированный пансион для пожилых одиночек. Только и всего.

Их перешептывание явно смазывало стройность звучания хора, и недовольные реплики соседей последовали со всех сторон.

Поскольку они жили в Иерусалиме, в квартале Маале-А думим, неподалеку от Восточного Иерусалима, а дети их в этот час давно уже спали под попечением соседей, домой они добрались в полночь, потратив на дорогу немногим более часа. Жена его, заметив мрачное настроение мужа, снова и снова пыталась понять смысл того, что он сказал ей во время перерыва, но Ури вообще отказался продолжать разговор.

Утром, после недолгих часов беспокойного сна, он поднял детей и отправил их в школу, после чего продолжил путь по направлению к своей работе в Министерстве окружающей среды, расположенном в Иерусалиме, где он рассказал двум своим секретаршам об опере в пустыне, включая эпизод о том, как песчинки помешали прозвучать голосу известнейшей оперной певицы, из-за чего партию ее пришлось передать какой-то местной Кармен. В полдень он оказался в одном из других департаментов, пытаясь найти чиновника, отвечающего за состояние окружающей среды в районе Масады. Предстоявшее этой ночью исполнение оперы было третьим и последним, а потому, прежде чем вся оперная банда – все эти продюсеры и режиссеры, уберутся в Тель-Авив, набив карманы выручкой, неплохо было бы убедиться, что Масада не превратится благодаря их заботам о просвещении народа в одну огромную мусорную свалку. Но за всем этим стояло одно – он не мог не думать о бывшей жене, которая через несколько часов вновь окажется на сцене среди артистов массовки, и так он добрался до склада запасного оборудования и разжился там прекрасным полевым биноклем. «Хватит ли мне сил перенести все это?» – спрашивал он сам себя, укорачивая время пребывания на работе, поспешая домой, чтобы оказаться там раньше детей, и стягивая рубашку в неясной надежде хоть ненадолго забыться сном.

Он проснулся около четырех и застал суетящуюся экономку и жену, слоняющуюся по дому с красными от недосыпа глазами и непрерывно зевающую по той же причине. В этом частично (а может быть, и целиком) была и его вина, и разве удивительно, что он принял это близко к сердцу? Волна заботливости накрыла его, и после ужина он убедил жену лечь пораньше, пообещав, что в следующем году исполнение «Кармен» у подножья Масады они встретят постояльцами самой фешенебельной из гостиниц Мертвого моря.

– Ну уж нет, – ответила жена. – Следующую оперу, если до нее дойдет дело, мы будем слушать в театральном зале, где не будет никакого открытого неба.

Собрав все свое мужество, Ури сообщил, что снова отправляется в пустыню. Дело в том, что поздно вечером именно там у него назначена встреча с одним из старших боссов Министерства окружающей среды… Разумеется, он ни на мгновение не отключит свой мобильник, он положит его в карман куртки, прямо напротив сердца, так, чтобы почувствовать малейшую вибрацию…

В наступающей темноте он двинулся на восток, миновав Иерихон; дорогу ему освещала луна, подмигивавшая наперебой с двумя шаловливыми звездочками – такое вот трио. На перекрестке Бейт-Ха-Арава он повернул к югу и меньше чем через час увидел луч света, прорезавший ущелье среди мрака Масады, навеки призванной напоминать человечеству о древних временах беспримерного героизма евреев, которые предпочли массовое самоубийство римскому плену. У него не было входного билета, а кроме того – никакого желания тратить на эту оперу еще деньги, так что, прежде чем добраться до общей стоянки, он покатил по пыльной дороге в объезд, пока не уперся в тупик. Выключил фары, заглушил двигатель и побрел с обратной стороны сцены, рассчитывая укрыться среди смежных небольших холмиков, то ли натуральных, то ли искусственных, трудно сказать. Отсюда, решил он, и наведет он свой бинокль, в который рассмотрит женщину, которая, несмотря на всю свою любовь к нему, отказалась родить ему ребенка.

Как бывший боевой офицер армии Израиля, он без труда ориентировался на местности, тем более когда, как вот здесь, ему помогала в этом трагическая громадина Масады.

До него доносились звуки настраиваемых инструментов. Но догадывается ли служба безопасности (если таковая присутствует), что делает здесь этот мужчина с серебряной прядью в густых еще волосах; уж не собирается ли он пробраться поближе к сцене, которую он пристально разглядывал не далее чем прошлой ночью, подпевая знакомым ему мелодиям, но сейчас умирает от желания увидеть одну-единственную участницу массовки, с которой у него из прошлого остались еще не сведенные счеты.

Бесшумно миновал он северный холм, из-за которого донесся до него беззаботный смех расшалившихся женщин, затем все затихло, после чего аудитория в тысячу человек взорвалась аплодисментами, отмечавшими по-явление дирижера. Несколько секунд – и бессмертная музыка поплыла ему навстречу. Мало-помалу продвигался он вперед, выбирая наблюдательный пункт, затем, опустившись на колени и вспомнив о бинокле – собственности Министерства окружающей среды, – он устремил свой взгляд на девушек из Севильи, одна из которых держала под уздцы ослика, запряженного в кибитку, из которой, в свою очередь, высовывались двое малышей, непрерывно махавших руками, приветствуя, окружавшей их и совершенно незнакомой толпе. Сердце его забилось с необыкновенной силой, когда он разглядел бывшую жену, привлекавшую, вне зависимости от роли, всеобщие восхищенные взоры в народном одеянии испанской крестьянки – и это была та самая женщина, которую он так и не сумел уговорить завести, родить ему ребенка, – не смог, несмотря на непроходящую, как смертельная рана, его любовь к ней.

Музыка вела ее и ее тележку поперек сцены к противоположному холму, и он, чтобы не потерять ее из виду, тоже аккуратно смещался в ту же сторону, делая все, чтобы не попасться на глаза ни одному из тысячи зрителей, глаза которых были устремлены на сцену, радуясь, что задуманное им проходит столь успешно.

Но…

Со своего возвышения на подиуме и с высоты своего роста дирижер заметил блеснувшую серебром голову человека, явно не принадлежавшего к оперной группе, и, задавая взвихренный, энергичный темп, нагибаясь и подпрыгивая, дабы вдохнуть еще больше жизненной силы в музыку Бизе, он не выпускал из вида вторгшегося в его мир незнакомца, который, как ему казалось, уже целится прямо в него, приникая к какой-то трубе, способной снести все вокруг. Но Ури, забыв обо всем на свете, даже не шевелился. Окаменев на краю сцены, он провожал взглядом деревенскую девчонку, пересекавшую сейчас тропинку с другой такой же повозкой, исчезая, скрываясь за соседним холмом. И пока он судорожно пытался сообразить, каким образом сможет продолжать свое наблюдение, его схватили два молодые, но дюжие охранника.

– Пожалуйста, сэр, – произнес один из них, не проявляя, впрочем, никакой враждебности, – если у вас не оказалось денег на билет, вам, пожалуй, лучше всего вернуться домой и прослушать эту оперу там. Здесь вы только испортите свое впечатление от нее.

– Вы абсолютно правы.

В первый момент они уже собрались конфисковать у нарушителя его роскошно выглядевший бинокль, но после того, как незнакомец представился, предъявив им документ чиновника Министерства окружающей среды, который приехал сюда лишь затем, чтобы не допустить превращения Масады в мусорную свалку, они – с некоторым разочарованием – вынуждены были отказаться от этой идеи.

Не дожидаясь окончания первого акта, он уже мчался обратно по направлению к Маале-Адумим. На перевале дороги, ведущей к Иерихону, он ощутил вибрацию мобильника, лежавшего прямо напротив сердца;

достав его, он сказал жене как можно более спокойным голосом:

– Милая… возвращайся в постель и постарайся уснуть. Я уже дома.

30

Предыдущим утром, перед тем как мать с сыном двинулись обратно в Тель-Авив, вся семейная троица сидела вместе на гостиничной террасе, глядя на публику, плещущуюся в соленой воде Мертвого моря. Разговор касался тех песчинок, которые попали в гортань примадонны, исполнявшей партию Кармен во время первого акта, и о том, как эти самые песчинки помогли проявить себя в полную силу заменившей ее дублерше, награжденной бесчисленными «браво!» и ставшей с этой ночи подлинной звездой. Зевнув, Нóга сказала: «Песчинки я лично видела лишь однажды во сне. Не знаю, почему». Ее брат и, конечно, мать смотрели на нее взглядами, полными любви. К середине дня ей не мешало бы поспать хоть немного – в противном случае, читалось у них в глазах, ей может не хватить сил, чтобы тащить за собой ослика, имевшего привычку в самых неожиданных местах останавливаться, не двигаясь с места.

– Скажите честно, – попросила она мать и своего брата, – как я показалась вам на самом деле?

– Я не спускал с тебя глаз, – сказал Хони. – И, если уж быть честным до конца, я оказался здесь только из-за тебя, а не из-за оперы.

А мать добавила:

– Не стала бы клясться, что я разглядела тебя, но так приятно было вновь ощутить себя молоденькой мамочкой, которая пришла посмотреть на свою дочурку, выступающую на праздничном концерте в детском садике. Когда ты была совсем крошкой, еще до рождения Хони, я и папа не пропустили ни одного из твоих выступлений, пусть даже ты в состоянии была произнести всего два слова.

– Два слова? Например?

– Горошек и бобы.

– И это все?

– Все. Чтобы услышать это, папа отпрашивался с работы. Но молодость вернулась ко мне, моя дорогая, не только благодаря тебе, – продолжала она весело, – но из-за Хони тоже. Мы перестали спать все вместе в одной комнате с тех пор, как ему исполнилось десять. И вот теперь, этой ночью, мы все разместились на одном диване, и ничего прекраснее за последнее время я не знала – спать со своими детьми в одной постели, а потому я вдруг спросила себя – почему вам, мои дорогие, захотелось заточить такую молодую еще вашу маму в дом для престарелых?

Сморщившись, Хони обернулся к сестре, но та лишь равнодушно улыбнулась. И он сказал:

– Мама ждет, когда меня хватит инфаркт, как это случилось с папой. Только для того, чтобы я перестал ее пилить.

– Никогда у тебя не будет инфаркта, – заверила его сестра. – Если у меня, по твоему мнению, у меня – сердце выковано из стали, то твое – из резины.

– Дети, хватит, – вмешалась мать. – Это я во всем виновата, прошу меня простить…

Они продолжали обсуждать произошедшую замену певиц, пытаясь выяснить и понять, почему персонаж более важен, чем актер или актриса, которые изображают своих героев на сцене. Сила искусства!

– На минуту, – сказала Нóга, – я оказалась рядом с дублершей. Я смотрела на ее лицо, и она настолько в каждом своем проявлении отличалась от суперзвезды, которую заменяла, что я на самом деле потеряла ощущение отличия от оригинала.

Мать, хорошо знавшая своего сына, чувствовала, что он вот-вот собирается поведать Нóге о своем разговоре с Ури, и, приложив палец к губам, дала ему понять, что этого делать не надо.

Но Хони сознательно проигнорировал ее и рассказал все-таки сестре о случившейся неожиданной встрече и об удивительном физическом сходстве между нею и второй женой бывшего ее мужа.

Нóга слушала, никак не реагируя, маленькими глотками допивая то, что оставалось у нее в чашке. А затем сказала:

– Не знаю почему, но мне кажется, ты проболтался, что я нахожусь поблизости.

Мать, не скрывая раздражения, поднялась так неожиданно, словно ожидала, что сумеет этим движением опередить ответ. Но Хони склонен был пренебречь в эту минуту подробностями и выложил всю правду, как ее видел.

– Я не сказал ему ни одного лишнего слова. Почему бы это я должен был упоминать о тебе? Ты откололась от него годы и годы тому назад. Так кого это должно волновать сегодня?

31

– Может быть, фейерверк, лучше которого еще не было в Иерусалиме, сможет удержать тебя от того, чтобы с такой поспешностью уехать из города.

Парочка старых друзей, оба флейтисты, из числа тех, что вместе с Нóгой учились в музыкальной академии, убеждали ее остаться на вечеринку в честь Дня Иерусалима.

Она состоялась на крыше невообразимого по безобразию небоскреба, воздвигнутого на руинах старого отеля «Холи Лэнд», открывая превосходный вид на пиротехнические букеты, запускаемые с самых высоких точек столицы. Большинство публики на крыше не были знакомы друг с другом и, более того, даже с хозяевами, желавшими доказать бескорыстие своей щедрости и то, что они никак не связаны с муниципальной коррупцией, выразившейся в сносе отеля и возведении вместо него этого отвратительного сооружения, такого же ужасного, как и другие небоскребы. Но, по израильской моде, гости с привычной быстротой разбились на группки, объединенные тут же установленным если не прохождением совместной воинской службы или возможным в детские годы проживанием в соседних кварталах, то, на худой конец, наличием общих знакомых.

Нóга стояла возле ограждения крыши, потягивая вино, бросая время от времени взгляды на затянутые туманом небеса, еще сохранявшие некоторую розоватость от недавнего фейерверка. Она знала, что вскоре, рано или поздно – так происходило всегда, – кто-нибудь заметит ее одиночество, и в этот день празднования Дня Иерусалима реальное или воображаемое воссоединение будет ожидать ее, завершившись, как всегда в последнее время, разговорами о ней и о ее делах. Ничего нового: разумеется, спрашивать ее будут, почему у нее нет детей и почему она не живет в Израиле. Будут ли ее поддразнивать, когда вместе с делами музыкальными она упомянет о своей работе в массовке, заключавшейся в том, чтобы тащить за собой запряженного в кибитку осла, роняющего ароматные кучи у подножья Масады во время исполнения великой оперы.

Первоначальная отчужденность привела к тому, что в воздухе зазвучали слова и мелодия старинной народной песни, тронувшей ее до самого сердца. Она решила попрощаться с друзьями, отклонив предложения проводить ее до дома. Отстаивая свою независимость, она заказала такси.

На улице Раши, возле родительского дома, стоял мужчина. Мог ли это быть, несмотря на столь позднее время, преследовавший все ту же свою цель старый адвокат? Но нет, то был не он. Сосед, мистер Померанц, вот кто это был. В мешковатой белой рубашке, с кипой на голове, весь в кольцах сигаретного дыма.

– Наконец-то я встретила вас, мистер Померанц, – сказала она, тепло приветствуя мужчину, борода которого становилась все белей и белей, но который только выигрывал от этого. – С тех пор как я приехала и поселилась здесь, я все время спрашиваю себя – где же вы.

– Ну, вот он я, – сказал мистер Померанц, ухмыльнувшись.

– Уже восемь недель, как я живу у мамы в квартире, – продолжала она, – и не сумела вас увидеть. И хорошо, что вы не болеете… как бедная ваша жена.

– Да… слава Богу, что я здоров. И я не прятался от тебя, Нóга, – ласково добавил он. – Я просто все время, всю неделю не в Иерусалиме, а в Иудее.

– В какой Иудее… нашей или палестинской? – спросила она придирчиво.

– В Божьей Иудее, – мягко ответил он. – Весь последний год я преподаю пять дней в неделю в ешиве, что в Текоа, и таким образом могу помочь нашему сыну Шайе, у которого много детей.

«Да, – хотелось сказать ей. – Да. И с одним из них я даже встретилась… и даже пригрозила ему плеткой…»

Но она промолчала.

Тем временем мистер Померанц докурил свою сигарету, которая только что не обожгла ему губы, и, тут же достав другую, зажег ее от окурка, который затем бросил на землю и затоптал подошвой.

– Твой отец тоже, да покоится он с миром, – сказал он, словно извиняясь, – он тоже любил постоять здесь со мной возле ограды и побаловать себя сигаретой… мужская солидарность, понимаешь… что-то вроде дружбы, возникшей, хочешь не хочешь, из-за того, что твоя мать, как и моя жена, не переносят дыма. Боятся…

– Да, вы были добрыми друзьями, пусть даже мой отец был человеком абсолютно мирским.

– Хватит, пожалуй, повторять это слово – «мирской, мирской»… Что это такое?

– Это значит – «неверующий».

– Сказать окончательно, что человек был «мирским», – заметил мистер Померанц с упреком, – можно только тогда, когда его похоронили. И, кстати, Нóга… раз уж мы коснулись этого предмета… навестила ли ты могилу своего отца за это время?

– Я… одна?..

– А в чем проблема?

– Да как я нашла бы ее? Я была только на погребении… а когда устанавливали памятник… надгробную плиту… меня уже в стране не было.

– Я помогу тебе найти ее.

– Еще года не прошло. Мне было сказано, что после тридцати дней никто не должен посещать могилы вплоть до окончания первого года.

– Не имеет значения, что они там сказали, – перебил он ее раздраженно. – Не имеет значения, сколько времени прошло. Человек, который любил своего отца, посещая его могилу, еще глубже ощущает эту любовь.

– Верно, – прошептала она.

– Итак?!

– Итак?

– Если хочешь, завтра утром мы отправимся на кладбище… до того как ты снова оставишь нас.

– Завтра? – она попыталась остановить его рвение. – Завтра же все будут отмечать День Иерусалима. И будет парад.

– Не вижу никакой связи.

– Вы правы… это все не имеет значения.

– Значит, договорились: завтра утром, пораньше я беру тебя с собой на кладбище, – и он щелчком отправил не погасшую еще сигарету в воздух, словно маленький персональный фейерверк, после чего ушел к себе в квартиру.

«Он поймал меня на удочку», – сказала она себе самой… и как же быстро удалось ему добиться того, чтобы она, сильно нервничая, сидела с мобильником в руках и, завернувшись в старую материнскую шаль, полусонная, прислушивалась, не раздался ли уже двойной стук в дверь – так, как это делал его внук.

Ранним утром он уже стоял в дверях с торжественным выражением лица; на нем был черный капот, а на голове – шляпа с огромными полями, прикрывавшими пейсы. Неторопливо повел он ее к автобусной остановке, а когда небольшой автобус подъехал (городской или частный? – подумала она), подсадил ее на старинный манер, и тут же стало ясно, что это – специальный и, если можно так сказать, «кладбищенский» автобус, который довозит своих пассажиров не только до въезда на кладбище, но и к различным его секторам, останавливаясь по первому требованию.

– Я никогда не нашла бы этого места. Вы, безусловно, эксперт…

Мистер Померанц предложил ей постоять напротив могильной плиты и камня, который воздвигли ее мать и брат. То был просто прямоугольник сероватого мрамора с датами рождения и смерти, под которым в одну линию тянулась выгравированная строка:

«Любимому, что радовал каждое сердце».

– Прекрасно, – сказала она. – Таким он и был. Но почему они ни разу не упомянули при мне об этой строчке?

Мистер Померанц ничего на это не ответил. Он стоял и смотрел на могилу. Она ему нравилась. Кругом – ни души. И тонкий аромат цветущего кустарника.

– Хорошо, что вы затащили меня сюда, – сказала она, тут же поправившись… – Я хотела сказать – «посоветовали».

И опять мистер Померанц не сказал ничего. Он только кивнул в знак согласия и продолжал разглядывать надпись на камне, как если бы это был исключительно сложный текст.

– Возможно, вы помните, – задумчиво проговорила она, – что никто из нас троих во время похорон в голос не плакал. Вы не удивились – почему? Не задумывались?

– Нет, – ответил явно пораженный мистер Померанц. – Я об этом не задумывался.

– Дело в том, что папа скончался во сне, лежа рядом с мамой. Смерть в бессознательном состоянии… не испытывая ни страха, ни страданий… и мы все чувствовали, что именно такой смерти он и хотел. И это же было, согласитесь, хорошо… вот почему мы и не плакали во время погребения.

Он с нескрываемой нежностью посмотрел на нее, но не произнес ни слова. Поднял с земли кусок гальки, положил кругляш на надгробную плиту, затем взглянул на часы. Но арфистка, все еще во власти воспоминаний о покойном отце, хотела чего-то еще, чего-то такого, что мог дать ей этот неожиданный визит.

– Поскольку это вам я обязана тем, что стою сейчас у отцовской могилы, мистер Померанц, может быть, нам следует сделать что-нибудь еще?..

– Что-нибудь еще? Например?

– Может быть, кто-то из молящихся… раз мы уж здесь… прочтет надлежащий кадиш[8]? Самый простой…

– Для того, что ты имеешь в виду, говоря «простой кадиш», ты должна была бы превратиться в мужчину, – ухмыльнулся мистер Померанц. – А кроме того, потребовался бы миньян[9]. Но… мы с тобой можем обойтись и без того и без другого. Помнишь, когда, бывало, ты доставала свою арфу по субботам… я говорил тебе, что священники – по моей просьбе, признаюсь, согласились, чтобы ты играла на ней даже в синагоге.

– Да, – краснея от стыда, признала она. – Вы мне говорили это… и я не забыла, какую терпимость вы все проявляли ко мне… Но сейчас у меня нет с собой моей арфы.

– Верно. Нет, – он засмеялся. – Сыграть ты не можешь. Но можешь просто прочитать его вслух.

– Но как?

Здесь мистер Померанц извлек из внутреннего кармана своего одеяния желтоватую пластиковую карточку со словами кадиша, напечатанными крупным шрифтом. Чистым и звучным своим голосом она прочла их, строчка за строчкой, ощущая себя вновь участником массовки, сидящим в иерусалимском баре под камерой, провожающей ее взглядом возле отцовской могилы.

Закончив, она вернула кадиш, который исчез во внутреннем кармане накидки, убогость которой ей бросилась в глаза впервые.

На лестничных ступенях общего их дома, прежде чем расстаться, она пригласила его в свою квартиру, открыла платяной шкаф родителей и предложила ему висевший сиротливо костюм. Улыбнувшись, он погладил пустой рукав, но вежливо отклонил предложение.

– Вещь дорогая, – сказал мистер Померанц. – Дорогая, и в хорошем состоянии. Это уж точно. Я любил твоего папу… более того – я его уважал… но подозреваю, что материал… как бы это сказать – шаатнез.

– Шаатнез???

– Да, Нóга. Это смесь шерсти и льна, и носить подобное – запрещено. Всем без исключения, даже женщинам. Это – некошерно.

32

Обострившееся заболевание внука помешало Элиэзеру, добровольному водителю Нóги, прибыть в Ашдодский порт, к месту съемки, до самого полудня. Среди лабиринта мачт, блоков грузоподъемников и кранов, бликовавших в отблесках заходящего солнца, опытный и наметанный глаз отставного полицейского все-таки быстро отыскал расположение огромного склада, которому предстояло превратиться в госпиталь, и не просто в кинематографическую декорацию, а в самую что ни на есть больницу.

У входа толпилось несколько будущих участников массовки, ожидавших приглашения – в зависимости от собственных их намерений и ожиданий, равно как и выбора руководителей съемочной группы. Вечный «массовик» – никаких предложений к нему не поступало. Наконец, помощник режиссера подозвал его.

– Элиэзер!.. Сегодня твое место – в морге. Будешь изображать покойника. Извини, но зритель не должен видеть твоего лица в этом сериале.

– Н-ннно они вс-се равно увидят его, пусть даже в гробу…

– Это произойдет лишь в самом финале, когда все уже будет кончено.

Элиэзер вздохнул.

– Если вы так решили…

– Но тебе не придется скучать. Там будет развиваться одна сюжетная линия… чисто медицинские дебаты, касающиеся твоей смерти, которые, не исключено, потребуют вскрытия.

– Ну, очень увлекательно…

Но они в это время уже обратились к Нóге. Чего она хочет больше – появиться в кадре как пациентка или как родственница кого-то из больных? И если как пациентка, то как хронически больная или на выписке?

Элиэзер ответил за нее:

– Она – больная. Просто больная, но не в критическом состоянии.

Но помощнику режиссера, отвечавшему за кастинг, вовсе не показалась удачной мысль Элиэзера спрятать хорошенькую женщину среди одеял и подушек, где утрачена была бы возможность показать ее поразившую опытного киношника женственность, так что компромисс был мгновенно достигнут: она будет исполнять роль больной, сидящей в инвалидном кресле, склонившейся над многоцветным набором для переливания крови.

Элиэзера без лишних сантиментов отправили в морг, а Нóгу повели через путаницу белых фанерных перегородок к некой даме, попросившей ее переодеться в цветную ночную рубашку. Затем ее усадили в инвалидное кресло на колесах, показав, как следует с ним обращаться. Собственная ее одежда была запакована в пластиковый мешок, его повесили на кресло, появилась и стойка для внутривенных инъекций с сосудом, наполненным кроваво-красной жидкостью, и трубками, скрытно закрепленными у нее на руке. С этой минуты, было ей сказано, она была свободна делать что ей заблагорассудится.

Когда она понадобится – ее найдут.

Вечер еще не наступил, и через немногие окна, проделанные специально в стенах склада для нужд съемочной группы, заходящие лучи солнца заливали остатки прошедшего дня потоками золота и меди. Нóга толкала руками колеса инвалидного кресла, лавируя среди медицинского оборудования, кроватей и каталок, столкнувшихся случайно передвижных киноаппаратов и покрытых пылью микрофонов. Несмотря на всю временность происходящего, Нóга нашла это место вполне соответствующим и приспособленным для выполнения поставленных перед операторами задач. Время от времени она заезжала в одну из комнат, где кинематографические больные, оснащенные медицинскими принадлежностями, приветствовали заглядывавших к ним посетителей в их воображаемые больничные палаты дружеским помахиванием руки.

Но в основном она продвигалась по коридорам, пытаясь определить, есть ли здесь – а если есть, где находится, – запасной выход, как воображаемый, сценарный, так и существующий на самом деле, надеясь во время этих поисков наткнуться на ход, который привел бы ее к моргу, где она нашла бы ухмыляющегося полицейского, протестующего против выпавшей на его долю скуки.

Коридоры становились все мрачнее и заметно у́же – то ли из-за таинственных намерений проектировщиков, но скорее всего из-за вечерней мглы, опустившейся на мир. И оттого огромный этот и заброшенный склад вдруг показался ей метафорой человечества, в котором все мы исполняем роли статистов в массовке современной истории, не имея представления о том, насколько заслуживающий доверия и удовлетворительный приговор ожидает нас в конце.

Люди вжимались в стены, освобождая ей дорогу, кто-то из них был «пациентом», кто-то «родственником», остальные – безликими участниками: просто актеры, реальные медработники, а то и члены съемочной группы – и кто взялся бы определить разницу между настоящим и выдуманным? Были среди них такие, что сочувственно расспрашивали ее о болезни, были и те, что в молчании проходили мимо. Но она упрямо продолжала продвигаться вперед, задавшись целью отыскать запасной выход, который, появившись внезапно, ослепил ее сверканием серо-синего Средиземного моря.

Дверь вела к небольшой площадке для удобств портовых рабочих; там расположились два сарая – один служил складом, другой – для переодевания; он же превращался в бар, вход в который сейчас преграждал огромной своей тушей мужчина – отставной судья – знакомый и добродушный участник массовки, чья служебная униформа, бейсбольная шапочка и пистолет должны были позиционировать его как работника больничной службы безопасности.

– Что ты можешь поделать? – весело спросил он прикатившую в инвалидном кресле арфистку, разглядывая ее, всю в ярких цветах, ночнушку. – Они не дали мне возможности даже открыть рот, чтобы отказаться, а сразу определили охранником, который дежурит у больничных дверей, так что моя роль будет одной и той же во всем сериале. Неплохая прибавка к моей пенсии, ничего не скажу.

– Вам нет нужды в извинениях, – успокоила его Нóга. – Вы – израильский Хичкок. И публика никогда не успокоится, пока не увидит вас.

– А тем временем наш общий друг Элиэзер приговорен к виселице. И не сможет больше никогда показать свое перекошенное от смеха лицо.

Судья рассмеялся.

– Не переживай. Этот заикающийся полицейский вернется после смерти обратно, свежее маргаритки. И получит еще не одну интересную роль. И кстати, милая Нóга, чем закончился твой эксперимент?

– Мой? Вы имеете в виду – моей мамы…

– Он и твой тоже. Потому что ты играешь в нем не последнюю роль – разве не так?

– Так.

– Ну и каков вердикт?

– Можно сказать, что мама зависла между небом и землей. Но что-то во мне подсказывает, что она не покинет Иерусалим.

– Браво! Вот так поступают настоящие и совсем не ультраортодоксальные женщины. А ты, дорогая?

– В течение ближайших десяти дней я должна вернуться в Европу и занять свое место за арфой, к самому началу репетиции «Фантазии» Берлиоза.

– Таким образом, ты покинешь Израиль, так и не появившись в массовке телевизионного коммерческого фильма… а впереди ведь еще и художественный…

– Какая мне разница?

Но в то время, как экс-судья – он же сотрудник службы безопасности – попытался объяснить существенную разницу, ее внимание переместилось на кафетерий и его посетителей. В основном это были портовые работяги, молодость которых осталась в далеком прошлом, и канцелярские клерки, седые и лысые, но она вдруг увидела их такими, какими они, вероятно, были когда-то: молодыми честолюбцами, завороженными близостью Средиземного моря, и острая ностальгия пронзила ее, словно эти люди напомнили ей о чем-то, что она сама потеряла, что было настоящим… настоящим чувством, которое невозможно заменить никаким суррогатом.

Ничем…

– Ты меня не слушаешь…

– Нет… да… Извините… У меня внутри все горит… никто не может объяснить мне, какого черта я здесь делаю. И вы, преданный и уважаемый мой друг… откуда берутся у вас силы, чтобы перепрыгивать из одной съемки в другую. А ваша семья – она что, не скучает по вам?

– Наоборот… Это просто замечательно, что я не торчу дома. Для них всех, по крайней мере. С тех пор, что я в отставке, жалуются они, я никак не могу остановиться и перестать их судить.

А в это время багрянец заходящего солнца продолжал тонуть и прятаться за тучи. Зажглись огни кафетерия, подсказывая посетителям, что пора закругляться, и высокий выходец из Судана, появившись, тут же начал убирать стулья, укладывая их поверх столиков, в то время как закат, смешиваясь со светом фонарей, преображал живых людей в силуэты, один за другим уходившие по дорожке, ведущей к наружным воротам из порта. Одинокая тень задержалась на площадке, словно целиком погрузившись в мысли, вместо того чтобы последовать за остальными к выходному турникету. Хозяин этой тени медленно вращался вокруг своей оси, время от времени замирая, чтобы бросить взгляд в сторону моря, пока, наконец, не двинулся туда, где, вонзаясь в небо, громоздились огромные краны, удаляясь неспешными и словно нерешительными шагами, время от времени останавливаясь, словно он не мог узнать места, где находился, хотя вроде бы и был здесь когда-то. Нóга провожала его взглядом, пока мрак не поглотил его. В море то и дело появлялись и исчезали разноцветные мачтовые огни, затем троекратно просигналил маяк – три коротких вспышки, перерыв и снова вспышка.

– Что ты там увидела интересного, юная леди?

– Почему в Израиле закат длится так недолго?

Судья засмеялся.

– Ты слишком долго пробыла в Европе, милая девочка, и успела забыть, с какой скоростью солнце садится в родной стране.

– По-видимому.

– И что же ты скажешь?

– Скажу о чем?

– О возможности того, чтобы, перед тем как исчезнуть, принять участие в качестве участницы массовки… и сняться в очень многообещающем коммерческом фильме, который я имею в виду.

– Нет, – не раздумывая отрезала она. – С массовкой покончено. Нет у меня больше никакого желания засвечиваться в разных этих историях, ни в документальных, ни в художественных. А потому я говорю «гуд бай»… и вам, добрый мой страж, и всем другим. Как говорил поэт: «прощайте навсегда». Желаю вам побольше строгости. Никому нельзя позволить ни войти сюда, ни выйти отсюда. А я отправляюсь сейчас, чтобы заявить о своем уходе и вернуть это инвалидное кресло.

И, расшалившись, она потянула за козырек судейской шапочки, натянув ее отставному законнику по самые брови, после чего, крутанув колеса инвалидного кресла, выкатилась в коридор, который сейчас не был столь мрачен, ибо вдали, у того места, где должен был сниматься эпизод с ее участием, уже горели два огромных прожектора. Но, в тот самый момент, когда она поднялась из кресла, чтобы объявить о своем уходе, заодно потребовав, чтобы ее освободили от трубок для внутреннего переливания крови, прикрепленных к руке, молодой человек с карточкой ID дотронулся до ее руки и чрезвычайно вежливо заставил ее снова сесть на прежнее место.

– Нам нужны вы для съемки несколько специфического эпизода… совсем скоро… после чего вы сможете решить, что делать, – произнес он.

– Какой еще эпизод?

– Позвольте нам пока что не открывать это прежде самой съемки… поскольку режиссеру хочется, чтобы это оказалось для вас неожиданностью… так сказать, сюрпризом… чтобы захватить в самом начале неожиданный ваш взгляд… взгляд человека испуганного… и, быть может, даже шокированного.

– Шокированного? Но чем?

– Ох, нет, нет… Пожалуйста, не надо. Я и так уже наболтал больше, чем нужно. Но поверьте мне, мы не станем требовать от артиста массовки того, что ему не под силу. Нам, прежде всего, нужно само ваше присутствие… присутствие искалеченного больного, который входит в больничную свою палату и неожиданно становится свидетелем интимной сцены.

– Интимной?

– Простите… я употребил сейчас неподходящее слово. Интимное – в самом широком смысле…

– Но послушайте. Я здесь сейчас для того, чтобы сказать всем вам – я ухожу. Отваливаю… если так вам понятнее.

– Конечно, конечно, очень жаль. Это ваше право, да… ужасно жалко, но…

– ???

– Вы сможете уйти только после того, как мы снимем эту сцену.

– Почему бы вам не найти еще кого-нибудь и шокировать этой сценой его?

– Потому что вы – лучше всех. Это относится и к возрасту, и к внешности, но особенно… вы выглядите такой культурной. Вы ведь имеете отношение к музыке, не так ли?

– К арфе.

– Ну так пожалуйста, Нóга. – Молодой человек произнес ее имя так, словно во рту у него была ложка меда. – Не говорите «нет».

Она равнодушно кивнула. Тут же перед нею возник гример и, склонившись, освежил ей лицо и шею, а затем тонкой кисточкой придал ее лицу присущую ей красоту, несколько поблекшую от дневного пота. Появившийся следом ассистент оператора принес ей бутылку холодного пива и бутерброд. Кто-то, оставшийся неопознанным, сменил красную жидкость, бегущую по прозрачным трубкам, на синюю, а молодой человек тут же занял место у нее за спиной и сноровисто покатил ее к центру гигантского сарая.

– Если интимная сцена, о которой вы мне толкуете, будет происходить в морге, – предупредила она, – не мешает вам знать, что там у меня есть хороший приятель.

– Где, в морге? Как это пришло вам в голову?

– А что… в больнице, хотите вы сказать, нет морга?

– Ничего о подобном не слышал, но допускаю, – молодой человек рассмеялся. – Но кто-то вроде этого нам понадобится после окончания съемок. В качестве жертвы.

В этот раз что-то ее встревожило, и в ответ на шутку она даже не улыбнулась. Куда же они заслали Элиэзера? Но обратного пути уже не было. Ее инвалидное кресло остановилось у массивной двери, наглухо закрытой. Теперь уже она сама испытывала страх.

Полная тишина. Из-за двери не доносится ни звука. Молодой человек вцепился в ручки инвалидного кресла с такой силой, как если бы опасался, что она в последнюю минуту может сбежать. Несколько минут ожидания, дверь распахнулась, появился врач, определенно расстроенный. Ему около сорока, на нем белый медицинский халат, вокруг шеи обмотан стетоскоп. Определенно, это актер, и явно не из массовки.

Приятное лицо его серьезно, совершенно измученно, и она замечает что-то знакомое в его взгляде – унижение и страсть, сокрушенную ненавистью. Он глядит на сидящую в инвалидном кресле красивую женщину из массовки, облаченную в ночную сорочку, дружелюбно кивает и идет по направлению к коридору. Дверь открывается снова, и снова из нее выходит мужчина; этот возрастом старше предыдущего – на груди у него бейджик, на поясе – переговорное устройство. Молодой человек, толкавший ее кресло, становится с ним рядом и что-то нашептывает на ухо, после чего тот поворачивается к Нóге, берет ее за руку и представляется.

– Я – режиссер этого фильма, – говорит он… – Я знаю, что вы не расположены были сниматься в эпизоде, в котором вы нам очень нужны, и я очень благодарен вам за то, что вы согласились сниматься. Поверьте, что никакого желания вовлечь вас во что-нибудь недостойное или постыдное… ничего подобного у нас не было и нет. Кто знает, может быть, после этого эпизода вы измените свое мнение и останетесь с нами… скажем так, на более продолжительное время.

– Нет. С меня хватит. От всего этого я просто больна.

Режиссер нежно тронул ее за руку, словно это была рука ребенка. Подозвав актера, он отвел его в сторону и начал тихо говорить что-то конфиденциальным тоном, но тонкий изощренный музыкальный слух арфистки сделал тщетными подобные ухищрения.

– Она уперлась, – жаловался актер. – И потом… она меня не вдохновляет… в ней нет ни капли страсти. Голая техника.

Режиссер снова появился в комнате, чтобы с глазу на глаз поговорить с актрисой, оставив за дверью представительницу массовки и актера наедине. Проходя мимо, он подолом своего халата зацепился о колесо инвалидной коляски и, явно занервничав, ухватился за стетоскоп, словно решив тут же его использовать. Сунув в ушные раковины наушники, он глуповато как-то улыбнулся представительнице массовки, которая в эту минуту испугалась, что он хочет проверить биение ее сердца. Но самозваный и фальшивый этот врач имел в виду не ее, а самого себя, расстегивая пуговицы своего одеяния, прикладывая диск стетоскопа к своей обнаженной груди. Закрыв глаза, он сделал вид, что прислушивается к биению своего сердца, но когда заметил улыбающуюся во весь рот красавицу из массовки, замер и пробормотал что-то относительно пылкой красотки, с которой он вот-вот займется любовью. Здесь дверь открылась и поглотила его вместе со стетоскопом.

Глубокая тишина. Молодой ассистент, стоя за ее спиной, замер. Он, весь внимание, с силой сжимает ручки инвалидного кресла. Потерявшая надежду отчаявшаяся Нóга сидит, закрыв глаза. Что это такое приключилось с нею в Израиле? – изумленно пытается она понять. Каким образом за какие-то считаные недели превратилась она из профессиональной арфистки в разъездную артистку массовки? И где усилиями брата и матери окажется в результате очередного их эксперимента?

Снова открывается дверь, и снова появившийся режиссер осторожно везет ее, аккуратно объезжая кабели, съемочные камеры, мониторы и прожектора, и, наконец, тормозит.

– Ну вот, Нóга, – называя ее по имени, говорит он. – Вы – измученный пациент. Вам плохо. Вы возвращаетесь в свою палату, к своей постели. Пожалуйста, подкатывайся вот сюда… два или три метра, и останавливайся, замерев, пораженная, шокированная, если можно так сказать, увиденным, ибо на соседней кровати происходит нечто такое, чего ты никак не могла ожидать и что тебе совершенно не нравится. А камера расскажет и покажет нам, что в эту минуту ты думаешь и что чувствуешь.

Она сделала все так, как было ей сказано; вкатилась в темную, скрупулезно воспроизведенную больничную палату с двумя кроватями – одной, незанятой, для нее и другой, возле которой стоял врач, уже не в силах сдерживать себя. Он сорвал с шеи и отшвырнул свой стетоскоп, и, вместо того чтобы прослушивать сердце и легкие полуодетой пациентки, забыв о всякой сдержанности, покрывал поцелуями ее обнаженные груди и плечи, при полном, похоже, согласии самой больной, словно та верила, что прикосновения и поцелуи дипломированного врача ускорят ее выздоровление, – и в то время, как пораженная представительница массовки пыталась понять разницу между вожделением актера и похотью мужчины за своей спиной, она услышала шепот:

– Поближе… подкатись поближе. Так, чтобы они поняли, что ты здесь.

А пока что врач, осознавший, что он наделал, пришел в себя, стоял, выпрямившись; обнаженная грудь его видна была из-под расстегнутого халата. Вперив дикий взгляд в черт знает откуда возникшую пациентку в инвалидном кресле, без предупреждения оборвавшую его страсть, он одним быстрым движением вытащил ее из кресла, поднял на руки, донес до свободной кровати и, уложив, закрыл ее тело и лицо простыней. И в то время пока, ошеломленная, она пыталась понять, является ли все происходящее с ней действием, зафиксированным в сценарии, или спонтанным порывом, фантазией профессионального актера, голос режиссера донесся до слуха бедной артистки, которой с полным основанием уже могла считать себя Нóга, и голос этот прокричал по-немецки: «Gut», что сопровождено было шквалом рукоплесканий всей съемочной группы.

Кто-то поспешно освободил ее от простыни и помог выбраться из кровати, как если бы она и в самом деле была беспомощным больным, нуждающимся в поддержке. Актриса – совсем молоденькая и тонкая женщина с огромными красивыми глазами – дружески помахала ей с соседней кровати, словно они были соучастницами по некой авантюре, и начала одеваться, делая это неторопливо и тщательно.

– Снимем все это еще разок, – мечтательно проговорил оператор. – Это – класс!

– Нет, – в голос крикнула Нóга. – Ни за что… мне кажется, я отыграла свою роль. И больше я здесь не работаю.

Это решительное заявление остановило съемку. Тотчас же кто-то выкатил чайный столик, уставленный сэндвичами и бутылками сока, газированной водой и холодным чаем; оголодавшая съемочная группа моментально сгрудилась вокруг, сметая еду и питье, перемежая процесс поглощения пищи разговорами о делах – своих и не своих, которые легко можно было бы назвать кинематографическими сплетнями. И в то время, пока с Нóги смывали грим, к ней подошел актер и с чувством произнес:

– Надеюсь, я не причинил вам никаких повреждений?

– Нет, – заверила его Нóга. – Сначала вы меня испугали, но затем я ощутила, что вы тоже боитесь – того, что я нажалуюсь на вас организаторам.

Она была самым решительным образом настроена поскорее убраться отсюда, но режиссер перехватил ее и стал благодарить за решение продолжить съемку.

– Большое, большое спасибо. Мы получили от вас все, что хотели… и даже больше, – говорил он.

– А чего вы ожидали? – строптиво спросила она.

– Мы ожидали жалости и обиды, – был ответ. – А когда врач тоже удивил нас и понес вас к постели, мы до смерти испугались, что вы начнете сопротивляться… и тем больше было наше удивление тем, с каким достоинством и зрелостью вы отыграли этот эпизод.

– Значит, все-таки можно сказать, что я не просто какая-то первая попавшаяся под руку любительница, – похвалила она себя и поспешила к выходу из этого искусственного мира в мир настоящий.

Коридор, до того времени пустовавший, был теперь до предела забит участниками следующих съемок, которые должны были начаться ближе к вечеру. Ее удивило, что многие из них обращались к ней за информацией, со временем поняв, что причиной тому была небрежность ее одеяния, ибо на ней до сих пор был больничный халат, который следовало сменить на обычную одежду, и она, повернув обратно, снова устремилась к больничной палате, чтобы забрать пакет с одеждой, оставленный в инвалидной коляске… но дверь в палату оказалась закрытой. И если она полагала, что достаточно одного желания, чтобы покинуть место съемок – ее ждало разочарование. Ей стало абсолютно ясно, что в дальнейших съемках они отлично могут обойтись и без нее, а ей остается ждать только, пока кому-нибудь из съемочной группы захочется выйти покурить.

– Что случилось? Почему ты вернулась? – полюбопытствовал кто-то из младших администраторов.

– Меня смутила столь неприкрытая страсть, – ответила она со смехом, пусть даже несколько неестественным. – А кроме того, мне хотелось бы снова встретиться с собственной моей одеждой, которую ассистент, если я что-то не путаю, повесил на спинку инвалидного кресла.

К сожалению, оказалось, что именно это инвалидное кресло было сейчас зажато между двумя кроватями, и добраться до него представится возможность не раньше, чем закончатся съемки. Мужчина, вышедший покурить, отступил на несколько шагов, а докурив сигарету, раздавил окурок подошвой и зажег новую. «Не удалось покурить за целый день», – объяснил он. Но факт этот для Нóги вовсе не требовал объяснения. Какое ей дело, курит кто-то или нет. Более того, она стрельнула у него сигарету, на всякий случай поинтересовавшись, не знает ли он, как здесь дела обстоят с моргом.

Между сигаретами дверь приоткрылась, и он нырнул внутрь, полный желания спасти ее одежду, с тем чтобы она в привычном для себя виде могла вернуться к обычной жизни. Но пока она еще не нашла ее – и более того, не представляла, где она сможет найти отдельную, не занятую комнату, где она могла бы, переодевшись, полностью привести себя в порядок, – она решила попробовать – под видом медсестры разрешить загадку необъяснимого исчезновения Элиэзера, надеясь оставить ему персональный подарок перед тем, как покинуть страну.

Время от времени она озиралась, словно ожидая преследования. Мог ли это оказаться Элиэзер, отставленный от съемок и ожидающий подходящего момента, чтобы оказаться с нею рядом? Понять это было невозможно, потому что во время ночных съемок вся съемочная площадка превращалась в сумасшедший дом, в бедлам, заполненный толпами людей в пижамах и больничных халатах. Голова у нее разлеталась на части и она, без особого успеха, смотрела то влево, то вправо, тщетно пытаясь найти возможность вернуться в Иерусалим.

– В этот час? О, нет, мадам… Это слишком поздно, – заявило ей некое ответственное лицо. – Тем более что покинуть территорию порта – целое предприятие, поскольку для начала вы должны отметиться в портовой полиции, которая, скорее всего, уже закрылась. Но скажите, мадам, зачем вам возвращаться вообще? Ведь самое лучшее ожидает нас всех впереди.

– Впереди или позади, – резко оборвала она, – моя работа здесь окончена.

– Но даже если это и так, Нóга, – к ее изумлению этот совершенно незнакомый ей человек тоже знал ее имя, – подождите до утра, и вам подадут такой завтрак, что вы долго будете жалеть, если не попробуете его.

А в самом деле? Зачем пропускать его? Он повел ее в средних размеров зал под огромными, неправдоподобно мощными потолочными балками перекрытия, придававшими помещению склада фантастическую высоту. Вся массовка уже сидела вперемежку с актерами и членами съемочной группы – кто в цивильном виде, а кто и в больничных халатах или даже в пижамах – одни забинтованные или обклеенные пластырем, другие еще и в гипсе.

Все были радостны и веселы, поскольку ужин был приготовлен мастерами своего дела, и Нóга среди кастрюль обнаружила вожделенный суп с мясом. Добродушное настроение окружающих ее людей обязано было еще тому, что это была не случайная компания, объединенная съемками в массовке, а давние знакомые и, быть может, просто друзья. Если это так и было, утешала она себя, и когда-нибудь настанет время, когда из-за ревматизма или избытка кальция в костях пальцы ее не смогут исторгать, потеряв послушность, должных звуков из струн арфы, здесь, у себя на родине она всегда – вот как сейчас – найдет, где работать.

От еды ее одолела сонливость, а еще она почувствовала, что врач, который поднял ее и на руках донес до кровати, также задел одну из забытых струн в ее душе. Лучше поспать где-нибудь здесь и встать пораньше утром. Покинув столовую, она побрела, поглядывая по сторонам в надежде отыскать подходящее ложе в одной из маленьких пустующих комнаток, – и возле стены одну такую она и нашла. В ней стояли две застеленные кровати. Раздевшись, она уложила под подушку пакет с одеждой, чтобы не пришлось ничего искать в ту минуту, когда она соберется уйти, закрыла дверь – с той надежностью, которой можно было в этих условиях достигнуть, особенно если учесть, что дверь эта была просто выкрашенным в белый цвет куском фанеры, – выключила светильник, свисавший над ее кроватью, а затем, подумав, проделала то же с соседней кроватью.

– Ну, сказке конец, – сказала она себе по-голландски. – Марш в постель, малышка.

Этими словами укладывал ее в постель голландский флейтист в Арнеме, когда она, бывало, не могла вздремнуть, не в силах избавиться усилием воли от мыслей о работе и о выступлении, к которому она готовилась во время бесконечных репетиций – для того лишь, чтобы во время вечернего этого выступления ни одна нота не была взята ею неточно. И с мыслью о голландском оркестре она провалилась в бездонный сон. Несмотря на оживленные, громкие звуки, ни на минуту не затихавшие за фанерной дверью, которые она слышала даже в глубоком своем забытьи, и на то, что комната, которую она для себя выбрала так удачно, была в принципе просто открыта – или по меньшей мере доступна для всех желающих, время от времени появлявшихся в ней, чтобы ненадолго прилечь, встав затем и уступив это место другому, – сон, охвативший ее целиком, был такой глубины и силы, что никакая реальность не могла его прервать, и лишь тот, кто на руках нес ее, словно инвалида, уложив в постель и накрыв простыней, в состоянии был защитить ее, пока она спала, от незнакомца, явившегося ночью и устроившегося на соседней кровати.

Когда первые лучи утреннего солнца просочились сквозь потолочные балки в царство тишины, она обнаружила на соседней больничной кровати мужчину. Он лежал на спине, раскинув руки, подобно крыльям, словно сон сразил его на бегу. И поскольку она хорошо помнила, кто же подобным образом много лет спал с нею рядом, она сбросила свою простыню и босиком отправилась к тому, кто следовал за нею с тех пор, как она появилась здесь, – к своему мужу, Ури, непостижимым образом превратившемуся в участника массовки.

Сердце ее колотилось с дикой силой в то время, как она вглядывалась в мужчину, волосы которого заметно поседели с тех пор, как она бросила его. Сейчас, когда он пробирался к ней, на нем была поношенная армейская одежда и окровавленная повязка. И в первый же момент, когда сознание потихоньку стало возвращаться к нему, новичок массовки ощутил на себе возбужденный, горящий взгляд бывшей своей жены – взгляд, от которого давняя и никуда не девавшаяся его любовь к ней вспыхнула с еще большей силой.

33

Буквально онемев, словно от удара, дрожащими руками она стянула с себя сорочку кинематографической больной и вернулась к своей настоящей одежде. И, не оборачиваясь, заспешила к главному выходу, который оказался закрыт. В ту же минуту она повернула к задней двери, и огромный этот склад, который прошлой ночью показался ей метафорой всего человечества, оказался на самом деле много меньше, чем когда она передвигалась в инвалидном, с колесами, кресле, поскольку ее собственные ноги покрыли все его расстояние за какие-нибудь несколько минут, доставив ее к запасному выходу, путь к которому сейчас уже не преграждал громоздкий мужчина из кинематографической же службы безопасности.

В конце грузового дока вращающиеся ворота с громким скрипом выпустили ее в реальную, не придуманную сценаристами жизнь, на пустую в этот час улицу города, пусть даже она готова была проверить, может ли взмах женской руки привлечь внимание в ранний этот час какого-либо страдающего бессонницей таксиста. Оказалось, что может. И пока она ждала его, подняв взор, посмотрела на светлеющее небо, чтобы найти, как учил ее отец, сверкающую планету, имя которой она носила. Венера. Нóга.

Она подъехала к дому для престарелых в Тель-Авиве, и, поскольку визиты ее к матери были довольно редки, ей пришлось объяснять охраннику, кто она такая и чего хочет, поскольку он, по долгу службы, вовсе не расположен был вторгаться в утренний, самый сладкий сон пожилых постояльцев. Острая вонь грязного белья, доносившаяся из коммунальной прачечной, причудливым образом смешивалась с ароматом кофе и выпечки для завтрака. Нóга мягко постучала в дверь, которая открылась словно сама собой от простого прикосновения руки. Было восемь часов, и утренний свет просачивался в комнату через окна веранды, обволакивая золотом лицо спящей.

Нóга придвинула кресло и замерла рядом с кроватью, в которой лежала мать, дожидаясь момента, когда та почувствует ее присутствие. Похоже было, что краткое еще по времени пребывание матери в этом защищавшем ее от всех докучливых жизненных хлопот заведении склонит рано или поздно чашу весов в пользу переезда из Иерусалима в это подобие земли обетованной, расположенное в Тель-Авиве, хотя бы по одному тому, что здесь не нужно было закрывать на замок дверь и беспокоиться, выключен или нет свет настольной лампы. Так что и посещение неожиданной гостьи не нарушило ничьего спокойствия. Даже тогда, когда она услышала голос дочери, шептавшей довольно внятно: – Мама, мама, это я… здесь, – она не удивилась, а просто спросила, не открывая глаза:

– Чем я таким заслужила, Нóга, чтобы ты явилась ко мне так рано поутру?

– Рано? Да ты, мамочка, устроилась уютнее, чем медведь в берлоге. Не закрывая двери, не выключая свет.

– Как медведь?

– Как медведь, приготовившийся пережить зиму.

– Ну и ну, – со вздохом сказала мать. – Ладно. Будь по-твоему, если ты так считаешь. Но почему тогда мне не ожидать такого же уюта и тишины, как в медвежьей берлоге? Ведь здесь нет ни сорванцов, готовых вломиться ко мне и смотреть мой телевизор, и нет хасидов, чьи молитвы я обязана уважать. Кстати, поэтому здесь я набираю вес. В Тель-Авиве, «городе, который никогда не отдыхает», я лично отдыхаю с огромным удовольствием. И, пожалуй, даже больше, чем нужно. Но что происходит? И что привело тебя сюда? Я опять виновата в чем-то, что с тобою случилось?

– Косвенно ты всегда в чем-то виновата, да. На этот раз в том, что, в завершение вашего эксперимента, Хони заготовил еще один – специально для меня.

– О чем это ты?

– Прежде всего – поднимись. Сядь. Думаю, что лежа вот так, невозможно говорить о чем-нибудь всерьез, да еще полусонной. Но даже и тогда, когда ты встанешь окончательно, я скажу тебе нечто такое, что ты своим ушам не поверишь.

– Ты права, и я встаю. Но, может, мне лучше чуть-чуть освежиться?

– Нет. Сейчас не время.

– Раз так, я вся превратилась в слух.

– Ури стал артистом массовки.

– Ури? – Мать расхохоталась. – Ури? Зачем?

– Чтобы воссоединиться.

– С кем?

– Со мной.

– Каким образом?

– Прошлой ночью он прокрался в комнату, где я спала после съемки, и лег на соседнюю с моей кровать.

– Что?? Он пришел в иерусалимскую квартиру и…

– Дело было не в Иерусалиме. Это случилось в больнице.

– В больнице? А что ты там делала?

– Это были киносъемки нового телевизионного сериала. Моя роль в массовке была изображать больную.

– И чего он хотел?

– Он не сказал ни слова. Просто лег на соседнюю кровать. Он изображал раненого солдата.

– Так чего же ты испугалась?

– Не изображай дурочку, мама. Лучше объясни мне, почему ты не сказала мне, что Хони – там, у Масады, – распространялся с Ури не только о тебе, но и обо мне. Почему, черт побери, ты не предупредила меня?

– Стоп, Нóга… не спеши. Суть в том, что я и в самом деле удивилась… и даже разозлилась на то, что в минутной болтовне возле туалетов Хони счел возможным сказать Ури, который на эту минуту всем нам человек посторонний, о моем переезде в пансионат. Но когда я прямо спросила его, не упомянул ли он также тебя, он не только сказал «нет», но даже сделал вид, что не понимает вопроса.

– Другими словами, он соврал.

– Определенно. Но не по злобе, а из трусости. Он ведь тот еще трусишка… Но это еще не объясняет мне, доченька, почему ты принимаешь все это так близко к сердцу? Даже если бывший твой муж лег на соседнюю кровать… И погоди… а ты уверена, что это был он?

– Ты с ума сошла.

– В любом случае, как странно, пусть даже он бросил тебя… Не сказать ни слова! А ты? Не спросив даже, чего ему нужно, понеслась прочь.

– Потому что я знала.

– Что ты знала?

– Что это сигнал. Знак. И это только начало. И продолжение следует. А я – из-за глупого вашего эксперимента, который ты безо всякой причины все растягиваешь, выставлена перед ним напоказ и надолго.

– Нет, нет, Нóга, не перекладывай вины с больной головы на здоровую. Я не виновата, что муж, который в свое время бросил тебя, до сих пор вожделеет к тебе – и не вмешивай в это дело мой эксперимент. Он не дурацкий и не глупый, и мы с Хони не просили тебя прилететь из Европы безо всякой причины. Вопрос ведь не только в том, в каком городе устраиваться мне под конец моей жизни, но главное, что хотелось бы решить – какого качества эта жизнь будет. Нет, Нóга… не нападай на меня из-за сумасшествия бывшего твоего любовника и бывшего мужа, который взял и превратился в артиста массовки.

– Из-за того, что ты все тянешь это и тянешь, он снова может сойти с ума. Если Ури обнаглел настолько, что начал преследовать меня на ночь глядя во время рядовых съемок, где я подвизаюсь просто как актриса массовки, он на этом не остановится. В любом случае, объясни мне, почему этот твой любимчик, этот маменькин сынок выдал меня человеку, который в свое время отказался от меня?

– Нет, дочка, все не совсем так. И прошу тебя – не называй его маменькиным сынком. Хони – твой брат. Да, время от времени он горячится, срывается, теряет над собой контроль. А еще он уважает и любит Ури, и чувствует себя виноватым за то, что ты не захотела родить от него. Но ты ведь знаешь, как он тебе предан. Хони. Родной твой брат.

– Он считает себя виноватым? С чего бы это вдруг? И кто его об этом просит? Рожать мне или не рожать – это не его дело!

– И опять я тебя спрошу: если все так – чего ты так злишься? Если Ури решил прийти и лег на соседнюю кровать, не сказав ни слова, не разбудил тебя и даже к тебе не прикоснулся – из-за чего ты так разволновалась?

– Потому что он вернется, я знаю это. Он снова вернется. Он доберется до Иерусалима. Он знает наш дом очень хорошо, и вполне может быть, что у него есть ключ, который папа дал ему на случай, если он потеряет свой. Или ты сама его потеряешь или забудешь.

– Но погоди… погоди. Давай уточним… Это разве он тебя бросил? А не ты его? Нет?

– У него не было выбора. Он хотел детей. А я не хотела.

– Ну тогда уже давай начистоту: а почему ты не хотела?

– Ты сейчас меня, мама, спрашиваешь об этом? Считаешь, что сейчас – самое время?

– Ничего я не считаю. Все. Все уже поздно. Поезд ушел. Но тогда скажи – чего он от тебя хочет? У него уже есть собственные его дети – так чего ему тогда от тебя надо? Два… или три года тому назад он зашел навестить нас с двумя ребятами, чтобы показать их твоему папе. Я уверена – только для того, чтобы доказать – на нем никакой вины нет.

– Вины – за что?

– За то, что у вас не было детей.

– Но при чем здесь вина? Кто настроил его на эту чушь? Это что, было секретом, что именно я, я не хотела рожать? Все вокруг – не говоря уже о вас, знают это. Я никогда этого не отрицала.

– Верно, не отрицала. Ты всегда была честной… ох, не надо… не плачь…

– Ты ухитрилась дважды упрекнуть меня. Почему ты ни словом не обмолвилась о его визите? Ни ты, ни Хони…

– Не хотели тебя разозлить.

– Разозлить? Чем?

– Просто разозлить.

– Вот так, «просто»? Не бывает.

– Бывает. И еще как.

– И что же сказал папа о детишках Ури?

– Ничего особенного. Дети как дети. Обычные. Довольно милые. Выглядят неплохо. Детишки. Парочка. Девочка и мальчик. Папа даже поиграл с ними.

– Поиграл? С чего бы это он должен с ними играть?

– Ни с чего. Так просто. С чего это ты вдруг взъярилась? А что он должен был делать? Убить их? Папа немного с ними повозился… Может, чтобы доказать себе самому, что он знает, как надо обращаться с детьми. Вот и все. Ты сейчас что – сердишься на папу? Что с тобой творится? Папы больше нет, он умер.

– Это не из-за папы. А из-за Хони, который всюду сует свой нос. Это разве его касается? Точно так же он вел себя, когда обыскивал мой портфель и рылся в моих ящиках. Почему ты разрешала ему вести себя так?

– Да ничего я ему не разрешала. Он только хотел бы все контролировать, но ты-то знаешь, что в конце концов именно я делала то, что считала нужным, точь-в-точь как ты. Когда ты была еще малышкой, именно у тебя я научилась, как надо проводить границы в отношениях с папой, да и в отношении тебя самой и Хони. Только пределы, которые я для всех вас назначала, были много более мягкими, чем ваши собственные.

– Ну а теперь скажи мне, что это за имя такое – Хони? Кто называет подобным образом своего ребенка? На всем белом свете я не встречала никого, кого звали бы Хони. За исключением одного…

– Минутку, минутку, Нóга, – мы назвали его так, потому что ты нас об этом просила.

– Я? Как это могло быть?

– Я была беременна, а ты ходила во второй класс. И в школе вас познакомили с легендой о Хони, который мог творить чудеса… и потому, наверное, ты попросила, чтоб, если я рожу мальчика, я назвала его Хони.

– Я?

– Да, ты.

– А почему ты согласилась?

– Мы согласились, потому что испугались, что будешь ревновать нас к этому ребенку и возненавидишь его. Но если, говорили мы между собой, если мы назовем малыша так, как Нóга нас просит, может быть, они подружатся… пусть даже ни мне, ни папе это имя не нравилось.

– Так что, в конце концов, именно я виновата во всем?

– А кто еще? Ведь это тебе до смерти захотелось, чтобы наяву существовал кто-то живой, способный начертить вокруг себя линию и заставить замереть все живое до тех пор, пока он не скажет «отомри!». И вот тебе результат: Хони пробует обвести круг вокруг вашего случая – твоего и Ури, приказав вам замереть и не двигаться.

– У него нет на это никаких прав.

– Разумеется. Никаких прав у него нет. И я поговорю с ним… он получит от меня по рукам.

– Это никогда не производило на него ни малейшего впечатления. Я знаю, что Ури не оставит меня в покое.

– Чего он может от тебя хотеть? Реально.

– Детей, которых я ему так и не родила.

– Тогда перестань путаться с массовкой. В этом мире есть еще чем заняться. И он от тебя отстанет. С этой минуты занимайся только собой и вернись к действительной, а не придуманной жизни. Вернись в нее, не выпуская плетки из рук.

– Но ведь я и говорю о действительности, мама. Именно ее я и боюсь.

– Тогда я попрошу Хони поговорить с ним, чтобы он оставил тебя в покое.

– О, нет! Нет, нет. Уж это-то никуда не годится. Прошу тебя – Хони ни слова.

– Но почему?

– Потому что от этого будет только хуже. Сейчас более или менее ясно ему, что ты переезжать сюда не хочешь, чтобы жить поблизости от него. И он ищет возможности с помощью Ури затащить меня в Иерусалим, чтобы с моей помощью заботиться о тебе.

– Когда, по-твоему, подобная мысль пришла ему в голову?

– Во время оперы у Масады, когда вы все вместе остановились в отеле. Если с его изобретательным умом не понадобилось много времени, чтобы распрощаться с былыми иллюзиями, так что, в конце концов, он понял то, что я понимала с самого начала.

– Похоже, что вы оба знали, что у меня на уме, раньше, чем я сделала первый шаг?

– Иногда подобное случается.

– А что, если я вас удивлю?

– Зачем тебе это? Да и не выйдет.

– Ох… Доченька, милая… Скажи мне, как тебе удается играть на таком чувствительном инструменте, трепетном и романтическом, и выражаться так грубо?

– Когда я играю – я не разговариваю. Играя, я никогда не впадаю в ярость.

– А что может заставить тебя впасть в ярость?

– Мой брат, которого ты мне подарила.

– Но ведь брат… Он ведь по-настоящему любит тебя. Ты знаешь… Знаешь, как он тебе предан. Даже в то время, когда он был еще малышом в детской кроватке, можно сказать – в колыбели, он заходился часто в крике и никто… Слышишь, никто не мог успокоить его. Только когда, склонившись над ним, ты шептала ему что-то, он замолкал. И начинал улыбаться.

– Ну а поскольку сейчас Хони не лежит, к сожалению, в своей колыбели, единственное существо, на долю которого выпали слезы, – это я.

34

Взволнованная до глубины души, она обняла и расцеловала мать.

– Ну давай, удиви нас, – сказала она и понеслась из Тель-Авива домой в Иерусалим, закрыла на засов входную дверь, удостоверясь, что даже если бывший муж, потерявший рассудок от вспыхнувшей снова страсти к бывшей своей жене, предпримет попытку добраться до нее по желобу или водосточной трубе, то для пущей безопасности ей достаточно запереться на крючок в ванной, захлопнув на всякий случай форточку. После чего она отключила мобильник и городской телефон, с огромным наслаждением встав под тугие струи воды, и стояла долго-долго, смывая с себя остатки воображаемой, придуманной действительности, прежде чем нырнуть в детскую свою кровать.

Проснулась она, полностью отдохнув. Возможность того, что Ури попытается прийти сюда, почти не пугала ее, поскольку она сделала все возможное, чтобы защитить себя. Даже если у него был ключ от родительской квартиры, все-таки она была закрыта на засов, который не позволил бы ему проникнуть без разрешения. Что беспокоило ее по-настоящему, это молчание Элиэзера. Ведь это он уговорил ее принять участие в съемках больничного сериала, пусть даже ему самому и не досталась роль покойника. Все равно, как минимум он должен был с ней попрощаться, перед тем как исчезнуть. Ладно, пусть она тоже без излишних раздумий рассталась с ним. Но в реальной жизни человек его возраста, имеющий внука, опытный свидетель полиции, должен бы знать, что есть предел терпению, налагающему на него ответственность, пусть даже речь идет об одинокой женщине, которая к тому же вскоре покинет страну.

Как же в подобном случае отыскать мужчину, о котором она знает только его имя? Которого она встретила и с которым познакомилась, только оказавшись в массовых съемках – работе, которую он – или ее брат – нашли для нее? Отбросив сомнение и страх, она с наступлением вечера принялась бродить среди торговых рядов рынка Махане-Иегуда, остановилась у любимого его ресторанчика, описывая его во всех деталях официантам, имитируя его заикающуюся речь… И да, они узнали нарисованный ею портрет, но не могли назвать ей его фамилию, полное имя или адрес, лишь подтверждая, что Элиэзер был некогда полицейским офицером. Так что в своих разысканиях ей стоило бы лучше всего обратиться в полицейский участок у входа на рынок.

Ей всегда нравилось это место – совсем маленький домик, сохранивший свой облик со времен британского мандата, с двумя каменными львами, охранявшими входную дверь. Прошедшие годы заметно приглушили ярость в львиных глазах, выглядевших сейчас вполне миролюбиво. Словно они подмигивали теперь, вспоминая далекое детство, когда маленький Хони ужасно боялся их поначалу, а она заставляла его гладить их по голове и просовывать крошечные пальчики им в пасть, чтобы таким образом утихомирить.

Парочка скучающих полицейских внутри никогда не слышали об ушедшем на пенсию офицере по имени Элиэзер, хотя Нóга, имитируя его заикание, пыталась освежить их память. Если он снимается в массовке, предположили они, ей стоило бы поискать их среди израильских киношников или в конторах по найму актеров для массовки.

Вместо того чтобы прямиком отправиться домой, она сделала круг по наиболее населенным кварталам ультраортодоксов – Меа-Шеарим, Геула и Керем Авраам, где бродила по улицам, останавливаясь, чтобы прочитать извещения о смерти, наклеенные на стенах вперемежку с постерами, предупреждающими об опасностях и чем-то похожими на доносы. Возвращаясь обратно к Мекор-Барух и улице Раши, она, едва не запнувшись, остановилась. Уж не натолкнулась ли она после кинематографической массовки на какую-то новую действительность, поджидавшую ее возле ее же дома? Но нет – то снова был лишь старик-адвокат, представлявший интересы владельцев и наследников здания.

– Привет, Нóга, – проговорил с отеческой теплотой заслуженный юрист. – По моим сведениям, начальный период предприятия, затеянного твоей мамой, закончился, и мы хотели бы узнать, приняла ли она правильное решение.

– Если это и произошло, мистер Столлер, то, боюсь, оно вас не обрадует.

– Почему бы ему меня не обрадовать? – И старый законник молодецки подмигнул. – Ведь то, что радует меня – обрадует и ее тоже. И в первую очередь – ее.

– Как я должна вас понимать?

– А так, что вам следует проявлять здравый смысл и побыстрее убраться из этого квартала, который заселяется все большим и большим количеством ультра-ортодоксов.

– Моя мама, сэр, могу вас заверить, совершенно их не боится. И убеждена на собственном опыте, что харедим уважают ее образ жизни.

– Это потому, что до сих пор она имела дело только с давними соседями, с семейством Померанц – людьми безусловно достойными и современными. Но количество семей, подобных им, непрерывно уменьшается. А на их место приходят экстремисты, искренне верящие в существование дьяволов и ангелов. Как раз сейчас на меня вышло сумасшедшее семейство, заинтересованное в ваших апартаментах и готовое немедленно выложить за них отличнейшую цену, часть из которых по договору может достаться вашей матери. Вот почему ты, Нóга, разумная музыкантша из Европы, должна помочь своему брату с корнем вырвать из сознания вашей матери всякие мысли о том, чтобы предаваться глупым иллюзиям, и чтобы она не приняла решение остаться в Иерусалиме.

– Я не могу ничего «вырвать с корнем» из ее сознания. Это ей самой следует решать – что вырывать с корнем, а что сажать заново. А где сейчас находятся собственники этого дома?

– В Мексике. И им очень нужны деньги.

– Значит, они решили выкорчевать из своего сознания не только Иерусалим, но и весь Израиль.

– Моя дорогая леди… При полном уважении к тебе, кто ты такая, чтобы с такой смелостью хоть кого-нибудь критиковать? А сама-то ты…

– Я-то? Я вернусь сюда. Можете не сомневаться. Не сомневаюсь ни на минуту: рано или поздно здесь будет симфонический оркестр, которому я буду нужна.

– Как же, как же. Доводилось мне слышать такое и прежде. Все клялись, что вернутся. И возвращались. В гробу.

– А я вернусь обратно живой. Вы сами убедитесь в этом… если проживете достаточно долго.

– Простите?!..

– Забудем это, мистер Столлер. Я очень устала. Вы лично получите ответ от моей матери. А я возвращаюсь к своей арфе – репетировать «Фантазии» Берлиоза.

– А… Гек-тор Бер-ли-оз… – он произнес это имя так, словно речь шла об однокласснике, старом друге. – Да, сногсшибательный гений… и большой любитель женщин… но здесь вам не придется спешить. Если мне не изменяет память, арфа в «Симфонической фантазии» вступает где-то во второй части.

– Что??? – Она ловила воздух ртом. – Вы знаете его музыку? Вы… его?..

– И его… и других, – подтвердил он с язвительной ухмылкой. – Из-за того, что перед тобой старый-престарый юрист, помогающий людям избавиться от недвижимости в ультраортодоксальном квартале, еще не вытекает, что я ничего не смыслю в культуре. Я-то сам ведь здесь не живу. А ты посмотри на безбрежную нищету, окружающую нас. Почему же ты не хочешь, чтобы твоя мать жила вдали от этих мест… рядом с твоим братом?

– Я хочу этого. Хочу. Очень.

– Ну так давай, работай. Убеди ее.

И, приподняв свою шляпу, он с достоинством удалился. Она осталась на месте, пораженная задиристым тоном, с которым изъяснялся этот ветхий старик, у которого, оказывается, был в душе свой Берлиоз. И долго еще она смотрела туда, где мрак поглотил его. Толкнув, она отворила маленькую дверь и, одолеваемая страхом, что Ури мог воспользоваться ключом, полученным некогда от ее родителей, поднималась по лестнице, ступая осторожно и тяжело, словно все еще была той пораженной болезнью женщиной в инвалидной коляске, которой была вчера во время съемок.

В квартире было темно. Однако она не торопилась включать свет, боясь, что в одной из комнат в какой-либо кровати, раскинувшись, лежит ее муж.

35

Хотя Ури мог в любую минуту вытащить из ящика своего стола старый ключ, ему никогда не приходило в голову воспользоваться этой возможностью, чтобы попасть в квартиру. Когда он наткнулся на бывшего шурина возле туалета, он от этой встречи не ожидал ничего, кроме короткого обмена ничего не значащими приветствиями – пустыми, пусть даже искренними и такими же незначительными, как похлопывание по спине. Но после того как Хони, с радостью человека, который снова обрел давно утраченного родственника, посвятил его – пусть даже наскоро и кратко – в проблемы, связанные со старым домом, добавив удивительное известие о метаморфозах бывшей его жены, находившейся рядом на сцене, Ури почувствовал, что случайный этот разговор был неким знаком, важным для него, но могущим несомненно оказаться неприятным для нынешней его жены, а потому, когда она появилась, он поспешил закончить разговоры.

Ибо что-то вспыхнуло в его голове от слов бывшего его шурина, что-то такое… И, потерпев неудачу в попытке разглядеть на сцене ту, о которой никогда он не забывал, он решил, что еще вернется следующей ночью, захватив, на всякий случай, с собой бинокль.

Той ночью, когда далеко за полночь он вернулся в Маале-Адумим, растревоженный всем этим зрелищем массовки в живописных костюмах, публики, одетой нарядно и празднично, великолепной музыки Бизе, а на сцене – осликами, которые тащили тележки с выглядывающими из окошек малышами, он понял, что ее брат, намеренно или нет, втягивает его в бесконечный свой мир, пусть даже и не обязывающий его к какому-то участию. Тем более что в состоявшемся случайном разговоре не было сказано ничего, что не говорилось некогда уже множество раз, отчего он не был даже до конца уверен, говорил ли он с Хони вообще, или это ему примерещилось. Если бывшая его жена предпочла вновь появиться в Израиле в роли актрисы в массовке – в опере ли, или кинематографе, – почему бы ему не встретиться, составив, так сказать, еще одну почти что семейную пару.

Долгих разговоров с агентствами, занимающимися наймом участников массовок, не потребовалось. В первом же подобном заведении в Иерусалиме ему посчастливилось наткнуться на свою бывшую секретаршу, которая с радостью помогла ему отыскать Нóгу среди участников массовых съемок, занятых в больничном сериале.

Но в ашдодском порту ему не разрешили пройти на площадку, где разместилась съемочная группа, поскольку в списке участников его имени не значилось. Будучи уверен, что так или иначе способ попасть внутрь найдется, он побрел вокруг ограждения, заглянув по дороге в крошечный кафетерий, где, распив с хозяином пивка, узнал, что, как и следовало ожидать, существует известный местным постояльцам проход на территорию порта, находившийся в дальнем конце огромного склада. Дождавшись наступления ночи, когда здоровяк, осуществлявший охрану порта от таких, как он, нежелательных посетителей, отошел, Ури проскользнул внутрь и начал бродить по коридорам, пытаясь разглядеть Нóгу среди мелькавших здесь и там женщин в больничных халатах, передвигавшихся в инвалидных креслах с колесами. Он старался не выдать себя случайно, прежде чем не утвердится в какой-нибудь определенной роли. После того как ему удалось узнать, кто и где здесь определяет роли, он добрел до гардероба, где заявил о своем желании быть полезным массовке, после чего получил возможность осуществить желаемое в роли раненого солдата, получив поношенную и грязную солдатскую униформу, которую натянул поверх своей одежды, и, для большего эффекта, всю в красных пятнах армейскую головную повязку, обмотанную вокруг головы. И этот вот новоявленный бедолага, потерянная эта душа вновь пустилась на поиски Нóги, найдя-таки ее в столовой, но уже после того, как, отужинав, она пыталась отыскать для себя место ночного пристанища, а когда она нашла это место в маленькой комнатке, у него не хватило духа последовать туда за ней; хватило его для того лишь, чтобы, подобно часовому, стоять снаружи, чтобы никто из посторонних не вошел туда прежде него. Только после того, как шум и суматоха сошли на нет, он позволил себе в качестве раненого солдата, вернувшегося с поля битвы, но отнюдь не на правах бывшего мужа, расположиться на соседней с нею кровати, чтобы охранять ее сон – так, как часто поступал он тогда, когда они были женаты. И на самом деле – эта ночь давалась ей тяжело. То и дело она глубоко вздыхала; просыпалась на мгновенье, откидывала и вновь закутывалась в одеяло, переворачивала подушку и натягивала простыню, с каждым разом укорачивая ее и обнажая при этом то маленькую цвета слоновой кости ступню, то словно выточенную искусным мастером тонкую руку, так хорошо известные ему объекты страстного желания; все это после почти что непосильной борьбы с собой он бережно укрывал… до тех пор, пока и на него не снизошел милосердный сон.

Но в невнятной утренней дымке наступившего утра он в первый раз увидел устремленный на него и полный укора взгляд, сказавший ему, что образ раненого солдата не сделал его ближе ей, а скорее наоборот – только оттолкнул. Из чего проистекало логическое заключение, что если он хотел выполнить большую часть сценария и сыграть в нем написанную роль ее братом для него важную роль, он, Ури, может достичь этого только средствами, доступными ему одному.

36

Никто и ничто, затаясь, не ожидало ее в темной квартире, хотя полная тишина все же оставляла чувство легкого разочарования. Была ли та паническая реакция в маленькой больничной комнатке достаточной, чтобы вернуть его на путь доброты? Была ли его «истекающая, сочащаяся кровью давняя любовь» всего лишь самонадеянной проекцией ее мысли на его сознание? И если Ури продолжит упорствовать, каким образом поймет он, насколько его время ограничено? Поскольку скоро, очень скоро она окажется вне зоны его досягаемости… всего через несколько дней. Охваченная внезапной яростью, она захотела немедленно позвонить брату, но поняла, что только усугубит этим проблему.

Голова у нее уже шла кругом, так что пришлось признать: наилучшее, что могла она сделать, чтобы расслабиться, – это приготовить ужин и найти в телевизионных программах какой-нибудь более или менее приемлемый фильм.

Но и уснуть было ей не по силам, как в самые первые дни после прибытия из Европы, когда ей приходилось делить ночное свое время между тремя кроватями. И только утром дозвонилась она до матери, весело оповестив ее:

– Я изменила решение, мамочка. Да. Я решила больше на тебя не давить, даже если ты примешь решение вернуться в Иерусалим. Не думай больше о моих проблемах. Нет смысла толковать об этом, особенно если тебе придется пожертвовать для этого хотя бы одним обедом, за который ты уже заплатила. Или проспать меньше хотя бы на один час – как и все остальные удовольствия, которые предоставляет тебе Тель-Авив. Я отказываюсь, мама, от всех своих аргументов. Давай все втроем, не теряя достоинства, доведем наш эксперимент до конца и на этом поставим точку. В любом случае репетиции Берлиоза начнутся только на следующий день после моего возвращения.

– А Ури? – напомнила мать. – Ты что, больше уже его не боишься?

– Возможно, он одумается. Но даже если он возникнет – чего он может захотеть? Разве что оплакать прошлое.

После чего она махнула рукой на засов и, время от времени покидая квартиру, просто закрывала дверь, не запирая ее на ключ, а оставаясь по вечерам дома, готова была допустить предположение, что человек, сжигаемый внезапно вспыхнувшей старой любовью и рискнувший предстать перед нею, попытается и предпочтет свершить это в темноте – скорее всего так.

И потянулись дни – один за другим, а она считала – сколько их осталось до ее отлета из этого города, в котором она родилась, – сухие прохладные дни и холодные ночи. Время от времени она кружила по шуку, который полюбила за время этого визита, – может быть, надеясь столкнуться с Элиэзером, который через три дня после своего исчезновения просунул в дверную щель ее квартиры записку.

Когда она увидела этот листок бумаги – увидела еще издалека, она рассмеялась. Был ли это знак от разбитого прошлой любовью сердца, превратившегося ныне просто в клочок бумаги? Но, развернув сложенный вчетверо лист, она увидела написанное от руки послание человека, с почерком которого она никогда раньше не встречалась.

Вот что там было:

Моя дорогая.

Я не воскрес из мертвых, потому что я никогда и не умирал. Те ребята, что стояли на входе, просто не знали, что им делать и как избавиться от вечного участника массовок, а потому отправили меня в морг, который не существовал.

Даже после того как я понял, какую шутку они проделали, чтобы разлучить нас, я от тебя не отказался, пока не увидел, как ты бродишь здесь и там, сидя в инвалидном кресле в одной ночной рубашке, и я подумал: «Зачем ломать мне голову над тем, почему эта замечательная участница массовки распоряжается своей жизнью именно таким образом…» И я решил наблюдать и любоваться тобой на расстоянии и как можно дольше.

Но дольше – не получилось. Внезапно я получил сигнал из настоящей больницы в Иерусалиме: заболевший мой внук был госпитализирован (я упоминал тебе о нем) и затребовал своего деда. Так что я вынужденно сорвался с места, не успев даже попрощаться с тобой. Я просидел у постели больного мальчика две бессонных ночи, а когда он пришел в себя, попросил меня остаться… Короче, я остался. Он для меня – всё.

И тем не менее я, как ты видишь, нашел несколько минут, чтобы вот таким образом попрощаться с тобой и пожелать тебе доброго пути, потому что, если мне не изменяет память, через несколько дней ты нас покидаешь. А я, дорогая Нóга, обречен навсегда оставаться участником всех мыслимых и немыслимых массовок. Тот художественный фильм, в котором я имел счастье сниматься с тобою рядом, был моей лебединой песней. И даже если в порту Ашдода они возведут настоящий морг, я там постараюсь не оказаться. Но кто знает…

Так что (на всякий случай), когда ты вернешься в Европу к своей арфе, вспоминай хоть иногда о прошлом, в котором рядом с тобой оказался однажды вечный труженик массовки, который, заикаясь, так и не набрался смелости сказать тебе о том, что хотел – но так и не смог. Но мысли его были при этом чисты и полны нежности. Все, что я хотел от тебя получить, больше всего походило на дружбу… И я благодарен тебе за все, что я от тебя получил.

Она была приятно удивлена искренностью и плавностью текста, свободного от нерешительности и недомолвок. Ни одной подчистки. И потому она говорила себе самой, бродя по квартире и сжимая кулаки: «Как утолю я свое желание, возникшее у меня в Иерусалиме? Неужто в этой жизни мне не остается ничего, кроме объятий старого флейтиста, который, как ни относись к этому, просто предал меня, лишив меня концерта?»

И ночью, вся во власти разочарования, она все ходила и ходила от кровати к кровати, пока, наконец, как в пору школьной юности, не погасила сама свое вожделение в той же самой, что и тогда, подростковой своей кровати.

Утренний свет омыл кухню родителей, где, еще не придя окончательно в себя со сна, она сидела в ночной сорочке, неторопливо ковыряясь серебряной ложечкой в яйце всмятку, слушая вполуха концерт, передаваемый по классическому каналу израильского радио, когда вдруг перед ней возник Ури, причесанный и гладко выбритый, в костюме и при галстуке.

– Я тут по пути на работу, – несколько невнятно объяснил он с обезоруживающей беззаботностью, – подумал, а почему бы мне не зайти и не поздороваться с ней, пока она еще не исчезла снова…

И так, словно он никогда не предпринимал попытки затесаться в массовку в потрепанной солдатской униформе с окровавленной повязкой на голове и никогда не занимал место на соседней койке, проскользнув в палату в середине ночи, он стоял сейчас улыбающийся и присмиревший, но без тени смущения или желания извиниться, оглядывая помещение, которое было ему прекрасно знакомо со времен их совместной жизни, но сильно изменилось не в лучшую сторону за минувшие годы.

– Здесь как будто все сморщилось, – сказал он. – Не узнать.

– Ничего здесь не сморщилось, – тихо ответила бывшая его жена. – Хони выбросил старое барахло…

кое-какую мебель, чтобы маме не пришло в голову тащить это за собой в Тель-Авив, чтобы…

– Старый родительский дом, – сказал он, приходя на помощь своей экс-жене и освобождая ее от бог весть откуда взявшегося заикания, поразившего ее.

Отводя от нее взгляд и не пытаясь даже дотронуться до чего-либо, он явно любовался этой квартирой, вписанной в такой далекий от современной моды проект – в столовую и спальни, как если бы он был покупателем или брокером, а не мужчиной, просто мужчиной, старающимся изжить воспоминание о пережитом здесь унижении. Но Нóгу обмануть было невозможно, уж она-то знала, чтó за фасадом этой уверенности, и, несмотря на пиджак и галстук, равно как и на «дипломат» в руке, и это небрежное «по пути на работу», он до предела возбужден вышедшим из-под его контроля происшествием, участником которого неожиданно оказался.

– Да… Старый родительский дом, – повторил он; на этот раз его слова прозвучали намеком на участие неких потусторонних сил. – И, что касается лично моей жизни, Нóга, – при этом, говоря, он старательно избегал пристального ее взгляда, – почему твой брат в таком случайном и необязательном разговоре, встретившись возле общественных туалетов, после того как много лет мы не видели друг друга, поспешил первым делом посвятить меня в дела, связанные с этим самым старым домом и проблемами твоей матери, которые, по его словам, сводились к словам «да» и «нет». Для меня, разумеется, это «нет».

– В смысле?

– Что она не хочет покидать Иерусалим.

Наконец он посмотрел прямо ей в глаза, и некогда так любимое его лицо заставило ее сердце забиться с давно уже забытой силой.

– А может быть, она захочет удивить тебя тоже? – и Нóга рассмеялась.

– Меня? Я-то здесь при чем?

– Не знаю… Но вот ты здесь…

– Ты хочешь сказать, что все эти маленькие обмолвки о «старом родительском доме» были всего лишь предлогом, позволившим ему сообщить мне, что ты находишься в Израиле?

– Почему же так сразу – «предлог», – сказала она, защищая своего брата. – Не было нужды ни в каком предлоге. Простая информация, чтобы ты понял, почему бывшая твоя жена появилась на сцене оперы в качестве артистки массовки… чтобы ты не потерял сознания, увидев ее там.

Ури сказанное обдумал.

– Но зачем это ему понадобилось – привлекать внимание к этому спектаклю?

– Ты ошибаешься. Ничего специально не было ему нужно. Так вышло. И оказалось огромной и бессмысленной ошибкой. Хони не имел в виду мое существование… Да и вообще – ему бы лучше было поговорить с тобой о музыке… Спросить, к примеру, понравился или нет тебе первый акт…

Он уловил в ее словах иронию, с которой хорошо был знаком и которую не забыл за долгие годы их расставания. Но виду не подал, а лишь пробормотал:

– Я как-то не заметил следов твоего присутствия в первом акте…

– Но я была там! – это было сказано повышенным тоном. – Сначала я была контрабандисткой и даже тащила на себе мешок, а в конце пела вместе с хором во время битвы с быком.

– А я-то не понял, почему Хони наступает мне на ногу… Он мог бы…

– Надеюсь, твоя нога уже в порядке. Жаль, что ты не понял, чего он хотел. Он ведь по-настоящему любит тебя. Не говори, что не знаешь. Знаешь и то, как переживал он и злился на меня, когда ты сделал все, чтобы я от тебя ушла.

– Да… Я понял, насколько он до сих пор воспринимает наш развод серьезно, а потому и вернулся следующей ночью, потому что хотел увидеть тебя на сцене.

– Что? Ты вернулся на последнее исполнение «Кармен» у Масады?

– Но не как рядовой слушатель. Я прокрался прямо на сцен у.

– Туда же не пройти. С какой стороны ты пробрался?

– С северной, Нóга, с северной. Я кружил вокруг оркестра почти впритык к маленькому вашему холмику, разглядывая одного из молоденьких бедуинов в бинокль. И этого твоего малыша…

– Моего? – Она расхохоталась. – Какого же?

– Такого кудрявого. Он выглядывал из тележки, которую тащил ослик. И этот твой ослик…

– Опять «мой»?

– Счастливцы… Ну а теперь кого ты будешь изображать в следующей массовке? Цыганку?

– Ты угадал. Именно ее. Контрабандистку из второго акта. А в первом акте – с детьми, повозкой и ослом – я была обычной поселянкой.

– А ведь ты и на самом деле выглядела там моложе своих лет – я едва узнал тебя.

– Жаль, что ты не пробрался тогда прямо на сцену. Они наверняка подыскали бы тебе роль.

Он не отрываясь смотрел на нее.

– Дирижер засек меня, и ребята из службы безопасности по его знаку мигом выставили меня вон.

– А затем?

– Я отправился домой.

– Но почему? Если ты оказался там без жены, ты мог бы дождаться меня… просто для того, чтобы сказать мне простое «привет»…

– Почему? Я достаточно натерпелся от тебя в своей жизни, чтобы лишний раз посмотреть на тебя во время перерыва. И еще я сказал самому себе, что чужая история, не имеющая ничего общего с нашей собственной, дает мне возможность, дает шанс понять, что же с нами произошло. И на самом деле, когда я увидел, как ассистенты катают тебя в инвалидной коляске, в ночной рубашке и трубками аппарата для внутривенных инъекций, пристроенных к твоей руке, я почувствовал, чего именно я так боялся все те годы, что мы были вместе с тобою, – что ты, по существу, являешься глубоко больным человеком, инвалидом. Есть в тебе какой-то дефект, а потому бесполезно сердиться или проклинать тебя. Даже когда ты отдаешься всецело своей музыке и, по-видимому, приходишь в норму, болезнь никуда не девается – настолько глубоко она угнездилась в тебе. Но после всего, что я понял и сказал, на один вопрос я не могу найти ответа: почему после своего решения расстаться с тобою навсегда я вновь вернулся к тебе в твою детскую комнату?

– Я больше здесь уже не бываю. Но если ты можешь выпустить из рук свой чемоданчик, мы сможем открыть для себя нечто новое…

37

А потом Ури, нахмурившись, сидел снова на кухне, положив «дипломат» на стол среди тарелок и столовых приборов, всем своим видом показывая, что в любую минуту готов исчезнуть.

– Если ты уберешь эту штуку со стола, – сказала ему бывшая жена, – то даю тебе слово – она никуда не денется. Ты мне веришь?

– Мне важнее всего не забыть где-нибудь «эту штуку». И чтобы ты случайно не смела ее.

– Тем не менее мне не хотелось бы, чтобы твой черный чемоданчик пугал эти сваренные всмятку яйца.

– Сваренные всмятку? Что-то я не помню, чтобы ты их когда-нибудь любила.

– Ты меня тронул. Как приятно услышать, что хоть кто-то на белом свете помнит то, что сама я о себе забыла. Да, я ненавидела яйца всмятку. У мамы никогда не хватало терпения, чтобы сварить их так, и желток всегда был похож на слюну. Но теперь, когда я сама их варю – и варю по часам, правильно, – все получается великолепно. А у меня остается впечатление, что курица, которая это яйцо снесла, была бы счастлива услышать это.

Нахмурившись, он разглядывал эту женщину, стоявшую перед ним в смятой ночной сорочке.

– Я ничего не знал о смерти твоего отца… пока не столкнулся с Хони у Масады. Но даже если бы я узнал об этом вовремя, сомневаюсь, что пришел бы на похороны или хотя бы во время шивы.

– Почему?

– Потому что у меня не было ни малейшего желания видеть тебя.

– Но ведь вы с моим отцом были близки. И я совсем недавно узнала от мамы, что ты приводил своих ребят, чтобы они познакомились с ним. Как она полагает, для того, чтобы продемонстрировать свою невиновность… показать, что не ты во всем виноват.

– И правильно. Разве не так?

– А кто говорил тебе, что ты виноват?

– Кто только не говорил…

– А теперь ты понял и осознал, что я тоже не виновата. Просто в моей психике есть какой-то дефект.

– Верно.

– А если бы ты годом или двумя раньше осознал бы и понял, что из-за этого психологического дефекта я тоже не виновата, пришел бы ты к моему отцу со своими детьми, чтобы доказать, продемонстрировать ему, что ты ни в чем не виноват?

– Да. Поскольку связь с неким дефектом и виной не всегда ясна.

– Поступил ли ты точно так же, зная, что причинишь этим ему боль?

– Это не причинило ему никакой боли. Он был очень доволен, и он с удовольствием поиграл с ребятами.

– То, что он с ними поиграл, вовсе не означает, что он не испытывал боли. Он играл с ними, потому что не мог их убить.

– Убить? Зачем бы ему их убивать?

– Хотя бы затем, чтобы ты не мог привести их снова.

– Я и не собирался снова приводить их.

– Что ж, допускаю, что ты мог придумать какой-нибудь другой способ уколоть моих родителей. Кстати… как именно мой отец играл с ними?

– Он нашел твою старую куклу и устроил небольшое представление.

– Но ты, разумеется, рассказал своей жене, что ты притащил сюда своих детей?

– Я от нее ничего не скрываю.

– И этот вот твой визит – тоже?

– И этот визит тоже. Равно как и повторное посещение Масады, и о роли раненого солдата в ашдодском порту… обо всем она узнает от меня… в подходящее время.

– Ну и когда же это время придет?

– Когда оно придет, ты об этом узнаешь.

– Мама с первого взгляда обратила внимание на твою жену… там, во время перерыва у Масады. И сказала Хони, что она очень похожа на меня.

– Ничуть она на тебя не похожа.

– Точнее, напомнила ей меня.

– Ничего не могла она напомнить.

– Кстати… как ее зовут?

– Оснат.

– Мама обратила на нее внимание во время перерыва, ожидая очереди в туалет и не подозревая даже, что это твоя жена. Просто бросила мимолетный взгляд и сказала Хони, что она очень похожа на меня.

– Нисколько она на тебя не похожа.

– Послушай… ведь моей маме незачем выдумывать это. Женщина она разумная и неглупая, к тому же, как ни крути, она в свое время меня родила и знает обо мне все. Видела меня во всяких видах. И безо всяких задних мыслей, увидев твою жену, просто сказала, что мы с ней очень похожи.

– Нисколько вы не похожи.

– А может быть, есть в нас что-то такое, чего ты не заметил?

– Ни с какой стороны она тебя не напоминает.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Если бы она так тебя напоминала, какого черта я делал бы здесь?

– Потому что ты все еще любишь меня. При том, что именно ты – тот человек, из-за которого рухнул наш брак.

– Это правда…

– Но тогда действительно встает вопрос: и на самом деле, почему ты здесь?

– Потому, что моя любовь сыграла со мной злую ш у тк у.

– Твоя любовь? А что это? Некая сущность, существующая отдельно от тебя?

– Да. Отдельная и независимая сущность, которая следует за мной по пятам с той минуты, когда мы расстались.

– В этом есть какая-то наглость, ты не находишь?

– Да. Самостоятельная и взбунтовавшаяся, которую не удается приручить.

– Придется мне приручить ее. Уверена, что очень ее удивлю.

– Интересно… И как же?

– Плеткой. Есть у меня. Как-то я купила одну в Старом городе, на рынке. Для пары слишком любопытных юных харедим, мальчишек, которые вламывались сюда… В конце концов, я побоялась пустить эту плетку в ход. Но это непослушание твоей любви вполне заслуживает порки. Погоди чуточку, Ури, сейчас ты сам увидишь…

Она смахнула яичную скорлупу в помойное ведро, отправила грязные тарелки в раковину и пошла в ванную комнату, где освежила лицо и подправила макияж, сопроводив все свои действия соответствующей ситуации улыбкой, которую отразило зеркало. Но оставила на себе ночную сорочку, тонко обрисовавшую ее наготу. Затем побрела к месту, где в свое время оставила плеть… Но когда она возвратилась, держа в руках свое орудие возмездия, то нашла Ури стоявшим возле входной двери со своим чемоданчиком. Он уходил…

– Ну, вот, – сказала она, вложив плетку ему в руки. – Старая плеть, самая что ни на есть настоящая, погулявшая много лет по верблюжьим бокам в пустыне. А теперь предстоит ей изведать, какова твоя любовь…

Пораженный стоял Ури, сжимая плетку. Затем он взмахнул ею, неожиданно для самого себя, словно желая измерить ее размеры, ее возможность и длину. Хлестнул широченный диван, два кресла и достал даже до телевизора, который жалобно застонал. Затем он вернул ей плеть и сказал:

– Ну все, Нóга, довольно. Все в этом мире – игра воображения и абсурд, за исключением работы, на которой я давно уже должен быть.

И точно так же, как боялась она его прихода, сейчас ее пронзила мысль, что вот сейчас, если он уйдет… то, быть может, навсегда.

Когда брат попросил ее принять участие в эксперименте, никогда не могла она даже представить, что в нем может появиться и бывший ее муж, и что теперь, вот как в эту минуту, она будет… она захочет… она попытается удержать его.

– Погоди, Ури. Прежде чем распрощаться… скажи мне, чем ты сейчас занимаешься?

– Работаю…

– Разумеется… Но что за работа?

– В Министерстве по охране окружающей среды.

– Ну и что у тебя за позиция? Должность? Поверь, я очень рада… более того – даже горда, что ты занимаешься таким важным делом. И, вернувшись в Голландию, смогу рассказать друзьям и коллегам, что мужчина, который бросил меня, не просто упрямый осел, но человек, достигший завидных высот.

– Прошу тебя…

– Не сердись. Это то, что я думала о тебе раньше… и то, что думаю сейчас. И в этом причина, почему моя любовь к тебе никогда не умрет. Если это не секрет, скажи, как высоко ты поднялся в том департаменте, в котором ты был заместителем управляющего?

– Теперь я его директор. Но этот департамент несколько иной.

– Но департамент. Да? Сколько в нем у тебя народа?

– Человек двадцать.

– Не слишком много. Но так бывает, когда работа касается важных дел. Не сомневаюсь, что это как раз твой случай.

– Не обольщайся. Мы отвечаем за повторное использование мусора. Переработка, упаковка, пересылка. Экология…

В энтузиазме ее реакции не было ни капли иронии.

– Да ведь это сейчас самое важное. Самое… От этого зависит наше будущее. Ах, если бы я могла переработать также меня саму.

– Слишком поздно, – выдохнул он чуть слышно. – Я запустил эту болезнь.

– Но почему… почему ты запустил ее?

– Потому что меня все это время терзала мысль о не рожденных тобою детях.

– Тогда подожди, и мы сделаем еще одну попытку объясниться. Если ты директор департамента, никто не накажет тебя за опоздание. Не уходи. Давай поговорим еще… а потом можешь уйти. Секунду… Кто-то… или что-то… там, у входной двери… стоит и ждет… Пожалуйста, не оставляй меня…

38

Да, в дверь кто-то постукивал.

– Ты кого-нибудь ожидаешь?

– Нет. Я и тебя тоже не ждала. Может быть, это твоя жена, которой захотелось показать мне твоих детей.

– Нехорошо ты говоришь, вот что.

– Но мой отец…

– Твой отец имел на это право, – сердито оборвал он ее, – а ты – нет.

Тот, кто стоял у входа, оказался хасидом, облаченным во все черное; на голове – шляпа с широченными полями; волосы аккуратно причесаны, равно как и борода и пейсы, красивые, редкого изумрудного цвета глаза поблескивали. С вежливой улыбкой, кивнув на большую стеклянную чашу, доверху заполненную фруктами, он произнес:

– Позвольте поднести вам небольшой подарок от моей матери… и от отца, разумеется, тоже – вашей маме, да живет она долго и счастливо.

За его спиной прятался ребенок, который также носил черную шляпу. На спине у него был ранец, шея согнута в поклоне, но глаза тем не менее поглядывали настороженно.

– Иуда-Цви! – радостно воскликнула Нóга. – Ну вот, значит, снова ты.

И только тогда она узнала, кто перед ней. Это был Шайа, симпатичнейший из всех отпрысков семьи Померанц, который во времена их молодости частенько любил поболтать с ней на ступеньках лестницы, одним этим отвергая какие-либо барьеры между ними, объединенными общей свободой… до той самой минуты, пока он не был отправлен в какую-то отдаленную ешиву.

– И ты тоже хорош, Шайа, – взволнованно продолжала она. – Я живу уже здесь три месяца, и уже было завязала роман с умным твоим сыночком… Но ты… где тебя носило все это время?

Лицо ее пылало.

– Недалеко отсюда, – он говорил все с той же доброжелательной любезностью. – На улице Овадии, в квартале Керем Авраам, но всю неделю я преподаю на севере, возле Сафеда. Вот почему мы с тобой не встретились раньше.

– Стыд и позор! Потому что твой Иуда-Цви легко попадал сюда, спускаясь по дождевым трубам, да еще прихватывал с собой маленького цадика. И кстати – а где он?

Шайа рассмеялся:

– Этот цадик, как ты его называешь, Шрага, да живет он долго и счастливо, был отправлен в Сафед в семью, воспитывающую со всевозможным терпением и любовью таких, как он. Но вот здесь, перед тобой, сын мой Иуда-Цви, который хочет попросить у тебя прощенья, потому что он знает, в чем он провинился. Я говорю пра в д у, Иу да-Цви?

– Правильно, – шепотом подтвердил мальчик.

– И эти фрукты – они предназначаются твоей матери. Замечательные фрукты из Галилеи, из виноградников и фруктовых плантаций с гор Ханаана. Вчера твоя мать говорила по телефону с моим отцом, специально чтобы сообщить ему, что она по-прежнему будет его соседкой, поскольку решила вернуться… И вот мы решили отблагодарить ее за такое решение и вместе с этими фруктами послать ей наше благословение.

– Для того, может быть, чтобы ей легче было на это решиться.

Что-то во всем этом оскорбляло ее, и она не приняла от него этот дар, но, обратившись к его сыну, пригласила его войти в квартиру. Поколебавшись, мальчик виновато посмотрел на своего отца, который подтолкнул его вперед. Она прижала ребенка к груди, заглянула в глаза и сказала:

– Ну хоть сейчас ты понимаешь, что из-за глупого этого телевидения и ты, и маленький твой цадик могли рухнуть на землю?

Иуда-Цви кивнул, и она, пригладив его пейсы, поправила на нем шляпу, легко поцеловала в лоб и в глаза, после чего возвратила его отцу, который с улыбкой смотрел на все происходящее с огромным и нескрываемым удовольствием.

Только после этого она взяла из рук Шайи вазу с фруктами, водрузив ее на крышку телевизора, и обратила внимание на Ури, который неподвижно стоял, сжимая в руках свой «дипломат».

– Может быть, ты, Шайа, узнал его, – сказала она. – Это Ури, бывший мой муж… Он зашел по пути на работу. Просто так.

Ури, покраснев, потянул свою руку, но когда вслед за этим она тоже протянула свою, Шайа быстро отдернул ладонь и прижал ее к дверному косяку, накрыв ею мезузу, словно согревая ее, и держал так, пока и он и мальчик не исчезли.

39

– Твоя юношеская любовь отказывается пожать тебе ру к у.

– Это потому, что я в ночной рубашке.

– Да будь ты даже в роскошных мехах, было бы то же самое.

– Интересно, чего он испугался? Тебя?

– Вряд ли. Ведь ты же объявила вслух, что я заглянул по пути на работу.

– Ну, может быть. Только никакой работы здесь на сегодня не предвидится. Мы усадим твою любовь, эту упрямую сущность, между нами и общими усилиями попробуем тебя освободить.

Пройдя в свою комнату, она накинула на себя один из банных халатов поверх ночной сорочки, а на обратном пути к кухне прихватила стеклянную чашу, украшенную золотой каймой, возможно, являвшуюся частью сервиза. Она была полна отличными, чисто вымытыми плодами этой земли – сливами и яблоками, виноградом и вишней, персиками и грушами. Она поставила этот подарок между собою и бывшим своим мужем, продолжая возмущаться.

– Что ни говори, а меня лично и возмущает, да и раздражает то, что хареди, всего лишь сосед, первым узнает о решении моей матери вернуться в Иерусалим… Не менее подозрительно мне и то, с какой скоростью этот человек поспешил появиться здесь с этой горой фруктов…

– Может быть, это идея его жены.

– Нет, это придумал он сам. Потому что его жена – я узнала это от его внука – больна настолько, что она уже даже не сознает, что с ней и кто она. Это все он. Но почему? Что ему до того, вернется мама сюда или нет?

– Ты не понимаешь? – удивился Ури. – В нашем общем прошлом, когда я удивлялся, что твои родители много лет живут по соседству с ультрарелигиозными евреями, ты обычно объясняла мне, наполовину всерьез, что существуют такие ультрарелигиозные, чье соседство повышает удовольствие от соприкосновения, от собственного их секулярного образа жизни. Но возможно и обратное: секулярный, открытый образ жизни твоей матери придает еще более возвышенный смысл их собственной религиозности. Когда ты по субботам играла на арфе, он всегда восхищался тобой, говоря, что ты могла бы играть даже в Храме.

– Ну что ж, в этом, будем считать, что-то есть. Но, кроме всего прочего, существует еще что-то: старый адвокат, например, который все время бродит поблизости вокруг да около и спит и видит, как бы продать эту квартиру парочке непримиримых ультраортодоксов, суперхаредим, из породы тех евреев, которые делают жизнь окружающих непереносимой – в особенности для тех, которые менее ультра, чем они сами.

Говоря все это, она поставила две небольшие тарелки, положив на каждую большую гроздь винограда, добавив грушу и персик и засыпав все это вишней, а рядом положила два маленьких ножичка, сказав:

– Вот, Ури, чем мы сейчас с тобой займемся.

Он недоверчиво оглянулся, а затем, взяв ножичек, принялся очищать грушу; немного поколебавшись и не спросив разрешения, перегнулся и точно так же начал очищать грушу для нее, но когда очередь дошла до персика, сок, брызнув, залил его едва ли не с ног до головы.

– Ну вот… надо быть поаккуратней. Смотри, ты забрызгал весь твой нарядный пиджак. Снял бы ты его, а? А заодно и галстук. Помнится, ты редко когда оставлял пятна. И, кстати – откуда появился этот галстук?

Он нашел это все забавным, как если бы его экс-жена была актрисой, играющей роль жены, которой она когда-то была, и, подобно солдату, получившему благоразумный приказ, он снял свой пиджак и галстук, расстегнул на рубашке верхнюю пуговицу, сел и вернулся к занятию, которое прервалось столь пачкающим образом, – продолжил очищать от кожуры персик.

– Странно, – сказал он, – очень странно. – Каким образом ультраортодокс из самого бедного квартала в Иерусалиме оказался вдруг в Галилее?

– Что в этом странного? После того как правительство понастроило им иешив по всей стране, они превратились в учителей и пользуются большим спросом.

Он кивнул, соглашаясь со словами этой женщины, покинувшей давным-давно свою родину, затем попробовал несколько вишен и виноградин, не выплевывая косточки на тарелку, а, собрав их вместе, выбросил в пепельницу, стоявшую под раковиной, а затем сполоснул руки.

– Странно, – снова произнес он, и видно было, что ему нравится произносить это слово, – насколько ничего здесь не изменилось. С тех пор, как мы были женаты. Даже пепельница – и то та же самая.

– Вот именно – та же самая. Но если бы ты меня не бросил, ты, уверена, уговорил бы моих родителей купить другую… в соответствии с новыми твоими убеждениями. Ты мог бы…

– Не сомневаюсь. У меня с ними были отличные отношения. С обоими.

– Более чем… Они тебя любили по-настоящему. Хони особенно.

– И я любил старую эту квартиру. Не потому, что это был дом твоего детства, а просто ее саму. И это было то место, где мы переспали с тобой в первый раз, а ты потеряла невинность.

– А помнишь ли ты, что ты сказал сразу после этого?

– Что?

– Надеюсь, от этого у нас не будет детей.

– Я это сказал?

– Да. И это имело смысл. Мы были еще так молоды. Зачем нам было становиться родителями так рано?

– Это верно.

– А как я на это реагировала, ты помнишь? «Не волнуйся, Ури. От того, что сейчас произошло, детей у нас не будет».

– Даже тогда?

– Даже тогда я чувствовала, что свою любовь ты держишь под контролем. И тогда уже ты не хотел никаких беспокойств, пусть даже тратя драгоценное свое время на любовь ко мне. Вот почему твои дети ходят теперь в начальную школу, а не занимаются в старших классах.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Может быть, ты принимал мои слова за пустую болтовню. Но я не говорила это просто так.

– Да, на тебя это не похоже.

– И если ты надеешься, что эти наши сегодняшние разговоры включают и впредь занятия любовью, боюсь, что я тебя разочарую.

– Но почему?

– Потому что не хочу, чтобы я или ты ранили твою жену, пусть даже я ничего о ней не знаю, тем более что ты настаиваешь, что она ничем не напоминает меня.

– Абсолютно ничем.

– Но она мне очень важна. Ибо я принесла ей себя в жертву. После того как ты приложил столько усилий, чтобы оставить меня, я знала, что твое сердце, которым ты был ко мне привязан, не даст тебе никогда окончательно привязаться к другой женщине. И так, поскольку в это время я ожидала и надеялась занять место арфистки в каком-нибудь из израильских симфонических оркестров, я поспешила принять предложение из Голландии и исчезнуть с твоего горизонта, дав тебе тем полную свободу зализать раны, завести новые взаимоотношения, так что не думай, будто мы можем повторить прошлое, даже если у меня появилось бы желание и возможность сделать это.

Он, угрюмо поднявшись, прошествовал в гостиную, взял плеть с дивана, поднес ее вплотную к своему лицу, понюхал и, взмахнув, хлестнул по телевизору. Затем отправился в спальню, посмотрел на двуспальную кровать и был поражен, обнаружив поднимающееся больничное ложе, включенное в розетку на стене.

– Это что еще такое? Откуда оно взялось?

– После папиной смерти мама захотела заменить разваливающуюся старую двуспальную кровать новой односпальной, но один молодой инженер, унаследовавший в городском муниципалитете место папы, предложил ей установить старую больничную кровать, переделанную им с помощью сложных электросистем. Если хочешь, можешь испытать, что получилось.

– Ты, часом, не спятила?

– В чем дело? Когда-то ты настаивал, что предпочитаешь спать со мной в двуспальной родительской кровати, а не в моей.

– Потому что твоя была такой узкой. Годилась для подростков, а нам, помнится, было очень важно обоим иметь чуть побольше пространства, чтобы преодолеть наш страх и наше смущение. Потому, чтобы заняться любовью, мы и выбрали кровать твоих родителей. В это время они были за границей, если память мне не изменяет.

– В Греции.

– В любом случае достаточно далеко, чтобы помешать нам.

– Я вовсе не боялась, что нам помешают… Но мне было как-то неуютно вторгаться в интимную область родительских отношений. И посвящать их в наши. Я выстирала и прогладила простыни, но два пятна крови просочились на матрас, и мне пришлось перевернуть его.

– Что ж, остается констатировать, что в дальнейшем твои родители занимались сексом, не подозревая, что под ними находятся доказательства былой девственности их дочери, – не исключаю, что им было бы это только приятно… на бессознательном уровне, я имею в ви д у.

– Так теперь ты пытаешься вторгнуться в область «бессознательного» моих родителей, да?

– Путем логических заключений. Я, для примера, ничуть не стану переживать, обнаружив, что спал на матрасе, на котором видны бесспорные следы потерянной моей дочерью невинности.

– Сколько ей сейчас?

– Шесть.

– Ну, у тебя все еще впереди.

– Надеюсь. В любом случае, если даже поначалу у тебя были какие-то сомнения относительно того, обзаводиться детьми или нет, то я, как молодой мужчина, отмахнулся от твоих сомнений, трактуя их как радикальный протест против мнения государства или положения во всем мире.

– При чем здесь государство?

– Из-за расхожего и банального мнения, что Израиль вот-вот исчезнет с карты мира, а раз так, то никакого смысла рожать детей здесь нет.

– Никогда я этого не говорила и никогда не думала так. Но если и случалось мне время от времени казаться на твой вкус чересчур радикальной, ничто не мешало мне родить радикальных детей, которые потом поддержали бы и продолжили мой радикализм.

– Другими словами, ты просто была уверена, что будущее этой страны не гарантирует безопасности и обречено на жизнь в постоянном страхе.

– Нет! – Она выкрикнула это. – Кто я такая, чтобы претендовать на знание будущего? Кто я, чтобы решать, существует ли реальная опасность жизни в Израиле, или она живет только на страницах израильских газет? Мои родители зачали меня во время страшной, невероятной и убийственной войны, и никто из них обоих не взялся бы предположить, что в результате всего этого получится. Ох, Ури, ты не хочешь дать воли своей старой, строптивой и непослушной любви, ничего при этом не меняя?

Он только улыбнулся в ответ, но она-то знала, что, когда пройдет время, эта гневная ее речь не забудется и никуда из него не уйдет, но еще больше распалит в нем его желание и тоску по ней. Он осторожно нагнулся над кроватью и нажал на один из ее рычагов, вслушиваясь в загудевший мотор и отмечая быстроту, с которой поднималось изголовье с подушкой. После чего, повернувшись к ней, вежливо произнес:

– Ну а теперь, я полагаю, не стоит затевать разговоры о твоей музыке.

– Разумеется, нет.

– Хотя… Ведь это по-прежнему очень важно для тебя.

– В должной пропорции. Но ничто, касающееся музыки, не мешает разговору о том, следует или нет заводить детей.

– Значит, мне не стоит даже пытаться снова жаловаться на все, связанное с твоей арфой.

– Нет. Потому что это только разозлит меня.

– Почему же?

– Потому же, почему это уже случалось раньше. Это все неправда. Мы столько раз уже в прошлом говорили об арфе, что любой из нас мог бы написать на эту тему целый трактат. Я никогда не видела себя в роли изнуренной артистки, чья жизнь полностью отдана в рабство своему инструменту. Или, беря шире, своему искусству. У Баха было двадцать детей, и это нисколько не мешало создавать ему каждый день по кантате. В моем случае все гораздо проще, поскольку я не пишу музыку, а только исполняю ее.

– Бах не рожал своих детей, не кормил их грудью и не выхаживал. Все это делала его жена.

– Ты, как всегда, пытаешься увильнуть…

– От чего?

– От обязанностей, которые позволили бы, в результате твоей любви, закабалить меня.

– Тебя? А может быть, меня?

– Никакой разницы. Закабалив меня, ты тем самым попадаешь в рабство ко мне.

– Но ты-то всегда вольна уйти.

– Лишь до тех пор, пока не появляются дети, которые связывают нас по рукам и ногам.

– Но решение обзаводиться детьми или нет в конечном итоге зависит только от тебя. Так же как возможность в любой момент отделаться от меня.

– Нет. Потому что твой гнев и унижение сделают детей заложниками наших отношений. И на долгие годы ранят их души.

– Ранят… из-за меня? Но разве они не будут моими детьми тоже?

– Это будет твоей местью за то, что я тебя бросил. Но ведь я руководствовался при этом жалостью… ибо избавил их от подобной участи, не дав им возможности появиться на свет.

– А что я могла бы с ними такое сделать?

– Медея умертвила своих детей в отместку за то, что ее муж покинул ее.

– Ты начитался мифов. Что я могла совершить? Я?

– Может быть, сбросить с крыши, а вслед за этим броситься вниз.

– Не в состоянии я понять, как ты мог до такого додуматься. С той минуты, как ты сказал, что предпочитаешь называть меня не Нóга, а Венера, мне и в голову не приходило, насколько опасной степени достигла твоя любовь.

– А разве не говорила ты мне, что отец всегда советовал тебе глядеть в небо, отыскивая в нем планету, которой ты посвящена?

– Но кто тебя просит идти по его следам? Нет, нет… Я вовсе не хочу быть Венерой – ни для тебя, ни для кого бы то ни было на свете. Я появилась на свет в этой вот самой квартире, в окружении людей, наших соседей, для которых единственными мифами были простые, давно прошедшего времени религиозные истории. И назвали меня Нóга не в честь планеты на небесах, но в честь бабушки, покинувшей этот мир давным-давно. И арфу я выбрала не потому, что хотела играть в Храме, а потому, что очень немногие умели играть на ней, так что уверена была, что слишком большого количества соперниц у меня не будет. Но вышло так, что молодая женщина из скромного семейства и окружения, хорошенькая, но отнюдь не красивая, рассудительная и рациональная женщина, увы, не одаренная выдающимся талантом, превратилась для тебя в предмет обожания и преклонения, сродни религии…

– Религии?

– Твоей собственной. Неповторимой.

– В которой, надо полагать, и не нашлось места для детей?

– Которым грозила опасность.

Потрясенный, он смирился, не исключено, что даже благодарный ей за этот взрыв эмоций, обрушившийся на него. Окинул взглядом электрифицированную кровать с недавно скомканными простынями и по-прежнему едва ли не шепотом спросил – за все те месяцы, что она прожила здесь, сама она удосужилась ли хоть раз воспользоваться этим сооружением.

– И не раз. По ночам я все время брожу от одной кровати к другой.

– А этой ночью?

– И этой ночью точно так же.

– Ты не обидишься, если я сейчас прилягу на нее ненадолго?

– Минуту назад я сама предложила тебе опробовать ее, а ты сказал, что я, наверное, спятила.

– Я был неправ, Нóга, я был неправ.

И с этими словами он снял башмаки и лег на кровать, поиграл рычагами, добиваясь наиболее удобной позиции, втиснул было ладони под сверкнувший серебром затылок, закрыл глаза, а потом затих на спине, раскинув, словно пару крыльев, свои руки.

40

«Он что, намерен и в самом деле сейчас уснуть?» – спросила она сама себя, пододвигая кресло к изголовью кровати. И, чтобы не нарушить безмятежность, воцарившуюся в комнате вокруг ее гостя, она заговорила тихим голосом, произнося слова так же, как если бы читала музыкальную партитуру – отчетливо и ровно. Всего каких-то четыре дня отделяли ее от встречи с ее оркестром, и желание сжать в своих руках арфу до какой-то болезненности овладевало всем ее существом.

– В конце концов, мы должны окончательно разобраться в себе самих. Когда твоя мать была еще жива, мы по обоюдному согласию перестали спорить с твоими родителями, прекратив эти смущающие нас и бесплодные разговоры. Потому что, как твои родители могли выразить понятными словами то, что сама я в те трудные, тяжелые для меня времена не в состоянии была сделать, найти эти слова для себя самой? И тогда из-за их боли, которую они испытывали, и их ярости ты выступил в мою защиту, поскольку понял: еще немного – и они просто начнут меня ненавидеть. Но этого не произошло: не только потому, что у них уже было трое внуков от твоей сестры, но и потому, что они не в силах были представить, что ты меня бросишь, и для того, чтобы не отравлять все, связанное с твоей женитьбой, они с самой первой минуты решили никогда не ненавидеть меня?

Она перевела дыхание.

– Почему они не верили, что ты в состоянии расстаться со мной? Может, потому, что твои родители, чья семейная жизнь была полна стычек и пререканий, понимали разницу, большую разницу между ними и их сыном – твою способность к страстной любви, любви, что до сих пор не оставляет тебя и не умирает, продолжая медленно кипеть между нами – и тогда, когда мы были молоды, и сейчас, в эту вот самую минуту.

– Да, – пробормотал он, не открывая глаз, – и это объясняет, почему, вопреки всем моим сомнениям, я переборол их… и вот я здесь. Ты видишь.

– Да. Ты колебался – но пришел. И хотя мы пытались с тобой понять, что заставило нас расстаться… пытались столько раз, что об этом можно было бы написать не одну, а минимум две книги, тем не менее после стольких лет без каких-либо контактов и не связанные общими детьми, после повторного твоего брака и твоих собственных детей ты пускаешься на поиски меня в пустыне и проникаешь в массовку в роли раненого солдата. Так что давай уточним – это упрямое желание и любовное вожделение или что-то еще?

– Это что-то еще.

– Да. Сегодня это может быть что-то еще. Что-то иное, новое. Но ты должен знать: если ты удивлен самим собой, тем, что пришел сюда, то меня ты не удивил. Я ждала тебя. Моя мать может подтвердить – я говорила ей, что знаю: ты не удовлетворишься тем, что появишься в массовке в обличье раненого солдата, что тебе хватит наглости заявиться в эту квартиру, ибо, скорее всего, у тебя есть ключ. Знаю я тебя. Но даже если бы ты на это не отважился и не возник здесь этим утром собственной персоной, я хочу, чтобы ты знал: оставшись наедине с собой, я не раз говорила с тобой. Ибо мне не давали покоя мысли, которые я никогда не выражала вслух.

– Ты говоришь сейчас о тех двух книгах?

– О них, да. Но, может быть, еще больше о третьей, тоненькой такой, какими бывают книги поэзии. В Европе, когда я думала о тебе – во время репетиций, на концертах, на работе, когда случается, что арфистке не остается ничего, кроме как просиживать свой зад, отсчитывая такты и поглядывая на палочку дирижера, пока остальной оркестр делает свое дело, – образ твой, внезапно возникая, заставлял меня восстанавливать по памяти все, связанное с тобой, перерабатывая его по-новому… если выражение это более подходит для твоей идеологии.

– Подходят оба.

– И я возвращаюсь к началу. К той вечеринке в Рехавии, когда ты настоял на том, чтобы проводить меня домой через Крестовое ущелье, где в полночь, возле монастыря, ты впервые поцеловал меня. Для меня это не было первым поцелуем мужчины, и уж конечно, я не была первой женщиной, которую ты поцеловал, но ты почувствовал всю важность того, что произошло, иначе почему бы на следующий же день, после моих лекций в музыкальной академии, которая в те дни, ты помнишь, находилась рядом с домом премьер-министра, без предварительного договора, не зная ничего о моем расписании, ты в армейской униформе ждал меня на своем мотоцикле, держа в руках запасной шлем.

– Тогда только-только был принят об этом закон…

– Разумеется. Закон. А потом после настойчивого, едва ли не навязчивого ухаживания ты очень быстро выучил не только расписание всех моих занятий в школе, но и частных уроков музыки, которые я давала и в городе, и в его окрестностях. А также адреса и имена моих учеников. Мало-помалу ты изучил их, мальчишек и девчонок, моих близких, родных и знакомых, и приложил немало усилий, чтобы подружиться с ними.

Я не говорю уже о своих родных, особенно о брате, который буквально влюбился в тебя. Что не удивительно – ведь ты и вправду талантлив, у тебя быстрый ум, и, когда это требуется, ты не лишен чувства юмора. С самого начала я чувствовала, что ты предназначен для больших свершений. Больших. Надеюсь, это не обидит тебя, но, когда ты сказал мне, что сейчас возглавляешь департамент, вместо радости я испытала чувство боли, что-то вроде глубокого разочарования из-за того, что ты не находишься на самой высокой позиции всего министерства. Если бы подобные вопросы было дано решать мне, я бы давным-давно назначила бы тебя министром.

– Я бы не возражал.

– И был бы прав. С той первой минуты, что ты появился в моей жизни, ты проявил себя – по крайней мере по отношению ко мне – как человек, способный стать надежным и преуспевающим менеджером, разбирающимся в перевозках ли, исполнении ли важных поручений, связанных с шопингом, включая активные мероприятия по проведению показов одежды, умении дать самый верный совет при любой возможности насчет того, что и кому следует носить, а кому нет… и так далее, и далее, и далее. И твоя любовь очаровывала меня… пока не начала порабощать, затягивая… Куда? Я не имею в виду некоего рода ревность, которая была бы в данном случае скорее естественной – с моей стороны тоже, потому что без этого живая жизнь не может быть настоящей. Но ты своей теплотой и своей нежностью начал поглощать меня.

– Поглощать?!

– Втягивать, всасывать в себя.

– Звучит еще хуже.

Он тронул рычаги, и кровать медленно двинулась, клонясь все более и более на бок, до тех пор, пока он не оказался на ногах. С оскорбленным видом он покинул комнату и двинулся через квартиру к выходу, словно в жажде возмездия или реванша. Кончилось тем, что он принес из кухни стул, сел лицом к ней и пробормотал:

– Эта книга… третья, сказала ты… тоненькая… она и в самом деле превратилась в поэзию, все более и более непонятную.

– Наберись терпения, – мягко сказала она, – и все станет понятнее, особенно для такого умного человека, как ты. До того даже, как мы поженились, когда мы жили в Иерусалиме в квартире неподалеку от музея и ты должен был вскоре демобилизоваться из армии, ты говорил, что я досталась тебе испорченной девчонкой, изнеженной и ленивой из-за чрезмерной любви ко мне со стороны моих родных, и, прикрываясь нелепым этим утверждением, ты добровольно взвалил на себя все мелкие и скучные хозяйственные заботы – готовку, оплату счетов, уборку, хождение по магазинам – только для того, чтобы у меня было достаточно свободного времени для музыки, учебы и частных уроков… не говоря уже о выступлениях. Я думаю иногда, что семена неудачи были посеяны в тот период, когда у тебя образовалось слишком много времени, чтобы изучить свою любовницу не только физически, не только психологически, но и досконально научиться тому, как жить с ней рядом изо дня в день, но и для того, чтобы приручить, приспособить, приковать ее к себе. Неторопливо и вежливо.

– Поработить? Присвоить? Я чувствую в этих словах какое-то раздражение. Раздражение и досаду.

– В себе самом. Там они у тебя поселились. Я думаю, что нет сейчас такого слова, что не раздражало бы тебя. Ассимиляция? Растворение? Поглощение? Ты рад был бы растворить меня в себе, чтобы облегчить свою ношу. Став при этом богаче.

– Ничего похожего ни на растворение, ни на поглощение. – Поднявшись на ноги, он закружил по комнате. – Все в точности наоборот. Я всего лишь пытался защитить тебя.

– Защитить меня?

– Послушай, Нóга. Раз уж я появлялся среди листов партитуры, в то время когда остальные музыканты играли, равно как и во время долгих и скучных встреч, приносящих лишь чувство утомления в окружении неинтересных тебе людей, а также, несмотря на то что теперь у меня есть обожаемая и прекрасная жена, не говоря уже о детях, которым я предан всем сердцем, а я говорю тебе о том, как я люблю тебя… Это означает: что-то сместилось в моем сознании. И причина этому – ты. И даже когда вновь и вновь я подтверждаю, что правильно поступил, бросив тебя, неудивительно, что я ошеломлен тем, что случилось, как и тем, что арфа еще сохранилась и жива.

– Арфа?

– Да. Арфа.

– Но арфа… она была… она есть, и я играю на ней…

– Дело в том, что однажды я пришел к убеждению, что этот инструмент не был результатом компромисса, не был просто ступенькой на пути к успеху или овладению другим инструментом, но выражением глубинной твоей сущности, выражением той миссии, которую ты призвана нести миру.

– Ури, Ури… ты изумляешь меня. Это уже что-то новое.

– Видишь, я тоже в состоянии внести нечто ценное в содержание третьей книги. Что-то свое. В то мгновение, Нóга, когда ты сказала мне, что твоим инструментом будет арфа… это настолько усилило в моих глазах твое очарование… но не только… я ощутил вдруг озабоченность – о ней… о тебе, разумеется… но также и обо мне. Другими словами, от одного этого слова все вдруг изменилось, увеличилось, возник вопрос – каким образом и какое место в моей жизни займет отныне твоя арфа, потому что с того самого первого поцелуя я знал – жребий брошен, и я не позволю тебе уйти из моей жизни, не только пока ты не станешь моей любовницей, но и моей женой. И таким вот образом вышло, что арфу тоже необходимо включить в эту любовь, распространив на нее все брачные обязательства.

– Естественно. И я могу только подтвердить, что в отношении арфы ты все свои обязательства выполнил и был для нее надежным и верным партнером.

– Это с внешней стороны, Нóга. Чтобы не огорчать и не обескураживать тебя. Это не имело отношения ни к моей любви, ни к преданности. Потому что, уж если быть честным до конца, я не верил в арфу, и звук ее не значил чего-то особенного для меня. Равным образом я не думал – уж ты прости меня, – что у тебя есть достаточно способностей (или, если тебе это покажется более приемлемым, – таланта) для нее. Все это вместе взятое. Добавь сюда еще все сложности, связанные с ее формой и весом. Я всегда должен был переносить ее с места на место, пусть даже на несколько сантиметров. Добавь сюда вечную мороку со старой, едва живой развалюхой на колесах для ее перевозки. И как надоедало мне, когда должен я был отправляться с тобой куда-нибудь к черту на кулички, в забытые богом места для участия в церемониях открытия никому неведомых школ, а то и общественных сооружений, наматывая на колесах сотни километров, для того только, чтобы за нищенскую плату в течение десяти минут ты могла блеснуть, ощущая себя востребованной артисткой.

– Это, как я понимаю, и есть твой вклад в третью книгу?

– Это всего лишь только начало…

– Пока что все сказанное тобой звучит банально для человека, который клянется, что я завладела его сердцем и его душой.

– Да. Банально для человека, преданного, вроде меня, любовника, которому любовь придавала сил мышцам, когда мне приходилось таскать эту арфу вверх и вниз через тридцать две ступени до нашей квартиры в Иерусалиме, прежде чем перебраться в Тель-Авив и арендовать шумную квартиру в полуподвале.

– Но зато насколько легче было жить там, хотя бы потому, что не составляло труда решить проблемы, связанные с арфой.

– Только относительно… если только сравнивать это с нашей жизнью в Иерусалиме. Даже когда необходимо было выкатить эту арфу из квартиры, я всегда думал, что, будь это ребенок, насколько же приятнее и легче была бы эта работа для меня.

– Может быть, может быть. Особенно если учесть, что арфа никогда не плачет по ночам.

– Это ты так шутишь?

– Новая твоя и оригинальная реплика прозвучала довольно глупо.

– «Наберись терпения», – сказал он мягко, повторив ее фразу, – и это станет приемлемо для столь умного человека, как ты. Итак, после того как твои ожидания и надежды были отвергнуты всеми оркестрами Израиля, на которые ты так рассчитывала, я не захотел, чтобы ты потеряла уверенность в себе, а потому и не произнес ни слова критики. Но я был огорчен… огорчен до глубины души, я был даже, признаюсь, в ярости, что ты избрала делом своей жизни столь эксцентричный инструмент, громоздкий, тяжелый и неуклюжий, не слишком к тому же востребованный в музыке. Древний, старомодный инструмент, скорее даже ритуальный, в чем-то, скажем, мифологический, к которому ты привязалась, не исключаю, потому, что окружавшие вашу жизнь ортодоксальные евреи одобряли в юные твои годы это необычное для них увлечение.

– Окружавшие нас соседи-ультраортодоксы никогда не играли ни на каких инструментах.

– Это точно. И потому ты решила играть вместо них или для них на инструменте, который более других подходил их традициям и, может быть, соответствовал их мечтам.

– Ох ты, Ури, Ури, – она рассмеялась. – Это не просто что-то новенькое, это, кроме всего прочего, просто смешно. Не могу поверить, что подобная мысль могла взбрести тебе в голову.

– Постой, постой… – он слегка дотронулся до нее, желая привлечь ее внимание. – Ты попросила меня, чтобы я вписал что-либо в тоненькую третью книгу… так что приготовься, как в поэзии, высказать правду, спрятав ее в абсурд. После всех этих лет, что мы провели врозь, ты вновь обрела тот хрупкий, сладостный, утонченный девический облик, пленивший мое сердце с той минуты, как я увидел тебя. А поскольку сейчас твои руки выглядят крепче, равно как, я уверен, и пальцы твои стали гибче от игры на арфе, я, не переставая, спрашиваю себя – как ухитряешься ты справляться в чужой стране, одна, со своим тяжелым и неудобным инструментом?

– Он кажется мне менее тяжелым и неудобным с тех пор, как мы с тобою расстались. А что до тебя – несмотря на то, что ты выкатывал его, поднимал, и, возможно, в конце концов, понял, как настраивать его, не думай, что ты знаешь о нем все.

– Речь не о нем, а о тебе. Потому что с первой минуты ты была моим инструментом. Так что сейчас, когда я вспоминаю, как этот хасид, которому и в голову не приходило, что ты играла в субботу, потому что в один прекрасный день ты получишь разрешение сыграть в Храме – история, о которой ты прожужжала все уши, повторяя ее снова и снова…

– Ладно, признаю, что время от времени я повторяюсь… Но так я напоминаю самой себе о детстве, которое было таким хорошим и счастливым, в отличие от твоего – мрачного и тяжелого.

– Заткнись. Оставь мое детство в покое и послушай. Не таким уж прекрасным было твое детство, если лучшим воспоминанием от него осталось то, что ты, стоя на ступеньках лестницы, могла поболтать с небритым ешиботником, который много лет спустя порадовал тебя тарелкой с фруктами и видом своего отпрыска.

– Мне приходилось на тех же ступенях разговаривать и с вежливым, гладко выбритым солдатом… Но вообще – что все это значит? После стольких лет жизни врозь ты появляешься, весь пылая от ревности? Кажется, визит твой заканчивается несколько странновато.

– А он заканчивается потому, что я упомянул об этом твоем, видно, не совсем еще забытом юношеском увлечении?

– Его отец предсказал, что я буду когда-нибудь играть в Храме. Правда, для этого, сказал он тогда же, мне придется поменять пол и превратиться из девушки в красавца-мужчину…

– Ну уж нет, моя милая, мой визит на подобной ноте я закончить не могу, даже если именно такое завершение по душе тебе. Потому что меня вдруг заинтересовал вот какой вопрос – не думала ли ты иногда о возможности – пусть не всерьез, пусть в шутку – превратиться в стройного паренька?

– Что за мысль! Каким образом? А главное – зачем?

– А затем, чтобы никого не рожать.

– Нет… и нет. Если я чего и хотела, так чтобы никто и ни к чему меня не принуждал. Особенно в том, что касается детей. А уж если бы до этого дошло, я хотела бы иметь ребенка по собственной воле, при общем желании обоих его родителей.

– И потому, видно, ты втайне от меня и сделала аборт, когда случайно забеременела?

– Втайне – потому, что не хотела тебя огорчать.

– И достигла прямо противоположного.

– Ты только и искал повода, чтобы причинить мне боль. И оскорбить меня. И в течение последующих долгих месяцев, после того как ты узнал об аборте, ты все думал, как бы посильнее наказать меня. И придумал – отказавшись со мною спать. Говоря, что у тебя пропало желание. Но это не сработало, я знаю – ты не потерял желание заниматься со мною сексом, оно просто переполняло тебя, ты был им отравлен, словно ядом, а когда ты спохватился, что отрава переполняет тебя всего, – было уже поздно. Твой яд отравил все мои желания.

– Я принял это, как принимают заслуженную кару. Ибо ни разу я не сумел добиться от тебя простого признания: «Да, я виновата». Ты, Нóга, по праву могла бы возглавлять любое судилище, с непоколебимой уверенностью в себе вынося любое решение, если только речь не шла о тебе самой. Себя ты всегда оправдывала.

– Судилище? – воскликнула она в изумлении. – Погоди… откуда у тебя родилась такая идея? Твоя непоколебимая вера в мои достоинства, честно говоря, смущает меня, и сильно. Послушай, Ури, если ты не хочешь превратить в прах свою любовь, лучше тебе прямо сейчас отправиться на работу. Иди… И не забудь захватить ее с собой. Пока я сама не превратилась в руины.

41

Пораженная последними этими словами, которые она выпалила, не подумав, но зная по собственному опыту, как он их воспримет, она вдруг с неподдельным сочувствием посмотрела на него, лихорадочно соображая, каким образом могла бы она отречься от них. Но Ури, резко повернувшись, быстро влез в туфли и, мрачнея с каждой секундой все больше и больше, двинулся в кухню, где на спинке стула висел его пиджак, снял его, встряхнув, и надел, после чего, захватив галстук, направился к старому и хорошо ему знакомому платяному шкафу, в котором, как он помнил, было большое зеркало.

Его бывшая жена последовала за ним.

– Нет, нет, – мягко сказала она, увидев, как он разглядывает галстук. – Нет, Ури, галстук тебе не нужен.

Он холодно посмотрел на нее.

– Послушай меня… Я говорю для твоей же пользы. Галстуки никогда тебе не подходили. Они придавали тебе вид человека высокомерного, привыкшего командовать всем вокруг. Особенно сейчас, когда у тебя в волосах уже седина.

– Скажи мне, – процедил он, мужественно пытаясь завязать узел, – скажи мне, какое тебе до всего этого дело.

– Вот такое. Мне есть дело.

– Что это за ответ? – Он передразнил ее насмешливо: – «Такое!!». Почему ты говоришь «есть». А почему бы не признаться, что «нет».

– Мое «есть» вполне естественно.

– Естественно заботиться, как я выгляжу? Это тебя совершенно не касается. Мне не требуется ни твоего разрешения, ни одобрения. Не требуется ни-че-го.

Он рванул криво завязанный галстук и начал все сначала.

– Послушай. В обращении с галстуками есть свои особенности. Я об этом подумала, как только ты вошел. Я имею в виду не только то, что галстуки тебе вообще не идут в принципе, но и что цвет этого совершенно не подходит к этой рубашке.

– Ерунда. Подходит, и еще как.

– Может быть… если бы речь шла о ком-нибудь другом. У тебя с этим проблема. Со вкусом. Вот почему я всегда должна была помогать тебе. Не может ли сейчас дело быть в том, что твоя жена как следует не обратила внимания на этот галстук, поскольку занималась с детьми?

Он застыл. Незавязанный галстук повис на рубашке.

– Не говори о ней. Это сводит меня с ума.

– Этого совершенно не требуется. Ты ведь пришел сюда не для того, чтобы рехнуться. Чтобы сойти с ума. Да? Тогда для чего же? Может быть для того, чтобы помириться? Если так – я помогу тебе в этом. В примирении. В желании все уладить и взять на себя ответственность за мою часть вины. Только, пожалуйста, оставь в покое галстук.

Внезапно он сдался, как она того и ожидала, стащил галстук с шеи и сунул его в карман, но она тут же извлекла его обратно.

– Нет, – сказала она, – позволь мне сделать все, как на до.

И, расправив и встряхнув его, она протянула ему этот предмет туалета. Но он гордо отвел протянутую к нему руку.

– Ну нет. Теперь держи его. Пусть хоть что-то осязаемое останется, и это не будет воображаемой книгой поэзии. А в случае если кто-либо превратится вдруг в изящного кавалера, будет, по-моему, просто замечательно иметь под рукой подобный галстук.

По ее губам скользнула улыбка, и в первый раз ее пронзило желание коснуться его.

– Еще секунду, прежде чем ты исчезнешь, – сказала она, преграждая ему путь к двери. – Поскольку ты сам упомянул о завершении истории, которую с таким терпением выслушивал бесчисленное количество раз. Сейчас тебе представится шанс взглянуть на истинного главного героя, так сказать, протагониста этой истории… На детскую арфу, которой я и обязана пробудившейся во мне страсти к миру музыки и всего, связанного с нею.

– Арфа?.. Та самая? Такая… маленькая? Старинная?

– Я думала, что папа избавился от нее много лет тому назад, но оказалось, что он засунул ее в кладовку, где мама и Хони нашли ее, когда очищали от хлама квартиру, но эту игрушку оставили, подумав, что она позабавит меня, раз уж я оказалась разлученной с настоящей моей арфой, той, на которой я играю в оркестре.

– Ну и как? Она тебя позабавила?

– Как она могла это сделать?

– Тогда какого черта я буду на нее смотреть?

– Ты не обязан делать это. Но поскольку мы об этом заговорили… а ты никогда ее не видел – у тебя появился шанс…

– Появился шанс? На что? – он покраснел, почувствовав себя оскорбленным. – Ты хочешь сделать из меня дурака, каким я в свое время и стал из-за тебя, бегая за тобой. Но сейчас я здесь только из-за того, что до сих пор скорблю по ребенку, который не появился на свет, когда ты втайне от всех сделала аборт.

И, грубо оттолкнув ее в сторону, он открыл дверь и прогрохотал вниз по ступеням.

42

Горечь и разочарование – вот и все, что осталось у нее на душе, после того как дверь за ним закрылась. Быстро сняв с себя старый банный халат и стянув ночнушку, Нóга надолго встала под душ, а выйдя, позвонила в пансион, чтобы рассказать новости, особенно о фруктах, отдававших, так сказать, дань уважения ее матери, возвращающейся в Иерусалим.

– Что? Фрукты?

– С Ханаанских гор.

– Кто их принес? Померанц собственной персоной или один из его внуков?

– Шайа… который отказался пожать мне руку.

– А с чего бы ему пожимать твою руку? Да, ты ему нравилась, но от этого до женитьбы было так же далеко, как до неба.

– И тем не менее я обиделась. Ведь мы были добрыми друзьями.

– Только на лестничных ступенях. Так на что же ты обиделась?

– Ну, верно… нет тут ничего такого, чтобы на него обижаться. Но есть повод, чтобы обидеться на собственную мать, которая чужому, в сущности, человеку сообщает о решении, которого двое собственных ее детей ждут и не могут дождаться.

– Скажи честно, моя милая, какого решения ты ожидала от меня, после того как заявила, что знаешь лучше, чем я сама, что у меня в голове.

– И тем не менее… всегда у нас существовали какие-то правила общения… Что-то вроде протокола, которого мы всегда в семье придерживались. Разве нет?

– Вот здесь ты права. Но поскольку, как я поняла, я не смогу удивить тебя своим решением, мне пришлось сделать это самим способом обнародовать его.

– Что ж… Ты в этом преуспела. А Хони?

– Этим вечером он услышит его от меня. Но сомневаюсь, что он удивится. Этот дом для престарелых, жизнь в нем даст бесценный опыт для каждого из нас троих.

– При отсутствии иного выбора.

– Ты должна эти фрукты съесть. Иначе они испортятся и пропадут.

– Мы уже немножечко съели…

– Похоже, что, пожив в Иерусалиме, ты по-королевски начала обращаться к себе на «вы».

– Не совсем. Ури, который внезапно появился, получил свою порцию адресованного тебе подарка.

– Невероятно!

– Можешь мне поверить.

– И на этот раз он появился – вот так просто?..

– Именно так. Просто.

– И на этот раз у него не было намерения испугать тебя?

– Нет. Думаю, что и в роли раненого солдата у него не было такого намерения.

– Тогда чего же он хотел?

– Сочувствия. Понимания. Взаимного.

– К себе?

– Не только. После всех этих лет он все еще горюет по ребенку, которого у нас так и не появилось.

– Но у него-то дети есть. Его собственные. Я их видела… Я гладила их.

– И тем не менее он не в силах, похоже, отказаться от этого… от ребенка, которого ему родила бы я.

– Значит, он просто хочет тебя?

– Не факт. Этого я не знаю. Может быть. Но что я знаю точно: он хочет иметь от меня ребенка. Ребенка. Все.

– Тогда, Нóга, слушай меня. Выслушай, что хочет сказать тебе довольно пожившая на этом свете неглупая женщина, что хочет сказать любимой своей дочери ее мать. Выслушай меня и постарайся не перебивать. Дай ему этого ребенка, это дитя, дай ему его, и тогда нечто реальное, что-то стоящее останется после тебя на этом свете, не только звуки музыки, которые растворяются и исчезают в воздухе. Сделай над собой усилие, а затем возвращайся к своей музыке. Роди ребенка, а я помогу ему вырастить его Ури.

– Он не нуждается в помощи. Он заберет ребенка себе и вырастит его вместе со своими детьми.

– А его жена?

– Я его знаю. Он убедит ее. Или заставит.

– Если так… у меня нет слов, но ты послушай меня. Я тебя просто умоляю. Не упусти этой возможности. Это великолепная, превосходная идея, такая глубокая… А кроме того, подумай… В самую последнюю минуту она, кроме всего прочего, превратит наш провалившийся эксперимент, наше поражение в удивительную победу. Задержись подольше в Иерусалиме, пока это не случится, и благодаря ничтожной стоимости проживания в старой нашей квартире мы без проблем проживем все вместе в Иерусалиме, получив все – за ничто. Не будучи никому ничем обязаны. И сейчас, привыкнув к Иерусалиму и не пугаясь, подобно твоему брату, соседства с ультраортодоксами, оставайся со мной сколько хочешь. А Хони и я преданно и с любовью примем участие в этом эксперименте, который на этот раз будет всецело твоим. Тебе не придется думать о работе, пусть даже речь пойдет о массовке… А если вдруг какая-нибудь арфистка в этой стране выйдет на пенсию, уволится, заболеет… Или умрет, ты всегда сможешь…

– Хватит, мама. Не надо тешить себя иллюзиями.

– Причем здесь иллюзии? Сегодня, когда папы нет уже в живых, это все не иллюзии. Клянусь своей душой, что именно на нем лежит вся вина. С какой-то странной уверенностью перекладывал он всю вину на меня и, я готова держать пари, пугал и тебя тоже, что роды грозят тебе смертью. И я поддалась на это, но теперь его нет, а мы, ты и я, мы остались, обретя свободу и способность самим понять реальность нашей жизни. И вот я говорю тебе, милая моя: тебе сорок два года и это – последняя возможность, появившаяся в самый последний момент.

– Упущенная возможность.

– Что ты имеешь в виду?

– Во мне не осталось ничего, чтобы я могла дать жизнь ребенку, даже если я поддамся на уговоры Ури.

– В каком смысле? В каком смысле, Нóга, дорогая, в каком смысле?

– В самом простом. Мое время, мама. И мои возможности. У меня все прекратилось.

– Почему же ты ничего мне не говорила?

– С чего бы я стала тебе говорить?

– Так, значит, мне не следует тешить себя пустыми надеждами.

– Да. Перестань мучить. Меня и себя. Обещай мне…

– И не подумаю. Потому что в отличие от тебя знаю, что когда это выглядит как конец, это еще не обязательно конец.

– Расскажи об этом моему телу, мама, а не мне.

– Что ж, и впрямь пришло время обратиться напрямую к твоему телу без твоего вмешательства.

– Это будет мудро и полезно, поскольку мое тело, а не душа время от времени жаждет услышать слова матери. Но поспеши… потому что послезавтра утренним рейсом я должна отсюда улететь…

43

Только сейчас, после телефонного разговора с матерью, ей стало ясно, насколько встреча с бывшим мужем вывела ее из равновесия – само пребывание в квартире внезапно стало почти непереносимым, и, собравшись, она быстрым шагом отправилась в ставший уже знакомым незамысловатый рыночный ресторан – помесь бара с харчевней для работяг, где уселась неподалеку от входа, лицом к нему, чтобы видеть любого, кто войдет. Но Элеэзар не появлялся, и черная камера на потолке застыла без движения, равно как и объектив, который ни разу даже не дрогнул за все то время, пока она там была. На обратном пути она посетила ряды, торговавшие десятками разнообразнейших специй для прощального ужина, который она решила устроить в честь возвращения в родные, так сказать, пенаты ее матери. Но, попав в квартиру, вместо того чтобы понежиться в одной из трех кроватей в сверкающем великолепии послеполуденного солнца – кроватей, которые очень скоро уже будут принадлежать ей только в воспоминаниях, да, вместо этого она сбросила сандалии, заменив их шлепанцами, вытряхнула на каменный пол песок иудейской пустыни и нанесла последний визит в маленький блокпост районной полиции.

В тускло освещенном помещении сидела скучающая женщина в полицейской форме, и, так же как в прошлый раз, никто ничего не мог сказать ей о мужчине, который спешно прервал с ней все контакты, так что ей оставалось только нежно провести ладонью по головам львов, дожидавшихся подобной ласки еще со времен британского мандата, после чего она двинулась по направлению к Яффской дороге, минуя площадь Ревнителей Сиона, чтобы взглянуть на здание, если память ее не обманывала, служившее нуждам и выполнявшее функции консерватории – давным-давным-давно. Но оригинальное здание, чьи студии, собранные и объединенные выступающим портиком, к которому вели прекрасно сохранившиеся мраморные ступени, исчезло, и после того, как она не услышала ничего вразумительного от какого-то случайного прохожего, не понявшего даже, о чем она спрашивает, Нóга отправилась от улицы Бен-Иегуды, в самом центре иерусалимского треугольника, к другой улице, носившей имя английского монарха, а именно короля Георга, того самого, чей сын предпочел потерять трон за возможность предаваться любви с американкой, матерью троих (не его) детей и к тому же разведенкой.

Далее путь ее пролег мимо круглой синагоги, примыкавшей вплотную к гимназии, где она училась в старших классах. Затем пришло время посидеть в кафе напротив, разглядывая полустершиеся ступени, ведущие в школу, на которых некогда, время от времени, появлялся директор, лично отлавливавший опоздавших. И именно здесь впервые она всерьез занялась классической музыкой и стала понимать, что она делает и что происходит с ней. Во время уроков, а также после обязательных школьных занятий, в классе, где столы были заняты перевернутыми вверх ногами стульями, когда она училась различать уникальное звучание арфы среди энергетики скрипичных струн.

И раз за разом теперь возвращалась она мыслями к Ури, женатому семейному мужчине, отцу двоих детей, который скорбел и тосковал по ребенку, которого она ему не родила. Но чего стоила вся его скорбь, если он не мог набраться мужества и проявить хоть какой-то интерес, пусть не до конца искренний, пусть из одного только показного любопытства, пусть на одну только минуту, к детской ее арфе, которая, как он утверждал, и явилась источником всех его последующих несчастий?

Неделю спустя после ее прибытия в Иерусалим она посетила Академию музыки, которая в это время находилась в процессе переезда из здания, расположенного рядом с резиденцией премьер-министра в кампус Еврейского университета в районе Гиват Рам. Там она натолкнулась на парочку бывших своих учителей, которые рады были убедиться, что ее любовь к музыке не только не увяла, но, наоборот, расцвела пышным цветом. Она, в свою очередь, прежде всего хотела узнать, существует ли возможность найти свободную арфу, которая позволила бы ей практиковаться хотя бы время от времени. Но учителя только покачали головами. Нет. И уж тем более ниже ее достоинства, считали они, если ей пришлось бы дожидаться такой возможности, рассчитывая на перерывы во время репетиций. Но почему бы ей не набрать отдельные листы партитуры, сказали они, и не играть, так сказать, насухо, используя силу своего воображения, не сомневаясь, что ее профессионализма будет для этого вполне достаточно. Сейчас, когда она вот-вот собирается покинуть Иерусалим, она вполне могла бы вспомнить все, чему ее научили в старой академии.

Старая академия… Как давно это было. Что-то сжало ей сердце от этих слов, и вдруг ей ужасно захотелось увидеть ту, старую академию… увидеть ее и себя… и еще одного человека… молодого и очарованного ею солдата, ожидавшего ее часами на мотоцикле, держа в руках запасной шлем.

Поскольку улица Ревнителей Сиона была неподалеку, она продолжила движение к родительскому дому, полному для нее как радостных, так и горестных воспоминаний. В отличие от сумасшедшей ночи, заполненной съемками вчерашнего фильма, сейчас дом пребывал в тишине и покое, и только силуэт пожилой женщины в освещенном окне – чьей-то матери или бабушки, свидетельствовал о наличии в этом доме чьей-то жизни.

Это кружение в неожиданном для самой нашей арфистки месте не было для нее трудным – гибкие подошвы кроссовок делали ее шаг пружинистым и легким. Более того – она получала от движения по улицам настоящее и едва ли не забытое наслаждение, которое, в конце концов, привело ее в квартал Эмек Рефаим, а вовсе не к собственному дому, поскольку, как призналась она себе самой, ей до смерти захотелось бросить прощальный взгляд еще на одно здание – то, в котором она провела первые месяцы семейной жизни. Действительно ли лестница, по которой ежедневно приходилось Ури таскать вверх и вниз тяжеленную арфу, состояла из тридцати двух ступеней, как он неизменно утверждал, или число их было иным, а если иным – то большим или меньшим? Ей предстояла нелегкая задача. Старые улицы подверглись расширению, знакомые в прошлом дома отреставрированы, и поначалу она не могла понять – где и что теперь находится. Все вокруг изменилось, стало другим, оставаясь по существу тем же самым. В чем она не сомневалась, это в количестве ступенек лестницы – их-то должно было оставаться столько же… Разве нет?

Но включить лестничное освещение она не смогла, так что пришлось ей карабкаться по ступеням в темноте, отсчитывая каждый шаг. Да, ступени эти были совсем другие – более высокие и неудобные, непохожие на давние, гораздо более знакомые и, так сказать, дружелюбные ступеньки родительского дома, на которых по возвращении ее из гимназии вежливый и симпатичный паренек из ультраортодоксальной семьи терпеливо дожидался ее для доверительного и откровенного разговора.

Их было ровно двадцать шесть, а не тридцать две, которые вели к ним на лестничную площадку к двери, ведущей в квартиру. А если так, нахмурившись, думала она, почему некто, не устававший похваляться своей точной памятью, с таким упорством отстаивал наличие еще шести ступеней, для того лишь, похоже, чтобы лишний раз подчеркнуть его страдания в ее честь, когда ему в очередной раз нужно было, время от времени переводя дыхание, шаг за шагом тащить наверх ее инструмент. Спускаясь обратно, она снова считала ступени, убеждаясь, что не допустила никакой ошибки.

Густеющие сумерки стремительно поглощали свет уличных фонарей и блеск разноцветных фруктов и овощей всевозможных лавок, заполнявших пространство квартала Эмек Рефаим. Детские коляски пересекали улицу прямо посредине, образуя пробки и мешая транспорту. Какой-то мужчина, замерев, не сводил с нее взгляда, и она вдруг почувствовала себя частью странной массовки, только на этот раз без съемочной камеры и режиссера. А также сценария – написанного для нее и о ней. Ей хотелось бы продлить это ощущение, такое приятное… однако было самое время вернуться домой и упаковывать чемодан, стараясь ничего не забыть при возвращении, так что она перехватила такси, попросив шофера по пути к дому остановиться на минутку возле Крестовой долины. Но водитель, похоже, не имел представления, где он сможет притормозить в этом месте, превратившемся в мощеную дорогу много лет тому назад, вместо этого он предложил задержаться возле монастыря, где, как ему казалось, была бесплатная стоянка.

На том и согласились.

– Подъезжайте как можно ближе, – сказала Нóга. – Как можно ближе, понятно? Найдите место, где можно постоять подольше… а потом двинемся дальше…

Так он и сделал, водитель, и вышел вместе с ней, и несколько минут они молча простояли, глядя на погружающийся во мрак монастырь, слабо освещенный огоньком в одной из бойниц его башен.

«Не забыла ли я выключить свет», – засомневалась она, в то время как такси сворачивало с шоссе на ее улицу, и ей почудилось, будто в одном из окон ее квартиры вроде бы вспыхнуло что-то. Уж не маленький ли это цадик вздумал снова нанести ей визит?

Когда она открыла дверь в кухню, Ури встал. Застывшее лицо его казалось измученным. Свет флуоресцентной лампы только подчеркивал его бледность. Пиджак, который был на нем утром, теперь исчез, а вместо него на спинке стула висел хорошо знакомый ей старый свитер.

– Послушай, – сказала она. – Прежде чем ты начнешь извиняться…

– Объяснять… – поправил он ее.

– Хочу, чтобы ты знал, – сказала она. – Я возвращаюсь сейчас от того самого дома, где мы когда-то снимали квартиру – там, в Греческой колонии. И я сосчитала, причем дважды, количество ступеней, на которые, как на источник трудовых своих подвигов и мучений, ты жаловался этим утром. Так вот, тебе для информации: их там не тридцать две, а двадцать шесть.

– Правильно. Только ты забыла прибавить ступеньки внутри квартиры, – спокойно произнес он.

– Внутри квартиры?

– Сразу как войдешь… И там было еще ровно шесть ступенек.

Что-то вспыхнуло у нее в голове, и она ясно увидела эти шесть ступеней, покрытых старой ковровой дорожкой… и маленькие картины на стене, которые придавали невероятное очарование их недавно свитому семейному гнезду.

– Извини… Ты прав. Я и забыла. Как-то случайно…

– Случайно?.. – пробормотал он. – О, нет… не случайно. Совсем не случайно. Это очень показательно и важно. Только я-то хотел объяснить… как…

– Не надо ничего объяснять. Я знала, что у тебя есть ключи, которые мои родители когда-то дали тебе, и ни секунды не сомневалась, что в нужную минуту ты с легкостью их найдешь. Именно это я сказала маме три дня тому назад. «Ури, – сказала я ей, – абсолютно не нуждается в чьем-то разрешении, чтобы войти сюда».

– Я как раз хотел это сделать, но тебя здесь не было. Так что я собирался просто оставить тебе эти ключи.

– И остаться самому, чтобы кто-нибудь их не стащил…

– Только потому еще, что я этим утром хотел сообщить тебе… что…

– Что?!

– Что час пробил.

– Чуть пояснее. Час пробил. И…

– И я сказал жене все, что я от нее скрывал.

– А что ответила она?

– Она заплакала. Для нее это был шок. Потом она пришла в ярость. А под конец заплакала.

– А ты?

– Я плакал вместе с ней.

– Ты – благородный человек. Преданный муж. Смелый и честный. Мне стыдно сейчас за то, что я с такой легкостью потеряла тебя. Но как ты объяснил ей ту любовную лихорадку, которую ты ощутил вдруг в ту минуту, когда Хони сообщил тебе, что я была там?

– Я просто сказал, что бросил тебя давным-давно, годы назад… но не из-за того, что разлюбил, а потому, что чуть не сошел с ума из-за твоего нежелания родить мне ребенка. Моего.

– Твоего… или нашего?

– Не имеет никакого значения. Любого ребенка, рожденного тобой, от кого бы он ни родился, – я приму и возьму к себе.

– Но что такой ребенок может тебе дать? У тебя же есть уже таких двое – собственных.

– Он даст мне то, что будет в нем от тебя. И неважно что – родимое пятно, ямочка на щеке, форма колена, но, может быть, просто улыбка или цвет волос. Мелочи, которым ты сама можешь не придавать значения… но которые так важны, так значимы для меня… все то, что твоя музыка у меня украла.

– Музыка?

– Исполнительская твоя деятельность. Твоя игра.

– А что… а что сказала твоя жена в отношении ребенка?

– Зарыдала.

– И ничего не сказала?

– Нет. Но я знаю, что если она поверит, что это уймет мою лихорадку, вернув мне мое душевное спокойствие, она готова будет принять в нашу семью твое дитя и вырастить его вместе с нашими.

– И подобным образом как бы слиться со мной.

– Возможно.

– Но такого ребенка нет… нет и не будет. Понимаешь? Ты знаешь это. И понимаешь…

– Знаю и понимаю…

– Слишком поздно.

– И это я знаю тоже. Я это чувствую. Поверь мне.

– Но если ты все это знаешь, зачем ты пришел?

– Чтобы вернуть ключи твоей матери. Сдержать мое обещание известить тебя, что я сдержал свое слово в должный час и мне больше незачем скрывать хоть что-нибудь от моей жены.

– Но тебе по-прежнему не хочется взглянуть на мою детскую арфу, как это было утром… арфу, которую Хони выбросит на помойку на следующий день.

– Ошибаешься. Я снял с нее чехол и осмотрел ее, попытавшись понять, в каком она состоянии.

– И что же ты увидел?

– А увидел я необычный, уникальный инструмент, примитивный гибрид арфы, гитары, банджо и чего-то еще. Увидел и понял, почему твой отец, который ничего не понимал в музыке, решил купить это не в музыкальном салоне, а в антикварной лавке. Играть на этом сейчас нельзя, большинство струн на нем отсутствуют, другие согнуты и оборваны… так что при всем желании мне трудно понять, чем в свое время это пленило тебя.

– Да, тебе не понять. И поскольку ни тебе, ни мне не дано оживить то, что умерло, возвращайся обратно к своей жене и не терзай ее больше иллюзиями, что в твоих силах повернуть время вспять.

44

Поскольку среди обитателей дома для престарелых в Тель-Авиве было немало тех, кому, в силу их возраста, одним раньше, а другим чуть позже предстояло предпринять последнее, как и полагается, путешествие, администрация этого заведения проявляла вполне объяснимую заинтересованность в дальнейшем пребывании в нем вполне здоровой очаровательной дамы из Иерусалима, заметно, одним фактом своего присутствия поднимавшей общее настроение, прилагая при этом все усилия, которые ей, администрации, были доступны и посильны, стараясь, чтобы эта упомянутая уже дама, примирившись с судьбой, украсила жизнь обитателей и насельников. Но как только стало совершенно ясно, что маленькие радости жизни, такие как лекции и концерты, не в силах склонить чашу весов в пользу Тель-Авива, и что популярная эта леди вскоре отбудет отсюда, общее сожаление охватило достойное сообщество, давая основание называть все это неприятным словом «уныние». Это одним из первых уловил чуткий Хони, ощущавший свою вину за принятое его матерью решение, что в последний момент побудило его предпринять еще одну, совершенно бессмысленную попытку вдохнуть жизнь в бесспорно провалившийся эксперимент. Таким образом, их отбытие в Иерусалим было отсрочено, а вкуснейший, благоухающий специями ужин, приготовленный собственноручно руками дочери, обернулся всего лишь наполовину съеденным обедом. Хони выглядел совершенно уныло.

– Не грусти, – сказала мать, – нет никаких оснований для паники из-за каких-то маленьких неудобств. Я остаюсь в окружении множества очень нуждающихся и бедных ультраортодоксов, которые счастливы будут позаботиться обо мне за горсть мелочи.

– А потом за такую же мелочь они затащат тебя в свое ультрарелигиозное болото.

– Только не меня. У меня, как и у папы, достаточно мозгов, а Господь всегда давал нам силы придерживаться того, что мы считали правильным.

Как только три ее тяжелых чемодана были доставлены один за другим в квартиру, она обошла все три комнаты, а вернувшись, удивленно воскликнула:

– Нóга, милая! Что это? Неужели я и в самом деле была настолько хорошей матерью, что ты так расстаралась привести квартиру в такой порядок?

– Да, – ответила Нóга, – да именно такой ты и была. Ты была великолепной матерью, поскольку никогда не ограничивала мою свободу.

Слезы сами потекли по щекам пожилой дамы, которая всю жизнь чаще всего предпочитала прятать свои чувства, прикрываясь иронией. А пока Нóга чуть смущенно посмеивалась над слезами своей матери, брат ее разворачивал бурную деятельность среди возвращенной к жизни квартиры, непрерывно ворча то на слишком слабое освещение, то по поводу никуда не годной щеколды, дела рук услужливого Абади.

– Это черт знает что, а не задвижка, – бурчал он, – просто какая-то пародия на засов. Если бы в доме была хоть крохотная собачонка, ее хватило бы, чтоб остановить этих ублюдков.

– Все совершенно наоборот, – заявила мать Хони, рассмеявшись. – Собака заинтересовала бы их больше, чем израильское телевидение.

– Не из-за чего беспокоиться, – добавила Нóга. – Все. Нет никаких больше детей. И не будет. Шайа лично привел своего паршивца, чтобы тот извинился.

Но Хони мертво стоял на своем:

– Все зависит от мамы. Продолжит ли она соблазнять их дальше.

– Я и не думала их соблазнять. Это все ваш отец. Он надеялся, что телевидение хоть ненамного отвлечет их от религии.

– Тщетные надежды.

– Разумеется. Но когда я видела, как они без всякого присмотра носятся вверх и вниз по лестнице, абсолютно не зная, чем заняться, я начинала чувствовать перед ними какую-то вину.

– Они вовсе не нуждаются в твоей жалости, – закончил этот разговор Хони, вновь сосредотачиваясь на проблемах освещения. – Придется заменить все лампочки, – и он примерился к двум чемоданам сестры, собираясь отнести их вниз к машине.

– Э-э, погоди, – резко остановила его мать. – Минутку. Расслабься. Что за суета? Это же последний вечер… Это же прощание… перед разлукой. Кто знает, когда мы соберемся вот так, вместе… Если тебе так уж необходимо сию минуту отправиться к жене и детям – уезжай без всяких чемоданов, а мы закажем такси и доберемся до аэродрома.

Хони запротестовал. Разве не он встречал Нóгу три месяца тому назад в аэропорту? Ну так он же с тех пор отвечает за нее до последней минуты ее пребывания в Израиле. Вылет самолета – в пять часов утра и, следовательно, у нее есть еще больше трех часов свободного времени. Так что – никаких такси, и все – на нем. Это его твердое решение.

– Если ты действительно так решил, – сказала его мать, – тогда можешь расслабиться. Вместо того чтобы тащить Нóгу к себе домой в Тель-Авив, а потом по той же дороге обратно в Бен-Гурион посреди ночи, включи логику, и она подскажет, что тебе лучше всего прикорнуть здесь на пару часов. А я – поскольку уже этой ночью, во всяком случае, не смогу выспаться в этом заведении для стариков в Тель-Авиве, – отпраздную возвращение в собственную кровать здесь, у себя. Со всеми удобствами. И ничуть не хуже.

– А что означает твое… не хуже? – поинтересовался Хони.

– Не ощущая чувства тревоги и одиночества. Со своими детьми.

И в старой этой квартире воцарилось спокойствие. Нóга достала из холодильника вазу с фруктами, принесла три тарелки и три ножика, маленьких и острых, и сказала:

– А теперь давайте очистим дары природы от пыли Земли Ханаанской… Только безо всяких благословений, хорошо?

И они, очистив от кожуры, съели оставшиеся фрукты, должным образом восхищаясь красотой и изяществом стеклянной чаши, особенно золотом окантовки, замысловатым орнаментом, имевшим, похоже, какое-то еще, кроме чисто хозяйственного и красочного, значение.

– Осторожно, – сказал Хони, – это вещь ценная, но очень хрупкая, и обращаться с ней надо как можно более бережно – так что я, пожалуй, сам ее вымою.

И с этими словами он поднялся и понес эту сверкающую красоту к кухонной мойке, где она в последнюю секунду выскользнула у него из рук, разлетевшись на мелкие куски, окрашенные кровью, которая обильно текла из порезанных острыми осколками пальцев.

– Эта ваза, она тоже является подарком, как и сами фрукты от семейства Померанц? – спросил Хони у матери, облизывая пострадавшие пальцы. – Или мы должны были ее вернуть?

– Не будь ребенком, – сказала Нóга. – Давай считать, что является, с той минуты, как ты специально грохнул ее.

– Ну, на самом деле я не употребил бы это слово «специально», хотя мне и не хотелось бы доставлять почтенным Померанцам слишком уж большой радости от твоего возвращения сюда.

– Да перестань ты сосать свои пальчики, бедняжка. Так ты кровь не остановишь. Сунь их под холодную воду, пока мы с мамой найдем кусок бинта.

Но мать совершенно забыла уже, что и где лежит у нее в квартире, а чего нет вовсе, и им пришлось перевернуть все вверх дном, пока они не отыскали кусок полузасохшего лейкопластыря.

Едва ли не смертельное кровотечение было наконец остановлено, успев оставить кровавые следы на рубашке и брюках, что в свою очередь потребовало неотлагательной реакции, и Хони вскоре предстал перед сестрой и матерью в исподнем. Смущение его по этому поводу вызвало здоровый смех у той и у другой.

– Мы ведь и прежде, – хохотала сестра, – видели тебя в таком виде.

– И не только в таком, – добавила мать.

Словом, было весело.

И тем не менее он замерз, стоя полуодетым под вечерним и ночным сквозняком Иерусалима, так что его сестре пришлось одолжить ему самую свою большую рубашку, а матери – пожертвовать старый банный халат; и так он уселся перед ними, устроившись, к своему удивлению, на редкость комфортабельно, взрослый мужчина, переодетый женщиной, предаваясь воспоминаниям о детских своих годах, забыв о том, что собирался снова вернуться к вопросу о причинах провала их (а не только его) попытки, связанной с переселением в Тель-Авив, провожая взглядом скоростной трамвай, который совершал пробный прогон по маршруту Иерусалим – Тель-Авив, – новинку, обещавшую сэкономить не менее получаса, соединив, как «молнией», оба этих города. Проследив его взгляд, мать не преминула съязвить:

– Когда этот эксперимент станет реальностью, ты, мой милый, сможешь примчаться сюда, стоит мне только чихнуть.

И так вечер этот потек дальше. Они перебрались на кухню, и после того как осколки вазы были убраны из мойки, они, не торопясь, вернулись к тому, что в ожидании этой встречи наготовила отъезжавшая Бог знает на сколько арфистка, вернулись в прошлое, сосредоточившись на добродетелях и недостатках того, кто оставил этот мир девять месяцев тому назад, причем Нóга припомнила вдруг одну дождливую ночь, когда она увидела отца, шаркающего из комнаты в комнату с видом чем-то глубоко униженного маленького китайца.

– Да, – подтвердила мать. – В те далекие годы, когда, проснувшись слишком рано, он хотел пройти в ванную, он, словно актер, надевал на себя маски, преображаясь в другого персонажа, особенно на обратном пути из ванной в постель – в китайца, индуса или эскимоса, но иногда в инвалида или паралитика. Однажды мы видели короткометражку под названием «Айша» – о женщине девяносто шести лет от роду, согнутой… даже скрюченной, опиравшейся при ходьбе на клюку, и его это так поразило, что, оказываясь без света, он всегда пробовал это все повторить.

– Но зачем? – Хони был шокирован, впервые услышав о ночных привычках покойного своего отца.

– Чтобы поразвлечь себя и позабавить меня.

– И это тебя на самом деле забавляло?

– Поначалу… от неожиданности. Но потом я его отчитала…

– И довольно строго, – добавила дочь. – «Ни капельки не похоже это на китайцев. Это по-японски», – выговаривала ему мама, как если бы она на самом деле знала, как передвигаются японцы. И, надо признать, она его этим смутила, и в следующий раз он передвигался совсем меленькими шажками.

Спрыгнув с постели, она грациозно передразнила покойного.

Ручеек болтовни протекал неспешно в добродушной и дружественной манере, усыпляя своим журчанием это родственное содружество, перенося их то к отсутствующей родне, то к полузабытым друзьям, и даже имя Ури всплыло однажды, как бы невзначай, но обе женщины были настороже, и ни единого слова не соскользнуло у них с губ относительно его появления в массовке, а тем более визита, так что все выглядело так, словно Хони не только пережил и смирился уже со своей неудачей заполучить поближе свою мать, но и странным образом взбодрился, претерпев это поражение. Он ходил из комнаты в комнату в старом материнском банном халате, планируя, каким образом лучше обновить это жилье, вложив приемлемое количество денег именно сейчас, что позволит им сберечь из-за низкой квартплаты немало денег, и он тут же составил список необходимых расходов, указав, как и что, по его мнению, следует оставить как есть, что добавить, а от чего избавиться, особенно отмечая неотложность смены всей электропроводки… и так далее. Вышагивая туда и обратно, обратил он внимание и на одиноко скучавший платяной шкаф, открыв который он обнаружил в нем болтавшийся на плечиках взад и вперед черный отцовский костюм.

– Забери его, – посоветовала ему сестра. – Возьми его, не упрямься. Сделай это раньше, чем мама выбросит его. Он может когда-нибудь тебе пригодиться.

– Этого не случится никогда. Кто сейчас может позволить себе облачиться во что-то подобное? Отцу пришлось приобрести его, только чтобы здесь не выделяться среди соседей.

– А может быть, в будущем, тебе тоже захочется не выделяться здесь?

– Мне?! – он только что не взревел. – С чего бы? И зачем?

– Затем, чтобы они не забрасывали тебя камнями. Вот зачем.

Он глядел на сестру, не в силах сразу понять – она шутит или нет. Затем одним движением сорвал пиджак с вешалки, свернул и решительным голосом объявил, что собственноручно пожертвует его в пользу бедных.

Тем временем усталость одолела всю семью. Мать была очень смущена, оказавшись в собственной квартире, она чувствовала себя словно в гостях, не решаясь по-хозяйски приготовиться ко сну. Эта задача выпала на долю временной жилички, которая вот-вот готова была покинуть Израиль, – ей и пришлось принять удар на себя, превратившись в рачительную домохозяйку. Сменив простыни, она расправила одеяла и достала полотенца, но мокрую, всю в пятнах крови одежду брата она привела в порядок лишь частично, после чего отправила ее в сушилку.

– Да, надо немного поспать, – сказала мать после того, как дочь окончательно закончила упаковывать свои чемоданы.

После чего улеглась, попросив своих детей выключить свет, но, видно, так было тяжело для нее предстоящее расставание с дочерью, которую не так уж часто видела она за прошедшие три месяца, что, нарушив неизменный свой порядок отхода ко сну, она поднялась, предложив Нóге присоединиться к ней и разделить полуночную чашечку чая.

– Пойдем, моя милая… Ты еще успеешь добрать свое в самолете, – сказал он, – а я не проснусь уже до полудня.

Возможность поучаствовать в церемонии, похоже, соблазнила и Хони. Но мать запротестовала:

– Хони! Марш в постель… Ты за рулем.

– Ерунда. Ты зря беспокоишься, мама. Дорога из Иерусалима до аэропорта займет не более получаса в два часа ночи.

И, натянув старый халат, он присоединился к матери и сестре; правда вместо чашечки чая он предпочел сварить сам себе большую чашку крепчайшего кофе по-турецки.

Сейчас, вглядевшись в усталое лицо брата, Нóга оттаяла, и гнев ее исчез. Тем не менее она и теперь предусмотрительно не упомянула об эксцентричном появлении Ури, чтобы ее брат не подумал, что все это случилось из-за него. И так они сидели, расслабившись в тепле и несколько осовев, и никак не могли разойтись по своим постелям.

– Ребята, – неожиданно воскликнула мать, редко когда обращавшаяся так к своим детям, – ребята, пожалуйста, не огорчайтесь так из-за того, что я не сдала этот экзамен. И, наоборот, порадуйтесь неудаче. Сейчас, когда нам не придется тратить безумные деньги на жизнь в Тель-Авиве, здесь, в Иерусалиме, я чувствую себя богатой. И, как богатая женщина, я вправе ожидать, что даже старый этот сутяга Столлер вынужден будет уважать меня и не приставать с ежемесячной выплатой пустяковой квартплаты до последней минуты моей жизни, которая, как я надеюсь, наступит еще не скоро. Потому что, оказавшись богатой – я уверена в этом, – я обрету новые силы для долгой и счастливой жизни. Более того – оказавшись богатой, я не только, Нóга, буду звонить тебе каждый день, но смогу даже навестить тебя в Европе, чтобы послушать, как ты играешь. Ну, что ты на это скажешь?

– Ш-ш-ш… Она уснула, – сказал Хони.

И на самом деле, арфистка, не выдержав, уснула, сидя на стуле; глаза ее были закрыты, дыханье тяжело, а голова покачивалась из стороны в сторону. Мать с помощью Хони бережно поставила ее на ноги, подвела к кровати и уложила, укрыв.

– Даже один час, который она поспит, поможет ей, – резюмировал Хони. – Так что, когда она очнется, можно надеяться, что она не перепутает, на какой ей нужно садиться рейс.

А пока, в ночной тишине, матери очень хотелось поведать сыну всю эту историю, связанную с Ури… Но этому мешало ее обещание, данное дочери, которое она не могла нарушить. А потому она, вздохнув, достала из сушилки брюки и рубашку, пятна от крови на которых высохли, но не уменьшились размером. Время между тем бежало быстро и в два часа ночи пришлось немало потрудиться, чтобы разбудить уснувшего человека. Нóга, спотыкаясь на каждом шагу, не упала потому лишь, что ее с обеих сторон поддерживали Хони и мать, которые довели ее до машины и усадили на переднее, рядом с шофером, сиденье, заботливо защелкнув замки ремней безопасности. Только тогда, под воздействием прохлады начинающегося рассвета открыла дочь прекрасные свои глаза и поцеловала мать, прошептав:

– Ну вот… теперь, когда ты разбогатела, сможешь ты позволить себе снять любую комнату любого пансионата в любом месте Европы. Со мной вместе.

Автомобиль рванул с места с открытыми окнами, так что прохладный бриз летней ночи привел в себя заспанную женщину. В аэропорте, невзирая на испачканную следами крови одежду, Хони сумел настоять, чтобы ему разрешили сопроводить сестру через все точки контроля, включая проверку багажа. И настолько тяжело было ему произнести последние слова прощанья, что он, держа в руках ее паспорт и посадочный талон, все провожал и провожал ее вплоть до последней черты, где непреклонный пограничник сказал ему: «Ну, все. Стоп».

Ей было тоже тяжело. Она знала – снова возвращалась она в иностранный оркестр, свободная от каких-либо обязательств перед ним, кроме музыки, в то время как ее брат оставался в стране, никогда не знавшей перемирия, которое не грозило бы назавтра обернуться смертельной угрозой, обремененный обязательствами перед семьей и одинокой матерью, которой предстояло доживать свой век в старой квартире. Забирая у него из рук свой посадочный талон, она вдруг подумала – а почему бы не вернуть ему хоть капельку надежды, что она сама, как бы то ни было, все-таки не будет абсолютно одинока. Она ведь была все это время здесь не только и не столько исключительно участником массовки. Была она женщиной, которую любили и желали. Стоя у дверей, открывавших проход в зону безопасности, она наскоро поведала брату то, что произошло в пустыне у подножья Масады во время перерыва, а потом продолжилось в родительском их доме, и до того, когда бывший ее муж, приняв обличие раненого солдата, оказался среди участников массовой съемки, чтобы потребовать от нее ребенка, которого она ему в свое время не родила.

Если Хони ничем не проявил своего удивления, то объяснялось это лишь тем, что именно сам он придумал всю эту запутанную историю, о которой говорила ему сестра, а потому он слушал ее, не перебивая, нежно держа ее за руку и переходя с нею с места на место, чтобы не преграждать путь потоку пассажиров, устремленному к металлоискателям службы безопасности… А может быть, и для того, чтобы она не заметила слезы, застилавшие ему глаза.

45

После ночей, проведенных в прогулках от одной кровати к другой, вся надежда выспаться наконец связана была у нее с полетом до Амстердама. Но чего стоят наши надежды? Ей удалось поспать немного урывками, и утром, в пути из амстердамского аэропорта, ей пришлось рассматривать через огромное окно автобуса бескрайние просторы зеленеющих полей, залитых водой, – все так, словно картину эту видела она впервые в жизни.

Три месяца тому назад сын домовладелицы помогал ей снести вниз ее чемоданы по узким ступенькам винтовой лестницы; но сегодня рассчитывать на подобную помощь не приходилось, что, правда, избавляло ее от необходимости надолго задерживаться при разговоре с квартирной хозяйкой, сгоравшей от желания в деталях узнать о том, чем закончилась в неведомом ей Израиле попытка по переселению матери ее квартирантки в тамошний дом для престарелых.

Арендованная Нóгой мансарда состояла из двух комнат, небольших, но вполне удобных. И поскольку все последнее время квартира пустовала, то в ней тем легче было заметить следы чьего-то присутствия, появившиеся в ее отсутствие. Три цветочных горшка, правда, стояли на своих местах, и, судя по всему, за ними присматривали, как, впрочем, и за кухонькой, которая сияла чистотой, но дымка подозрения, что здесь побывал то ли сын хозяйки, а может быть, и ее приятель, тот самый флейтист, воспользовался, и не раз, ее отсутствием, так и висела в воздухе, вызывая мысль о том, что в постели этой, в ее кровати, кто-то спал – один или не совсем.

А потому она сдернула простыни, засунув их в стиральную машину, и, перед тем как застелить новые, улеглась на голый матрас и попыталась, закрыв глаза, мысленно вернуться к ощущениям, которые в сходной ситуации испытывала в Израиле. Но страстная тоска по оставленному ею инструменту вырвала из овладевшей было ею дремоты и вытолкнула наружу, где она оказалась вдруг в концертном зале при музыкальном кафе, где после пары чашечек двойного кофе пришла в себя, чему в немалой степени способствовали звуки немедленно узнанного ею вальса из второй части «Фантазий» Берлиоза.

Но оказалось, что это не было отрывком, ожидавшимся ею. Это было нечто совсем другое, более богатое и глубокое, чем то, что слышала она раньше. Более сложное. К этому приложил руку Герман Кроон, генеральный директор оркестра, выразивший неподдельную радость от того, что «наша Венера наконец вернулась», – произнес он это, сжимая в зубах незажженную трубку, привезенную ему в подарок из Иерусалима и долженствовавшую помочь завзятому курильщику ощутить вкус Святой земли. Перед тем как заговорить с исполнительницей об изменениях в программе, он, в свою очередь, тоже полюбопытствовал, что достопочтенная родительница арфистки решила, выбирая между Иерусалимом и Тель-Авивом, где, по ее мнению, лучше встретить закатные дни долгой жизни.

– В Иерусалиме, – тихо произнесла арфистка. – Моя мама вернулась в старый свой дом… Но я и раньше знала, что именно так и случится.

Лицо мужчины, задавшего этот вопрос, просветлело. Он был холостяком, родом из Фландрии, семидесяти пяти лет от роду, высоким и элегантно одетым; после увольнения из департамента по культуре Антверпена он занял пост административного директора симфонического оркестра Арнема. А когда и эти его полномочия закончились, ему тоже пришлось вернуться в старую свою квартиру в районе серого бельгийского порта; слова арфистки каким-то образом воодушевили его – приятно, что ни говори, услышать о подобной ситуации, имевшей место за тысячи миль отсюда с незнакомой дамой его возраста.

Нóга осведомилась о положении дел с двойным концертом Моцарта, который у нее похитили, чтобы не сказать украли.

– Народ все еще любит Моцарта, – отвечал Герман с извиняющейся улыбкой. – Моцарта они понимают.

– Я не спрашиваю о Моцарте, – без обиняков отрезала Нóга. – Меня интересует, как идут дела с выступлениями?

Герман и здесь предпочел отвечать уклончиво:

– Твой верный друг Манфред, безусловно, виртуоз. И для Кристин, которую я пригласил из Антверпена, это лучший шанс проявить себя, заполучив такого партнера. Не сердись на нее. Ее вины в этом нет.

– Я не о ней, – прошептала Нóга, уже решившая оставить все как есть; лишь в эту минуту она обратила внимание на тишину вокруг.

– Куда все подевались?

– Этим вечером оркестр играет в Гамбурге. Они вернутся завтра, а репетиции возобновятся в течение ближайших трех дней.

– И мы вернемся к Берлиозу?

– Нет, Нóга. И в этом заключается хорошая для тебя новость. Исполнение «Фантазий» отменено.

– Отменено?

– Правильно.

– И ты называешь это «хорошими новостями»? Почему Берлиоз был отменен?

– Потому что мы уже исполняли его множество раз. А кроме того, все упирается в бюджет. Его недостаточно, чтобы прикупить парочку тимпанов и добавить три контрабаса, которые нужны, чтобы добавить побольше шума, которые потребовались этому французу, чтобы таким образом выразить его любовные терзания.

– Ну а что взамен?

– Взамен Берлиоза мы отыскали другое французское сочинение, нечто более зрелое и вместе с тем утонченное – именно такое, что должно обрадовать лично тебя. Вместо коротенького вальса для арфы во второй части «Фантазий» ты и Кристин получаете диалог – полновесный и долгий, между ветром и волнами в «La mer» Дебюсси.

Нóга была ошеломлена.

– «La mer[10]»?! Ох, Герман, ты был совершенно прав. Это великолепная новость. Это награда за те три месяца, что я с вами не играла. Там арфа – главный солист!

– Две арфы.

– Конечно. Обе.

Администратор не без удовольствия облобызал обе ямочки на щеках очаровательной арфистки, светившейся от радости. Достав щепотку табака из табакерки, стоявшей перед ним на столе, он набил им изогнутую трубку, привезенную из Иерусалима, и сделал безуспешную попытку ее раскурить.

– Это новая и современная трубка, – констатировал он, вынимая старую свою трубку, которая отвечала всем его требованиям и раскурилась мгновенно. – Но я от твоего подарка не отказываюсь. И благодарю.

– Как вам пришла в голову идея заменить Берлиоза на Дебюсси?

– Ты не поверишь – пришла издалека, от администрации оркестра в Киото. Пока ты была в Израиле, мы получили неожиданное предложение из нашего посольства в Японии обменяться оркестрами с Киото, а когда мы упомянули о Берлиозе, мы ощутили со стороны японцев нечто вроде… колебания… сомнения… – очень, очень вежливое, потому что «Фантазии» были у них в репертуаре весь предыдущий год; очевидно, именно поэтому и выступили они со своим контрпредложением, облаченным, как всегда, в изысканную форму. Послушай, что они нам написали: «Вы, голландцы, веками боретесь с морской стихией, научившись покорять ее, в то время как нам, японцам, море приносит только разрушение и смерть. А потому, пожалуйста, остановите свой выбор на Дебюсси и его “La mer” – не только как музыканты, но и как опытные и храбрые победители морей, и, может быть, после вашего выступления мы тоже научимся, как нужно бороться с морями, окружающими нас». Странно, ты согласна?

– И странно… и глубоко.

– Ну хорошо. Импрессионизм Дебюсси возник отчасти под влиянием японского искусства, и на первой странице оригинала партитуры «La mer» от 1905 года изображена была огромная волна, цунами, кисти японского художника Хокусай.

– Я ничего об этом не знала и никогда не видела. И кто такой этот Хокусай?

– Он жил и работал в середине восемнадцатого века – и чуть ли не до середины девятнадцатого. И, похоже, в те времена опустошающие цунами тоже обрушивались на Японию.

– Прекрасно, – сказала арфистка, хотя прекрасного в цунами усмотреть было трудно, разве что на гравюре великого японца. – Великолепно. «La mer» – произведение поистине возвышенного свойства, Герман. То, что мне сейчас нужно. Когда мы приступаем?

– В течение ближайших десяти дней. Завтра Деннис возвращается из Америки, репетирует с оркестром, а затем будет дирижировать исполнением. И для тебя, милая наша Венера, каникулы на этом закончатся.

– Трудно мне назвать эти три месяца каникулами, но если ты так считаешь, пусть будет так.

– Я не стану на этом настаивать, если ты подробно расскажешь, что за это время произошло, – сказал Герман заботливо. – Но были то каникулы или что другое – сейчас пришло время возвратиться к работе. Первым делом отправляйся в библиотеку и отбери необходимые ноты для разных инструментов, обратив особое внимание на Дебюсси и его «Танцы священный и светский».

– Танцы священный и светский для арфы и струнных, – воскликнула она. – Герман, я просто схожу с ума. Я так счастлива. Ты полагаешь, что в Японии я смогу солировать?

– Пока что подобная идея витает в воздухе – есть кое-что, что следует обсудить. Но если ты была огорчена из-за Моцарта, которого потеряла, то в виде возмещения получи два танца Дебюсси.

И он занялся своей трубкой из Иерусалима.

В прекрасном настроении она ринулась в музыкальную библиотеку и нашла партитуру «La mer» в карманном издании с четким шрифтом. Наскоро просмотрела три отрывка: «От рассвета до полудня на море», через «Игры волн» и закончив «Диалогом Ветра и Моря», счастливо получив подтверждение, что обе части для арфы глубоки и изысканны, иногда в унисон, иногда преображаясь во что-то иное. С еще большей скоростью понеслась она обратно в штаб-квартиру оркестра, чтобы взять ключи от подвала, в котором хранились инструменты. Самые тяжелые из них – басовые барабаны, ксилофоны, два контрабаса и поражающая воображение своей величиной туба – отбрасывали тени в скудно освещенной комнате. Ее собственная арфа путешествовала сейчас по Германии, но вторая арфа, очень старая, стояла на месте, прикрытая розовым чехлом. Очень осторожно она сняла его и тронула струны, что было нелегко, поскольку древнее это изделие использовалось весьма редко – лишь в сочинениях, требовавших участия рядом с основной арфой еще одной, дополнительной. И вот ее-то струны, одну за другой, она и перепробовала – а попробовав, убедилась, что все сорок семь настроены верно.

Арфа эта, изготовленная в девятнадцатом столетии, была подарена оркестру неким провинциальным джентльменом, уверенным, что подносит подарок, относящийся к древним временам и обладающий огромной стоимостью, но, похоже, он все-таки ошибался. Несмотря на поистине царственный вид и медали, оттиснутые на красном золоте рамы в нескольких местах, материал инструмента был среднего качества и черви, за много лет поселившиеся в нем, за долгие годы прогрызли в раме крошечные дыры, порою сказывавшиеся на тоне. Но сейчас она прижимала арфу к груди и в течение целого часа отогревала свои пальцы медленными глиссандо, вызывая к жизни любимые свои маленькие отрывки. Лишь после того как она согрелась, а тоска хотя бы частично была удовлетворена, мысли ее вновь вернулись к делам оставленной в Иерусалиме матери – в полупустой квартире, в полном одиночестве. Принесло ли ей счастье обретенное – скорее всего в ее воображении – «богатство», не вызывая подозрения, что оно вновь могло оказаться ошибкой?

Нóга покинула подвал и окунулась в ночь, приближаясь к улицам, с каждым шагом все больше погружавшимся в темноту. Мелкий, совсем европейский дождик придавал воздуху свежесть. Она вернулась в музыкальное кафе к дружелюбно встретившим ее владельцам. Временное пребывание в Израиле, призванное помочь престарелой матери, подняло ее авторитет в глазах голландцев; у каждого из них были родители или родственники, чьи проблемы, связанные с преклонным возрастом, были совсем рядом или настали давным-давно.

– Да, да… Она решила вернуться в старую свою квартиру, – то и дело вынуждена была повторять она.

– Это так понятно, – объяснял желающим его слушать владелец заведения, и как эхо вторил ему старый официант: – Тут и гадать не надо, что для человека значит бросить Иерусалим!

Нóга поправила его:

– Не столько тяжело перебраться в Тель-Авив, сколько привыкнуть, что жизнь в нем – на-мно-го дороже.

И в то время, как с удовольствием она наслаждалась любимыми блюдами, продолжала развлекать своими рассказами хозяйку заведения, сидевшую рядом с ней и с широко раскрытым ртом слушавшую о приключениях своей любимицы и ее превращении из арфистки в участницу массовки.

– И все эти три месяца ты не играла на арфе?

– Лишь однажды… несколько минут – в пустыне, на вершине исторической горы, сплошь покрытой руинами двухтысячелетней давности…

Этой же ночью она попробовала дозвониться до Иерусалима, но безуспешно. Она хотела узнать у Хони о матери, но и он не сказал ей ничего, поскольку разговаривал с нею накануне и больше не звонил.

– Раз она предпочла обитать в Иерусалиме, – буркнул он, – пусть тогда сидит там и наслаждается жизнью. И ты, и я сделали все, что могли.

На следующий день она надолго засела в библиотеке, собирая воедино все части сочинения. Необходимо было убедиться, что ни одна партия какого-либо инструмента не была забыта или пропущена, что все заботливо помечено и находится на своем месте. Поздно ночью она возвратилась в штаб-квартиру оркестра, неся в руках внушительную гору нот, и увидела усталых музыкантов, выбиравшихся из огромного международного автобуса, который привез их домой из Германии, из последних сил разгружавших свои инструменты из сопровождавшего их в поездке грузовичка. Издалека наблюдала она, как ее арфа медленно покатилась в сторону хранилища, но не сделала даже попытки подойти.

Все без исключения рады были ее увидеть. Пожилой флейтист, демонстрируя переполнявшую его любовь, бросился к ней, сделав знак высокой бледной женщине с жестким взглядом и горькой усмешкой на губах.

– Это Кристин, – представил он ее. – Она бельгийка, из Антверпена. Француженка по языку и темпераменту, но при нужде может объясниться и по-голландски, и на английском.

– Ваша арфа… У нее такой сильный звук, – сочла нужным сообщить она израильтянке. – Я старалась обращаться с ней как можно более осторожно.

– Спасибо, – ответствовала Нóга, протягивая бледной этой женщине руку и заметив, что форма живота ее под легким свитером недвусмысленно позволяла догадываться о первых месяцах беременности.

– А чем закончилась эта история с переездом вашей матери? – спросила арфистка, занявшая ее место при исполнении Моцарта.

– Да, да… Что она решила? – подхватил Манфред.

Остальные оркестранты, несмотря на усталость и желание поскорее добраться до дома, также хотели узнать, какое решение приняла оставшаяся одинокой вдовой мать Нóги в далеком Иерусалиме.

«У этих голландцев, – думала Нóга, посмеиваясь, – нет, похоже, иных забот. Их сражения закончились семьдесят лет тому назад, и они просто светятся самодовольством. Они знали, знали и поняли, когда следует отделаться от своих колоний в Юго-Восточной Азии, избежав при этом новой волны терроризма. Курс евро стабилен. Экономика их сильна, а безработица на низком уровне – так что и на самом деле выходит, что единственная их забота – беспокойство по поводу переезда из Иерусалима в Тель-Авив моей матери».

– Она решила остаться в Иерусалиме, – оповестила она музыкантов, толпившихся вокруг нее. – Именно этого я и ожидала от нее с самого начала.

Вечерний звонок ее в Иерусалим остался без ответа, и Нóге пришлось надиктовать на автоответчик следующее сообщение: «Куда подевалась новая владелица?», после чего, не откладывая, дозвонилась до брата, сообщившего, что разговаривал с матерью не далее как в полдень, добавив не без ехидства, что теперь она жалуется, что из-за хлопот, которые по их вине обрушились на ее плечи, она совершенно лишена была возможности пообщаться с любимой дочерью, и да – просто не видела ее все эти последние три месяца.

Мать Нóги позвонила ей тем же вечером. Ну да… Она походила чуть-чуть по магазинам, посидела с друзьями в кафе, заглянула в кино, но все, связанное с Ури, ни на минуту не выходило у нее из головы.

– От твоего рассказа у меня до сих пор все идет в голове кругом, как во сне. За те три месяца, что ты была в Израиле, мы виделись с тобой так редко… Единственное, что перешло от тебя ко мне, – это привычка бродить между кроватями, но к самому сну это, к сожалению, прямого отношения не имеет. Увы.

Нóга, в свою очередь, тоже поделилась с матерью новостями – изменили репертуар, оркестру предстоит выступление в Японии…

– Да?.. Тебе интересно, должно быть, «La mer» Дебюсси, что по-французски идентично la mère, означает фонетически слово «мать». Так что в Японии, – утешила она говорившую с нею пожилую даму в очень далеком сейчас Иерусалиме, – я, мама, буду каждую секунду думать о тебе. До самого последнего звука.

– И на том спасибо, – вздохнув, ответила мать, завершая разговор.

46

Утром она отправилась в музыкальную библиотеку, где нашла партитуру «Танцев священного и светского» Дебюсси. Сделав фотокопию, она передала весь материал Герману, который, не произнеся ни слова, засунул всю папку в ящик стола. Вечером все члены оркестра собрались в зале, чтобы обсудить проблемы, связанные с путешествием в Киото. Атташе по культуре японского посольства в Гааге на прекрасном английском ознакомил их с информацией об их размещении возле университета Дошиша неподалеку от Киото, продемонстрировав при этом впечатляющие слайды аудиторий и крепостных стен священного города и окружающей его среды. Четыре концерта были запланированы для владельцев абонементов и еще три предназначались любителям музыки двух южных городов – Кумамото и Хиросимы.

А в заключение, поскольку музыкальный директор еще не прибыл, директор-распорядитель Арнемского оркестра вынужден был на свой страх и риск внести некоторые изменения в репертуар, включив в исполнение концерт Бетховена, известный под названием «Император», чередовавшийся с симфониями Гайдна номер 26, 92 и 94, равно как и «Меланхолические арабески» Ван ден Броека, ибо очень важно было включить сочинение современного голландского композитора в общий ряд, не говоря уже, как было сказано и оговорено с японцами, об исполнении «Моря». Японская же пианистка, сломавшая руку, играя в теннис в Берлине, похоже, поправилась и собиралась продолжить свое путешествие, согласно собственной программе, по земле самураев, где ей предстояли еще репетиции для исполнения «Императора», произведения, которое и ей, и оркестру было хорошо известно. В прошлые годы оркестр часто исполнял и сочинения Гайдна, так что четырех репетиций в ближайшее время должно было вполне хватить. Основной удар должен был принять на себя Дебюсси и его «Арабески», которые были и трудны, и сложны в исполнении, но по счастливому совпадению длились всего восемь минут.

Главный дирижер и музыкальный директор Деннис ван Цволь ворвался в аудиторию прямо из аэропорта и был встречен бурными аплодисментами. Это был упитанный лысый человек около шестидесяти лет с синими выпученными глазами, строгий и супер-эрудированный специалист с безграничным чувством юмора, смягчавшимся лишь педантичной его благовоспитанностью. Он поднялся на сцену в потертых джинсах, красном свитере и уселся рядом с Германом, разглядывая его музыкальную армию, как что-то забавное. Когда он задержал свой взор на арфистке, то, узнав ее, дружески и даже как-то особенно тепло помахал рукой.

– Итак, – прошептала она про себя, – почему бы, собственно, не он? От него так и веет дружелюбием, он способен оценить добрую шутку, да и пошутить сам, к тому же, как говорят, он тоже любит получать неожиданные подарки.

Репетиции начались на следующее же утро. В симфониях Гайдна арфе не отводилось места, так что она вполне могла позволить себе сидеть в холле и ждать. После короткого перерыва часть струнных покинули сцену, и места их были заняты перкуссионистами с их необычными на вид инструментами. Дирижер обратился к молодому композитору, мужчине едва за тридцать, с «конским хвостом» на голове, и попросил его занять его место за пультом, чтобы тот дирижировал вступлением к своей… гм… провокативной какофонии. Да. Сам же ван Цволь предпочел сесть рядом с Нóгой в зрительном зале, осведомившись о том, как прошли ее каникулы.

Заливаясь краской, она предпочла повторить то, что сказала раньше Герману:

– Ну вообще-то это были не совсем каникулы.

– Тогда что же это было?

– Что-то довольно запутанное, но и не лишенное интереса. Честно говоря, я сама до сих пор не могу понять, что же это было.

– А твоя мать?

– Она решила остаться в Иерусалиме.

– Означает ли это, что ты удовлетворена этим ее решением?

В вопросе этом она уловила неожиданную для нее… скажем, чувствительность, что-то вроде готовности к пониманию, и постаралась ответить должным образом.

– Когда я здесь, а она там… на таком расстоянии… все мои тревоги о ней… как они могут ей помочь?

Дирижер сочувственно покивал, явно готовый слушать дальше.

– Мой отец скончался девять месяцев тому назад. С моей мамой… они были просто неразлучны, полностью завися один от другого, и кто знает, были они от этого счастливы или их преданность друг к другу стала им под конец жизни в тягость. Мне приходит иногда в голову, что свобода, внезапно обрушившаяся на мою мать, неожиданно для нее самой понравилась ей, испугав вместе с тем, что может сократиться, уменьшиться, если будет ограничена правилами и предписаниями жизни в даже самом лучшем доме для престарелых.

Ван Цволь кивнул с полной серьезностью, вздрогнув от дикого звука, донесшегося со сцены, вызванного на самом деле взмахом дирижерской палочки, каковым жестом молодой композитор пытался объяснить оркестрантам замысел рожденной им музыки. Пусть здесь был даже сам ван Цволь, которому предстояло дирижировать этим сочинением на концерте, он не стал вмешиваться, посчитав более правильным дать возможность оркестрантам поэкспериментировать с новым сочинением перед лицом самого автора. И в то же время пальцы его пробарабанили на ее колене совсем другую, скрытую мелодию, которая выдала то, что занимало его мысли. И снова она сказала себе самой: «А в самом деле… почему бы и нет?» И она повернулась к нему, чувствуя, как заливается краской ее лицо.

– Маэстро… Я привезла вам несколько необычный подарок из Иерусалима, нечто такое, что вы, быть может, сочтете для себя полезным.

– Подарок?! – Он был по-настоящему удивлен. – О, Венера, дорогая моя! Есть, есть… водится за мной такая слабость. Люблю получать подарки, при условии что они не слишком дороги и невелики по размеру… Но лучше всего – если есть в них некий символ… потому что в таком случае я не должен буду дарить дарителю что-то в ответ.

Что-то вроде тревоги почувствовала она, пока нагибалась, чтобы вытащить плеть из своей сумки; подарок представлял из себя старое банное полотенце, перевязанное бельевой веревкой. Дирижер от неожиданности отшатнулся.

– Что это? – с подозрением спросил он. – Это не похоже на что-то маленькое.

Но страсть его к подаркам взяла верх и, отказавшись от сопротивления, он с нетерпением принялся развязывать узлы и разматывать полотенце, ощущая нарастающий аромат кожи, впитавший в себя запахи многих и разных шкур, по которым этому подарку пришлось пройтись.

– Что же это? – Дирижер был явно поражен.

– Это настоящая верблюжья плеть, которую я отвоевала у старого погонщика-бедуина в Старом Иерусалиме. Такими приручают и погоняют верблюдов во время переходов по пустыне. И я подумала, маэстро, что такая вещь сгодится, чтобы привести в порядок нас, музыкантов, если такая необходимость возникнет.

Широко расставленные синие лягушечьи глаза голландца вспыхнули, отразив глубочайший интерес. Или изумление? Он поднес плеть к лицу и втянул запах ноздрями.

– Не могу поверить. Ты думала обо мне все это время, пока была в Израиле?

– А почему бы нет? Я ведь точно так же, как и все, играю в вашем оркестре.

– Верно. И ты полагаешь, что я должен взбадривать и наставлять вас на истинный путь не только дирижерской палочкой, но и плетью?

– В символическом смысле, маэстро. Исключительно как символ. И подарок мой – символический. Это то, что вы любите.

– Великолепно, – промурлыкал он и простер верблюжью плеть вдоль пустых кресел, измеряя его длину, не имея, впрочем, намерения всерьез задеть кого-нибудь или что-нибудь. И задумался.

– А почему, собственно, лишь символически? – обратился он вдруг довольно воинственно к хорошенькой арфистке. – Почему только символически? Почему бы не отходить ею кого-либо, кто сбился с темпа, забыл где-то ноты или сел не на то место?

Она испугалась:

– Нет, нет, маэстро. Эта плетка – символ, просто символ… иначе товарищи мои по оркестру проклянут меня.

Но маэстро еще не избыл своего изумления.

– Как пришла тебе в голову мысль подарить мне плетку?

– Так получилось… я купила ее для себя, чтобы защититься от соседских детишек, повадившихся в мое отсутствие навещать квартиру, в которой был телевизор, запрещенный в их собственных, так сказать, апартаментах.

– Телевизоры в Израиле запрещены? Почему, Нóга?

– Потому что ультрарелигиозные наши собратья убеждены, что общение с этим изобретением развращает зрителей, а детей с самого начала уводит от должного погружения в Тору.

– Да, – восхищенно произнес дирижер. – Они совершенно правы. Телевидение – гадость. Это абсолютное зло и откровенный разврат, а ты… ты совершенно права, наставляя их на истинный путь такой вот плеткой.

И он, как собственное дитя, прижал верблюжью плеть к своей груди.

– Символически… символически… – продолжал бормотать он, – и я сумею этой штукой убедить того красавца на сцене, что он заслуживает участи верблюда за то, что он своей музыкой проделывает с нашим оркестром.

Она рассмеялась:

– Нет, нет…

Он с чувством взял ее руку и поднес к своим губам. Свернул плеть, взяв ее с собой к пульту и обнял молодого композитора, который в это самое мгновение завершил свои «Меланхолические арабески» взрывом.

– Браво, коллега, – сказал он. – Еще немного отделки, и…

Группа перкуссионистов освободила передний край сцены для струнных, подтянувшихся с обеих сторон. Обе арфистки заняли свои места рядом с арфами, владыки тимпанов проверяли натяжение, позванивая специальными ключами, остальная группа ударных не менее внимательно вслушивалась в рокот, шепот и урчание своих инструментов. Духовые, играющие на французских рожках, то и дело сплевывали, не обращая внимания на проходивших мимо гобоистов. На пюпитрах до поры до времени отдыхали ноты. Постепенно все приходило в привычную норму, и на сцену стала опускаться тишина. Дирижер тоже занял свое место властелина звуков и, постучав дирижерской своей, наверняка волшебной, палочкой, счел необходимым предварить небольшой лекцией исполнение новой для оркестра вещи.

– В конце девятнадцатого века Франция проиграла Германии войну. Но, в отличие от войны на поле боя, войну на полях культуры Франция выиграла. Париж превратился в столицу художественного авангарда Европы, став городом, где художники Мане, Моне, Ренуар и Дега создали то, что вошло в историю мировой культуры под именем импрессионизма, в то время как французская поэзия проделала тот же путь, породив символизм.

Клод Дебюсси родился в 1862 году и оказался, по сути, одним из наиболее значительных революционеров в музыкальной сфере, лидером импрессионизма звуков, жаловавшимся, что имбецилы, как он называл их, зачислили его музыку и его самого в ряды импрессионистов, смешав в одну кучу музыку и живопись, – тогда как Дебюсси установил всего лишь новое соотношение тональностей в европейской музыкальной культуре. Решительно и плодотворно бросил он вызов существовавшему влиянию Германии в классической музыке, обратившись к иным, более экзотическим пространствам, имевшим иные, чем Европа, корни, темпы и музыкальные краски, тяготевшие к Востоку, в свою очередь заимствовавшему свои особенности из танцевальной культуры Испании и смело экспериментировав с использованием инструментов, редко выходивших на передний край классической музыки, расписывая, к примеру, усложненные партии для арфы.

И ван Цволь, дружески улыбаясь, указал дирижерской палочкой на двух арфисток.

– Символизм в литературе также оказал свое влияние на Дебюсси, – продолжал дирижер, – и он писал программную музыку, давая символичные и литературные названия своим композициям, стремясь с присущей ему элегантной чувствительностью передать сложность человеческой сути прежде всего, да и в основном имея в виду женскую душу.

– Очень хотелось бы услышать побольше специфических деталей, – сказала громко Ингрид, красивая блондинка, повелевавшая не только вожделением мужской половины оркестра, но и партией французского рожка. – И хорошо бы привести примеры личного свойства, которые, кажется, были присущи самому Дебюсси.

Смешки, перебивающиеся аплодисментами.

Дирижер постучал своей палочкой.

– Если мы начнем сейчас перечислять романтические приключения Дебюсси, мы сегодня не доберемся даже до первых нот, а я не собираюсь нести ответственность за растление голландских достопочтенных мужчин и женщин, потчуя их пикантными французскими анекдотами. Для этого у нас имеется интернет. Достаточно сказать, что он был настоящим искателем приключений и что его тональная нестабильность проистекает из его нестабильности романтической. Он легко ослеплял прекрасный пол, бессознательно обманывая дам, и одна из его жен, доведенная до отчаяния, выстрелила себе в грудь прямо в центре Парижа, на площади Согласия; она осталась жива только благодаря чуду. Но все это доказывает лишь то, что для него женщина была лишь самым окончательным творением, чашей Грааля вечной любви и желания, даже утратив привлекательность юности. И она и есть цель искусства.

Музыканты – как женщины, так и мужчины – дружно закивали в знак согласия.

– Он умер в возрасте каких-то пятидесяти пяти лет, в конце Первой мировой войны, в то время как немецкие пушки выпускали по Парижу последние оставшиеся у них снаряды. Но, несмотря на то что его похоронная процессия проходила по пустым улицам, он тем не менее был, по моему мнению, к которому готовы присоединиться многие и многие знатоки, наиболее значительным французским композитором, чье влияние мы продолжаем ощущать до сегодняшнего дня.

– Каким образом? – поинтересовался седоволосый виолончелист. – Поясните, маэстро…

Маэстро рассмеялся:

– Я вижу, что сегодня тебе, приятель, поболтать хочется больше, чем взять в руки смычок.

– Всем нам хочется получить как можно более глубокое представление о том, что нам придется исполнять, – вразнобой донеслось со всех сторон.

– Ладно, ладно… Вы правы. Потому что в прошлом этот оркестр не играл Дебюсси, а эта музыка требует особенной точности. Что нелегко и непросто. Сложный и фантастический гармоничный мир, полный интонаций, атональных пассажей, блестящих переходов. Их повторяемость приводит в отчаяние. Короче говоря, леди и джентльмены, мы не расслабляемся, развалившись в шезлонгах на песчаном пляже, глядя на морскую гладь, но пытаемся постигнуть всю глубину этого безграничного пространства, а японцы ожидают от нас ответа – что им делать в случае очередного или внеочередного цунами.

– Надеяться, что оно поглотит нас точно так же, – вставил свое слово заслуженный гобоист, вызвав всеобщий смех.

– Ну нет, – заявил не склонный к юмору первый скрипач, – мы не будем выступать на восточном побережье Японии. Мы выступаем на Востоке, омываемом Тихим океаном, тоскующим по луне, которой он обязан своим рождением.

Ударом дирижерской палочки маэстро призвал всех к тишине.

– Ну все, друзья. Возвратимся к работе. И поскольку перед нами серьезное и трудное сочинение, я буду, скорее, надсмотрщиком, чем развлекающим вас комиком. Не ожидайте от меня никакого спуска. Все шуточки оставьте до следующего раза. Для тех, кто не понял, я загодя припас вот эту плетку, которую получил в подарок.

И с этими словами он достал плеть, принадлежавшую некогда старому погонщику верблюдов – бедуину, поднял ее над головой и осторожно помахал ею.

Всеобщее смятение и гробовая тишина. Затем оркестр словно сошел с ума. Перекрывая друг друга, доносились изо всех углов крики пораженных оркестрантов.

– Это нечестно! – вопили представители струнных. – Вы собираетесь высечь этой штукой только нас… ведь до других она не достанет. А духовые?.. А ударные?..

– Как это – «вы до них не дотянетесь»! Дотянусь, и еще как. Мне стоит только на один шаг спуститься со сцены – и я дотянусь до любого!

Осмелевшая виолончелистка поинтересовалась:

– Где вы раздобыли ее? – Поднявшись со своего сиденья, она подошла и стала разглядывать плеть, казавшуюся бесконечной.

«Надеюсь, он меня не выдаст, – съежившись от страха, подумала Нóга. – Черт побери, как же я так вляпалась».

Но Деннис ван Цволь, неисправимый шутник, не в силах был промолчать о происхождении подарка.

– Берегитесь, друзья, – возгласил он. – Плетка эта прибыла из Святой земли. Наша Венера вручила ее мне как подарок, способствующий укреплению наших взаимоотношений. Вы слыхали об израильтянах, не так ли. Это новая генерация евреев, вежливость сочетающих с силой, и они не из тех, что готовы повесить такую плетку на стену только в виде украшения, как поступили бы мы, трусливые европейцы. Нет. Они нашли бы прямое применение ей против тех, кто их обидел. Так что будьте бдительны, ибо с этой минуты я перехожу в ряды этих новых евреев.

Появление бедуинской плети было воспринято с должным пониманием. Не меньшим одобрением были исполнены взгляды, адресованные заливавшейся краской смущения арфистке, ощущавшей накатывавшие на нее волны эмоций. В итоге оркестранты постепенно угомонились, и глубокая тишина накрыла зрительный зал.

Ван Цволь закрыл глаза и сжал сложенные вместе ладони. После столь продолжительного перерыва он бережно поднял дирижерскую палочку, словно в ней была сокрыта вся мудрость классической музыки, и дал знак тимпанам выпустить на волю первый звук, за которым последовало повеление обеим арфисткам, сидевшим, положив руки на струны, исполнить свой долг. Начать должна была Кристин, взяв левой рукой первую ноту, за которой немедленно и так же левой рукой первой арфы должна была вступить Нóга, и, таким образом, обе они начинали играть одну и ту же мелодию с разрывом в одну восьмую, но каждая по отдельности и в точности так же. Но вскоре дирижер остановил их, поскольку оказалось, что Кристин не заметила, что ее арфа, а не другая должна была воспроизводить каждую ноту открывающимся тактом.

– Побольше внимания, – обратился он к ней по-французски. – Последите за ударениями.

И он подал знак начать, но вскоре снова остановил. Ударения снова показались ему недостаточно выразительными.

Нóга наблюдала за лицом Кристин, по мере того как оно менялось под грузом замечаний дирижера. Оно становилось все бледнее и словно отяжелело, отливающие золотом светлые волосы разметались по плечам. Время от времени она закрывала лицо рукой, словно отгоняя причиняющую ей боль мысль. Она прибыла на репетицию в длинном мешковатом платье, скрывающем размеры ее тела, в котором что-то во время первого знакомства навело Нóгу на мысль о беременности, но сейчас это «что-то» отсутствовало. Снова и снова пыталась Кристин воспроизвести то, что от нее требовал дирижер, но удовлетворить его требования ей никак не удавалось. Нóга спрятала голову за арфу, боясь, что дирижер переместит ее с места первой арфы на вторую, чтобы достичь того звука, который был ему нужен. В конечном итоге он, временно покорившись судьбе, отказался от своих попыток и дал знак оркестру взять еще несколько тактов, а потом уговорил кларнетистов и фагот выдать именно тот мягкий звук, которого так жаждало его заждавшееся ухо.

– Как можете вы не чувствовать, – говорил он, объясняя свое настроение, – что в этом месте композитор вплетает мелодию мистических морских нимф, песнь меланхолических русалок, до сих пор возглашающих этот мотив из бездонных морских глубин в такие же глубины музыки? – И оркестру стал понятен честолюбивый замысел их предводителя – не жалея десятков потраченных на репетиции часов превратить свое видение во флагманский корабль, заново покоряющий еще не покоренные просторы, открытые гением Дебюсси. И на этом пути оркестру пощады ждать не приходится.

Когда репетиция закончилась, Манфред поспешил пожаловаться Нóге:

– Плетка, которую ты ему подарила, просто свела его с ума.

Она ухмыльнулась:

– Все в порядке. Того, что осталось, хватит на всех нас.

Манфред пригласил ее пообедать вместе, но она отказалась. Она успела уже достаточно насладиться обедами в гостиничных ресторанах; ничего страшного, если еще один она пропустит; к тому же у них будет достаточно времени, чтобы возместить потерю во время пребывания в Японии.

– Ты хочешь сказать, что мы должны дождаться Японии?

– Почему бы и нет, – ответствовала она и перевела разговор на Кристин – кто она такая, откуда взялась, насколько хорошо способна справиться с музыкой Моцарта и почему выглядит такой замученной.

Флейтист знал не так уж много. В двойном концерте Моцарта она играла точно, однако ноты требовали намного больше эмоций и даже страсти. Он не заметил следов огорчения, но да, она была замкнута и молчалива… потому, быть может, что ее французский беспощадно враждовал с ее же фламандским и английским, придавая ее речи забавный акцент. Равным образом, он никогда не пытался раскопать что-либо из ее жизни. Не было у него никакого интереса углубляться в подробности жизни тихой этой замужней женщины – в отличие от той, которая стояла теперь перед ним.

– Кристин замужем?

– Трудно сказать. Более или менее, вот так. Во всяком случае в ее жизни есть какой-то мужчина. Он приходил на все ее концерты, усаживался в первом ряду, делая это, похоже, не столько из любви к музыке, а для того, чтобы она его увидела. Он приезжал из Антверпена, иногда прямо в рабочей одежде… докер… возможно, иммигрант, не исключено, что беженец, ищущий убежища.

– Откуда он взялся?

– Я никогда не спрашивал… меня это не касается. В мире сейчас все перемешалось, ты согласна? И у нас тут объявилась одна экзотическая дама со Среднего Востока, где люди заводят ни в чем не повинного верблюда, которого чуть что – хлещут кожаной плеткой. Ты о ней не слыхала? Она устроилась где-то здесь, в цивилизованном оркестре. Первая арфа!

Положив свою руку ей на плечо, он закончил:

– А знаешь… ты здорово похорошела, побывав в Израиле. Приобрела какие-то новые краски. Что вы там, жители, делаете для этого?

– Пьем свежевыжатые фруктовые соки, – ответила арфистка.

47

За четыре дня до отправления в Японию во время утренней репетиции к прощальному концерту в Арнеме оркестр исполнял симфонию Гайдна. Нóга вышла на балкон, чтобы послушать ее оттуда. Прямо под ней, в одном из первых рядов, сидел мужчина в комбинезоне, предположительно тот самый работяга, о котором упоминал Манфред. Кристин рядом с ним не сидела, но ее шарф покоился на его коленях. Мужчина заинтересовал Нóгу и даже чем-то встревожил. Она перешла на другую сторону балкона, откуда лучше было видно. Мужчина был хорошо сложен, лицо его было мрачно, взгляд подозрителен. Когда Кристин вошла в зрительный зал, все в том же длинном и мешковатом одеянии, смазывавшем контуры ее тела, он поднялся и остановил ее. Выглядело это так, словно он хотел увести ее из зала, но она отказывалась и в итоге уселась в одно из кресел, скрывших ее лицо.

Позже, когда они начали исполнять Дебюсси, Нóга ощутила резкий запах одеколона, который, как ей показалось, призван был заглушить другой запах, очень похожий на запах рвоты. И пока другие музыканты настраивали свои инструменты, она участливо спросила Кристин, как та себя чувствует.

– Со мной все в порядке, – отвечала Кристин с вымученной улыбкой. – У меня закружилась голова… и чуть-чуть подташнивает. – Она явно пыталась найти нужные слова, чтобы говорить по-английски… а потом добавила: – Но сейчас этого следовало ожидать. – И ясно было, что она сожалеет о произошедшем и очень им смущена, тем более что из-за грохота барабанов она пропустила важное указание дирижера – вступление ее первой ноты.

«Итак, кроме всего прочего, она еще и беременна, – решила первая арфа, снова заметившая небольшую округлую припухлость, прикрытую просторной одеждой. – Но почему она скрывает свою беременность? Неужели из страха перед тем, что медицинская страховая компания может отказаться оплачивать ее путешествие в Японию».

А репетиция тем временем шла из рук вон плохо. Музыка прерывалась все время после первых же тактов. Палочка дирижера билась в ярости. Прекрасное звучание, с таким трудом достигнутое во время предыдущих репетиций, куда-то исчезло, плавные переходы звучали грубо.

– Что происходит? – хотел знать ван Цволь. – Какого черта? Это не «Море» Дебюсси, это какая-то грязная лужа, способная лишь вызвать омерзение у японцев. И помните – люди, живущие на Дальнем Востоке, понимают музыку ничуть ни меньше нас, платя при этом огромные деньги скромному нашему городскому оркестру приглашением в такой престижный тур. А потому, пожалуйста, проснитесь и соберитесь с силами. Если же вы не прислушаетесь к моим словам, мне не останется никакого другого выхода, как сменить эту плетку на пулемет.

Время от времени какой-то из инструментов прорезал фальшивым звуком стройное звучание оркестра. Подобная погрешность повергала ван Цволя в ужас, поскольку он не всегда был в состоянии определить источник подобного бесчинства. Но его знала Нóга. «Вторая арфа» в должное время не нажимала педаль, и ошибка повторялась струнами, терявшими точность звучания. Нóга, как могла, пыталась обратить внимание соседки на погрешность, но несобранность Кристин вместе с ее слабостью только усугубляли ошибку. В конце концов, дирижер установил источник проблемы и остановил исполнение, вернув его к самому началу, восстановив свое и оркестра достоинство и честь.

Когда репетиция закончилась, Нóга, поинтересовавшись, прошли ли головокружение и тошнота, прямо спросила о беременности.

Она была у Кристин в начале четвертого месяца.

– Твоя первая беременность?

– Почти… Если не считать случайности, много лет назад закончившейся абортом, никак не связанным с моим теперешним партнером.

И тогда со смесью удивления и тревоги Нóга спросила в упор:

– А этот… Он что, твой муж?

– Почти, – снова отвечала Кристин. – Не вполне официально. Чтобы сочетаться браком, нам надо дождаться родов и заодно оформить получение гражданства.

– Так у него этого гражданства нет? – продолжала допытываться израильтянка.

– У него оно почти получено. Не паспорт, а разрешение на работу в качестве припортового контролера. На всей территории порта.

– И он поедет с тобой в Японию?

– В Японию? Нет… Совсем наоборот. Он хочет помешать мне в этом.

– Помешать?

– Это – из-за беременности. Он очень озабочен, как бы путешествие не отразилось на нашем ребенке каким-либо гибельным путем. Ведь оно продлится долго.

– Объясни ему, насколько ты нужна оркестру и что не может состояться исполнения «Моря» без диалога двух арф.

– Он это знает, я объяснила ему, но его это не волнует. И здесь он сейчас как раз для того, чтобы сорвать это мероприятие.

– А ты… ты уведомила уже Денниса или Германа о подобном затруднении?

– Еще нет. Если я им скажу, они найдут другую арфистку… даже для завтрашнего прощального концерта. Вот почему я жду…

– Кристин… – сказала Нóга, стараясь подавить поднимающиеся в ней страх и ярость, – если ты собираешься завести этот разговор только после окончания концерта, то может быть уже поздно для того, чтобы начать искать замену тебе для японского турне. Это не шутки, поверь. Это может быть уже поздно. И это просто нечестно скрывать от оркестра, что твой муж решительно не хочет, чтобы ты уезжала.

– Но он мне не муж.

– Это к делу не относится. Кем бы он тебе не был. Если ты промолчишь, у них не будет возможности найти новую арфистку для столь продолжительного и трудного путешествия. Ты обязана поставить их в известность немедленно. Ты подвергаешь опасности весь репертуар. Без второй арфы исполнить это сочинение невозможно.

– Да… это так.

– Вот почему ты должна поступить правильно.

– Возможно… возможно… быть может, в Японии… – подавленно проговорила Кристин, – ты смогла бы играть Шуберта или кого-то еще вместо Дебюсси. В репертуаре достаточно превосходных вещей, в которых не требуется наличия вторых… или даже первых арф.

– Нет! Нет, – не сдерживая больше себя, закричала Нóга. – Никаких Шубертов! Ни Шубертов, ни Моцарта, ни Бетховена. Никого! Мы будем, мы обязаны исполнить «La mer». Это именно то произведение, которого ждут, не дождутся японцы, и наш долг – сыграть им Дебюсси.

– Так что же я должна сделать? – измученно пробормотала Кристин.

– Сказать Деннису и Герману – и сказать безотлагательно, что ты не едешь в Японию.

– Но, может быть, я все-таки смогу поехать.

– Каким образом?

– Может, мне удастся убедить его, что ребенку ничего не угрожает? А может быть, ты поможешь мне?.. Тем, что объяснишь ему… убедишь, что без второй арфы никакого Дебюсси не получится.

– Хорошо. Давай попробуем. Я тебе помогу. Я… и кто-нибудь еще из оркестранток. А за тобой мы будем приглядывать все время в течение всего путешествия. Но прежде всего ты должна поставить в известность Денниса и Германа. Иначе предупрежу их я.

– Но ты не можешь пойти к ним вместо меня.

– Ты меня не знаешь. Если ты не пойдешь – я сделаю это. Потому что ты не имеешь права лишить возможности исполнить прекрасное это сочинение всех нас вместе… и каждого по отдельности. «La mer», как ты знаешь, будучи единственной из нас владеющей французским языком, означает «море». Но точно так же звучит la mere, означающее «мать». Одинаковое звучание еще не означает одинакового смысла. Одно и то же слово… но между ними по значению – бездна. Я бросила старую и одинокую свою мать в Иерусалиме, чтобы оказаться здесь… и это, по-моему, достаточная причина, по которой я так сильно хочу, думая о ней, сыграть La mer и la mere для нее на моей арфе. Слить воедино… море, меня и ее.

– Сыграть свою мать?

Кристин была просто ошеломлена.

– Я ничего не понимаю, – еле слышно призналась она.

В эту минуту они находились в вестибюле зрительного зала, и проходившие мимо них оркестранты, ощущая, хотя и не понимая до конца, напряжение, возникшее между двумя арфистками, предпочитали проскользнуть мимо. Мужчина в комбинезоне, появившись из зрительного зала, поспешил к своей приятельнице. Вблизи он выглядел довольно привлекательным и чувствительным, хотя рука его, протянутая Нóге, была грубой и твердой. У него была смуглая кожа, курчавые волосы, но сверкающие глаза синевой напоминали море, что, несомненно, придавало ему еще большую привлекательность, немаловажная деталь для человека, желающего получить гражданство. Он втиснулся между двумя арфистками, подозревая, похоже, что израильтянка пробует уговорить его подругу не отказываться от возможности совершить путешествие в Японию.

– Что здесь происходит? – спросил он свою подругу, обращаясь к ней по-французски.

– А что здесь должно происходить, – отвечала та, чуть отстраняясь и довольно холодно.

Убедившись, что «первая арфа» не предпринимает никаких попыток побудить Кристин принять то или иное окончательное решение, он перешел на английский, которым, как он понял, Нóга владела, и резким голосом распорядился, чтобы Кристин доверилась ей и в точности следовала всем ее советам, главным и самым важным из которых был – немедленно встретиться с администраторами и уведомить их. В ответ Кристин просто пожала плечами, однако Нóга, поняв, что этот мужчина с ней заодно, вмешалась:

– Вы совершенно правы, – сказала она. – Кристин именно сейчас должна сказать им, иначе у них не будет никакой возможности отыскать ей замену.

Воодушевленный подобной, бог знает откуда появившейся поддержкой, он действовал решительно и быстро. Вежливо, но твердо он обхватил свою подругу и подтолкнул по направлению к офису.

Кристин, с тревогой ожидавшая реакции руководства, решила попросить израильтянку сопровождать ее, словно надеясь, что диалог между ветром и морем может быть решен административным путем при помощи одной арфы. Но, по мере того как они приближались к кабинету Германа, она решила, что присутствие в этом кабинете Нóги ничего хорошего не принесет. И еще она потребовала, чтобы ее партнер – кем бы он на самом деле ни был – ждал ее снаружи, и тихо исчезла за дверью, оставив своего спутника ждать, надеясь на то, что новости, которые она принесет с собой, каким-то образом сумеют нанести репертуару оркестра так или иначе не оказавшийся непоправимым эффект.

Тем временем охранитель ее беременности начал потихоньку расслабляться. Сначала он прильнул к двери офиса, тщетно пытаясь снаружи прослушать разговор, происходивший внутри. Затем он уселся на стул в коридоре, скрестил ноги, огляделся и, убедившись, что кроме Нóги никого поблизости нет, достал из кармана рубашки сигарету и сунул ее в рот. Но прежде чем он успел ее прикурить, тишину коридора нарушил торопливый звук шагов, и Деннис ван Цволь, явно вне себя от паники, возник и исчез, громкими криками созывая других членов администрации «по делу, не терпящему отлагательства».

Затем, вспомнив, очевидно, о виновнике всех плохих новостей, он возник снова, мгновенным движением пальцев, одним, можно сказать, щелчком выбил изо рта мужчины так и не раскуренную сигарету и прокричал… нет, проорал по-французски:

– Здесь – не курят! – После чего, повернувшись к Нóге, как если бы она тоже несла ответственность за все происходящее, сказал по-голландски уже много спокойнее: – Скажи мне, что происходит? Что тут стряслось? О чем эта дура мне толкует? И о чем она думает? – И, не дожидаясь ответа, исчез в офисе Германа, готовый до последней капли крови сражаться за нерушимость своего репертуара.

Нóга смотрела на сожителя Кристин, который поднял с пола сломанную сигарету, разорвал до конца и собрал табак на ладони. Не удостоив арфистку ни словом, ни взглядом, он снова уселся поудобнее, полный, похоже, решимости стоять на страже беременности Кристин, защищая ее любой ценой. Сейчас Нóга имела полную возможность разглядеть его вблизи, и она смотрела на его лицо: кожу, мягкостью напоминавшую черный бархат, его черные, как уголь, вьющиеся волосы вместе с синевой глаз, производившие странное, ни на что не похожее, тяжелое впечатление.

По скорости, с которой дирижер отреагировал на возникшую ситуацию, Нóга почувствовала, насколько трудно, а скорее всего и невозможно, будет найти арфистку, в последнюю минуту готовую посреди ночи к тому, чтобы пуститься в долгое и ответственное путешествие. После такого множества напряженных, изнурительных репетиций неужели может случиться так, что шедевр Дебюсси не займет заслуженного им места среди равных ему по справедливости откровений Шуберта и Бетховена?

И в тот же момент услужливая память перенесла ее в кинематографическую массовку, превратив в беспомощную женщину в инвалидной коляске, ожидавшую возле закрытых дверей комнаты, преобразованной в больничную палату. Где и тогда возле нее стоял незнакомец, привлекательный актер, чья обнаженная грудь сверкала от пота, едва прикрытая белой мантией, похожей на тогу. Мнимый доктор, которого вскоре предстояло ей удивить в разгар любовных объятий, а он непринужденно выдернет ее из ее убежища на колесах со смесью жалости и гнева, и понесет на руках к больничной ее кровати, и укроет ее словно для того, чтобы смыть пятно, которым он запятнал самого себя.

Вот только сейчас не было рядом с нею режиссера, который подсказал бы ей, как ей следует поступить. И никакого другого выхода не было у нее, кроме как написать, разыграв затем, собственный ее сценарий – подать ли голос, дать ли ход собственным ее мыслям таким образом, чтобы ее арфа исполнила, создала такое музыкальное произведение, которое отразило бы, выразило бы ту красоту, которая переполняла сейчас ее душу. Собрав воедино свои нервы, овладев собой, она обратилась к человеку в комбинезоне, сидевшему на стуле, закрыв глаза и чуть откинув голову:

– Прошу прощения… Могу ли я переговорить с вами… несколько слов…

Он открыл глаза.

– Я хотела бы сказать вам, что при всем том, что я вполне понимаю вашу позицию… вы заходите слишком далеко. Сейчас вы не только усложняете все дела, касающиеся Кристин, но и делаете то же в отношении всего оркестра.

Он вздрогнул, но и только. Никакой реакции больше не последовало.

– Миллионы беременных женщин, – продолжала она, чувствуя, что закипает… миллионы путешествуют по свету, переезжают с места на место в поездах, летают, познавая этот мир тем или иным способом, – и ничего с ними не случается.

– Ну и что, – не открывая глаз и не раздумывая, ответил он. – Бывает по-разному.

– А кроме того, наша Кристин не собирается штурмовать горные вершины Японии или отплясывать на местных дискотеках. Во время полета она сможет отдохнуть. Другие оркестранты и поднимут, и покатят ее арфу, так что ей нужно будет только возложить свои пальцы на струны… и играть.

– Знаю, – огрызнулся он. – И тем не менее…

– Ну так, в целом, – продолжала она гнуть свое, – матка женщины много сильнее, чем представляют себе мужчины, а беременные женщины выходят невредимыми сквозь войны, переносят бедность и даже ужасающие условия концентрационных лагерей.

Последний довод пронял его, но зубы он не разжал.

– Разумеется, я также не раз обращала внимание на все, происходящее в нынешнем мире, к тому же Кристин не блещет, похоже, отменным здоровьем и молодостью… да и вообще нам, женщинам, нелегко дается наша беременность… – Произнося все это Нóга готова была встретить резкий отказ, отвергающий любое ее предложение, и с каждой секундой все яснее понимала, что судьбу морских и водных стихий держит исключительно в своих руках. В полном одиночестве.

– Вам, господин, должно быть, кроме всего прочего, хорошо известно, – говорила она, усаживаясь рядом с ним, – что в нашем оркестре немало есть женщин, родивших детей и, следовательно, обладающих достаточным опытом… Так, например, есть у нас скрипачка, многодетная мать, есть такой же многодетный скрипач, есть гобоистка, являющаяся бабушкой многих и многих внуков и внучек.

Человек в комбинезоне с иронической ухмылкой отсалютовал всем этим матерям, а особенно гобоистке, но ухмылка не исчезла с его лица.

– Выражаю всем этим женщинам полное мое почтение… Но чем они смогут помочь Кристин, если у нее откроется внезапно кровотечение или, чтобы сохранить беременность, ей нужно будет надолго оставаться в постели в непонятной и чужой стране?

– Почему странной? Почему чужой? Это может коснуться языка и культуры, но что касается остального – то все в Японии сейчас является и самым передовым, и самым современным, и часто более продвинутым, чем в самых развитых странах Запада.

– Вы уже бывали там?

– Нет. Но любому известно, что такое Япония. А кроме того, Кристин не грозит там одиночество. Мы все будем с нею рядом… помогать, опекать ее.

Похоже, что на этом его терпение иссякло.

– Но ведь в обязательном порядке там будут посещения замков и дворцов, и полет в Хиросиму… и другие города. Кристин такая хрупкая… Да уже и не молода, а эта беременность так желанна и важна для нас. Мы не можем потерять такой возможности. Наш последний шанс.

Тем не менее Нóга не готова была сдаваться. Вот уже три месяца она только и думала о том, как сыграет этот концерт. И с безнадежной отвагой она решила до конца бороться и защищать свои позиции.

– Прошу прощения, господин… не знаю вашего имени. Не могли бы вы, кстати назвать его мне?

– Меня зовут Сахаран.

– А не могли бы вы еще сказать мне, откуда вы родом? Где вы родились?

– В Иране. В…

– В Тегеране, я полагаю, – поспешила она ему на помощь.

– Нет, не в Тегеране. Иран – большая страна. Там есть места, о которых вы даже не слыхали.

– Тем не менее… – голос ее звучал почти умоляюще. – Тем не менее прошу вас поверить мне на слово, что я беру на себя полнейшую ответственность за то, чтобы с Кристин ничего не случилось, и обещаю не отходить от нее ни на шаг за все время нашего путешествия. Я видела – вы присутствовали на репетициях. И, возможно, заметили диалог меж нами двумя, двумя арфами, которые связаны не только профессиональными взаимоотношениями, но равным образом и дружественными в не меньшей степени. Так что, согласитесь – это только естественно для меня – именно для меня взять на себя ответственность за ее хорошее самочувствие.

– Не знаю… не знаю… А кто вы ей, в конце концов? – Похоже, он пытался добраться до корней такого непонятного ему упорства, такой настойчивости…

– Кто я ей? Что именно вас интересует?

– Могу ли я в свою очередь задать вам вопрос?

– Разумеется.

– Вы разглагольствуете с такой уверенностью… Скажите тогда, скольких детей вы родили в своей жизни?

– Скольких… детей? – встревоженно она поднялась со стула. – Какое отношение это имеет к делу?

– Полное. Полное и абсолютное. Вы ведь, в конце концов, потребовали, чтобы я доверился вам…

Она пожала плечами.

– Я не родила ни одного, но…

К ее изумлению, он не выказал никакого удивления, словно заранее ожидал такого ответа, но, вместо того чтобы высокомерно поставить ее на место, воззрился на нее с видимым интересом и очень вежливо спросил:

– А почему? Потому что вы не можете?..

– Я могу… и всегда могла. Но мне это было не нужно.

Теперь уж он не дал ей возможности увильнуть, избегнуть ответа, как если бы ее обещание присматривать за беременностью его партнерши обязывало ее еще раз в грубой форме выслушать произнесенные голосом Элеэзара, вечного невольника массовых сцен, слова, произнесенные им во время первой их встречи, словно эхо, повторенные теперь только уже на иностранном языке:

– Как можете вы знать хоть что-то о подобных вещах, знать, что вы можете, если никогда этого не хотели?

– Я знаю… Я – знаю. – Снова повторялась сцена, судьбу которой она держала в собственных руках. – Если я захочу, я смогу без проблем родить ребенка. Я… это знаю.

Он понял, что перебрал. Переборщил. Перешел черту. И – испугался.

– Конечно… Конечно. И мы все будем молиться за его здоровье, – не без элегантности заверил он ее, поклявшись в том и собственным своим здоровьем, и здоровьем своей подруги, которую в эту минуту жестоко терзали собственные ее боссы. – Но тем не менее, пока ваша решимость завести собственное дитя не воплотится в реальность, вы, в свою очередь, должны уважать наши желания – точно такие же, а значит, никакая музыка не должна препятствовать этому на нашем пути.

И пока он говорил это, кулак его разжался и крошки табака посыпались на пол, подобно песчинкам. Согнувшись, он методично начал собирать их в горсть, а закончив, раздавил их в пыль каблуком ботинка. А чтобы показать, что разговор закончен, он прошествовал в конец коридора, широко открыл небольшое окошко, зажег новую сигарету и выпустил струю дыма в окружающий мир.

48

Перед тем как отбыть, оркестр давал прощальный концерт для жителей Арнема с продажей билетов по заранее оговоренным ценам. Поскольку замена для Кристин до сих пор не была найдена, в Киото был отправлен полный отчаяния призыв с просьбой о помощи в поисках музыканта, способного исполнить партию второй арфы в сочинении Дебюсси. Но поскольку ответ так и не был получен, оркестр провел срочную репетицию шубертовской девятой симфонии – «Великой», – произведения, которое они исполняли уже ранее не меньше дюжины раз, так что при необходимости у них было чем заткнуть зияющую брешь в программе. Поездка Нóги – и тем самым ее арфы – была безоговорочно утверждена, но вопрос о том, хватит ли у нее времени, чтобы довести свое выступление до совершенства, оставался открытым и не совсем ясным. Займет ли она позицию, сходную с той, что похожа была на место в общих рядах оркестра, нечто сходное с позицией массовки, или у нее появится шанс прозвучать индивидуально и, так сказать, блеснуть? Ради первого не стоило тащиться в Японию. Она попросила Германа достать из его секретера ноты «Танцев священного и светского» для арфы и струнных, для оркестра, надеясь, что будет таким образом найдена все-таки возможность вознаградить ее, дав возможность продемонстрировать красоты Дебюсси, таившиеся в этом сочинении… и все-таки блеснуть.

Утром в день предстоявшего концерта Нóга, едва проснувшись, попробовала решить, что она наденет перед выходом. Должно ли это быть черное шелковое платье, подол которого почти касался пола, оставляя при этом ее шею, плечи и руки полностью открытыми, или ей следует облачиться в элегантнейший брючный костюм, купленный в Израиле, который (она знала это) как нельзя лучше подчеркивал ее гибкую стройность. Она остановила свой выбор на элегантном черном шелке, более приличествующем концертным неписаным традициям, предназначенным, если это понятие здесь уместно, для благородной публики. Но плечи ее выглядели, как ни печально было это признавать, чуть более объемными по сравнению с плечами много более юных оркестранток, так что ей пришлось пойти на хитрость, использовав возможность соединить оба одеяния, – чтобы прикрыть плечи и руки, она использовала пиджак от костюма, накинув его поверх наряда из шелка. Но одинаков ли был черный цвет того и другого наряда? Она не ощущала в себе достаточной уверенности, чтобы выступить в роли судьи, так что волей неволей пришлось призвать на помощь квартирную хозяйку, искреннюю поклонницу таланта своей жилички, – ей, этой достойнейшей женщине, и доверила Нóга вынесение окончательного вердикта. И владелица квартиры, которую Нóга пригласила на концерт, не подвела. Непреклонным голосом сказала она, что даже если голландское понимание черного и расходится с израильским, Нóга должна быть облачена только в длинное платье, оставлявшее обнаженными ее руки и плечи. Да и она тоже заметила, как налились они – впрочем, вполне приемлемо – после каникул в Израиле, что, не исключено, было результатом употребления здоровой, полноценной пищи и свежевыжатых соков, придавших ее коже нежный золотистый оттенок, естественным образом обращавший на себя внимание в Нидерландах. Так стоило ли скрывать красоту ее тела, так великолепно гармонировавшую с красотой и изяществом ее арфы?

Обойтись без Кристин во время прощального концерта было так же невозможно, несмотря на те отнюдь не добрые чувства, которые она вызывала у дирекции. Она также появилась в тот вечер на концерте в длинном черном платье из шерсти, хорошего покроя, хотя и чуть-чуть поношенном. Появление сразу двух арфисток в длинных едва ли не старомодных платьях придало дополнительный интерес к ожидаемому исполнению редко исполняемого музыкального произведения.

Во время перерыва Нóга поинтересовалась у дирижера, получен ли хоть какой-то ответ из Японии.

– Еще нет, – ответствовал маэстро с бодрым оптимизмом, добавив, что вся японская армия нацелена ныне на решение этой ситуации. – Мы не сдадимся, – уверил он красавицу-арфистку, – не отступим и не сдадимся, после того как отполировали каждую волну Японского моря.

Разумеется, явившееся сюрпризом исполнение Дебюсси было принято с понятной теплотой и энтузиазмом переполненного зала на прощальном концерте, пусть даже все места заполнены были не совсем обычной в таких случаях публикой – не просто записными поклонниками музыки, но муниципальными чиновниками и членами рабочих организаций, включая временных рабочих-транзитников, строительных специалистов плюс множеством старшеклассников и немецких студентов из школ и колледжей, расположенных вдоль границы. И поскольку в специально отпечатанных программках, бесплатно раздававшихся на входе, было подробно объяснено, почему сочинение Дебюсси под названием «La mer» было отобрано для тура по Японии, голландцы были польщены тем, что такая могучая, развитая и продвинутая нация, как Япония, завоевавшая в качестве лидера технологического мира одно из ведущих мест в этом самом мире, пожелала пригласить к себе симфонический оркестр именно из Арнема, их пусть современного, но такого скромного по всем остальным меркам городка.

Потрясенная неудачной и мучительной попыткой уклониться от поездки, Кристин была неузнаваема. Похоже, что она перестала беспокоиться о судьбе своей беременности и о необходимости прятать ее, тем более что длинное платье из шерсти, пахнувшее немного камфарой, более или менее скрывало ту выпуклость, которая в конечном итоге и должна была принести «второй арфе» и ее партнеру вожделенное голландское гражданство, что бы окружающее общество об этом явлении ни думало.

Диалог между арфами был безукоризненно исполнен во второй половине концерта. Начала его «первая», ответила «вторая», затем они зазвучали в унисон, после чего «вторая» притихала до тех пор, пока «первая» не начинала новую фразу. Последующие глиссандо буквально перехватывали дыхание. Звуки волн взмывали и опадали, клубясь пенными гребнями. Все взоры были устремлены на сцену, где словно сказочные существа, вдохновленные античным божеством, царили две волшебницы. Дирижер смотрел только на них и на их пальцы, порхающие по струнам. Финальные аккорды едва не обрушили зал. Аплодисменты были долгими и дружными. Покидавшая театр толпа друзей и родных чуть притормаживала на выходе, чтобы поблагодарить и попрощаться с музыкантами. Кристин была оттеснена от Нóги, в глазах которой стояли слезы. Она, Кристин, тоже с радостью отправилась бы хоть сейчас в турне вместе с оркестром, вместо того чтобы этой же ночью возвращаться в убогое жилище на окраине Антверпена, отчетливо осознавая, что вплоть до рождения ребенка – а может быть, и после этого события – ей больше не представится подобной возможности. Более того, у нее были все основания предполагать, что оркестр, которому из-за нее пришлось претерпеть такое неудобство, никогда впредь не пригласит ее. Предполагаемый отец ребенка, которому предстояло появиться на свет, тоже находился в этот вечер среди зрителей, но на этот раз на нем была не спецовка, а костюм с галстуком. Выступление оркестра он выслушал внимательно, а музыкальную схватку ветра с волнами интерпретировал на собственный манер, скорее всего, с точки зрения портового рабочего.

Он поприветствовал Нóгу дружеским кивком, а прощаясь, набрался храбрости и обнял ее, ощутив прохладу обнаженных ее плеч, а она почувствовала, что он не перестает думать о тех нескольких словах, которыми они обменялись и которые что-то изменили в нем. И еще она подумала о том, что могла бы рассказать ему о покойном своем отце, который так боялся в ее детстве, что она умрет, не успев повзрослеть… Но был ли этот мужчина тем слушателем, который более других заслуживал подобного доверия?

49

Только после возвращения домой с концерта Нóга вдруг забеспокоилась, что назавтра, среди предотъездной суматохи, сопровождающей, как известно, все связанное с предстоящим длительным путешествием, она не найдет достаточно времени, чтобы должным образом попрощаться с матерью. Времени для этого в Израиле оставалось совсем ничего, но она знала, что остающаяся в одиночестве мать рада будет в любое время суток услышать ее голос, даже если для этого придется ей проснуться. Но звонки в Иерусалим оставались безответны, давая повод для нового беспокойства. Не были ли все наши действия, связанные с переездом, поспешны и необдуманны? Она позвонила брату, спящему обычно мертвым сном, и ее невестка Сара, которая, как истинный художник, использовала эти предрассветные и тихие часы для создания самых эксцентричных своих картин, взяла трубку и успокоила ее:

– Где мама? Нет, она не исчезла. Она здесь, у нас. Спит вместе с ребятами у них в комнате. Приехала к нам позавчера… Думаю, потому, что соскучилась по малышам… Ну и потому, конечно, что тревожилась.

– Тревожилась? О ком? Или о чем?

– Трудно сказать, – отвечала Сара. – Может, о себе самой. А может, о тебе…

– Обо мне? С какой стати?

– Неясно. Из-за этого твоего путешествия, может быть. Подожди, сейчас я ее разбужу. Она будет просто счастлива услышать твой голос, а ты заодно поймешь, что именно беспокоит ее.

– О, нет… Не надо, не надо. Не буди ее…

Но она была польщена:

– Я хотела только попрощаться с ней. Но если она все еще будет здесь, то завтра утром…

– Будет она здесь, будет, будет. Похоже, что она вовсе не торопится вернуться в Иерусалим.

– В таком случае я позвоню ей перед самым вылетом в Японию.

– Япония… Япония, – и невестка Нóги вздохнула. – Великолепно… Как я завидую твоей свободе.

– Не преувеличивай, дорогая. Здесь нет ничего общего со свободой. Обычная жизнь профессионального музыканта, по которой я так изголодалась. Что правда – то правда.

– Но, в конце концов, у тебя есть оркестр, который может утолить твой голод. А я здесь совершенно одна, всю ночь сражаюсь со своими неутолимыми амбициями художника.

– Зато у тебя есть твои дети. И разве это не делает тебя счастливой?

– Делает. К сожалению – не всегда. Но даже когда такое случается, спокойствия это не приносит. И расслабиться я не могу даже на минуту.

Нóга почувствовала себя виноватой. Ведь из-за того, что она так увлеклась съемками в массовках, она не сумела должным образом помочь своей невестке.

– Может быть, – издалека сказала она, – после того как мы вернемся из Японии, вы сумеете организовать себе хоть ненадолго путешествие сюда, ко мне. Если не получится приехать вместе с Хони – приезжай одна, а Хони и мама присмотрят за детьми.

– Спасибо, милая. Но с тех пор, как твоя мама отказалась от возможности расстаться с Иерусалимом, она тем самым лишилась реальной возможности помогать нам.

После того как трубка была повешена, Нóга долго не могла уснуть. Магические соблазны и возможности необыкновенной кровати лишь погрузили ее в легкую дремоту – иллюзию настоящего, требовавшегося ей сна, и ей пришлось принять таблетку снотворного, после которой, как она надеялась, ей удастся проснуться освеженной, готовой к путешествию в далекую страну, в которой ей доведется – или не доведется – показать себя.

Под влиянием таблетки она, в конечном итоге, погрузилась в глубокий и крепкий сон, в котором внезапно встретила своего отца, который с момента смерти ни разу не являлся ей в сновидениях. Но здесь – вот он был здесь, непринужденно лежа в электрифицированной кровати, нимало не смущенный тем фактом, что она была установлена после его смерти. Но и сама она – находилась ли она в той детской комнате, в которой ей всегда было так хорошо? Одна за другой волны сновидений захлестывали ее, перенося то в одно, то в другое знакомое ей место, они менялись, словно изображения на экране телевизора, так поразившие и покорившие некогда сердца двух маленьких мальчиков. Да и вся квартира была неузнаваема, словно по ней прокатилось цунами, и только одно казалось незыблемым: в середине гостиной высилось неправдоподобно мощное дерево никогда не виданной ею породы, просунувшее толстые ветви наружу сквозь распахнутое окно, оказавшееся в стене в том месте, где его никогда не было.

Сам отец был бледен и тих, и то, как он переворачивал страницы газеты, наводило на мысль, что смерть отнимала слишком много сил у читателя газеты. Но тем не менее он вовсе не выглядел больным или угнетенным, как если бы смерть была тяжелым, но успешным операционным вмешательством, после которого смерть уже не была неотвратимой. Было ли это правильным, изумлялась спящая арфистка, использовать этот подарок, этот дар, для того чтобы сказать последнее «прощай» перед путешествием? Она побрела на кухню, чтобы спросить у матери, является ли последнее прощание – такое, как в данном случае, – чем-то таким, что причинит ему еще большую боль – за исключением того, что кухня оказалась перемещенной в неизвестный ей угол квартиры, а на месте, где она когда-то была, находилась теперь ванная комната с намертво заколоченным окном? Бледная женщина, погруженная в розоватую пену, лежала в ванне; глаза ее закрыты, но кто она такая? Это не ее мать, это кто-то совершенно посторонний. Внезапно глаза широко раскрываются. И теперь видно, что она молода и что это, скорее всего, владелица квартиры.

Утром мать позвонила ей, извиняясь за столь ранний звонок.

– Прошлой ночью ты не смогла меня отыскать. Вот я и звоню тебе, чтобы ты не исчезла… Куда вы там летите?

– Ты поступила совершенно правильно. Но что случилось с тобою? Пробыла один-два дня в Иерусалиме и вот снова уже вернулась в Тель-Авив. Уж не жалеешь ли ты, что приняла решение не связываться с этим своим пансионом?

– Сожаление, дочь моя, есть тоже часть жизни, – сказала уклончиво мать. – Но тебе, моя милая, не из-за чего тревожиться – в любом случае мы больше не намерены втягивать тебя в свои эксперименты.

Нóга ознакомила мать с деталями, касающимися выступления оркестра в Японии. Она произносила названия японских городов, выговаривая их как можно четче, буква за буквой, на случай возникновения чрезвычайной ситуации, внятно и подробно разъяснив, как разыскать ее, пользуясь телефонным кодом и на всякий случай напомнив о поясном времени и высокой стоимости международных разговоров. Но она не сказала ни слова о второй арфистке, выбывшей в последнюю минуту, из-за чего все собственные ее надежды могут оказаться тщетными.

– Замечательно, – резюмировала мать. – Прекрасно. Ты совершенно успокоила меня. Теперь я буду спать хорошо.

В свою очередь дочь захотела узнать, сколько было ей лет, когда их семья выехала из квартиры, где она появилась на свет, в ту, где она выросла.

– Сколько тебе было? – молчание. – А зачем тебе это?

– Просто так.

– Но ты же знаешь меня. «Просто так» – не бывает.

– Ну, допустим, что это – из-за сна.

– Накануне отлета?.. Ты хочешь убедить меня, что у тебя есть достаточно времени для подобных снов?

– Это был сон, который явился, не спросив разрешения.

– И как я могу дать тебе удовлетворительный ответ, если я до конца не уверена, сколько тебе сейчас.

– Ты… не уверена?!. Мама!

– Да. Пусть это странно… Но я сама желала бы убедиться, что тебе сейчас сорок три.

– Три?.. Почему три? Откуда ты взяла это три? Два месяца назад это едва-едва было два!..

– Нет даже двух? Так почему же ты думаешь, что как женщина ты безнадежна?

– Безнадежна? В каком смысле – безнадежна?

– Прости меня. Ни в каком. Я говорила тебе уже, что эта история с Ури выжирает меня изнутри. Но я ничего не сказала, верно ведь? Хорошо, хорошо. Пусть будет сорок два. И тогда, если мы начнем отсчитывать время с того момента, когда мы двинулись с улицы рава Овадии в квартале Керем Авраам на улицу Раши в районе Мекор Барух – другими словами, из квартиры, в которой ты родилась, в ту, где ты выросла, тебе было всего пять, от силы пять с половиной. В начале этого переезда я уже была беременна Хони, который появился на свет уже в новой квартире, которая, к слову сказать, никогда не была новой – и никогда уже не будет. Но скажи, дорогая, – зачем ты разгребаешь прошлое? Что произошло в твоем сне?

– И ты, и папа всегда отказывались показать мне ту квартиру, в которой я родилась, хотя всякий раз описывали ее как великолепную, с необыкновенным видом из окна.

– Да. Великолепный вид… из любого окна, а не только из какого-то одного. Но сейчас, я уверена, при таких темпах строительства и таком количестве новых зданий в округе никакого вида никому уже не откроется. Да, квартира была совершенно очаровательна, в окружении, которое с тех пор сильно изменилось, становясь с каждым годом все, так сказать, «черношляпней и черношляпней»… Как это и происходит повсюду.

– Но если та квартира была так хороша, чего же вы уехали? Почему?

– Почему, почему… Ты твердишь эти свои «почему» из-за своего сна?

– Допустим, что так.

– Хорошо. Мы уехали оттуда потому, что на этом настаивал твой отец.

– Почему?

– Опять «почему»? Что тебе приснилось такого, что ты так дергаешься?

– Папа приснился мне впервые с тех пор, как он умер.

– И что с того? Папа… Все в свое время. В моих снах только на этой неделе он появлялся три раза.

– И что-то рассказал?

– Нет. Он говорит, только если мы о чем-то его спрашиваем. В остальное время он словно участник массовки, стоит молча.

– Массовка во сне? Ничего себе.

– Вот видишь? Иногда и я могу внятно выразить свою мысль.

– Безусловно. Иногда даже слишком… И тем не менее я не поняла – почему вы расстались с таким удобным жильем?

– Ты так решительно жаждешь все узнать? Теперь я спрошу: «Почему?»

– Потому что ты пытаешься уклониться от ответа.

– Хорошо, будь по-твоему. Молодая владелица квартиры, жившая на том же этаже, совершенно неожиданно умерла, и ее муж с невероятной скоростью женился еще раз так, чтобы новая его жена могла заботиться о младенце.

– А что ребенок?

– Я же сказала, что ребенок скончался во время родов.

– Ты этого не сказала.

– Прости…

– Но почему папу беспокоило то, что владелец квартиры нашел себе жену, которая должна была заботиться о ребенке?

– Спроси у него самого, когда он снова навестит тебя во сне.

– Вот сейчас ты явно что-то скрываешь.

– Потому что все это произошло так давно и было так запутано, что возьмись я вдаваться в детали, ты рисковала бы опоздать на свой рейс.

– О моем рейсе тебе совершенно нечего беспокоиться. Но… так вышло, что я в своем сне абсолютно точно видела молодую женщину… мертвую.

– Ничего ты не могла видеть. Тебе было тогда пять лет… Ну, может, пять с половиной.

– Значит, именно с этого времени у папы начались эти странные галлюцинации… эта мания?

– Возможно. Ты ведь знала его. Его юмор, остроумные шуточки, его приверженность к заведенному в доме неизменному порядку – это все возникло в нем и стало частью его самого, столь естественной, не случайно… не без того, чтобы не было результатом некогда потрясшего его происшествия, оставившего глубоко в его душе какие-то рубцы. С тех пор он стал опасаться каких-то несчастий. А поскольку в то самое время я снова была беременна – в то же самое время, когда умерла жена владельца квартиры, – он настоял, чтобы мы покинули эту отмеченную знаком смерти квартиру и перебрались из нее куда-нибудь подальше.

Вот так.

50

Японский чартер, зафрахтованный для оркестра, был староват, но внутри опрятен и чист. Большинство инструментов разместилось в брюхе самолета вперемежку с багажом оркестрантов, за исключением флейт, кларнетов и гобоев, которые без особых проблем нашли себе место в багажниках над головой пассажиров. Но некоторые скрипачи, обладавшие инструментами поистине бесценными, запаслись специальными разрешениями держать их буквально на себе на все время полета. В бизнес-классе было всего лишь двенадцать кресел, которые заблаговременно были зарезервированы для дирижера и его жены, так же как для Германа Кроона, заместителя мэра Арнема и его жены, японского атташе по культуре, являвшегося инициатором данного мероприятия, и молодого композитора по имени ван дер Броек. Оставшиеся распределены были между ведущими музыкантами, большинство из которых были людьми в возрасте. Нóга, разумеется, получила место в туристическом классе, рядом с контрабасисткой по имени Пирке Виссер, пухлой дамой средних лет, голландкой, которая при более близком знакомстве оказалась еще и бабушкой.

Сразу же после вылета, в три пополудни, один из пилотов вышел из кабины и рассказал пассажирам о предстоящем полете, курс которого проложен поначалу в северном, а не, как обычно, восточном направлении, поскольку полет через север оказывался короче, в результате чего в это время, а именно в конце лета, солнце будет светить бóльшую часть полета, и только за час или два до приземления в Японии они смогут снова насладиться видом звездного неба.

Перелет через Северный полюс показался некоторым музыкантам смелым, но вместе с тем и неоправданным испытанием для престарелого аэроплана, вызвав шквал шуток самого мрачного свойства, вроде той, что падение самолета на какой-нибудь гигантский айсберг окажется благом для Арнема и его муниципалитета, облегчив его финансовые расходы и обязательства, но и суля избавление от необходимости поиска инструментов и тел. Кое для кого из музыкантов страх перед полетом был подобным черным юмором только усилен, так что обеспокоенной администрации пришлось воззвать к спокойствию и тишине. Все, в конце концов, изнурены были предшествовавшими полету прощальными выступлениями, и, пожалуй, пока солнце вовсю еще светило с небес, имело смысл угомониться и соснуть час-другой, опустив пластиковые шторы.

Втиснувшись в кресло возле круглого иллюминатора, израильская арфистка проплывала над белыми ледяными озерами, обдумывая свой прерванный сон. Предоставит ли ей ее воображение еще одну возможность поговорить с молчаливым ее отцом дополнительно? И сейчас, поскольку сон ее был так неожиданно прерван, – сможет ли она усилием воли заставить себя снова уснуть? И она грустно улыбнулась бабушке многочисленного семейства, расположившейся с ней рядом, – величественной, высокой, налитой исполнительнице, в руках которой огромный контрабас выглядел как ученическая скрипка, выросшая вдруг каким-то необыкновенным образом. Дородная уроженка Голландии в ответ тоже улыбнулась ей, хорошо понимая причины беспокойства соседки. Отработав в составе оркестра не один год, она тем не менее верила, что администрация как-нибудь да найдет в Японии музыканта, способного сыграть партию второй арфы.

– Любой музыкант в оркестре, – сказала она, – особенно после стольких и таких сумасшедших репетиций отдаст все что угодно, только бы не упустить возможность сыграть Дебюсси.

А тем временем Ледовитый океан становился под ними все больше и белее, а слова старейшего оркестранта сделали для ее спокойствия больше, чем заверения дирижера и даже административного директора, так что спустя какое-то время Нóга спросила соседку, не возражает ли она против того, чтобы задернуть штору, приглушив ослепляющее сияние полуденного солнца.

– Меня лично, – ответствовала великанша-бабушка, – свет никогда не беспокоил. Могу спокойно спать, даже когда мои внуки начинают играть в моей кровати, забравшись в нее ночью.

Обрадованная и благодарная за подобную благожелательность израильтянка, зная, как это приятно всем бабушкам и дедушкам на свете, поинтересовалась возрастом и количеством этих любителей ночных игр, внуков.

– К этой минуте, – отвечала ей словоохотливо контрабасистка по имени Пирке Виссер, – всего лишь семь, но это только начало… – И пораженная Нóга пожелала увидеть их фотографии, но оказалось, что, следуя каким-то своим мотивам, бабушка Пирке, отправляясь в далекие путешествия, никогда не берет этих фотографий с собой, храня их исключительно в своей памяти. Взамен этого, если это арфистке интересно, она готова поведать ей множество изумительных историй о них.

Ощущая тепло и уверенное спокойствие, исходящее на нее от этой непоколебимой громады, Нóга прислонилась головой к задернутому шторкой оконцу и, устроившись поудобней, задремала, очнувшись лишь от чьего-то легкого прикосновения. Пожилой музыкант, «первая флейта», непостоянный ее любовник, сидевший вместе со старейшинами в отсеке бизнес-класса, захотел представить ее жене дирижера, пожелавшей поблагодарить ее.

– Поблагодарить – меня? За что?

– За плетку, которую ты ей подарила.

– Подарила – ей?

– То, что подарено ее мужу, равным образом принадлежит и ей. Разве нет?

На большинстве откидных столиков туристического класса уже громоздились коробки с едой, предлагая на выбор японскую или израильскую, кошерную, пищу.

– Подожди, – сказала она Манфреду, пытавшемуся вытащить ее из кресла. – Я хочу поесть.

– Да не беспокойся ты, – уверил ее он, – там тебя ожидает такое…

И он повел ее вниз по проходу, отдернул занавеску и провел ее в бизнес-класс, благоухавший ароматом изысканнейших вин, где, сбросив башмаки, сидел в свободной позе уже дирижер в шортах, дружелюбно приветствовавший ее и тут же представивший ее своей жене, шумной и очень хорошенькой американке, тоже заметно подвыпившей, сразу заключившей арфистку в объятья. Здесь же выяснилось, что жена маэстро больше была в восторге от идеи использования плетки, чем даже от нее самой. Поскольку подарок подобного орудия дирижеру оркестра являлся, по ее мнению, не просто блестящим жестом, но и призывом к действию. А потому она настаивала, чтобы плеть эта продемонстрирована была консервативным дирижерам, склонным к слишком большой осторожности, подобно собственному ее мужу, проявлявшему это качество при исполнении музыки, отмеченной признаками постмодерна и экспериментаторства. Именно такая плеть, а не взмах дирижерской палочки, способна была взбодрить равным образом как дирижеров, так и обленившихся музыкантов. И она указала на юного композитора, чье имя было ван ден Броек, – он лежал, завернутый в скатерть, напоминая при этом покойника, доставляющегося домой после доблестной гибели на поле боя, – сказав при этом Нóге:

– Вот, например, есть у нас весьма одаренный молодой человек, порадовавший музыкальный мир оригинальными, пусть даже чересчур меланхолическими арабесками, но каждый – и более других мой муж, ломает голову над тем, как заставить его вернуться к жизни хоть на несколько минут.

Восхищенные ее замечаниями, Деннис и Герман даже не пытались хоть как-то оправдаться; Манфред же просто вручил подруге бокал вина, освободив для нее свое место с тем, чтобы она в полной мере могла насладиться всеми преимуществами пребывания среди великолепия бизнес-класса. И она действительно почувствовала себя польщенной, оказавшись среди избранных небом любимцев удачи, где прекрасно чувствовала себя, понемногу прихлебывая вино, отказавшись что-нибудь съесть, так нравилось ей стоять просто так, в проходе. Повернувшись к дирижеру, она напомнила ему, что до сих пор не знает, как разрешилась проблема с поисками второй арфы. Возможно ли будет сыскать другую арфистку, поскольку без этого японцы так никогда и не смогут до конца понять и насладиться гением Дебюсси.

– Ну почему, дорогая Венера, ты так печешься об этом? Если мы не сыграем Дебюсси в Японии, мы сделаем это, вернувшись в Европу.

– Вы, как всегда, правы, маэстро, – сказала она дрогнувшим голосом. – Я знаю, что мы исполним все это в Европе. Но для меня лично очень важно исполнить эту вещь для слушателей, живущих далеко от нас и выросших в иной культуре. Другой… и более древней. Вспомните также, маэстро, что в течение целых трех месяцев я не прикоснулась к струнам… а когда я вернулась, вы осчастливили меня возможностью исполнения, выбранного не только для японских меломанов, но и для меня. Потому что, как всем нам известно, «La mer» означает не только «море, но и «мать», и у меня нет ни малейшего сомнения в том, что такой приверженец символизма, как Дебюсси, не мог не сознавать важности подобного совпадения и не использовать его. Так что это произведение соединяет меня с моей матерью, которая предпочла остаться в Иерусалиме, городе очень непростом, который все время становится таковым все более и более.

Неожиданно из глаз ее хлынули слезы, и жена дирижера протянула ей бумажную салфетку, пообещав в благоприятный для этого момент поговорить со своим мужем.

– Не волнуйтесь, милочка… Мы найдем вам партнера… Но ведь это, согласитесь, должен быть опытный музыкант. Ведь до начала концерта у нас будет время лишь для одной репетиции.

И маэстро с добродушной улыбкой подтвердил слова своей жены.

Сейчас в присутствии своих коллег Манфред безо всякого смущения и с показной какой-то даже любовью обнял свою подругу, и она знала, что ее слезы, как это уже бывало, вызвали у него не только и не столько сочувствие, но и прилив сильнейшего вожделения, после чего он настоял, чтобы она села с ним рядом и разделила его трапезу. Но она отказалась, заметив, что у нее – за занавеской – есть собственное место, на котором давно уже дожидается ее личный контейнер с едой.

Тем временем голос капитана в громкоговорителе известил, что в этот самый момент самолет пролетает над Северным полюсом, и он приглашает всех пассажиров запечатлеть это событие в своей памяти.

Но что тут можно было запечатлеть из увиденного – так, чтобы хоть что-то можно было потом вспомнить, ибо в сентябре Северный полюс не был уже полностью освещен солнечным светом: все в тумане, слабо различимое солнце проглядывалось на горизонте, не то заходя, не то поднимаясь; бесплодное, застывшее пространство вершины планеты было окутано сумерками, туманившими взор. Непонятная, навевающая страх тишина притягивала пассажиров, пытавшихся увидеть сквозь иллюминаторы хоть что-нибудь запоминающееся – какой-нибудь знак, сооружение, флаг или на худой конец просто шест: что-нибудь, за что потом память могла бы зацепиться.

Манфред уступил Нóге свое место у окна, так что она-то имела возможность разглядеть хорошенько вершину Земли. Но взгляд ее был сосредоточен и обращен не к Земле, а к Солнцу, уходившему за горизонт и больше всего похожему на большой очищенный апельсин. Могла ли Венера – собственная ее планета – находиться в это время где-нибудь поблизости? Ее отец, бывало, наказывал ей искать ее как раз перед закатом или восходом, но кто же мог с уверенностью сказать, что она видела сейчас – восход или закат?

– Может быть, Венера… моя планета… она где-то здесь? – прошептала она флейтисту.

– Здесь? Где? – спросил он.

Поднявшись, он подошел к бортпроводнику и попросил разрешения войти в кабину – может быть, из нее можно будет определить все, что касается Венеры. И они, получив разрешение, не без робости прошли в кабину самолета, погружавшегося в темноту мягко обнимавшего их полярного заката, и среди зеленоватых дисков и освещенных рычагов они встречены были низкими поклонами и искренними улыбками, которые привели Нóгу в смущение.

Двое пилотов, сопровождавших европейский симфонический оркестр на Дальний Восток, были по долгу службы готовы к подобным запросам и направили фосфоресцирующий радар, надеясь обнаружить как можно точнее местонахождение разыскиваемой планеты и направить внимание двух представителей музыкального мира на солнечный диск, сверкающий на горизонте двадцать четыре часа в сутки.

– Венера, – разом произнесли два молоденьких пилота, произнося как-то по-особенному имя древней этой богини.

И сразу после этого Солнце распрощалось с Северным полюсом, позволив долгой полярной ночи простереть свои крылья над планетой, самолетом и людьми.

51

Поскольку самолет их прибывал из Европы, а Осака потрясена была сильнейшим землетрясением, аэропорт был закрыт и они вынуждены были еще несколько часов кружить в воздухе, сбрасывая горючее, прежде чем получили разрешение на посадку.

Ночь, которая погрузила во мрак весь мир после того, как они пролетели над Северным полюсом, проявила милосердие, длившись не так уж долго, и до того еще, как они сели в Осаке, солнце засветило с прежней силой. После прохождения паспортного контроля оркестранты, игравшие на самых больших по объему инструментах, выполняя просьбу администрации, должны были прежде всего извлечь их из самолета и выяснить, как они перенесли перелет. Их перевезли под спецохраной в огромный ангар, сразу напомнивший Нóге тот псевдогоспиталь в ашдодском порту, и оркестранты принялись осматривать и ощупывать своих кормильцев, стуча по барабанам и пробегая пальцами по басовым струнам. Нóга извлекла из своей арфы продолжительное глиссандо, вызвав этим восторженное восклицание у носильщика, подобно пчеле описывавшего вокруг нее круги, сопровождая их звучавшими дружественно охами и выглядевшими столь же приветливыми поклонами. После чего музыкантов на трех автобусах отвезли в Киото, «храмовый город», где их уже ожидали уютные гостиницы, разбросанные по территории университета Дошиша. Селили их по двое в номере; а поскольку Нóга вовсе не собиралась оповещать все оркестровое сообщество о своих отношениях с Манфредом, она быстро нашла себе напарницу в лице крепкой, хотя с виду и несколько грубоватой контрабасистки Пирке Виссер, соседки по самолету, договорившись, что и впредь они вдвоем будут занимать номер. Несколько мгновений поколебавшись, контрабасистка согласилась, признавшись израильтянке с чисто голландской откровенностью, что по ночам она храпит.

– Мои родители, всю жизнь проспавшие вместе на узенькой, хотя и называвшейся двуспальной, кровати, всегда говорили мне, что храп беспокоит и тревожит лишь тех, кто не любит – или кому не нравится храпящий. А вы – вы очень мне по душе.

Хозяева решили поразить гостей, не откладывая объявив о начале экскурсии в Храм Золотого Павильона на берегу Зеркального озера. Несмотря на сильнейшую усталость после долгого перелета и полюса, смешавшего день с ночью, большинство музыкантов приняли приглашение, и мягким, сверкающим полуднем они отправились на прогулку в сопровождении говорящих по-голландски гидов-японцев, сразу разделивших всех участников экскурсии на пять маленьких групп, чтобы лишить слушателей (как это чаще всего случается с большими группами) возможности непрерывно перебивать друг друга одними и теми же вопросами.

Прежде всего оркестрантов повели, разумеется, осматривать необыкновенной красоты творение рук человеческих, заранее подготовив публику к созерцанию священного места, зеркально отражавшегося в водах озера, обращая особое внимание на необыкновенную уединенность храма на краю озера, на его трехъярусную структуру и ослепительный блеск золотых пластин, покрывавших его стены, равно как и на аккуратно обложенную в виде золотой черепицы кровлю, балконные ограждения, окружавшие каждый этаж, – словом, все, что с величайшим искусством и продуманностью превращало этот храм в подобие неповторимо прекрасной и удобной виллы, получившей столетия спустя название «Золотого Павильона» и славу образца дзен-буддистской архитектуры. И пусть даже Павильон этот был во всем мире известен по фотографиям и почтовым открыткам, живое, естественное присутствие вот здесь, в густых зарослях зеленого буйства, превращавшего всю местность в неповторимое подобие роскошного ботанического сада, захватывало зрителя видом, от которого с трудом отрывался взгляд.

– На самом деле, – объяснял гид, обращаясь к той группе, в которую попала Нóга, – на самом деле официально озеро называлось Рокуон-Джи, или «Сад храмовых оленей». Он вел свою родословную из четырнадцатого века и пережил гражданские войны века пятнадцатого… для того лишь, приходится признать, чтобы почти полностью сгореть в середине двадцатого, когда его поджег некий сошедший с ума монах, и вновь возродиться по воле всевышнего и неимоверных усилий людей и природы.

Сожжен – и восстановлен? Восторгу и удивлению музыкантов не было предела. Ведь сейчас по воле судеб чудный храм этот выглядел настолько законченно тихим и умиротворенно прекрасным, словно никакая беда не коснулась его с первой минуты его рождения.

Экскурсоводом, обслуживавшим эту группу, была маленькая и скромная японка, говорившая по-голландски с таким акцентом, что Нóга понимала ее с большим трудом. И тем не менее, что-то в ней было безыскусно-притягательное, ибо за скромностью маленькой японки Нóга угадывала свойственную и ей самой тягу к совершенно новой для нее культуре, в отличие от встречавшихся ей по жизни экскурсоводов, почти всегда путавших имена и даты. Эта – не путала и не перевирала.

Для того чтобы как можно лучше разбирать этот японский вариант голландского, Нóга протиснулась поближе к тоненькой женщине, выглядевшей студенткой, экстерном изучавшей сразу несколько языков. В краткий момент затишья, в то время как большинство ее группы решило побродить вокруг озера, Нóга обратилась к маленькой японке с вопросом, который возник у нее в голове только сейчас, при более внимательном взгляде на храм:

– Какую религию исповедуют жители Японии?

– Религию? – Маленькая женщина улыбнулась и с интересом посмотрела на экскурсантку, задавшую такой нелепый вопрос.

– Боюсь, мой ответ вас удивит. Согласно проведенному недавно социологическому опросу, семьдесят пять процентов жителей Японии не относят себя к людям религиозным. Может быть, вас это удивит, но до середины девятнадцатого столетия в японском словаре не существовало такого понятия, как религия.

– Семьдесят пять процентов? – израильтянка была поражена. – Так много?

– Да. Потому что в случае, когда японец определял себя как человека религиозного, он имел в виду просто, что принадлежит к одной из религиозных сект, что в свою очередь могло означать членство его в какой-нибудь организации единомышленников, например объединении христиан. Таким образом, когда семьдесят пять процентов определяли себя нерелигиозными, это прежде всего означало, что они не относят себя персонально ни к одной из определенных сект, поскольку восемьдесят пять процентов идентифицируют себя последователями буддизма.

– Восемьдесят пять процентов буддистов?

– А девяносто пять процентов верят в Синто.

– Как такое может быть? – сбитая с толку, вскричала Нóга. – Это же две совершенно различные религии.

– Разумеется, они отличны друг от друга. Церемонии Синто соединяют человека с древними богами, с духом Кати, который должен быть явлен и умиротворен, особенно во время появления на свет младенца или во время бракосочетания, в то время как буддизм, который универсален, а не принадлежит единственно японцам, тоже олицетворяет воссоединение, только не с жизнью, а со смертью, поэтому человек, покидающий этот мир, получает буддистское имя.

– Умерший получает буддийское имя? – встревоженно спросила арфистка.

– Да… Когда погребальные ритуалы свершаются по правилам буддизма.

– И что все это означает?

– Означает то, что японец получает воздаяние и заслуженное при его жизни уважение в одном и том же храме, добавляя к первым двум ритуалам третий и не впадая при этом в противоречие. Мы, таким образом, являемся политеистами, – завершила свою лекцию крошечная женщина-экскурсовод, ничуть, казалось, не обеспокоенная исчезновением, кроме оставшейся около нее единственной слушательницы Нóги, своей туристической группы. – Мы открыты в этом мире любой из множества религий, любым верованиям, почему и оказывается, что в Японии не принято никого спрашивать о его религии – это касается всецело самого человека. Его – и никого более. После Второй мировой войны победители принудили нас к полному отделению религии от государства, и таким образом все проявления религиозного фанатизма были вырваны с корнем. Сейчас японцы сохраняют верность только своему императору. Для них этого вполне достаточно.

– И для вас – достаточно тоже? – спросила Нóга. Таинственная улыбка тронула губы маленького гида.

– Для меня – тоже, – мягко подтвердила она. – Почему бы и нет?

– Это хорошо, – заключила, соглашаясь, Нóга.

Остатки группы давно уже исчезли из вида, оставив их наедине. Воздух был свеж, свет мягок, и все вокруг наполнено было каким-то достоинством. Этот храм… деревья… озеро. Эта тишина. Кучка туристов, не имевших к оркестру никакого отношения, лениво плелась за ними следом. А две женщины шествовали бок о бок, и Нóга поняла вдруг, что совершенно не в состоянии определить возраст своей собеседницы.

– Я не голландка, я еврейка из Израиля, израильтянка, – призналась она, – поэтому то, что вы рассказали мне о религиозной путанице, похожей на тотальный хаос, царящий в умах ваших соотечественников, весьма показательно.

– Это не хаос, – возразила женщина-гид, отвергая подобное определение с раздражением, которое она и не старалась скрыть. – Это терпимость. Более того – это свобода.

– Разумеется. Бесспорно. Это терпимость и это свобода, – поспешила Нóга исправить впечатление от сказанного ею, но не удержалась, чтобы не добавить с лукавой улыбкой, – если только это не вызвано просто уважением к вашему императору.

Маленький экскурсовод покачала головой, подавляя, похоже, свой гнев, но ничего не ответила.

– Поскольку если взять нас, – не унималась Нóга с несвойственной ей решительностью, перейдя при этом на английский, – другими словами, в Израиле существует всего одна религия, которую, увы, каждый трактует по-своему.

Женщина-гид вежливо улыбалась, но ясно было, что единственным ее желанием было как можно скорее отделаться от Нóги. А Нóга почувствовала вдруг необъяснимое ей самой желание рассказать этой японке о себе.

– Знаете… – начала она, – знаете… я ведь арфистка. Но в Израиле работы мне не нашлось… вот я и путешествую по миру с этим оркестром.

Они подошли к павильону, возле которого собрались остальные оркестранты. Войти внутрь им не удалось, поскольку там набилось уже более чем достаточно народа – и туристов, и просто посетителей; пропускали в храм только очень немногих. Неподалеку, на невысоком пригорке, стояли, дожидаясь их, представители администрации оркестра в сопровождении местных охранников, и Нóге показалось, что они ждут именно ее. И в самом деле – резким движением руки маэстро подозвал ее, и выражение его лица заставляло заподозрить, что он готов сообщить некую добрую весть.

Среди этой группы, чуть поодаль, стоял миниатюрный, очень невысокий и безусловно старый японец с седыми, заплетенными в косичку волосами, в длинном сером халате и башмаках на деревянных подошвах. На спине его красовалась синяя подушка, напоминавшая такие же, какие Нóга уже успела отметить у традиционно одетых женщин.

– Ну так вот, – произнес Деннис ван Цволь, указуя перстом на старого японца, который низко поклонился арфистке, – мы говорили вам, милая моя Венера, чтобы вы не дергались, и мы были правы. Завтра на концерте у вас будет партнер, репутация которого опережает его самого. Это арфист высочайшего класса, прошедший солдатом последнюю мировую войну и с тех пор уже много лет занимавший первую позицию в симфоническом оркестре Киото наряду с преподаванием в консерватории Токио. Несколько лет тому назад он вернулся сюда, чтобы закончить свой жизненный путь там, где он появился на свет, рядом со своей семьей. Это – та самая местность, которая была разрушена больше других во время последнего цунами…

После чего дирижер повернулся к атташе по культуре, испытывая видимые затруднения в произношении японских имен.

– Фу-ку-шима, – раздельно произнес атташе.

Услышав повисшее в воздухе название своей провинции, старик, не поднимая глаз на дирижера, низко поклонился ему.

– Вот именно, – продолжил дирижер. – Фу-ку-ши-ма. Именно здесь мы его и нашли. Он говорит только по-японски, но ни у меня, ни у вас не возникнет с ним никаких проблем, поскольку уже множество раз в качестве первой арфы он играл «La mer» Дебюсси и, безо всякого сомнения, назубок знает свою партию.

Маленький старый японец вновь поклонился, услышав имя французского композитора.

– Значит ли это, что он будет исполнять партию первой арфы? – встревоженно вопросила Нóга, устремив свой взгляд на старика, который и на этот раз, не говоря ни слова, опять склонил свою седую голову.

– Нет, нет… первая арфа безусловно твоя, а он – это вторая, – успокоил ее дирижер. – Он здесь вовсе не для того, чтобы снискать себе славу. Он прибыл издалека, потратив на дорогу два дня только для того, чтобы помочь нам. И это – простой и скромный человек, как ты сама видишь, и совершенно обаятельный.

От слова «обаятельный» все разом заулыбались, а сам атташе по культуре перевел его значение для старого музыканта, который едва не захлебнулся от смеха, закидывая голову и обнажая беззубые десны. И снова сложил вместе ладони, кланяясь поочередно в сторону каждого участника группы в отдельности, а затем и всем вместе.

– Но как же все-таки его зовут? – спросила Нóга. – Я, в конце концов, хотела бы это знать.

– Исиро Мацудайра, – сказал атташе, и старик, услышав свое имя, снова склонился, прижимая руки к груди.

«Похоже, он собирается так вот кланяться и во время исполнения», – беззлобно подумала Нóга, решая, должна ли она пожать ему руку, но, поразмышляв еще несколько мгновений, поняла, что следует ей делать, – и, глубоко поклонившись, она представилась сама, не дожидаясь, что это сделает кто-то другой.

– Меня зовут Нó-га, – сказала она, а культурный атташе тут же перевел следующие слова израильтянки:

– Нóга… это и есть мое имя, господин Мацудайра. В Израиле так называется планета Венера.

Полный благоговения старый арфист повторил за ней как эхо:

– Венера. – И снова отвесил ей почтительный поклон.

Закончились все эти церемониальные поклоны тем, что из храма вышел монах, пригласивший дирижера и японского арфиста пройти вовнутрь, отправив остальных оркестрантов совершить организованную муниципалитетом прогулку по саду.

52

Готовясь отойти ко сну в номере, который она делила со своей соседкой по полету, Нóга была остановлена звонком мобильного телефона. Брат ее, Хони, голосом, различимым так ясно, словно он говорил из-за ближайшей двери, он – не спросил, нет, – он потребовал от сестры буквально отчета, как протекал ее полет.

– Это и в самом деле тебя волнует или ты звонишь по маминому настоянию?

– Меня не волнует ни это, ни что-либо другое, особенно если это относится к людям, которые обязаны сами позаботиться о себе… Но мама… Она сейчас здесь, рядом со мной… Считай, что она соскучилась по звуку твоего голоса.

– Мама сейчас у тебя… в Тель-Авиве? – изумленно отреагировала Нóга. – Почему? Что-то случилось?

– Спроси у нее сама. Но очень сомневаюсь, что ты получишь вразумительный ответ. Тем не менее…

прежде чем я передам ей трубку и если можешь в одном предложении – как прошел полет до Японии?

– Мы пролетели на Северным полюсом.

– И что ты там углядела?

– Солнце. Оно никогда не садится.

– А Япония?

– Приятная, приветливая и странная… но ведь это только начало…

– Так или иначе – береги себя. Передаю трубку маме.

Материнский голос мягок, в нем угадывается какой-то невысказанный вопрос. Нóга, нахмурясь, пытается это понять.

– В Иерусалиме… что-то стряслось? Или что-то должно случиться? – напрямик, резким голосом задает свой вопрос дочь.

– Да… Я имею в виду нет… ничего особенного… А если и случилось нечто… я сама еще не могу понять. Но ты не беспокойся… мне есть чем заняться здесь, и я должна была перебраться сюда, мне это стало совершенно ясно… так что совершенно необязательно говорить об этом из Японии. Совершенно не из-за чего волноваться, здесь я не собираюсь задерживаться… просто все произошедшее случилось так внезапно, и мне тяжело вот так возвращаться из-за тебя в Иерусалим.

– Из-за меня?

– Конечно. Потому что с той минуты, что ты уехала, я не переставая думаю о тебе… Этот сон… а в довершение всего это появление Ури… Но погоди, давай сначала о тебе. Что там происходит с тобой?

– Со мной все в порядке. Завтра состоится наш первый концерт в Киото… Но это тоже не причина, чтобы заказывать международный разговор на мой мобильник. Это даже для меня – огромные деньги…

– Прошу тебя, оставь… Забудь о деньгах. Я уже объяснила тебе, что после того как отказалась от проживания в пансионате, я превратилась в богатую даму. Так что, пожалуйста, пошли мне счета за разговор, а сейчас не останавливай меня.

– Ну ладно, ладно, будь по-твоему. Пусть даже здесь уже очень поздно. Только будь добра, не говори обо мне, говори о себе. Что там тебя так неожиданно встревожило?

– Говорить обо мне означает говорить о тебе. А разговор о тебе – это разговор обо мне. А кроме всего прочего, это ведь ты придумала, что, играя на арфе, ты будешь думать в это время обо мне и для меня. Равным образом, ты всегда звучишь в моем сердце.

– Прекрасно, мама. А кроме того?

– Сон, о котором ты мне рассказала. Он не дает мне покоя… мне больно об этом думать.

– Но это ведь сон, мама, только сон!

– Верно. Только сон. Но и твой визит в Израиль кажется мне всего лишь сном. Ты была здесь целых три месяца, а я даже толком не увидела тебя.

– Потому что ты и Хони попросили меня присмотреть за квартирой.

– Верно. Только ты слишком переусердствовала в этом, а я полностью погрязла в этом бессмысленном деле, связанном с пансионом для престарелых… Согласись, намерения были у нас самыми добрыми… Ну и в итоге мы остались ни при чем. Только время было потеряно зря.

– Но, мама, пусть даже так. Что же происходит сейчас? Каким образом ты стакнулась с Хони?

– «Стакнулась»?.. Да, пожалуй это можно так назвать. Ты ведь меня знаешь, это нечто новое. Да, я как-то застряла у него; до этого я ни у кого и нигде не застревала. А на этот раз это получилось из-за того, что испугалась возвращения в свою квартиру… Испугалась, что Ури сделал для себя дубликат ключей… и он отыщет меня в доме.

– Ты говоришь «Ури»? Мама, при чем здесь Ури?

– Ты не была с ним честна. Это я говорю тебе прямо. Если, играя на своей арфе, ты думаешь при этом и обо мне, слушай, что эти звуки скажут тебе о тебе самой. Это было нечестно. Если ты любила его – а ты его действительно любила, ты не должна была делать аборт, не дав ему ребенка.

– Мама, дорогая… выбрось сейчас этого Ури из головы, он сейчас никому не интересен и не нужен. Он пришел и ушел, и больше не вернется, у него есть жена и двое ребятишек, я ему не нужна… И уж конечно, ему не нужна ты.

– Нет, нет. Все не так просто. И ты здесь не права. Не хочу тебя сейчас сердить, как раз перед концертом, но если ты играешь, думая обо мне, выбери, пожалуй, более подходящие ноты. Вот и все. И я совсем не хотела, чтобы ты исчезла из Израиля, так и не объяснив мне, что с тобою происходит.

– Я не исчезла. Скорее можно сказать, что я там появилась. Специально прилетела, чтобы помочь тебе принять решение. Хони просил меня.

– У Хони своя версия. У меня – своя, отличающаяся от его. Ты о нем не слишком уж беспокойся. С ним все в порядке, и уже завтра я освобожу его от забот, связанных со мной, и пусть он займется своими делами, а я вернусь в Иерусалим. Что там сейчас у вас – утро?

– Утро? С чего ты взяла? Мы ведь сейчас на Дальнем Востоке, а не на западе. Солнце уже несколько часов как зашло. Сейчас довольно поздно, одиннадцать вечера. Я в номере гостиницы вместе с довольно пожилой женщиной из оркестра, которая не понимает ни слова на иврите. И думаю, что она не прочь отправиться в постель.

– Пожилая женщина?

– Из нашего оркестра. Играет на контрабасе… у нее уже есть внуки. Хорошая голландская хозяйка.

– Чтобы играть на контрабасе… Она должна быть здоровенной теткой…

– Как раз такая она и есть, какой ты ее воображаешь. Но и люди… Как бы это сказать… Не тощие, но менее могучего телосложения тоже могут играть на контрабасе… Да и на любом другом инструменте. Здесь, например, на второй арфе завтра будет играть крошечный японец.

– Крошечный японец?

– Совсем малюсенький. Крохотный старичок.

– Интересный, похоже, у тебя вариант. Ведь ваши две арфы, если я ничего не путаю, должны будут вести между собой диалог… Значит, все же хорошо, что этой ночью ты будешь спать вместе в одной комнате с большой и сильной женщиной, которая к тому же еще и бабушка, – это добавит тебе уверенности, как если бы это я спала рядом с тобой. Передай ей от меня привет, и я полагаю, что это тоже защитит тебя.

– Мама, что это с тобой? Почему меня нужно защищать?

– Потому что я все время думаю о том, что Ури не отступится от своей идеи так или иначе получить от тебя ребенка, которого ты ему в прошлом не дала.

– Каким образом?

– Может, он снова заявится… только на этот раз ко мне.

– К тебе? К тебе-то зачем? Ты-то в чем провинилась?

– Моя вина в том, что именно я родила тебя. И, значит, именно я виновата, что не научила тебя правильному отношению к жизни. И в самом последнем случае я могу выразить ему всю симпатию.

53

Храп, о котором контрабасистка заранее честно предупредила Нóгу, и в самом деле был чудовищен, лишив ее всякой возможности уснуть. Поначалу она пыталась прикрыть уши подушкой, но это оказалось негодным средством. Не придумав никакого иного выхода, она вышла из комнаты в надежде, что храп сам по себе разбудит храпящего. Гостиница была темна и тиха, и только коридор и лестница были освещены, хотя и слабо. Она спустилась к столовой, но та оказалась заперта, точно так же как и входная дверь, но запасной выход оказался свободным; за ним оказался сад. Деревья отчетливо шумели.

Ночь была освежающе прохладна, и Нóга углубилась в чащу неведомых ей деревьев, чьи многочисленные ветки состояли, казалось, из одних цветочных соцветий, а корни, подобно змеям, выползавшим из-под земли, обвивались вокруг стволов. Вдоль дорожек тянулись и тянулись заросли кустарников, декорированных крошечными лампочками, оставшимися, похоже, от каких-то недавно прошедших празднеств, – своей детской невинностью они успокаивающе действовали на нее. Она медленно, шаг за шагом, продвигалась вперед, купаясь в сладком, знакомом ей аромате свежескошенной травы. Из глубины сада доносилось до нее журчание человеческой речи, местонахождение которой выдавало голубоватое облако табачного дыма, напомнившее ей запах дешевых сигарет, к которым Ури пристрастился со времен армейской службы. Этот запах и звуки голосов привели ее в конечном итоге к небольшой, похожей на голубятню, деревянной надстройке, вокруг которой теснилась группа молодежи – парней и девчонок, очень смахивавших на студентов университета, болтавших, смеявшихся, покуривая то, что арабы в Израиле, да и не только в нем, называют кальяном, а среди них, притершись к молодежным плечам, спинам и бокам, к огромному ее изумлению, оказавшийся там необъяснимым путем, уютно устроился маленький старичок, прибывший издалека, чтобы стать ее партнером. Он сидел на каком-то подобии стула, все с той же ритуальной подушкой, наподобие горба торчавшей над его спиной. На нем надет был все тот же халат. И он был бос. Но белую свою косичку – не исключено, что из-за наступления ночи, он расплел, и теперь копна волос, обрамлявшая его лицо, делала его похожим на добродушную старуху-японку из американских фильмов времен Второй мировой войны.

Он то ли спал, то ли подремывал, прислушиваясь вполуха к разговорам молодежи, не выпуская изо рта собственной своей костяной трубочки. Молодежь же, заметив приближавшуюся к ним иностранку, настороженно замолкла. Но ведь для этого-то старика она не была совсем уж посторонней? И, чтобы это стало ясно всем, она встала прямо перед ним, а потом низко поклонилась – в том же духе, в каком это делал он несколькими часами ранее возле Храма Золотого Павильона. Но старик только кивнул, склонив голову, очевидно, не желая обнаруживать того обстоятельства, что он прибыл сюда как ее партнер. Что это было? Уж не был ли он слепым, этот японский музыкант; не был ли он слепцом, способным (кто знает этих японцев) сымпровизировать партию второй арфы? И она внезапно ощутила, как ее охватывает приступ непонятной тревоги; усилием воли она сумела ее подавить. Приложив два пальца к губам, она извинилась за свое вторжение – и не найдется ли у них сигареты? Ей и на самом деле страшно захотелось покурить. Кто-то из подростков понял ее, и она, усвоив понравившийся ей местный обычай, заменивший привычное ей «thank you», не выпуская сигареты изо рта, грациозно поклонилась всему сборищу, как если бы она была солисткой, благодарившей зрителей или слушателей за бурные аплодисменты. А затем двинулась обратно, все еще ощущая запах грубого табака, напоминавшего ей об Ури.

Комната была тиха, но храпевшая всю ночь бабуля проснулась и, включив маленькую прикроватную лампочку, ожидала ее, желая извиниться перед соседкой. Если сказать честно, то она, пожалуй, не ожидала, что ее храп испугает израильтянку, вынудив ее к бегству, что могло быть объяснено только ее привычкой длительное время находиться по ночам в одиночестве. Вот почему она не вернулась обратно к себе в постель, а дождалась, пока это не проделала Нóга. Во искупление своей вины она предложила израильтянке «сверхзамечательную» снотворную таблетку, от которой, по ее словам, человек продолжал спать, даже если жилище его уже было охвачено пламенем пожара. Что она предпочитает принять – целую таблетку или половинку?

– Цéлую, – не задумываясь, ответила арфистка. – Полночи уже пропало, а завтра предстоит трудный день. Лишний час сна не помешает…

Маленькая таблетка и в самом деле оказалась чудодейственным зельем, и Нóга спала, и спала, и спала как мертвая – без движения и без снов. А когда открыла глаза, обнаружила, что осталась в номере одна, – постель ее соседки была убрана с необыкновенной тщательностью, а солнце яростно прорывалось сквозь слегка разошедшиеся края оконных штор. Уже было девять. Восемь часов чистого сна растворили в себе все ее тревоги. Нóга лежала, наслаждаясь бездельем; лежала, думала о чем-то, улыбаясь.

«Эта милая бабушка могла с легкостью прикончить меня своим храпом и даже не заметить этого», – вертелось у нее в голове. Не спеша она поднялась, медленно умылась. Голова была легкой, но руки и ноги отяжелели – совсем немного, и, прежде чем прибрать свою постель, она успела в последнюю минуту очистить все, что еще оставалось на подносе от приготовленного для гостей завтрака. Добрая порция сна, как это ни странно, не пошла ей на пользу, она все еще не могла очнуться и, выйдя в парк, не в состоянии была даже вспомнить, успела ли она вчера прикурить свою сигарету или нет – настолько все казалось иллюзорным. Поскольку последняя репетиция перед концертом была назначена на час дня, большинство музыкантов, подстегиваемые добросовестными гидами, отбыли, спеша совершить хотя бы очень короткий тур в окрестности двух храмов; она же была одна и свободна, не испытывая при этом никакого желания заполнить свободные еще пространства своей души дополнительными запасами святости, в изобилии имевшимися вокруг, – у себя дома она могла сделать это без труда. И она возвращается в свой номер, где, вместо того чтобы привести в порядок неприбранную постель, проскальзывает вновь в свою ночную рубашку и ныряет под одеяло, где и замирает, свернувшись словно зародыш, но теперь уже не от усталости, а от предчувствия, что заболевает.

И еще ей больно…

В полдень появляется Манфред, чтобы разбудить ее.

– Что происходит? – придирчиво возмущается он. В этой драгоценной бонбоньерке они провели всего два дня – в чем же причина подобной сонливости?

Она грустно глядит на него и не отвечает. Удивлена также ее соседка по номеру – никогда не поверю, что такая невинная, такая маленькая таблеточка снотворного может настолько обессилить здорового человека. Это же депрессия!

– Маленькая, но совсем не невинная, – упавшим голосом бормочет Нóга. – Но это не депрессия, это воспоминания. – И, не добавляя больше ни слова, она выставляет Манфреда и бредет в ванную комнату, где с ужасом обнаруживает на ночной своей рубашке два кровяных пятна. Могли ли ее менструации непостижимым образом вернуться? Или это – свидетельство чего-то иного, более серьезного? Замочив сорочку, она тщательно принялась затирать пятна куском мыла, пронизанная ощущением приближающейся смерти.

Концертный зал Киото – верх современного великолепия, напоминает гигантский башмак, в каблуке которого находится основной зал, примыкающий к прямоугольнику вестибюля. Тыльная сторона сцены – это тянущиеся к небу величественные трубы оргáна, сверкающие золотом и серебром, так же точно, как в Концертном зале Амстердама. Большинство инструментов были уже внесены и находились на сцене; ее арфа стояла, прижавшись к другой, черного цвета, напоминая ей о старинных инструментах, которые она когда-то разглядывала в музеях.

– Это что – домашняя арфа? – спросила она у японского культурного атташе, который объяснил ей, что это – персональная арфа достопочтенного Исиро Мацудайры, которую он привозит с собой на каждое выступление.

Репетиция начинается симфонией № 26 до минор Гайдна, симфонией драматической и бурной, требующей от исполнителей совершенной техники, соединенной с энергией, и исключительной точности. Во время игры Герман Кроон и скрипачка, которую Деннис ценил за ее уникальный слух, обходили шаг за шагом весь зал, желая удостовериться, насколько местная акустика соответствует современному, но заграничному оркестру. В итоге оказалось, что все качественное и достойное в Европе остается – включая звучание оркестра – точно таким же достойным и качественным на Дальнем Востоке.

Следующим по очереди после симфонии Гайдна шел бетховенский «Императорский» концерт, и большинство музыкантов, не принимавших участия в предыдущей репетиции, теперь подтянулись к сцене. Только Нóга и несколько участников «ударной» группы остались сидеть на своих местах в зале. Она удобно утроилась в первом ряду, чтобы сподручнее было наблюдать за японской солисткой, сломавшей руку в Берлине во время игры в теннис, из-за чего сама Нóга лишилась возможности сыграть концерт Моцарта. Это была коротконогая молодая брюнетка в джинсах и легкой полупрозрачной кофточке, движения ее были ловки и быстры, и понятно было, что ее самоуверенность расцвела здесь, на ее родине, поскольку она жаловалась на то – даже во время репетиции, – что в зале царит абсолютный мрак, заставляя тех немногих слушателей, что сейчас были, обращать внимание исключительно на нее одну.

Исполнение ее было мощным, быстрым и виртуозным, но лишенным вдохновения. Время от времени дирижер останавливал ее галопирующий темп, стараясь добиться компромисса, не всегда добиваясь при этом успеха.

– Она – известный камикадзе, – шепнул Герман Нóге, – всегда стремится превратить исполнение музыки в акт самоубийства. Но не переживай за нее. Этим вечером они будут умирать от любви к ней, потому что она родом из маленького городка неподалеку отсюда, из очень бедной семьи, и, когда она обучалась музыке, подрабатывала на жизнь то как сиделка, то официанткой, и достигла вершин своего таланта исключительно сама. Множество народа здесь помнят ее с самого начала восхождения… А кто не помнит – сможет узнать это, прочитав программку. В отличие от нас, у японцев нет привычки лишь вскользь бросить на программку беглый взгляд: все напечатанное они читают от корки до корки. А кроме того, – продолжал Герман, – давай не будем забывать, что эта вещь посвящена императору, а для японца это вовсе не Наполеон, но их император – любимый, обожаемый, таинственный – фундамент их самосознания.

Какой-то шум в темноте. Нóга оборачивается и видит старенького арфиста, бредущего по направлению к ним с тоненькой тросточкой в руках. Ей хочется обменяться с ним хоть несколькими приветственными словами, но она не говорит ничего, допуская, что ему будет затруднительно вспомнить, кто она такая. «Неважно, – думает она, – вскоре мы будем сидеть плечом к плечу, и у него уже не будет возможности отказаться от более близкого знакомства».

Великолепные металлические аккорды пианино внезапно смешиваются с острой болью внизу ее живота. Ощущение такое, будто в нее всадили острый нож. Всадили до самых кишок и еще повернули, и хотя она усилием воли пытается отделить эту боль от себя самой, это ей не удается. Молодая японская пианистка несется, словно взбесившаяся дикая кобылица, отдающая все силы, чтобы сбросить оседлавшего ее всадника с помощью взбесившегося тоже инструмента, в то время как дирижер пытается осадить ее с помощью духовых. Нóга отлично понимает, что движет молодой исполнительницей – при всех ее достоинствах и блеске исполнения она боится уже через пару лет вновь погрузиться в болото безвестности. Исполнители в возрасте шестидесяти или даже семидесяти сейчас глубже и богаче содержанием, чем самая талантливая современная молодежь, поскольку на стороне первых – преимущество долгой прожитой жизни, личный опыт, более широкий и глубокий взгляд на мир, что дает ключ к более свежей интерпретации классики, которая никогда не на доедает.

А боль все разрастается, захватывая мышцы.

– Прошу меня простить, – шепчет она Герману и выбирается из зрительного зала в поисках «дамской комнаты», засунутой черт-те куда. Но все, что она находит – это большая дверь с изображением человеческого силуэта в инвалидном кресле, в сопровождении одного слова, написанного по-японски. Но кому оно предназначает эту дверь – мужчинам или женщинам? Если бы она находилась сейчас в инвалидной коляске, изображая заболевшую участницу массовки, она без раздумий въехала бы внутрь – не как женщина или мужчина, а как человек. Но, в отсутствие такого кресла, требует ли ее положение какого-то объяснения? Допустимо ли это? И, как на грех, в коридоре не проглядывалось ни души, способной подсказать ей правильное решение, а потому она очень осторожно открыла дверь – и вошла.

Она увидела просторное помещение, напоминавшее приемную врача. На одной стороне располагался широкий стол-прилавок, предназначенный для смены пеленок или памперсов, будь то двойняшки, а то и тройни. Спустив «молнию» на брюках, она увидела, что несколько пятен крови, которые она убрала с ночной рубашки, перебрались на ее трусы, но по размеру они были больше и краснее, чем прежде. Что-то было не так с ее телом. Ее менструации закончились уже давно. Было бы очень странно, если бы они вернулись.

Громкоговоритель, спрятавшийся в потолке, доносил музыку, звучавшую в зрительном зале. И в то время, когда она в конвульсиях корчилась в помещении общественного туалета, звуки «Императора» – финальной его части – каскадом лились из пианино, громыхавшего над ее головой. Еще несколько минут, и дирижер, обменявшись несколькими словами с исполнительницей, перед началом второй части концерта перейдет к заключительному моменту репетиции. Однако Нóга не шевелилась. Она ждала, пока утихнет боль или как минимум ситуация станет ей ясна. Очень, очень медленно она попробовала восстановить нормальное дыхание. Эти новые пятна крови не могли быть немедленно убраны, и хочешь не хочешь будут сопровождать ее и на сцене, но она приложит все силы, чтобы контролировать боль, надеясь даже, что она обострит и даже усилит ее исполнение.

«Император» закончился. В соответствии с программой, пришло время «Меланхолическим арабескам» ван ден Броека. В связи с чем у нее было целых восемь минут, чтобы перевести дух и прийти в себя, успокоившись. На ее счастье, они в конце концов не стали укорачивать хоть что-нибудь в этом и без того довольно коротком куске. Она ждала, пока раздастся первый начальный вопль piccolo, и сейчас она дожидалась этой минуты, в третий раз готовая встретиться с этими безумными арабесками, звук которых донесется до нее из маленького репродуктора на потолке.

Она не отрывала глаз от часов и на пятой минуте встала на ноги, поправила одежду и чуть-чуть прикоснулась к макияжу перед зеркалом, чтобы хоть как-то скрыть свою бледность, и, поскольку голландской выделки арабески продолжали свой завершающий полет, она смутно ощущала, как что-то течет в ее внутренностях. Мог ли то быть след некогда совершенного ею аборта? Даже от одной мысли об этом она чувствовала, что сходит с ума.

Вернулась она в зрительный зал минута в минуту, когда молодой композитор вне себя от восторга тискал в объятиях дирижера, чья интерпретация в финале заметно улучшила всю вещь. Новый ее партнер уже сидел на сцене рядом со своей арфой. Она медленно приблизилась и слегка ему поклонилась, и на этот раз он безусловно ее узнал, но вместо ответного поклона он поразил ее, протянув ей руку.

Сидя рядом с его черной арфой, она получила возможность разглядеть ее более тщательно. Выглядела она внушительно и даже громоздко, насчитывая от момента изготовления не один десяток лет. На вершине арфы не красовалось изображения ангела или отчеканенной золотой короны, а был силуэт черного дрозда. Японец уже раскрыл ноты, достал из складок своего халата легкие очки в тонкой золотой оправе и осторожно водрузил их на нос, обрадовав тем самым израильтянку, ибо это свидетельствовало, что он не будет играть по памяти.

Мысль эта несколько утешила ее, и она дотронулась пальцами до струн. Старый японец, новый ее партнер, внимательно наблюдал за тем, как она работает, не произнося ни слова, – только тонкая его рука вздрагивала каждый раз, отзываясь тогда лишь, когда слух его удовлетворялся высотой произведенного тона.

Музыканты, отыгравшие уже три произведения подряд и устроившие себя небольшой перерыв, стали тем временем потихоньку возвращаться на сцену. Валторнистка по имени Ингрид, проходя мимо Нóги, заметила ее состояние.

– Что-нибудь не так? – спросила она, положив мягкую свою руку на плечо израильтянки.

– Да, – решилась признать Нóга. – Если у тебя найдется после репетиции немного времени… Боюсь, что помощь мне не помешает.

– Что другое… а времени у меня всегда хватает, – сказала валторнистка. – Можешь полностью мной располагать. Сколько угодно…

Это было сказано так искренне… Ингрид де Монк была очень красивой молодой женщиной, пытавшейся защититься от злокозненных превратностей этого мира с помощью щедрого душевного великодушия. Уверенная в неотразимой привлекательности истинной красоты, равно как и в зависти пополам с недоброжелательностью, которые эту же красоту сопровождают, она старалась приглушать, не подчеркивая и не выставляя напоказ, эту привлекательность, избегая красивой или даже просто модной одежды, стараясь при этом отзываться на призыв о помощи каждый раз, когда подобный призыв достигал ее слуха. От своего мужа, бывшего десятью годами старше нее, – семейного врача сельской больницы – она усвоила обрывки медицинских познаний вместе с небольшим докторским саквояжем, содержавшим в своем чреве таблетки, пилюли и мази, бинты и лейкопластырь, термометр, измеритель кровяного давления, заколки и вату, иглы и медицинские ножницы и даже – даже набор для макияжа. Она всегда носила с собой этот саквояж, прозванный ею «волшебным рогом», предназначенный не только для спасения ее друзей-музыкантов во время гастролей или путешествий, но и на репетиции брала она всегда его с собой – не исключено, что в виде искупления за дар красоты, дарованный ей.

Деннис ван Цволь поднялся на сцену и дожидался абсолютной тишины, которая позволила бы услышать звук первой ноты. К изумлению Нóги, японский арфист сбросил деревянные башмаки и приготовился нажимать на педали крошечными своими сморщенными и босыми ступнями. Дирижер, повернувшись к этой паре, призвал их к готовности пальцем левой руки, а затем палочкой, зажатой в правой, дал едва заметный знак барабанам произвести начальный удар, после которого старый японец взял первую ноту с такой силой, которая никакой Кристин и не снилась, и Нóга присоединилась к нему на одну восьмую позднее, ударяя по струнам быстро и безошибочно. Плечом к плечу, во взаимопонимании и согласованности диалога четырех уверенных рук, поддержанных быстрым и точным давлением на педали, пара эта изобразила завывание ветра и взвихренную искристость волн, порождаемых музыкой Дебюсси, столь убедительно передаваемых струнами и деревом арф, что вполне можно было представить, будто все они вместе оказались вдруг посреди безбрежного, бушующего моря.

И с любовью и признательным доверием к своему инструменту Нóга вдруг поняла, что способна не только противостоять боли, но и преодолеть ее. Подстегиваемая вернувшейся к ней виртуозной легкостью в пальцах и удивительной силой, демонстрируемой руками старого японца, чья черная арфа, казалось, слилась воедино с его телом, она открыла внезапно, что собственный ее инструмент способен на такое совершенство, которого она никогда раньше за ним не замечала, и, более того, даже не предполагала ничего подобного, из-за чего работа ее пальцев со струнами грозит стереть их заживо до самых костей.

Маэстро сошел вниз и, никак не выражая своих чувств, сидел, закрыв глаза, легкими, почти неуловимыми движениями руки позволив оркестру руководствоваться желаниями, которыми мог бы быть удовлетворен дирижер, и который в данную минуту вовсе не был дирижером, но одиноким фантазером, путешествующим в простой рыбачьей лодке в безбрежном море музыки – стихии, которой он доверял всецело, уверенный, что она никогда его не только не обманет и не предаст, но, наоборот – донесет до берега, исполнив все его желания и надежды.

Когда звук последней ноты растворился и угас, на зрительный зал пала тишина. И только вслед за этим административный директор, ринувшись и потеряв над собою контроль, вскочил со своего места с воплем: «Браво! Браво!!!» – бросился к Деннису, в то время как жена дирижера поднялась на сцену и, не найдя, похоже, слов для испытываемых ею эмоций, не говоря ни слова, просто поклонилась, адресуя этот жест всему оркестру.

А дирижер произнес, вздохнув:

– О, черт… Какая жалость, что это только репетиция…

54

До начала концерта оставалось всего семь часов. Кое-кто из оркестрантов снова устремился в поисках новых храмов, но бóльшая часть, включая соседку Нóги по комнате, отправилась на поиски кулинарных изысканностей. И только совсем малая часть – и среди них Нóга – вернулась к месту проживания. Ночная ее сорочка была еще влажной, и пятна крови, обнаруженные ею поутру, были еще заметны. Ей нужно было найти более сильное кровоостанавливающее средство – но найти где? И когда? Она разделась и в смятении исследовала новые пятна на исподнем, затем бросила все в таз. Какое-то время она постояла в раздумье, принять ли ей душ или ванну. Видение женщины с закрытыми глазами, погрузившейся в красноватую пену, пугало и соблазняло в одно и то же время… Но нет, это было бы слишком быстро. Этого не могло быть. Человек не имеет права уйти из жизни, захлебнувшись в собственной крови.

Приняв душ, она свернулась под одеялом в тонкой и чистой сорочке, рассчитывая, что если кровотечение остановится, то боль уйдет тоже. И так тихо было в этот час во всем пансионе. Музыканты бродили по парку, переходя от храмов к ресторанам, стараясь освежить – кто чем может – свои души перед приближавшимся концертом. Нежный, чистый звук кларнета, наигрывающего незамысловатую мелодию старинной народной песенки, доносился из номера на последнем этаже. Нет, она уверена, это не могло означать возвращения месячных. Они прекратились у нее давным-давно – и с чего бы им вдруг возвратиться? Нет, нет… она знала, что это – нечто иное, новое и, увы, более серьезное, замысленное против нее в этой далекой и странной стране, чтобы положить конец той свободе, которую она для себя отвоевала…

Стука в дверь она уже не слышала. А когда открыла глаза, валторнистка уже хлопотала вокруг нее, застенчиво краснея, – она выполняла свое обещание, для чего и явилась сейчас вместе со своим докторским саквояжем, носившим собственное – «Волшебный рог» – имя.

Ингрид не пользовалась макияжем, платье ее выглядело мешковато, но естественная ее красота преодолевала наложенные ею самой на себя ограничения, и сейчас, с глазу на глаз оказавшись с нею в маленьком номере, Нóга знала – ей незачем более вглядываться в небеса в пору рассвета или заката, чтобы отыскать ту планету, чье имя было ей дано, поскольку планета эта явилась к ней в номер в обличии юной богини красоты, притворившейся оркестранткой их коллектива, которая попытается вот сейчас истолковать, объяснить ей, Нóге, причину ее боли, пробуя облегчить и при возможности устранить ее.

А поскольку красавица эта была кроме того и женою врача, который между концертами наставлял ее в медицине, она сразу принялась перебирать одну за одной принадлежности туалета, сброшенные арфисткой в таз для грязного белья, тщательно осматривая все – особенно испачканные кровью трусы. И в результате с уверенностью заявила, что пятна эти не что иное, как свидетельства о наступлении месячных – только это и ничего более серьезного, и даже если, по словам Нóги, ее период закончился, организм ее, молодой еще и полной сил женщины, вполне способен вернуть себе все естественные и присущие любой из них циклы. И выводы свои красавица-волторнистка подкрепила историями женщин, посещавших клинику ее мужа.

– Сколько лет твоему мужу? – спросила Нóга, радуясь снизошедшему на нее и давно забытому умиротворению.

– Сорок. Он на десять лет старше меня.

– А как насчет детей?

– Пока что лишь один. Мальчик. Ему пять лет. Мои родители пока что забрали его к себе.

Закрыв глаза, Нóга поинтересовалась, нет ли в чреве «Волшебного рога» чего-то способного умерить испытываемую ею боль, но не сшибать ее с ног, наподобие тому, что сотворила с нею крохотная таблетка предыдущего снотворного, полученного из рук соседки-контрабасистки перед сном вчера вечером. Ингрид извлекла маленькую бутылочку и вытряхнула себе на ладонь два золотистых шарика – после некоторого колебания оставить всю бутылочку своей пациентке или забрать оставшееся с собой до следующей надобности, если таковая возникнет, – Нóге, таким образом, была гарантирована эта помощь на все время пребывания оркестра в Японии. И в заключение с самого дна спасительного саквояжа извлечены были стерильные прокладки на случай, если кровотечение усилится.

– Самое главное, дорогая наша Венера, это чтобы ты оставалась в строю, как прежде, живой и здоровой, как всегда, радуя всех нас своей замечательной игрой. Я была на последней, вчерашней репетиции, и если я не ошибаюсь, то уловила какое-то новое, необычное звучание твоей арфы, смелый такой звук… исходивший от струн, более всего походивший на стон… хотя допускаю, что это было достижение твоего партнера тоже.

И она решительно защелкнула замки «Волшебного рога», поднявшись, чтобы самой пойти и подготовиться к первому их выступлению на японской земле, а Нóга осталась. Но ей очень хотелось сказать ей: «Спасибо. Спасибо тебе за все. Только прошу тебя – никогда и нигде не произноси этого “наша Венера”. Всех вас прошу называть меня просто “Нóга”».

Но она не была уверена, что время для подобной просьбы сейчас было бы уместно…

Зрительный зал утопал в ярчайшем свете, и рядом с завсегдатаями и держателями давно проплаченных абонементов замерли в ожидании заранее приглашенные и преисполненные достоинства личные гости голландского дирижера. Сам же Деннис ван Цволь, сменив легкую свою китайскую куртку, ставшую в этом сезоне модной среди дирижеров, на старый заслуженный смокинг с пришпиленной на лацкан искусственной лилией, внимательно стоял возле своего пульта. Оркестранты-мужчины все как один облачились в черные костюмы. Женщины в свою очередь тоже не пожалели усилий, чтобы выглядеть как можно лучше. В честь события и их уважения к оркестру валторнистка приняла решение не скрывать свою красоту. Распустив волосы, она украсила их каким-то экзотическим цветком и начистила свою валторну до ослепительного блеска, так что она сверкала, как золото. За кулисами, перед тем как выйти на сцену, не было никого, кто не восхищался бы метаморфозами, произошедшими с японской пианисткой, – утром еще она выглядела как студентка-первокурсница, подрабатывающая официанткой, к вечеру превратилась в таинственную красавицу в кимоно цвета вишни, в серебристых элегантных туфлях от «Гуччи» на высоченных каблуках, заметно прибавивших ей роста.

– Внимание, – остановил Герман своих музыкантов, уже приготовившихся выйти на сцену. – Не настраивайтесь заранее на нескончаемые аплодисменты и бурю оваций, поскольку в Японии люди сдержанные. Если реакция публики покажется вам умеренной – это ничего не значит и унывать причины нет. А теперь – вперед!

Но прием, который публика оказала симфонии Гайдна, а тем более «Императору», удовлетворил бы любое честолюбие. Обычные светильники, вопреки обыкновению, были пригашены, и тишина пала на зрительный, забитый доверху, зал, взорвавшийся затем взрывом аплодисментов и криками восторга. Вне всякого сомнения, семья пианистки, прибывшая из ее родного селения, друзья ее и учителя, и не исключено, что и бывшие ее работодатели времен работы ее официанткой или бэби-ситтером, не упустили случая убедиться в ее величии. Ибо была она некогда просто деревенской девчонкой, отсутствовавшей долгое время неведомо где, и даже само ее возвращение было достаточным поводом для празднования. И кто знал, сколько их в этом зале оказалось, тех, кто купил билеты на концерт исключительно ради нее?

И, возможно, поэтому в начале исполнения она чуть замедлила галопирующий темп, несколько удививший знатоков во время репетиции. Но с самого начала второй части произошла разительная и драматическая перемена. Игра ее стала мягче и задумчивей, как если бы император, задумавшись, задремал у себя в кабинете, а звуки пианино, окликая и приветствуя, передавали ему чью-то ласку и любовь. И медленные, нежные эти приветы настроили на тот же лад перкуссионистов, сидевших за спиною у Нóги, настолько, что, устав от ожидания, они решили, что могут позволить себе поддержать жизнедеятельность организма глотком-другим, не дожидаясь перерыва. Разумеется, пригласив с собою арфистку, вынужденную, к сожалению, отказаться, ибо она – в длинном черном одеянии, обнажавшем ее руки и плечи, – с трепетом прислушивалась к движению крови в ее теле, к огромному ее изумлению, тоже тосковавшему по давно забытым временам, не боясь сопутствующего при этом приступа боли.

А затем боковая дверь открылась, и в затемненное пространство за ее спиной вошел ее партнер, пожилой арфист Исиро Мацудайра, который сменил свой серый халат на другой, более нарядный – меч самурая был вышит на нем нитками красного шелка. Косичка его была тщательно заплетена и казалась от этого гораздо менее седой. Приблизившись к ней крошечными шажками, он глубоко ей поклонился. Ей показалось, что на дневную репетицию он прибыл с единственной целью познакомиться с ее игрой. По сути этот музыкант был скорее педагогом, а не исполнителем, а потому мог быть счастлив любому ученику или партнеру, способному превзойти его. И в ту минуту, когда она привстала, чтобы поклоном ответить на его приветствие, она ощутила, как что-то взорвалось у нее внутри и бурлящий поток крови пропитывает те гигиенические прокладки, которые дала ей прекрасная Ингрид, и, несмотря на разрывавшую ее боль, она почувствовала облегчение и радость. Теперь она была уже окончательно уверена – он вернулся, ее период. Без всяких сомнений.

Морщинистый старик с интересом рассматривал ее: скоро, скоро придется сидеть им на сцене бок о бок, золотая арфа рядом с черной, чтобы напомнить людям о цвете и запахе моря.

«Так что я была права, – думала она про себя, – когда говорила им, что могла родить ребенка. Но тогда… тогда я этого не хотела. Я была права, и доказательства этого сейчас вытекают из моего тела. Мама, мама! Ты и Хони – где вы сейчас? И который сейчас час? Вернулась ли мама в Иерусалим или она, испугавшись одиночества, названивает все время своему сыну?»

И внезапно неудержимый стон вырвался из самой глубины ее существа, вопреки ее воле. «Нет, не могло случиться так, чтобы мать, давшая жизнь мне самой, решила, что я потеряна».

И маленький старый человечек увидел слезы и вздрагивающие плечи «первой арфы», бывшей на половину столетия моложе его, и, переполненный сочувствия, поднялся, а затем маленькими, изящными шажками, подобными тем, которыми ее отец забавлял ночью свою жену, подплыл к ней и мягко поклонился.

Затянувшееся молчание поэта

Он опять вернулся поздно ночью, нисколько не позаботившись о том, чтобы не шуметь, как если бы ему было наплевать – сплю я или нет. Шаги его еще долго отдавались в пустых комнатах. Свет в холле он оставил, потом бесконечно долго возился и шелестел бумагами, пока, наконец, не затих. И я потащился на этот свет, все еще в плену старческого полусна.

И еще этот дождь.

Три недели подряд непрерывный, нескончаемый дождь, широкой струей бьющийся в оконное стекло.

Куда ходит он по ночам? Я не знаю. Однажды мне удалось пройти за ним следом несколько улиц, но старый мой знакомый вцепился в мои лацканы на одном из углов, и я потерял его из виду.

Дожди превратили все вокруг в месиво из асфальта, песка и воды. Тель-Авив зимой, город, лишенный какого-либо дренажа, мгновенно превращается в цепь озер. И море вдали, хмурое и темное, громыхающее в час отлива, это море служит городу задним планом.

Еще нет и пяти, а окна уже чуть светлеют. Что это было? Он появлялся в моем сне, стоял во весь рост неподалеку от берега, черные птицы бились у его коленей, и он смирял трепетание птичьих крыльев. Меня удивила его улыбка. Он стоял и глядел прямо на меня. И улыбался.

Чуть слышное похрапывание доносилось из его комнаты, и мне было ясно, что больше мне не уснуть. Такая возможность предоставится мне завтра или днем позже, и тогда я возьму свое. Эта боль растворится, уйдет, я знаю. Мне бы только сохранить свое достоинство до того момента, как мы расстанемся. В ближайшие двадцать часов, не более.

Хотя я и не видел его, я знал, как он спит: руки сложены на груди, веки сомкнуты, рот приоткрыт. Его дыхание чисто.

Но здесь я должен описать его. Рассказать, как он выглядит. Я могу это сделать: черты его лица уже установились, хотя ему нет еще и семнадцати. Я уже давно воспринимаю его так, словно он всегда был таким.

Он слегка сутул, тело плотное, крепкое, шея вытянута вперед. У него гладкий череп, лицо грубое, одутловатое, тупое. Прыщи усеивают щеки и лоб, чернота пробивающейся бороды. Его низко растущие волосы. Его очки.

Я хорошо знаю и готов объяснить это наперед, что люди считают его слабоумным; это общее мнение, и мои дочери разделяют его. Что до меня самого, я готов допустить правильность подобного мнения, тем более что в этом нет ничего, задевающего лично меня; тем не менее мои ощущения говорят мне иное. Я читал научную литературу по данному вопросу и могу вас уверить: здесь имеет место несчастный случай. Более того, он ничуть на меня не похож, и, за исключением некоторой жестокости, между нами нет ничего общего. А потому мне не в чем упрекнуть себя; я настаиваю на том, что это – пограничный случай. Именно пограничный. Доказательства? Его глаза. Я – единственный из всех, кто мог достаточно часто видеть его глаза, и я утверждаю, что иногда (хотя готов признать, что нечасто) что-то вспыхивает в них, какая-то осмысленность, пронизывающая этот беспросветный мрак.

И не только глаза.

Кое-что еще…

Он появился в моей жизни слишком поздно. Это было непредвиденно, это было роковой ошибкой и случайностью, это было бы чудом, поскольку мы оба – его мать и я – были уже на пороге старости, но это чудо обернулось проклятьем.

Я отчетливо помню это время – время перед тем, как он появился на свет. Была мягкая весна, долгая и прекрасная. И был я, поэт, с пятью опубликованными томиками стихов, решивший больше не писать. Это решение было окончательным и не подлежавшим отмене, решение, принятое в состоянии полного отчаяния. Именно этой весной я пришел к убеждению, что должен замолчать.

Ибо я иссяк. Утратил вдохновение.

Ближайшие мои друзья, даже они уже подшучивали надо мной, обескураживающе отвергая все, что я делал; молодые поэты и их новая поэзия озадачивали меня, ставя в тупик и сводя с ума. Втайне я пробовал подражать им, но добивался лишь того, что начинал писать еще хуже. И вот тогда-то я и сказал себе – хватит. Отныне я умолкаю. С этой самой минуты и до тех пор…

Но до каких?..

Результатом этого решения явилось то, что наш обычный дневной распорядок был нарушен. Иногда мы могли оказаться в постели еще до наступления темноты, иногда засиживались за полночь в переполненных кафе, в иное время посещали какие-то бессмысленные лекции или ходили на сборища престарелых художников, изнывавших от жажды славы в пустых выставочных залах.

То была долгая восхитительная весна, наполненная мягким дуновением ветра и буйным цветением. И я, бродя по улицам вверх и вниз, гонимый отчаянием, не имевшим выхода, чувствовал себя обреченным. Напрасно старался я напиться, напрасно посвящал всех вокруг в тайну данного мною обета молчания, равнозначного отречению от поэзии, напрасно высмеивал стихи, сочиненные машиной, высмеивал вызывающе и презрительно, напрасно день за днем, болтая с кем попало, исповедовался, а по ночам писал письма в газеты о таких банальных вещах, как работа общественного транспорта, или о чем-то подобном, с безмерным усердием отделывая каждую фразу…

А затем еще эта беременность, непредвиденная, внезапная.

Весь этот позор.

Мы обнаружили это в начале лета. Сначала мы много гуляли, затем заперлись и засели дома, а кончили тем, что начали оправдываться: сначала перед девочками, которые с ужасом наблюдали за округляющейся фигурой их стареющей матери, затем перед родственниками, заходившими, чтобы бросить безмолвный взгляд на новорожденное дитя.

(Роды произошли одним холодным днем в середине зимы. Увядшая трава в нашем саду была серебристой от мороза.)

С тех пор мы были связаны этим ребенком по рукам и ногам. (Девочки не желали ударить палец о палец, чтобы помочь нам, и специально уходили из дома чаще, чем когда бы то ни было.) Мы же, оставаясь вдвоем, твердили, что мы счастливы. Но говорили мы это не от чистого сердца, нет. Эта ночь была бесконечна, она была беспросветна, она все длилась и длилась; тень дерева закрывала нам свет, мокрые пеленки висели во всех комнатах, а сами мы еле волочили ноги.

Медленно, неторопливо оно росло, это дитя, запоздавшее во всем, погруженное в оцепенение. Оглядываясь, я вижу его сейчас чем-то наподобие неоформившегося серого птенца, дергающего всеми своими неокрепшими членами возле моей кровати.

Первое подозрение возникло на третьем году его жизни. Это девочки заговорили об этом, не я. Он передвигался слишком медленно, он заикался, он был им неприятен – и девочки заявили, что он идиот. А затем явились друзья и, внимательно вглядевшись в его лицо, увидели признаки, полностью подтверждающие то, о чем мы не осмеливались думать.

Этот период его жизни я помню не слишком хорошо. Болезнь его матери занимала все мое время. Она быстро угасала. После поздних родов от нее осталась одна оболочка. И нам выпало только смотреть, как она уходит от нас в пустыню, чтобы скитаться там одной среди сухих и бесплодных холмов и исчезать в сумерках.

Она изменялась с каждым днем.

Ребенку было шесть, когда ее не стало. Тяжелый, неуклюжий, не привязавшийся ни к кому в доме, погруженный в себя, но никогда не забывавшийся в мечтах, – все что угодно, только не ребенок, способный мечтать. Всегда, все время напряженный. Он начинал дрожать, если я прикасался пальцами к его волосам.

Могу сказать с горечью – сирота. Но слова застревают у меня в горле. Смерть матери не произвела на него никакого впечатления, хотя он и отправился с нами на похороны, тащась позади всех. Он никогда не спрашивал о ней, как если бы понимал, что она исчезла окончательно.

Через несколько месяцев после ее смерти одна за другой стали исчезать ее фотографии, а когда мы обнаружили пропажу, никому в голову не пришло спросить у него. Когда же наконец спросили, было поздно. Он повел нас в дальний угол сада, к тополю и старой заброшенной яме из-под извести – там они были, завернутые в тряпье обрывки фотографий. Он долго стоял перед нами, заикаясь больше чем когда-либо, маленькие его глазки бегали.

Никакие объяснения были не нужны.

Впервые наши глаза раскрылись, и мы увидели перед собою человеческое существо.

Я не смог сдержаться и избил его – впервые с тех пор, как он родился. Схватил его за руку и отвесил пощечину. Затем его стали бить девочки. (Но почему они би ли его?)

Он не понимал.

Но он испугался. Кончилось тем, что он бросился на землю и закричал. Мы подняли его и потащили в дом.

Я никогда не предполагал даже, как хорошо он знает дом, насколько тщательно изучил его до самого последнего уголка. Он собирал изображения своей матери, вытаскивая их из запылившихся альбомов и старых конвертов, а потом нашел потайное место в саду, место, о котором никто не догадывался. Мы прожили в этом доме уже много лет, и не одну ночь провел я, вышагивая по маленькому нашему саду вдоль и поперек, но я никогда не замечал старой ямы из-под гашеной извести, заросшей бледными пучками травы и серым лишайником.

Было ли это первыми признаками? Не знаю. Никто из нас – ни я сам, ни девочки – не смог понять этого вовремя. А может, мы боялись? Скандала. Позора, который он может навлечь на нас. Спрятать совсем мы его не могли. В конце концов, мы хотели прежде всего защитить его самого.

Вы должны это понять – ведь девочки были еще не замужем.

В сентябре я отдал его в первый класс, в школу, находившуюся за городом, и всю первую неделю заканчивал работу пораньше, чтобы встретить его возле школьных ворот; я боялся, что дети сделают из него посмешище.

Полдень. Он тащится рядом со мной под палящим сентябрьским солнцем, его рука в моей. Новенький ранец болтается за спиной, кепка сползла на глаза, губы слегка раскрыты, дыхание еле слышно. Его глаза, беззащитно глядящие на мир, взгляд, неизменно обращенный вовнутрь.

Знакомые поднимали шляпы, подходили ближе, наклонялись над ним, брали его маленькую ладонь, пожимали. Они пытались улыбнуться. Но застывали, встретив устремленный снизу вверх тупой взгляд.

И диот. Полный и диот.

Неделю спустя я разрешил ему возвращаться домой самому. Мои опасения оказались несостоятельными. Детям не нужно было делать что-то, что изолировало бы его, – он был и так изолирован, с самого начала. Девочки в тот год вышли замуж – в один и тот же день, в спешке, как будто кто-то их принудил к этому, как если бы они хотели как можно скорее убежать из дому. А ведь они были так еще молоды…

Суматошный год. Не проходило и недели без какого-нибудь происшествия. Со слезами на глазах девочки требовали, чтобы я убрал, спрятал его куда-нибудь с глаз долой, и я слабовольно подчинялся им. Я забирал его с собой, и мы бродили по улицам, среди полей, по п ляж у.

Мы не разговаривали. Мы смотрели на закат, на первые звезды; точнее, я смотрел, а он стоял рядом, неподвижно, устремив взгляд к земле. Но потом начались дожди, поля превратились в болото, и мы вынуждены были сидеть взаперти. Два претендента появились на нашем горизонте, за ними появились их друзья и друзья их друзей, и весь дом наполнился сигаретным дымом и смехом. Мы пробовали прятать его в комнате для прислуги, но если он не мог уснуть, мы украдкой провожали его в кухню. Там он должен был сидеть в своей пижаме, сидеть и слушать, как люди приходят и уходят. Потом ему разрешили вытирать посуду – сначала только тарелки, а потом и ножи.

Постепенно он получил доступ в гостиную, центр всей этой суматохи. Для начала подавая конфеты или печенье, затем наполняя бокалы и предлагая зажженную спичку. Гости шарахались, завидев его, на мгновенье в комнате наступала тишина, нечто вроде безотчетного ужаса. Как-то один из претендентов вскочил даже со своего места и встал у притемненного окна, словно ища убежища. В тишине, обрушившейся на комнату, не было слышно ничего, кроме дыхания движущегося ребенка, когда он переходил от одного к другому с неуклюжей и мучительной торжественностью, держа перед собою поднос. И никто не отказывался взять конфету или бисквит.

Со временем к нему привыкли. Девочки тоже стали с ним помягче и терпеливо сносили его присутствие. Постепенно его маленькие услуги стали необходимы. И когда, уже глубоко за полночь, все, кроме него, падали с ног от усталости, его лицо обретало какое-то новое выражение. Один из гостей, возбужденный выпитым, проявил к нему неожиданный интерес и, притянув к себе, попытался завести с ним обстоятельный разговор. Ребенок, оцепенев, молча стоял перед ним, глаза его не выражали ничего. Затем он отправился вытряхивать переполненные пепельницы.

К концу лета мы остались в доме вдвоем.

Девочки отпраздновали свадьбы в один и тот же августовский день. Огромный навес был установлен в нашем саду под голубым небом. Сухие колючки были втоптаны в землю ногами бесчисленных гостей. Меня самого переполняли чувства. Как будто что-то лопнуло внутри. Я был слезлив, я обнимал и целовал всех подряд.

Ребенка на свадьбе не было. Кто-то, скорее всего один из женихов, заметил его отсутствие и поздно вечером привел его. Друзья, пришедшие последними, избежали моих объятий. Потому что в это время я увидел его. Он сидел за одним из длинных столов, одетый как обычно, если не считать красного галстука, который кто-то обмотал ему вокруг шеи. Огромный кусок пирога был зажат у него в руке, грязная скатерть свисала с коленей. Он вяло жевал; взгляд его, запутавшийся в ветвях деревьев, был обращен к желтой луне.

Я остановился перед ним и мягко коснулся его волос.

Он вздрогнул и выронил пирог.

– Луна, – сказал я. – Правда, красиво?

Он посмотрел на луну так, словно увидел ее впервые.

С этого началась наша совместная жизнь, бок о бок в притихшем доме, среди флаконов из-под духов и разорванных носовых платков, валяющихся где попало. Я – хранящий молчание поэт, и он – слабоумный, одинокий ребенок.

И поскольку это было так, его одиночество стало и моим.

Я понял это только сейчас.

О том, что он был одинок в школе, не стоит и говорить. С самого первого дня занятий он нашел себе прибежище на стуле в самом дальнем углу класса, где и сидел, съежившись, и где ему было удобно; сидел, отрешенный от остальных – одного этого было достаточно, чтобы преподаватели сочли его безнадежным. На всех его школьных табелях была одна и та же пометка: «Дальнейшее развитие невозможно». И неряшливая подпись преподавателя, простирающаяся через всю страницу. Я и сам был изумлен, как они ухитрялись при этом переводить его из класса в класс, хотя по справедливости в каждом его следовало бы оставлять на второй, а то и на третий год; он тихо тащился дальше все в том же, раз и навсегда заданном темпе. Возможно, преподаватели были снисходительны ко мне – среди них могли быть и те, кому нравились когда-то мои стихи.

Я старался избегать их.

Пожалуй, что они – тоже.

Я их не виню.

Если же мы вынуждены были встречаться – в родительский день, к примеру, я всегда предпочитал опаздывать, приходил последним к зданию школы, тонувшему в темноте, где истерзанные учителя ерзали на своих стульях посреди пустого, освещенного голой лампочкой класса, напоминавшего поле битвы.

Вот тогда я и появлялся бесшумно в дверях, сжимая в руках свою фетровую шляпу. Мои длинные седые космы (поскольку у меня были космы) заставляли кого-нибудь из родителей – молодого отца или мать – вскакивать, освобождая мне место. Учителя, взглянув, вяло протягивали руку и выжимали из себя вежливую улыбк у.

Я усаживался лицом к ним.

Что могли они сказать мне такого, чего я бы не знал?

Иногда они не могли вспомнить, кто я:

– Да, сэр… чей вы отец?

И я, вынужденный назвать свое имя, чувствовал, как что-то внезапно сжимает мне грудь.

Они листали свои бумажки, вытаскивали его работы, закрывали глаза и, подперев голову рукой, вопрошали сурово:

– Сколько еще…

Они хотели знать, как долго им придется еще иметь дело с этим безнадежным случаем.

Мне нечего было ответить им.

Они сердились. Может быть, эта темень вокруг подстегивала их нетерпение. Они хотели, чтобы я сам избавил их от этой ноши. Но как? Они этого не знали. Каким-нибудь образом…

Может быть, существует какое-то заведение…

Но постепенно их негодование шло на убыль. Они готовы признать, что он не опасен. В конце концов, он им не мешает. Совсем нет, скорее даже наоборот, он всегда так увлечен, всегда слушает с такой серьезностью. Он весь – внимание, его пристальный взгляд неотрывно обращен к преподавателю. Судя по всему, он даже пробует делать домашние задания.

Я мну свою шляпу. Украдкой оглядываю класс, вижу на полу какие-то корки, разбросанные там и здесь страницы, карандашные очистки. На доске – каракули сумасшедшего. Мгновенные слезы застилают мне глаза. Я даю себе слово: я помогу этому ребенку, я буду заниматься с ним каждый день. Ибо мы не должны терять надежды. Ибо оно, это дитя, – пограничный случай.

Но дома по вечерам меня охватывает отчаяние. Бесконечные часы мы проводим вместе, рядом, сидя перед раскрытой книгой. Все напрасно. Он напряженно сидит возле меня, не шевелясь, но слова мои скользят мимо него, как масло по воде. Когда в конце концов я отпускаю его, он возвращается в свою комнату и проводит еще полчаса один, делая уроки. Затем захлопывает учебник, кладет в портфель и закрывает.

Иногда – по утрам, когда он еще спит, – я открываю этот портфель и заглядываю в его домашние тетради. И с ужасом читаю его ответы, невообразимые, совершенно фантастические. Равно как и его арифметика – какие-то странные значки, начертанные с видимым усердием и не имеющие никакого смысла.

Но я не говорю ничего. Я на него не жалуюсь. У меня нет к нему претензий до тех пор, пока он каждое утро встает, чтобы безропотно идти в школу и сидеть там на своей скамье в углу класса.

Он ничего не рассказывает о том, как проходит его день. А я его не спрашиваю. Он уходит и приходит, не произнося ни слова. Был один недолгий период – я думаю, между пятым и шестым годом его пребывания в школе, – когда в классе его стали вдруг задирать. Словно внезапно вдруг обнаружили, что он существует, что он находится среди них. Весь его класс, не исключая девочек, толпился вокруг него во время перемены, и его щипали, словно желая удостовериться, что это не призрак, а живое существо из плоти и крови. Он продолжал все так же ходить в школу.

Через несколько недель дети отстали от него, оставив в покое.

Однажды он вернулся из школы страшно возбужденным. Ладони были перепачканы мелом. Я решил, что его вызвали к доске, но он сказал, что нет. А вечером пришел ко мне и сказал, что его выбрали дежурным.

Прошло еще несколько дней. Я поинтересовался, по-прежнему ли он дежурит, и он сказал, что да. Две недели спустя он все еще был дежурным. Я спросил, нравятся ли ему его обязанности, или он уже немного устал от них. Он был абсолютно доволен. Его глаза сияли, выражение лица стало более умиротворенным. Утром, копаясь в его портфеле, рядом с причудливо выполненным домашним заданием я обнаружил обломки мела и не то одну, не то две тряпки.

Я думаю, что именно с этого времени, с тех пор как он стал дежурным (и оставался им до самого конца школы), он и сблизился со школьным сторожем. В дальнейшем между ними установилось даже нечто вроде дружбы. Время от времени сторож звал его к себе в каморку и угощал чашкой чая, оставленной каким-нибудь преподавателем. Не думаю, что они когда-либо говорили между собой, но друг друга они понимали.

В один из летних вечеров мне довелось оказаться по соседству с его школой, и я, поддавшись какому-то импульсу, решил познакомиться с этим человеком. Ворота были закрыты, и мне пришлось протиснуться сквозь пролом в изгороди. Я долго блуждал среди темных и пустых коридоров, пока, наконец, не оказался перед входом в комнатушку сторожа, приткнувшуюся под лестницей. Сделав еще несколько шагов, я увидел и его самого.

Он сидел на лавке, ноги сдвинуты, кругом темнота, – маленький смуглый человечек, который ловко надраивал медный поднос, лежавший у него на коленях.

Я снял шляпу и пробормотал имя моего сына. Он никак на это не отреагировал, не пошевелился и не проявил никакого удивления, как если бы знал заранее, что однажды вечером я приду к нему. Он смотрел на меня, а потом, не произнося ни слова, начал улыбаться. То была тихая, безмолвная улыбка, которая медленно растекалась по его лицу.

Я сказал: «Вы знаете моего сына…»

Он кивнул, лицо его по-прежнему освещала улыбка, в то время как руки продолжали драить поднос.

Я спросил: «Ну и… как он? Он ведь неплохой парнишка…»

Улыбка погасла на его лице, руки опустились. Он пробормотал что-то невнятное и постучал пальцем по голове.

«Бедняга… дурачок…»

И устремил на меня испытующий взор.

Я стоял перед ним молча, чувствуя, как у меня останавливается сердце. Никогда еще со мной не было такого, никогда еще я не ощущал такой полной безнадежности. Он вернулся к своему занятию. Я вышел, не в силах произнести ни слова.

Все это вовсе не означает, что этот ребенок стал для меня наваждением, более того, что я как бы запутался в своих отношениях с ним. Скорее всего, как раз наоборот. Мне хотелось как бы отстраниться от него, думать не о нем, а совсем о другом.

Думать о самом себе.

Никогда еще я не был так занят собой.

Главным, разумеется, оставалось мое молчание. Оно было абсолютным, полным. Да, я одолел это в себе, и это оказалось проще, чем я думал. Я не вывел ни одной буквы. Правда, смутная тоска порой томила меня. Вызывала какие-то желания. И тогда я шептал про себя, например: «Осень». И еще раз: «Осень». Затем за меня взялись друзья. Это же невозможно, говорили они. Ты что-то замыслил. Здесь кроется какая-то тайна. А ну, что ты там держишь за пазухой?

Но я, странным образом взволнованный, тем не менее, улыбаясь, стоял на своем. «Нет, ничего похожего, абсолютно ничего. Все, что я хотел, я уже написал раньше».

Сперва они сомневались, но в конце концов все-таки поверили мне. И мое молчание было признано – так же молча. Кое-кто, точнее даже некто из молодых, отозвался на это статьей (своего рода резюме) в газете. Он упомянул обо мне с этаким пренебрежением и назвал мое молчание бесплодным, да, дважды в одном абзаце он так и написал это слово – «бесплодный».

Но меня это не задело. Я оставался спокоен.

Вокруг меня не было ничего…

Безжизненная пустыня…

Камни и отбросы…

Но было еще и другое. Старость застигла меня врасплох. Я никогда не мог даже представить себе, что дойдет до этого. До тех пор, пока я бродил по городу, я чувствовал себя легко. Но по вечерам, после ужина, я буквально валился в свое кресло, зажав коленями газету или книгу, и в такой позе лежал, словно разбитый параличом, полуживой от усталости. Затем я поднимался, мучительно освобождался от одежды, вздрагивая каждый раз при виде моих старческих ног, и тащился к постели, путаясь в пижаме и роняя детективы, к которым я в старости пристрастился.

Дом наполнен тишиной. Давно забытый, мучительно знакомый мотив плывет из приемника. Я читаю. Медленно, незаметно для себя я превращаюсь в огромную замшелую скалу. В полночь приемник умолкает, а чуть позднее книга соскальзывает у меня с коленей. Теперь я должен выключить умолкнувший приемник и избавиться от света в комнате. Это означает, что пришло мое время, время, исполненное страха. Я выбираюсь из постели, я похож на безжизненный труп. Согнувшись, терзаемый болью, шатаясь, я из последних сил добираюсь до выключателя.

Однажды после полуночи я услыхал в холле его шаги. Здесь я должен заметить, что спал он обычно неспокойным сном, что-то он видел по ночам, чего не мог потом пересказать. Именно поэтому у его изголовья всегда горел ночник, и когда ему случалось по ночам просыпаться, он вставал и прямым ходом отправлялся на кухню, где прямо из-под крана выпивал огромное количество воды, которая, похоже, и гасила его страхи.

В ту ночь, когда, напившись воды, он шел обратно, я позвал его к себе и попросил выключить свет и приемник. До сих пор помню его тень, очерченную темным дверным проемом. Как-то вдруг мне бросилось в глаза, насколько он вырос, возмужал, облекся плотью. Свет позади него позволял рассмотреть его раскрытый от удивления рот.

Я поблагодарил его.

Следующей ночью он вновь заявился домой возле полуночи. Лежа, я ждал его появления и снова попросил выключить свет.

И все последующие ночи…

Так начал я окружать себя его услугами. Я стал зависеть от них. Началось со света и звуков, от которых он избавлял меня в полночь, за этим последовало многое другое. Сколько ему тогда было? Тринадцать, я думаю.

Да, именно, сейчас я это припомнил. Тринадцатый день его рождения пришелся как раз на эту пору, и мне пришло в голову отметить его, потому что до сих пор я ни разу еще не делал этого. Мне захотелось устроить настоящую вечеринку, щедрую, веселую. Я сам пригласил на нее классного руководителя, равно как и других учителей. Я пригласил их всех. А кроме того, от его имени я разослал приглашения всем его одноклассникам.

Здесь надо признать, что все ребята в его классе были моложе его. Едва ли им было по одиннадцать.

В ту субботу, ближе к полудню, после долгого и мучительного ожидания небольшая кучка из десятка хихикающих мальчишек появилась у нашего дома, неся с собою маленькие пакеты, обернутые белой бумагой. Из преподавателей не потрудился прийти ни один. Из девочек тоже никто не отважился на это.

Все они пожимали мне руку. Они были очень смущены. Мои седые волосы изумили их (и я слышал, как один из них спросил шепотом: «Это его дедушка?»). Затем они робко проследовали в дом, где никто из них до сей минуты никогда не бывал. Но глядели они во все глаза в основном на меня и, к своему великому облегчению, пришли, кажется, к выводу, что я скорее всего нормален.

Засим были развернуты подарки. При этом выяснилось, что все принесли одно и то же: дешевый пенал, стоивший сущую мелочь. Все – кроме одного, кудрявого и, если можно так сказать, интересно бледного, этакая поэтическая натура; этот нахально явился со старым и ржавым складным ножиком, в котором кроме основного лезвия было еще множество других, вызвавших всеобщее восхищение.

Вручение подарков сопровождалось более или менее одинаковыми поздравлениями и пожеланиями. А маленький бледнолицый обладатель складного ножа облек поздравление в поэтические строчки.

Именинник принимал подарки молча, словно окаменев.

Меня изумило, что никто не подарил ему какую-нибудь книг у.

Как если бы они боялись, что он не в силах будет ее прочесть.

Я поджидал гостей, уделив каждому массу времени. Приготовил сандвичи, пирожные, конфеты, лимонад и, затем, мороженое. Они разбрелись по гостиной, развалились в креслах и на диванах и молча начали поглощать все эти сласти… Их взгляды непрерывно рыскали по комнате, исследуя все вокруг, как если бы они опасались какой-то неожиданности. И при этом бессмысленно хихикали – без всяких к тому оснований.

Мой сын, одинокий и жалкий, сидел в углу, более похожий на гостя, чем на виновника торжества. Он тоже что-то жевал, но глаза его смотрели в пол.

Я подумал, что стесняю их своим присутствием, и вышел. И действительно, вскоре напряжение спало. До меня донеслись взрывы смеха. Когда через какое-то время я вернулся, они, сняв обувь, шумно возились на ковре и прыгали на диване. Но его среди них не было. Я пошел искать его. Он сидел на кухонном балконе и чистил их башмаки.

Он сказал: «Я дежурный».

Так закончился этот день рождения. Его гости – одежда в диком беспорядке, безжалостный хохот – глядя снизу вверх, снова пожали мне руку и отбыли, оставив после себя девять пеналов. Что же до старого карманного ножа, вызвавшего такое восхищение, то маленький поэт, который принес его, попросил тогда же одолжить его ему на неделю и, насколько мне не изменяет память, никогда его так и не вернул.

Я привожу все эти подробности в собственное оправдание, ибо не прошло и двух недель, как он точно так же чистил уже мою обувь. Я попросту оставлял ее на балконе и находил уже вычищенной. Он делал это охотно, без возражений. И это вошло в привычку – его и мою. Но этим не кончилось.

Так, например, он стал снимать с меня обувь. Я возвращался с работы к вечеру, опускался в кресло, стоявшее в холле, и брал почту. Он появлялся из какой-нибудь комнаты, садился на корточки у моих ног, развязывал мне шнурки, стаскивал башмаки и заменял их шлепанцами…

Неожиданно я открыл для себя, что его руки становились все сильнее по мере того, как ослабевали мои собственные. И когда мне приходилось возиться с банкой или я был не в силах вытащить из стены гвоздь, я звал его. И говорил: «Ты молод и силен, а я становлюсь все слабее. И скоро умру».

Но мне не следовало с ним шутить. Он не понимал юмора. Он стоял, ошеломленно глядя на меня, и лицо его было бессмысленным.

Ведро он начал выносить с тех пор, как ему стукнуло восемь. И вообще он с готовностью выполнял мои поручения – принести сигареты, купить газету. Времени для этого у него было достаточно. На уроки он тратил не более получаса в день, друзей у него не было, книг он не читал. Часами он сидел в кресле, глядя на меня или на стену. Наше существование было тихим и устоявшимся. Все, что можно было увидеть из окна, это деревья и забор. Улица была тиха и безлюдна. Что ему еще оставалось делать? Животные вызывали у него отвращение. Как-то я принес ему щенка, но он потерял его через неделю. Просто оставил где-то и ничуть об этом не сожалел. Так что ж ему было делать? Я приучил его поддерживать в доме порядок, показал, где что лежит. Сначала до него доходило все с трудом, но в конце концов он научился убирать мою одежду в шкаф и подбирать с пола разбросанные мною книги и газеты. По утрам я оставлял за собою неприбранную постель, но к вечеру, когда я возвращался, все уже было в порядке. В совершенном порядке.

Иногда мне хотелось, чтобы в случае надобности все было готово к путешествию, чтобы ничего не нужно было делать – лишь достать чемодан, положить внутрь заботливо приготовленные вещи и отправляться. Однажды мне предстояло и в самом деле ненадолго отбыть на север – и он, без всякого предупреждения, собрал мой чемодан и поставил его у дверей, пристроив сверху трость для прогулок.

Да, со временем я завел себе трость. И брал ее с собой повсюду, куда бы ни шел, даже если она была мне совсем не нужна. Когда я останавливался, чтобы поговорить с кем-нибудь на улице, я втыкал ее в ближайшую трещину и всем телом опирался на ручку. Он заострял время от времени конец трости, – до такой степени он заботился обо мне.

Примерно в это же время он научился готовить. Его обучила пожилая женщина, приходившая к нам в дом убирать. Сначала он готовил еду себе и съедал ее в одиночестве до того, как я возвращался с работы, но со временем стал готовить и для меня тоже. Это была довольно однообразная еда, которой не повредило бы быть повкуснее. Зато сервировка была на должном уровне. На чердаке он откопал китайский сервиз, наш свадебный подарок, – замысловатый набор из множества предметов, украшенный золотой каймой, цветами, бабочками и херувимами; его он и пустил в дело, ставя передо мной одну на другую пять разных тарелок и добавляя несколько вилок и ножей, после чего усаживался напротив все с тем же тупым видом.

Откуда он научился всему этому?

Выяснилось, что на уроке в школе читали какой-то рассказ, где был описан королевский прием.

Я поинтересовался, о каком короле шла речь.

Он не помнил, о каком.

А кто там упоминался еще?

Он не помнил.

Тогда я попросил его просто пересказать эту историю.

Он начал, запнулся, начал снова. В его голове все начало путаться, глаза стали тусклыми. Первые прыщи проступали у него на щеках.

Меня поразила мысль: с какой стороны ни посмотри, он всегда должен был находиться во власти ужаса.

По вечерам он помогал мне мыться. Однажды я позвал его намылить мне спину, и он вошел на цыпочках, благоговея перед моей покрытой водою наготой, взял губку и осторожными движениями стал водить ею по моей шее. Когда в свою очередь я захотел сделать то же, из этого ничего не вышло. И так во всем. Например, явившись домой, я заявлял, что сегодня вечером ужин буду готовить я. Но оказывалось, что ужин уже приготовлен. Я собрался помочь ему принять ванну. И здесь оказывалось, что он успел уже управиться до меня.

Со временем я стал брать его с собой на всякие вечерние встречи с друзьями, на различные сборища художников или поэтов, поскольку сам я был непременным членом всех и всяческих союзов и объединений. Я приучил людей к его присутствию, и они обращали на него не больше внимания, чем я на чью-либо тень.

Он всегда садился в самом дальнем ряду, открывая дверь опоздавшим и помогая им снимать пальто. Люди принимали его за одного из слуг, и сам он, без всякого сомнения, считал себя таковым. Я всегда заставал его стоящим возле обслуги; глядя перед собой, он слушал их разговоры. Иногда я видел, как он и сам обменивался словом-другим с уборщицей, стоявшей, опершись на свою щетк у.

Что говорил он ей? Этого я не мог никогда даже вообразить.

Любил ли он меня? Кто может знать это. Похоже, что мое поведение иногда пугало его. Может быть, его смущал мой возраст? Или мое молчание? Но что бы это ни было, он ловил каждый мой вздох.

Как ни странно, жили мы мирно. Спокойно текли дни, и я представлял себе, что это спокойствие продлится до конца нашей совместной жизни, до той самой поры, пока я не исчезну. И еще я думал о том, насколько мне повезло, что в моем молчании я остался наедине с этим слабоумным ребенком, столь же близким мне, сколь и бесконечно далеким.

Признаюсь: случались минуты, когда беспокойство одолевало меня, возникало неистовое желание хоть кого-нибудь повидать. В такие минуты я срывался с места и несся в Иерусалим, изумляя своих дочерей кратковременным – на час или два – визитом.

Они принимали меня с подчеркнутой – слишком подчеркнутой – радостью, бросались на шею и крепко сжимали в объятьях. И пока эти объятия длились, их мужья стояли и смотрели, пытаясь скрыть свое презрение, явно проступавшее у них на лицах. Затем мы усаживались и болтали – обо всем и ни о чем, перебрасывались словечками, затевая что-то вроде игры, и острили, острили, раздражая этим их мужей. О нет, они ни словом не выдавали своих чувств, быть может потому, что были уверены: я не задержусь у них и, ворвавшись в их жизнь подобно урагану, точно так же и исчезну. Отсидев час или два, я и в самом деле срывался с места и без долгих слов прощался, пряча остатки своей любви. Все, разумеется, умоляли меня побыть еще, остаться подольше или переночевать, – но я никогда не оставался. Я должен быть дома – таков был мой ответ. Мальчик ждет меня. И это звучало так, как если бы его жизнь целиком зависела от моего присутствия там. Засим следовали еще поцелуи и еще объятья; далее мужья провожали меня до остановки. Во время этой короткой прогулки мы редко обменивались словами. Нам не о чем было говорить. А кроме того, в их глазах я все еще выглядел подозрительно. Эти седые космы, ниспадающие на плечи, эта трость, подрагивающая в моей руке. Для них я был слишком похож на поэта. Я знал – томики моих стихов занимали почетное место на книжной полке у них в гостиной. Но помешать этому не мог.

В такие мгновенья я предпочитал безмолвный взгляд ребенка.

Зимой случались вечера, когда я запирал засовы уже в шесть. Как проводил я время, оставшееся до отхода ко сну? Читал газеты, слушал радио, перелистывал страницы книг. Время текло, и я убивал свою скуку без посторонних свидетелей.

Летом я часто бродил туда и обратно по пляжу или бесцельно таскался по улицам. Иногда любил остановиться перед каким-нибудь строящимся зданием и стоять так часами, погрузившись в свои мысли.

В свои заурядные мысли.

Много лет тому назад я всегда носил с собою маленькую записную книжку. Сжигаемый лихорадкой творчества, я заносил туда рифмы, слова и образы – без конца, снова и снова. Куда все это подевалось?

И куда подевался он?

Я смотрел в окно и видел его – в саду, под унылым осенним небом. Он сражался с кустами и деревьями неукротимо и свирепо. Он гнул и ломал ветви, еще не сбросившие листву; особенно доставалось при этом побегам, пробившимся сквозь кору старого тополя, – их он уничтожал с особенным рвением – решительно и неумолимо. Мне казалось, что тополь при этом стонал от боли.

Иногда я часами не мог оторвать от него глаз. Меня поражала его целенаправленная серьезность, его пыл. Тени метались по его лицу, которое казалось еще более старательным и бессмысленным из-за очков (у него обнаружилась близорукость).

Я понимал, что он усердствует больше, чем это необходимо, неистово вырывая с корнем побеги и все остальное. Но и тогда я не вмешивался, продолжая безмолвно стоять у окна. Я говорил себе – весь этот ущерб уцелевшая природа без труда возместит с наступлением весны.

Когда это началось? Я имею в виду, когда он понял, что я поэт? Я полагаю, что безумие, охватившее нас, началось в прошлом году.

Как раз на исходе той зимы я понял, что заболеваю, и оставил его дома. Несколько дней мы целиком и безвылазно провели вместе, причем он не отходил от меня ни на миг. Такого никогда не случалось раньше, поскольку не проходило и дня, чтобы я не срывался с места и не уходил, чтобы посидеть в кафе или навестить кого-нибудь. Теперь меня лихорадило, и я вынужден был ограничиться пребыванием в постели, где и лежал, полузакрыв глаза и погрузившись в дрему. Он бродил по комнатам или сидел возле двери, поглядывая в мою сторону. Время от времени я просил его принести мне чаю, и тогда он поднимался, шел на кухню и возвращался с дымящейся чашкой.

День медленно умирал, серое небо трепетало за окнами. Мы не включали свет: мои глаза из-за болезни не переносили его.

Бесконечная тишина простиралась между нами. О чем мы могли бы говорить?

Я спросил его, приготовил ли он уроки.

Он покивал мне из своего угла.

Что еще?

Я спросил его о дежурстве. Он отвечал короткими «да» и «нет» и качал головой.

В конце концов я устал. Опустил голову на подушку, закрыл глаза. Комната в темноте. Снаружи моросил дождик. Все эти дни, что я болел, я отдавался на волю фантазии. Я представлял себе огромную белую страну спящих гор и низвергающихся рек, которую мне предстоит открыть и исследовать.

Добавьте к этому безграничную тишину. Тепло постели отогревало каждую клеточку моего тела. Из всего этого обманчивого блаженства меня вырвал звук его грубого голоса.

– Что ты делаешь? – спросил он.

Я открыл глаза. Он сидел у двери, глядя на меня.

Я приподнялся – так он меня удивил.

– Что делаю? О чем ты? Вообще или сейчас? Сейчас я задремал…

– Нет, вообще… – Он сказал это, словно извиняясь за свой вопрос.

В конце концов я понял. Он спрашивал меня о моей профессии.

Обсуждали ли они в классе, что означает «профессия»?

Он не знал.

Я сказал ему, чем я занимаюсь (я работал в отделе информации в газете), но ему трудно было представить, о чем идет речь. Я попробовал объяснить доходчиво. Тогда он понял, но никак это не выразил. Мне показалось, что он ожидал чего-то другого, что он разочарован. Почему бы? Я не мог этого понять. Ведь не могла же в его слабых мозгах возникнуть мысль о том, к примеру, что я летчик. Или моряк. Я так и спросил его – может быть, он думал, что я летчик или моряк?

Нет, он так не думал.

А что же он думал?

Он ничего не думал.

Снова тишина. Он сидит одиноко в своем углу, заброшенный, бедный, сидит во мраке. Отблеск очков в сумерках. За окном дождь все сильнее, старый тополь ежится в саду под ударами ветра и дождя. Внезапно я чувствую, что не в силах снести его горе. Я сажусь в постели, широко раскрытыми глазами гляжу в темноту и хриплым голосом говорю ему, что волею судьбы у меня есть еще и другое занятие. Я пишу стихи. Вот так. Он должен это понять: то, что его отец – поэт. Они должны были проходить это в школе – о поэтах. И, подгоняемый возбуждением, я вылез из постели, босиком пересек темную комнату, зажег маленькую настольную лампу и, подойдя к книжному шкафу, вытащил одну за другой с книжных полок мои книги.

Он следил за мною в полной тишине, очки криво висели у него на носу, руки безвольно лежали на подлокотниках кресла.

Я схватил его за руку, потащил и поставил перед собой.

Бесстрастно, одну за другой раскрыл мои книги. Твердые переплеты, маленькие, нетронутые страницы, издававшие тихий шелест. Черные строчки стихов на белой бумаге плыли у меня перед глазами. Слова: «осень», «дождь»… «тыква»…

Он не двигался, не шевелился, взгляд устремлен вниз, он весь застыл. Полный идиот.

Я отправил его. Собрал книги, забрал их с собою в постель. Свет горел в моей комнате до утра. Всю ночь пролежал я, отыскивая следы пылкой страсти, разлитой в строчках давних стихов. Слова: «хлеб», «тропа», «бесчестье»…

На следующий день болезнь пошла на убыль, и я отослал его в школу. Свои книги я снова поставил на полку среди других. Я был уверен, что он так ничего и не понял. Однако, несколько дней спустя, посмотрев на все мои пять томиков, тесно стоявших на полке, я обнаружил – их кто-то брал. Но это оказалось лишь началом.

То был его последний школьный год, хотя на его привычках это никак не отразилось. Все так же тратил он около получаса в день на выполнение домашних заданий, писал то, что должен был написать, закрывал учебник, захлопывал портфель и возвращался к своим домашним делам. В классе он занимал все тот же дальний угол, хотя его внимание к тому, что говорилось, во многом ослабло. Сторож время от времени посылал за ним, если требовалось убрать что-нибудь с чердака или отправить в подвал развалившуюся мебель.

Если же он находился в классе, взгляд его, обращенный к преподавателю, был все так же полон восхищения.

Последние школьные дни последнего школьного года со всем, что из этого вытекает…

За две или три недели до конца четверти мое стихотворение прозвучало в классе. На последних страницах учебника было собрано несколько стихотворений, нечто вроде антологии, на все случаи жизни; мое давнее, написанное в незапамятные времена стихотворение тоже было среди них. Оно не предназначалось мною для молодежи, но авторам учебников свойственно ошибаться относительно намерений автора.

Учительница зачитала его перед классом. Затем она объяснила трудные слова, а под конец попросила одного из учеников снова прочесть его. Этим все и закончилось. Мой сын не удостоил бы это событие вниманием, прилежно сидя на своем месте, если бы учительница, отвернувшись от него, не сказала: «Кстати… Это написано его отцом…»

Вне зависимости от истинных достоинств стихотворения, замечание это ничего не меняло в положении моего сына среди одноклассников; во всяком случае к концу урока и поэт, и само его творение, без всякого сомнения, были забыты.

Но не всеми. Мой сын не забыл. Он сидел раскрасневшись. Возможно, он испытывал даже нечто вроде восхищения, что-то вроде гордости, когда остался после уроков один в пустом классе, чтобы убрать с пола корки и вытереть с доски мел.

В этот вечер, вернувшись с работы, я застал дом погруженным в темноту. Открыв наружную дверь, я увидел его, ожидавшего меня в неосвещенной гостиной. Он не мог сдержать своих чувств, он бросился ко мне, задыхаясь, бормоча что-то невнятное, едва не сбив меня с ног. И, не дав мне даже снять пиджак или ослабить галстук, потащил меня за руку в одну из комнат, зажег свет, открыл учебник и хриплым голосом начал читать мое стихотворение. Читать, пропуская гласные, проглатывая слова, ошибаясь в ударениях.

Я был ошеломлен этой бурей эмоций. А потом во мне поднялось сострадание. Я притянул его к себе, взъерошил его волосы. Было совершенно ясно, что он совсем не понимал смысла написанного, даже если это было совсем нетрудно.

Он крепко держал мой рукав, а затем спросил, когда было написано это стихотворение.

Я сказал ему.

Он попросил показать остальные.

Я кивнул в сторону всех моих томов.

Он хотел знать, есть ли что-нибудь еще. Улыбаясь, я показал ему выдвижной ящик своего письменного стола, доверху и в полном беспорядке забитый стихотворениями, какими-то записями, а также маленькими записными книжками, которые некогда я постоянно носил с собой.

Он спросил, не написал ли я нового стихотворения сегодня.

Я с трудом удержался от того, чтобы не расхохотаться; от этого меня удержало выражение его лица: обычно тупое, сейчас оно было полно неподдельного восторга. Я увидел это со стороны – он в этот вечерний час, и я сам – в пиджаке, в галстуке.

И я сказал ему, что нет… что я давно уже перестал писать, еще до того, как он появился на свет, и что содержимое этого ящика следовало бы просто-напросто выбросить куда-нибудь подальше.

Затем снял наконец пиджак, отпустил галстук и сел, чтобы расшнуровать туфли.

Он принес мне мои шлепанцы.

Похоже, он был обескуражен.

Как если бы он услышал нечто непостижимое.

Меня снова затрясло от сдерживаемого смеха.

Я ухватил его за стриженые волосы и делано-грубо подергал их. Я, которого передергивало от любого прикосновения к нему.

Несколько дней спустя я обнаружил, что мой выдвижной ящик пуст. В нем не осталось ни клочка бумаги.

Я нашел его в саду среди сорняков – с мотыгою в руках он вскапывал клочок земли под деревом. Почему он так поступил? Он решил, что все это мне больше не нужно. Он навел чистоту, порядок. Разве я сам не сказал, что больше не пишу?

Но где же все бумаги?

Те, что были исписаны, он выбросил, маленькие записные книжки забрал уличный торговец.

Я ударил его. Второй раз в жизни, и снова в саду, под тополем. Изо всех сил, еще оставшихся у меня, я отхлестал его по щекам.

Он весь задрожал.

Его кулаки, сжимавшие ручку мотыги, побелели от напряжения. Он мог дать мне сдачи. У него хватило бы сил сбить меня с ног.

Но мой гнев уже угас. Внезапно. Дело это вдруг потеряло для меня всякий смысл. Из-за чего весь сыр-бор – из-за нескольких обрывков старых стихотворений, забытых мною самим давным-давно? Ведь мое молчание, именно оно стало для меня священным.

И я поставил на всем этом деле точку. Окончательно. Мне и в голову не приходило, что это только начало.

Долгие летние дни. Неизменная синева неба. Время от времени крошечные облака плывут по нему, свершая свое сонное путешествие от одного горизонта к другому. Весь день стаи птиц, порхающих в кроне тополя, жизнь, бьющая ключом среди листвы.

Вечера – мрак, поглощающий багрец заката.

Последний школьный день.

И еще один день – следующий. Выпускные торжества и вручение дипломов.

Он, конечно, не получал ничего. Но тем не менее поднялся на сцену вместе со всеми остальными, одетый в белую рубашку и защитные брюки (ему уже было около семнадцати). И сидел там в сонном солнечном полуденном зное, внимательно слушая выступавших. Когда настала очередь сторожа получить свою порцию благодарностей, он поднял свой взор и стал разглядывать публику, чье терпенье подвергалось столь тяжкому испытанию и которая желала лишь одного – оказаться в этот момент где-нибудь в другом месте.

Я спрятался в самом конце зала за грудой стульев, пристроив свою шляпу на коленях. Речи тем временем подошли к концу, расчистив путь для короткой художественной части.

Две упитанные девушки взобрались на сцену и пронзительными от волненья голосами сообщили, что они исполнят сонату неизвестного композитора, жившего сотни лет назад. Затем они уселись за рассохшийся рояль и извлекли из него – в четыре руки – несколько печальных аккордов.

Буря рукоплесканий от восхищенных родителей.

Затем маленький мальчик в кудрях до плеч втащил на сцену огромную виолончель, после чего, как это нетрудно догадаться, исполнил сочинение неизвестного композитора (но, бесспорно, совсем другого).

Я закрыл глаза.

Сама идея исполнения неизвестных композиторов нравилась мне.

Буря аплодисментов восхищенных родителей.

Внезапно я почувствовал на себе чей-то взгляд. Оглядевшись, я заметил в нескольких шагах от себя школьного сторожа, облаченного в свой рабочий комбинезон. Он сидел, развалившись на стуле, и дружески кивал мне головой. Две девушки и двое парней вышли на сцену и объявили о том, что нам еще предстояло. Предстояло выслушать рассказ, юмореску и два или три стихотворения.

При первых же звуках рифмованных строк мой сын внезапно поднялся со своего места и стал взглядом искать меня, напряженно всматриваясь в зал. Его одноклассники пытались посадить его на место, но безуспешно. Его глаза продолжали обшаривать зал, пытаясь разглядеть и найти то место, где я скрываюсь. Публика не могла понять, какого черта нужно этому идиоту в очках, который торчал на краю сцены, высматривая кого-то. Но он не обращал на это внимания; рифмы гудели у него в голове, и от этого его пошатывало. Ему хотелось кричать. Но он не мог меня найти: я надежно укрылся за спинками стульев, согнувшись в три погибели.

Я улизнул, едва лишь церемония закончилась. Он появился дома только к вечеру; как выяснилось, ему пришлось остаться и помочь сторожу привести зал в порядок.

Время должно было решить его дальнейшую судьбу. Я повторяю – это был сложный случай. Пограничное состояние. Сохранил ли я еще свое влияние на него? Не упустил ли время?

Наше сосуществование продолжалось. Он оставался дома, со мной; он заботился обо мне.

Все остальное время отдавая стихам. Да.

Ибо он обратил свой взор к поэзии…

Вскоре выяснилось, что все эти поэтические обрывки, все, что осталось от моих стихов, все эти маленькие записные книжки с тонкими страничками, все это оказалось в его руках. Он не выбросил их и не продал… Он соврал мне тогда там, в саду, возле тополя.

Я не сразу обнаружил это. Сначала ему удалось спрятать их от меня. Но постепенно я узнал правду. Обрывки бумаг появлялись в доме то здесь, то там, какие-то листки торчали у него из карманов, находил я их также и у него в постели. У него появилась и новая привычка: как только я давал ему какое-нибудь поручение, он доставал листок и тщательно записывал все своим неуклюжим детским почерком с кучей орфографических ошибок.

Однажды он изрек:

«Я совершенно побежден забвеньем».

Как-то моя трость, с которой я совершал прогулки, раскололась, и я попросил его отнести ее в ремонт. В ту же минуту он извлек маленькую записную книжку, одну из тех, которые я некогда так любил носить с собою в карманах, чтобы записывать в них первые наброски стихотворений, просто строчку или каким-то образом обозначить замысел.

У меня мучительно сжалось горло, рука сама протянулась к записной книжке. Он сдался без сопротивления, сразу. Я перелистал страницы внезапно ослабевшими пальцами. Чистые листки чередовались с помятыми и теми, что были вырваны с корнем. Затем мелькнула одинокая строка, начертанная моими торопливыми каракулями:

«Я совершенно побежден забвеньем…»

Затем еще и еще пустые страницы с измятыми краями.

Мир возвратился в мою душу. Он хотел оставить эту маленькую записную книжку мне, но я настоял, чтобы он вновь забрал ее.

Он ушел.

Наверху, в его комнате, я обыскал его стол, но ничего не обнаружил. Тогда я выбросил из головы всю эту историю. Но в тот же вечер на своем письменном столе нашел пожелтевший листок бумаги, на котором моим почерком, который невозможно спутать ни с каким другим, было выведено:

«Небес голубизна подобна людям…»

Слова «небес голубизна» были подчеркнуты тонкой линией.

Я прибрал немного в его комнате, где он, съежившись, сидел в углу, тупо ожидая моей реакции и одолеваемый дурными предчувствиями. Я сложил листок у него на глазах, положил ему на стол и вышел из комнаты. На следующий вечер, после ужина я опять обнаружил у себя две давно забытые строчки:

«И снова пред тобою пустота,

И та зима, что длилась бесконечно».

Этот листок я попросту разорвал.

И еще через день – косо падающая строка, начертанная моим почерком:

«Мое несчастье – в семени моем…»

Вокруг этих слов легко можно было обнаружить следы резинки.

А возле разорванной страницы в маленькой вазе стояла красная гвоздика.

Здесь надо сказать несколько слов о цветах.

Потому что дом был буквально ими завален. Старые, позабытые всеми вазы, валявшиеся в кладовке или пылившиеся на полках, были извлечены на свет и заполнены цветами. Гуляя, он рвал лютики, росшие между домами, за гвоздикой, крадучись, пробирался в парк, а розы воровал в чужих садах. Весь дом был пропитан тяжелым густым ароматом. Желтые тычинки валялись на столах и осыпались на ковер.

Клочки бумаги тоже валялись повсюду, в том числе и на моем письменном столе; они были прижаты заточенным карандашом. Так с упрямством, свойственным слабоумным, он пытался соблазнить меня возможностью возвращения к поэзии.

Сначала это забавляло меня. Я подбирал маленькие обрывки, читал их и снова рвал в клочки; пусть не будет ничего, кроме аромата цветов. Заточенным карандашом я ставил вместо слов пунктир и свою подпись – тысячи подписей в маленьких записных книжках.

Но вскоре его мания стала непреодолимой.

Эти странички, вырванные из моих старых записных книжек, преследовали меня теперь по всему дому. Я никогда не предполагал, что у меня было так много замыслов, не дождавшихся воплощения. Он помещал их между страницами книги, которую я читал, или возле ночника, рядом с утренней газетой. Между чайной чашкой и блюдцем. Рядом с зубной пастой. Когда я доставал свой бумажник, обрывки страниц, кружась, падали на пол.

Я читал, рвал и выбрасывал.

Но я не протестовал и не выражал недовольства. Я даже был заинтригован, мне даже было интересно вспомнить, чем была занята моя голова в те, давным-давно прошедшие времена. А кроме всего, должно же это было когда-нибудь кончиться. Эти маленькие странички. В чем я был уже точно уверен, что я знал – этому был предел.

Поздно ночью, когда я давно уже покоился в постели, я слышал, как он шлепает босиком по всему дому. Разнося странички, испещренные моими неряшливыми каракулями. Налезающие друг на друга буквы, расползающиеся слова, подчеркнутые жирной чертой.

В доме царила привычная тишина. День за днем он собирал выброшенные мною обрывки, доставая их из пепельниц или из корзинки для бумаг.

Новым было то, что количество записок стало все-таки убывать. Однажды утром я обнаружил на своем письменном столе листок со строчкой, написанной его собственным почерком, немного похожим на мой. На следующее утро он снова попробовал воспроизвести мой почерк – неуклюжие буквы косо ползли поперек чистой страницы.

И цветы, которыми были завалены все комнаты.

И небо, в котором все плыли и плыли облака.

Здесь мое терпение лопнуло. Я взбунтовался. Я ворвался в его комнату и застал его за тем, что он снова переписывал все ту же строчку. Я выгреб все, что еще оставалось от маленьких записных книжек, и разорвал у него перед носом. Затем собрал все цветы из всех ваз и свалил их в одну кучу на пороге, приказав убрать все это прочь.

Я сказал ему: «Эти игры закончены».

Он взял цветы и пошел с ними на ближайший пустырь, чтобы закопать. Обратно он не вернулся. Его не было три дня. На второй я потихоньку прочесал весь город. (Дом моментально заполнился пылью. Грязные тарелки горой высились в раковине.)

На третий день, в полдень, он вернулся. Он обгорел на солнце, от его одежды шел непривычный запах.

Подавив ярость, я усадил его перед собой.

Где его носило? Что он делал эти дни? Почему убежал?

Он ночевал в поле, неподалеку от дома. Когда я уходил, он возвращался домой и прятался у себя в комнате. Однажды я вернулся неожиданно, но не обнаружил его. Почему он убежал? Он не мог объяснить этого. Ему показалось, что он мне мешает. Что я хочу заниматься поэзией в полном уединении. Об этом говорилось у них в школе – о поэтах и их одиночестве.

Черт бы побрал этих учителей!

Но может быть, с его стороны это была лишь своего рода неуклюжая уловка?

Пришло время для меня заняться его судьбой. Он стал переходить границы.

Вооружившись терпением, я продолжил разговор.

– Ладно, – сказал я. – Теперь давай выкладывай, чего ты от меня добиваешься. Могу тебе сказать еще раз – я больше не пишу. Все, что я хотел, я уже написал. Так чего же ты хочешь?

Он закрыл лицо руками и, заикаясь, скороговоркой, понес какую-то чушь. Слушать это было тяжело. В конце концов, из всей этой бессвязной невнятицы я извлек основное: он считал, что я несчастлив.

Вам стоило бы посмотреть на него.

На этого слабоумного парня, полуидиота, на его очки, медленно сползающие с переносицы. Ведь он был уже большим, ему было около восемнадцати.

Глубокий полдень, осеннее солнце не спеша шествует по комнатам. Со стороны соседнего дома доносится музыка: кто-то разучивает скрипичные гаммы. Одно и то же, много раз подряд, от повторения не менее фальшиво и все так же напоминая протяжный вой.

Внезапно я понял, что могу умереть. Могу представить даже, как будет без меня шелестеть трава, что вырастет в этом саду.

Я посмотрел на него и увидел его без прикрас, таким, каким он был. Незавершенный обломок творения.

Улыбнувшись, я сказал шепотом:

– Ты видишь теперь? У меня уже не осталось больше сил. Но может быть, ты напишешь вместо меня?

Он был ошарашен. Снял свои очки, вытер их о рубашку, снова надел.

– Я не смогу, – тоже шепотом ответил он.

Вот так. Конечно, не сможет. Но с этим пора кончать. Все и так зашло слишком далеко. Переплелось, перепуталось. Эти долгие годы позора. От всего этого было впору закричать. Они оставили меня с ним, бросили меня. И снова этот надрывный визг скрипки.

– Но ты поможешь мне? – Он прошептал это так, как если бы мы были с ним заодно.

– Я не стану тебе помогать.

Огромная усталость охватила меня. Я поднялся, взял шляпу, дважды обошел вокруг дома, где жил любитель исполнения скрипичных гамм, и отправился в город.

Вечером, вернувшись, я обнаружил, что его нет. Мне пришлось самому готовить себе ужин, и когда я резал хлеб, нож соскочил. Уже много лет прошло с тех пор, как из меня вытекало столько крови.

Я был уверен, что он снова убежал, но он вернулся – далеко за полночь, когда я давно уже погасил у себя свет. Несмотря на это, он еще долго бродил по дому туда и обратно, словно обмеряя его шагами, – точно так же, как в былые дни, сражаясь со словами, делал я сам.

Под этот его топот я и уснул.

На следующий день он разобрал свою комнату и выкинул из нее все учебники, тома энциклопедии, полученные некогда в подарок, выкинул тетради. Листки бумаги и заточенные карандаши перебрались на его письменный стол.

Небо подернулось осенней дымкой.

Я начал обдумывать идею своего ухода в отставку. Нечто в романтическом духе. Развязаться с работой, продать дом, собрать денег и бежать – чем дальше, тем лучше. Бросить якорь в каком-нибудь заброшенном порту, в забытой богом дыре. Оттуда перебраться в большой город, в какую-нибудь мансарду. Короче, планы, полные благоглупостей. В один из дней я отправился в бюро путешествий и был буквально погребен лавиной красочных рекламных проспектов. На своем заборе я прикрепил объявление: «ПРОДАЕТСЯ».

Падал легкий дождь.

В одну из пятниц я отправился в Иерусалим навестить своих дочерей и провести с ними субботу.

Я был принят как нельзя лучше. Они даже зажгли в мою честь свечи и поставили повсюду цветы. Мои внуки играли с прогулочной тростью. За обедом они посадили меня во главе стола.

Весь вечер я, словно одержимый, говорил только о нем. Я не менял темы разговора, отказывался говорить о чем-либо ином. Я требовал решения этой проблемы, настаивал на том, чтобы ему подыскали какое-нибудь занятие. Я объявил о своих планах, связанных с заграницей, с желанием немного побродить по свету.

Кто-то должен позаботиться о нем. Кроме всего прочего, он может приносить пользу. Он должен чем-то заниматься, что-то делать все время, пока меня не будет с ним. В конце концов, я хочу отдохнуть. Он уже почти взрослый.

Я не заикнулся о стихах.

Впервые в жизни я был выслушан с предельным вниманием. Девочки были озадачены. Что произошло между вами? Мы поднялись из-за стола и перебрались в кресла выпить кофе. Внуки в своих пижамах пришли попрощаться на ночь. Размахивая ручонками, они продекламировали два стихотворения недавно умершей поэтессы, затем они прижались губами к моему лицу, лизнули меня и отправились в постель. Я продолжал говорить о нем. Отвлечь меня от этой темы было невозможно. Они уже устали и только кивали, выслушивая мои речи. Время от времени они переглядывались, как если бы я у них на глазах сходил с ума.

Затем, внезапно, они поднялись. Ничего не сказав. Проводили меня до дверей спальни. Вежливо поцеловали. И исчезли.

Только тогда я обратил вдруг внимание на то, какая буря разыгралась снаружи в этот вечер. Молоденькое деревцо билось об окно всеми своими ветвями, словно пыталось проникнуть внутрь. Всю ночь оно пробовало преодолеть стеклянную преграду и оказаться со мной, в моей постели. Утром, когда я проснулся, все уже было тихо. Небо, полное солнца и облаков. Молодое деревце стояло спокойно, повернувшись к теплу. О ночи не напоминало ничего, кроме нескольких сорванных листьев – ярко-зеленых листьев, трепетавших на подоконнике.

Домой я вернулся в полдень. Его дверь была заперта. Я вышел во двор и посмотрел в окно – оно было распахнуто настежь, и комната казалась прибранной и чистой. Листки бумаги отчетливо белели на его столе, что-то было написано на них. Но что? Я снова вернулся в дом. Попробовал силой открыть его дверь, но она не поддавалась. Снова во двор. Теперь я сумел подкатить под самое окно камень и попробовал взобраться на него, но оступился. Ноги мои тряслись от напряжения. Моя молодость ушла. Внезапно я подумал: «Зачем мне все это?» Я вернулся в дом, сменил галстук и пошел в кафе, где мог встретить друзей.

Субботний вечер. Шум улиц. Мы собирались в углу своего кафе, старые, испившие горечь жизни художники, похожие на потухшие вулканы, закутанные в свои пальто. Хриплое дыхание; погибающий мир вновь воскресал в наших бессильных руках до следующей субботы. Испарения, поднимающиеся с земли, полностью скрывали огромную стеклянную витрину заведения. Я поудобнее развалился на своем стуле, попыхивая окурком и выбивая тростью дробь на каменном полу. Я знаю. Этот город, построенный на песке, – глуп и равнодушен. И под тонким слоем домов и тротуаров он все тот же – гладчайшая пустыня песка.

Внезапно банда заросших до ушей и неопрятно одетых под богему юнцов возникла неведомо как и откуда. Сборище молодых болванов. Нахмурясь, мы искоса поглядывали на них. Мой сын тоже был среди них, он тащился позади, в нескольких шагах от всей компании, лицо его пылало.

Они оккупировали стулья соседнего с нашим кафе. Большинство из них были совершенно пьяны. Мой сын, следуя за ними по пятам, тоже отыскал себе стул. С ним что-то происходило, он менялся на глазах. Я смотрел на него, не отрываясь. Кто-то из юнцов поднялся, достал из кармана лист бумаги и начал читать стихи. Никто, за исключением моего сына, не обращал на него никакого внимания. Читавший остановился вдруг на середине слова и стал переходить от одного слушателя к другому; в самом конце с деланой нерешительностью он остановился возле стриженой головы моего сына. Несколько человек рассмеялись, кое-кто, перегнувшись, похлопал его по щекам.

Не было никаких сомнений – никто из них не знал ни того, кто он, ни его отца.

Посидев еще так несколько минут, я поднялся, взял свою трость и отправился на пляж взглянуть на темнеющее море. Затем домой. Я лег на диван, взял газету и начал перелистывать страницы. Задержался на литературном приложении, прочел одну или две стихотворные строчки, абзац какого-то рассказа – и выдохся. Литература надоела мне до смерти. Внезапно я провалился в сон – как был, не раздеваясь. Мне приснилось, что я в операционной. Мне делали анестезию, а затем прооперировали. Боли я не чувствовал. Затем, когда я уже пришел в себя, мне снова вдруг сделали обезболивание и снова начали резать. В конце концов все объяснилось: это солнечный луч светил мне прямо в глаза.

Здесь я проснулся окончательно и встал, ежась от холода. Одежда на мне была смята. Я пошел на кухню, поставил на огонь чайник и стал ждать, пока он закипит. Гора грязных тарелок громоздилась прямо передо мной.

Огромный автомобиль, разваливающийся на ходу, вполз в нашу тихую улочку; передних фар у него не было. Въехав, он со скрежетом затормозил как раз перед нашим домом, напротив фонаря. Нечто вроде громкого воя донеслось изнутри, затем наступила долгая пауза. Затем распахнулась дверца, и некто – бледный, сконфуженный – выбрался на свободу. Это был мой сын. По всему было видно, что он потрясен. Вслед за этим распахнулась другая дверца, из которой выполз водитель. Пошатываясь, он сделал несколько шагов и остановился прямо посреди дороги. Он был мертвецки пьян. Он подошел к моему сыну, стиснул ему руку и торжественно встряхнул ее – вверх и вниз. Затем не без усилий развернулся и начал обратный путь, к машине.

Машина издала пронзительный вопль, заглохла, снова взревела и, наконец, грозя развалиться в любое мгновение, сумела дать задний ход и, словно огромная черная черепаха, отвоевывая сантиметр за сантиметром, покинула нашу улочку.

Мой сын все так же стоял у фонаря – на том самом месте, где он был высажен. Долгое время он не двигался с места и не шевелился, затем его согнуло дугой и стошнило. Вытерев рот ладонью, он ринулся к дому; не заметив меня, миновал кухню, прошел к себе и закрыл за собой дверь. Легкое облако алкоголя проплыло вслед за ним через холл.

Зима. С первыми же каплями дождя эта равнина снова мгновенно превращается в болото.

Старый, почти полностью ослепший поэт, регулярно публикующий в местных изданиях свои жалкие вирши и обхаживающий молодых поэтических гениев, отловил меня на улице и, продев свою руку под мою, заставил ходить с ним кругами под серым небом по мокрым улицам. В конце прогулки, игриво подмигивая, он сообщил, что встретил моего сына в компании юных дарований.

– Славный юноша. Он тоже пишет стихи?

Слухи, подобные этому, накатывали на меня со всех сторон. Некоторые говорили мне, что эти юнцы просто издеваются над ним, другие, наоборот, утверждали, что эти выродки приняли его дружески. Не каждый день случалось им встречать столь косноязычного болвана. Так или иначе, он удостоился благосклонности одного молодого поэта, который в свою очередь познакомил его с редактором литературного журнала.

Я набросился на него с упреками, причем говорил достаточно грубо, но он меня не слышал. Взор его отвлеченно парил где-то над туманной действительностью; мне кажется, он даже не замечал меня. За последние несколько недель лицо его приобрело некоторую бледность, черты лица, обычно грубые, стали как бы одухотворенней, артистичней. Я знал: одно неосторожное слово, и он исчезнет, отправится снова по улицам и снова будет позорить меня. Он совершенно утратил интерес к дому. Ел он где-то на стороне. Сад он забросил, и тот весь порос сорняками. А я-то воображал, что хотя бы к растениям он испытывает какую-то нежность…

Находясь дома, он запирался в своей комнате и буквально набрасывался на бумагу. Тем не менее ни одного стихотворения я пока еще не обнаружил, даже самого примитивного. Но я знал точно – он пишет.

Однажды я остановил его в холле и, схватив за рукав, насмешливо спросил:

– Мсье пишет? Да?

Он изогнулся в моих руках. Он не понимал, что я говорю, и смотрел на меня с ужасом, как если бы я был безнадежен.

Он мог оставаться у себя в комнате, закрывшись, часами, не теряя при этом сосредоточенности. Время от времени он выходил в гостиную, подходил к книжным полкам, доставал томик стихов или какую-нибудь другую книгу и долго стоял, глядя в нее. Обычно он даже не переворачивал страниц. Затем он ставил книгу на прежнее место и тихо возвращался к себе. Позднее он стал часто заглядывать в словарь, что-то выискивая в нем, непрерывно его при этом листая, как если бы он был слепым. Я очень сомневаюсь, имел ли он представление, как им пользоваться.

В конце концов, я подошел к нему и спросил, что ему нужно.

Ему нужно было выяснить, как пишется «небо».

Небо?

Да, слово «небо».

Я не мог понять этого. Что он имел в виду? Слово «небо» пишется так, как оно произносится.

Похоже, что это не слишком прояснило для него вопрос. Он стоял передо мной испуганный, сжатый, затем прошептал:

– После «б» в конце – «а» или «о»?

– «А» в конце? Какого черта?

Он стоял молча, кусая губы.

– «А» на конце! – повторил я, и голос мой сорвался в крик. – Но прежде всего скажи, что ты собираешься делать с этим своим небом?

И на этот свой вопрос я не получил ответа. Словарь мягко захлопнулся у него в руках, и он вернулся к себе. Но чуть позже он снова вернулся к полкам, достал словарь и начал в нем рыться. Я подскочил.

– А теперь что?

Заикаясь, он пробормотал:

– Независимость…

– Что – независимость?

– …«масть» или «мость»?

И снова необъяснимая ярость захлестнула меня. Как это всегда бывает, от неожиданности я сам не мог вспомнить, как правильно пишется эта самая «независимость». Я вырвал из его рук словарь и сам лихорадочно стал его листать…

Тем временем планы обретения мною свободы начали приобретать реальные черты. Время от времени приходили какие-то люди, желавшие осмотреть выставленный на продажу дом. Я проводил их по комнатам, заставляя заглядывать в каждый угол, спускался с ними в погреб, проводил по двору и возвращался на балкон. Звучным голосом я перечислял его достоинства – достоинства дома, в котором я прожил тридцать лет. Затем равнодушно называл цену. Прощаясь, я осведомлялся об их имени и называл свое. Они перегибали вдвое лист бумаги и без всякого выражения на лице записывали его. Без малейшей реакции. Читали ли они хоть когда-нибудь в своей жизни стихи? Судя по всему, мне предстояло покинуть эти места абсолютно безвестным.

Сад меж тем производил на покупателей плохое впечатление. Сын давно уже не прикасался к лопате. Поэтому мне самому пришлось достать садовый инструмент и выполоть наиболее буйные побеги, которыми я завалил потом лужи.

Прощальный прием на работе в мою честь. Все служащие собрались для этого за час до окончания работы. Пирожные стояли на столе, бокалы были наполнены. Меня превозносили сверх всякой меры. Более того – кое у кого в глазах я увидел слезы. Ни один из выступавших ни словом не обмолвился о моих стихах, как бы щадя мои чувства. И, наконец, заключительный момент – подарок. Картина. Масло. Хмурое море…

Я начал укладывать вещи. Массу сомнений вызвал книжный шкаф. Что взять из него, что оставить? Я послал все необходимые документы, касающиеся моего сына, одному из зятьев. Я обращал его внимание на необходимость безотлагательных действий. В конце концов договорились встретиться в маленьком кафе, в городе. Усевшись вокруг небольшого столика, они выложили свои карты. Они предприняли необходимые усилия, и вот итог: на окраине Иерусалима они нашли старого и опытного специалиста, мастера переплетных работ, который согласился взять себе подмастерье. Он будет обеспечен едой и жильем. У этого человека должен был быть сын такого же возраста, но он умер от какой-то болезни. Может быть, поэтому им было выдвинуто единственное условие: случись мальчику заболеть – он должен будет вернуться обратно. Что? Ну, например, если с ним случится припадок или что-нибудь в этом роде. На этот счет переплетчик был непреклонен – за больным они ухаживать не хотели.

А потому мои зятья провели дальнейшую работу и отыскали пожилую женщину, жившую неподалеку от переплетчика: она согласна была взять заболевшего к себе. Разумеется, за дополнительное вознаграждение. Вот так. Теперь все. Мне нужно только подписать договор – там и там.

И они вытащили бумаги.

Я подписал, не глядя. Но пока я делал это, во мне поднимался гнев.

– Поскольку вы предусмотрели даже его припадки и его болезнь, вам не о чем больше беспокоиться. Вы… вы ведь знаете, что он не такой… Он… почти нормальный ребенок. Я говорил вам об этом… сотни раз. Но вы не захотели понять. Ладно. Будь по-вашему.

Мои зятья собрали все документы, за исключением экземпляра, предназначавшегося мне, затем жадно допили остатки кофе и дружелюбно улыбнулись:

– Ну вот, а вы беспокоились, что он останется без присмотра…

Днем позже мне еще раз пришлось ставить свою подпись – на этот раз, чтобы передать дом в руки наконец-то нашедшегося покупателя. Когда все формальности были завершены и все слова произнесены, я получил за него вполне достаточную сумму: за дом, или даже точнее за землю, поскольку сам дом был предназначен на снос.

Стоимость мебели тоже была включена в цену. Трое рабочих, появившихся однажды вечером, начали освобождать дом. Они выбросили из него все, кроме двух матрасов. Они забрали даже письменный стол, несмотря на то, что мой сын сидел за ним и писал. Он был оскорблен. Он бродил по дому, листки, белея, трепетали у него в руках. Некоторые из них оказались на полу, и, прежде чем он заметил это, один из рабочих уже обернул ими лампочку, чтобы умерить свет. Он бросился на него и чуть не выбил ему все зубы.

Мне пришло в голову, что сумерки – это время, когда ему приходится преодолевать состояние глубокого оцепенения.

Мой бумажник распирало от денег. Я получил за дом и все остальное не более четверти истинной цены, но и этих денег хватало с избытком. Мне хотелось продать все, что можно, а то, что невозможно было продать, я раздаривал. Я навязывал своим друзьям массу книг. Если бы мой сын был менее занят, он вполне мог бы продать своему знакомому уличному торговцу многое из того, что я выбрасывал.

Пришлось также навести порядок в подвале и вытащить оттуда всякое старье, метлы, еще книги, а также рукописи – и мои собственные, и чужие, все эти поэтические выдумки, мелочи, пустяки, оставшиеся от былых времен. Тучи пыли висели и оседали на подвальных ступенях в течение всех этих трех дней.

В кафе я сказал своим друзьям:

– Теперь вы имеете представление о том, как человек избавляется от своих цепей.

Кроме всего прочего, я стал регулярно наведываться в крошечную гавань этого огромного города, чтобы подогреть свою решимость к путешествиям. Закутавшись в пальто и с зонтиком в руках, я бродил среди кранов, покрытых ржавчиной и солью, пытаясь завязать разговор с матросами. Я также должен был решить, куда мне отправляться. Сначала я выбрал Европу, затем стал подумывать о греческих островах. Более того, я вступил в переговоры с капитаном одного турецкого судна, отправлявшегося к Босфору, но тут неожиданно подвернулась возможность по смехотворной цене приобрести билет на сухогруз, курсировавший между страной и Кипром. И я отправился на него и водрузил свою трость в углу своей будущей каюты. Это путешествие должно было оказаться чем-то вроде прелюдии. Затем я двинусь дальше – все дальше и дальше.

Мой сын тем временем писал – непрерывно, без остановки, как бы в молитвенном экстазе. Его бумаги устилали подоконник, который заменял ему теперь письменный стол; рядом с бумагами лежал неизменный словарь, который он спас от уничтожения.

Когда я смотрел на него, меня не оставляла одна, вдруг поразившая мысль: таков, каким он был сейчас, он вполне уже мог спать с женщинами. И, кто знает, может быть, уже и спал. Он еще не вполне осознавал факт близящегося моего отъезда, моего предстоящего и неминуемого исчезновения. Он был занят своими собственными делами, от которых его почти невозможно было оторвать – для того, например, чтобы он сопровождал меня в Иерусалим, где мне предстояла встреча со старым переплетных дел мастером.

То был приятный зимний день, облачный, но без дождя. В Иерусалиме мы нашли переплетчика, ожидавшего нас на автобусной остановке в заброшенном товарном фургоне; непереплетенные книги ерзали у него за спиной. Он повел нас на окраину по косогору, ведущему в узкую треугольную лощину неподалеку от границы, затем жестом пригласил в дом. В полной тишине мы вошли внутрь, и в той же тишине ожидала нас там жена переплетчика. И мы сели за стол, на котором уже стояли чашки для чая и пирожные.

Они мне понравились оба. Мальчика они приняли со всем возможным вниманием. Трудно сказать, насколько они были рады ему на самом деле, но было видно невооруженным глазом, что готовы они были к худшему. Медленно, очень медленно и постепенно потек между нами ручеек разговора. К моему глубочайшему изумлению оказалось, что переплетчику было знакомо мое имя; более того, он был уверен, что кое-что он даже читал (хотя и полагал, что я пишу прозу). Но это было и неудивительно, поскольку речь шла о временах весьма отдаленных – лет этак двадцать назад.

Признаться, я был весьма польщен.

За окном завывал ветер. Самовар (именно так) мурлыкал на столе. Во дворе у переплетчика рос огромный тополь, еще более старый, чем наш; этот был весь изогнут и сучковат. Зимний закат угасал за окном, примешивая к серому огненные тона, признак близкой границы. Он сидел неподвижно возле меня, сильно повзрослевший подросток, перед ним остывала нетронутая чашка чая и пирожное, к которому он даже не притронулся. Он сидел сгорбившись, устремив взор на темнеющее окно, не слыша, не замечая ни нас, ни наших разговоров. Внезапно он достал из кармана лист бумаги, испещренный строчками, положил его перед собой и медленно вывел на нем какое-то слово. Затем убрал все обратно.

Наш разговор прервался. Переплетчик и его жена воззрились на него с изумлением.

Я сказал с кривой улыбкой:

– Он пишет.

Они не поняли.

– Он поэт.

Как раз в эту минуту за окном хлынул дождь – и зарница осветила комнату. Он сидел у окна, и волосы его пламенели.

Они глядели на меня со все возрастающим недоверием. А он, удерживая в руке прыгающее перо, смотрел поверх наших голов задумчивым взглядом.

Я сказал переплетчику.

– Он готовит сейчас книгу своих стихотворений. Вы сможете переплести ее, верно?

Переплетчик выглядел совершенно растерянным. Я, должно быть, подшучиваю над ним? Наконец недоверчивая улыбка тронула его губы.

– Да, конечно. Он пишет стихи. А мы переплетем эту книгу. Мы сделаем это вместе с ним, верно?

Продолжая игру, я сказал:

– Бесплатно, да?

– Бесплатно.

Я поднялся.

– Ну, вот и договорились. Ты слышал?

Но он не слышал.

(Когда мы выходили, переплетчик и его жена затащили меня в угол и шепотом напомнили, что если он заболеет… ну, припадок… словом, они не хотят. Я никак на это не отреагировал.)

И мы ушли. Переплетчик не мог подбросить нас до автостанции, так как фары на его старенькой машине были не в порядке. Поэтому, распрощавшись с ним и его женой, мы пошли вдоль дороги под беззвучной изморосью, сочившейся с неба. Он был в оцепенении и шагал, как заведенный, шаркая по асфальту ногами. Так мы добрались до автостанции и остановились у железной ограды под навесом. Вокруг нас повсюду высились строящиеся дома, голые скалы, бурая земля – нечто среднее между городом и пустыней. Иерусалим в его наихудшем виде, всегда в процессе строительства. Но как бы много в нем ни строили, он всегда поражает своей незавершенностью.

Я повернулся к нему, и слова, которые я произнес, звучали чисто и ясно.

– Переплетчик и его жена – очень хорошие люди. Но тебе придется найти к ним подход.

Он промолчал. Какой-то запоздалый велосипедист, проезжавший мимо, осветил фонарем его лицо, и снова все потонуло во мгле.

Темнота была повсюду, только строящиеся дома были чуть подсвечены. Мы стояли под навесом, рядом, совершенно одинокие. Внезапно я сказал:

– Я видел эту страницу… там были стихи, Видишь, я тебе совсем не нужен. Ты и так можешь писать, сам.

Он поднял на меня глаза, но не произнес ни слова. Я придвинулся к нему вплотную.

– Покажи мне стихотворение.

– Нет.

– Почему?

– Ты порвешь его.

– Ну что ты… что ты. И не подумаю. – И я протянул к нему руку за листком. Но он отшатнулся от меня. Я подумал было забрать его силой, но он, словно защищаясь, поднял руки. Я думаю, он мог меня даже ударить.

Снова кто-то проехал на велосипеде. Издалека донесся рев приближающегося автобуса.

Его стихотворение было закончено.

Я этого не знал.

Это было три дня назад.

* * *

Это время года всегда ужасно. На окнах изморось или туман. Такой зимы, как эта, я не могу припомнить. Непроходящий свинцовый цвет, днем и ночью, и чем дальше, тем больше. А кто это там виден в зеркале? Это я. Весь в морщинах, словно валун, лишь глаза еще живы, блестящие, поразительно молодые.

Я уже полностью готов к отъезду. Один рейс я уже пропустил, теперь я жду следующего. Остается только распихать вещи по сумкам, сложить все эти полотенца, прихватить деньги – и можно трогаться. Мы валяемся здесь на матрасах уже целых две недели, и новый владелец дома ежедневно приходит и смотрит, здесь ли мы еще. Его терпение на исходе. Он появляется, как само отчаяние, он ждет не дождется, когда мы уберемся. Он дошел до того, что вчера пригрозил мне судебным иском. Он вложил в этот дом все до копейки, это была его мечта.

Он прав. Тянуть больше нельзя. Парня надо отослать в Иерусалим к старому переплетчику, который ждет его в своем доме возле границы. Да, нечего больше тянуть. Потому еще, что парень снова стал исчезать по ночам. Он перестал писать. Вчера я ждал его до глубокой ночи, но так и не дождался; он пришел под самое утро, и я проснулся от его шагов.

Дверь балкона скрипит. Пол влажен, на нем полно листьев и веток – свидетельств недавней бури. Холодное безрадостное небо. Бесшумный мелкий дождь и первый свет. Этот огромный и так хорошо знакомый мне мир окружает меня вместе с моросящим в тишине дождем. Листья на деревьях едва трепещут.

Исчезло ли во мне желание писать стихи? Буду ли я писать когда-либо еще? Но что здесь осталось такого, о чем я не написал бы? О чем еще не сказал? Я говорю себе, я повторяю – все это обман, мираж. Даже тополь доживает последние дни, его кора повисла лохмотьями. Сад поблек, камни поросли мхом.

Хорошо бы превратиться в стрелу, медленно уходящую в небо. Хорошо бы развалиться на перистом облаке и лежать так, навзничь, спиной к земле, обратив лицо к неизменной синеве.

Отставной поэт на пенсии – вот кто я. Вокруг – стена ливня, он заставляет меня вернуться в дом. Мертвая тишина царит кругом, ее нарушает едва уловимое похрапывание. Я иду к его комнате, волоча за собой пижаму. Моя тень тяжело застывает возле закрытой двери.

Он, как и я, спит на матрасе. У изголовья горит ночник. Он все так же не в состоянии уснуть без этого постоянного света. Наружный свет, пробиваясь сквозь закрытые ставни, рисует на полу тусклые квадратики.

В полной тишине я смотрю на него, спящего у моих ног. Затем я поворачиваюсь, чтобы уйти, и только здесь замечаю газетный лист, валяющийся на полу возле матраса. Безотчетный ужас охватывает меня. Нагнувшись, я собираю разбросанные страницы. Они еще влажные, свежая типографская краска пачкает руки. Я подхожу к окну, откуда льется слабый утренний свет.

Это было приложение к одной из наглых бульварных газеток. Дата была сегодняшней – того дня, который едва наступил. Холодеющими пальцами я полистал страницы. В углу одной из них я обнаружил стихи – безумные, лишенные всякой рифмы и ритма: бессмысленно обрубленные строки, повторы, ставящие здравый смысл в тупик, произвольная пунктуация…

Внезапно тишина стала еще глубже. Я больше не слышал его дыхания. Он открыл глаза – они еще были красны от сна. Его руки нащупывали очки возле матраса; надев их, он посмотрел на меня – на меня, все так же стоявшего возле окна. И мягкая, трогательная улыбка, чуть-чуть печальная, осветила его лицо.

Только тогда я заметил то, чего не видел раньше. Это было мое собственное имя, криво набросанное над стихотворением неряшливыми, расползающимися буквами.

Примечания

1

Меа-Шеарим – один из старейших районов Иерусалима, место массового проживания ортодоксальных евреев.

2

Шива (ивр.) – семь дней траура по умершему.

3

Керем Авраам – район в центральной части Иерусалима.

4

Сандак – в иудаизме аналог крестных родителей, в момент обрезания сандак держит младенца на руках.

5

Моэль – специально обученный мужчина, совершающий обрезание.

6

Мясной суп – имеется в виду борщ.

7

Fait accompli (фр.) – свершившийся факт.

8

Кадиш (ивр.) – поминальная молитва.

9

Миньян (ивр.) – кворум из десяти взрослых мужчин, необходимый для общественного богослужения и для ряда религиозных церемоний.

10

La mer (фр.) – море.

Content

Авраам Б. Иегошуа
История разведенной арфистки

История разведенной арфистки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

Затянувшееся молчание поэта

Примечания