Карин Альвтеген

Эффект бабочки

© Karin Alvtegen, 2013

© Е. Крестовская, перевод на русский язык, 2021

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2021

* * *

Эффект бабочки

«Малейшее воздействие на любой элемент системы может в перспективе иметь далеко идущие и непредсказуемые последствия для других ее элементов».

В крупной железнодорожной катастрофе погибли люди

СРОЧНОЕ СООБЩЕНИЕ: По меньшей мере 11 человек погибли при столкновении поезда дальнего следования с автомобилем на подъезде к станции Русерсберг. По имеющимся сведениям, на месте катастрофы царит хаос, руководители спасательной операции полагают, что под сошедшими с рельсов вагонами все еще могут находиться погибшие и раненые. Свыше 50 человек госпитализированы, многие – в тяжелом состоянии. Поезд со 180 пассажирами отправился с Центрального вокзала Стокгольма в Евле в 17.40. Катастрофа произошла на железнодорожном переезде, оборудованном автоматическими шлагбаумами и сигнальными фонарями, работавшими, по словам спасателей, во время происшествия в штатном режиме. По неизвестной причине автомобиль протаранил один из вагонов, который, сойдя с рельсов, потянул за собой другие. Водитель автомобиля скончался на месте.

Пятью месяцами ранее

Будиль

Незнакомый звук.

Так я теперь просыпаюсь по утрам. У всех домов свои особенности, но за четыре дня успеваешь привыкнуть только к самым характерным. Квартира небольшая – комната да кухня, и она была уже полностью заставлена, когда я въехала сюда со своими двумя коробками. Больше вещей мне не нужно. Несколько книг и одежда на четыре сезона. Потому что кто знает?

Теперь уже точно никто.

Мне пятьдесят пять. А такое ощущение, будто только что родилась. Неуверенно ступая босыми ногами, пытаюсь научиться ходить. Все, что беспокоило меня раньше, пять дней тому назад стало совершенно неважным. На этой неделе я рассталась с мужем и уволилась с работы без предупреждения. Ни Кристер, ни мой начальник не очень-то хотели идти мне навстречу, но я первый раз в жизни настояла на своем, не обращая внимания на реакцию.

Они не знают того, что знаю я, и поэтому для их злобы я неуязвима.

С тех пор я живу как дикарка. Делаю все, что мне вздумается, и позавчера впервые в жизни напилась допьяна. Правда, здесь, в квартире, не на глазах у посторонних, но все же я была пьяна в стельку и уснула в одежде. Не помывшись и не намазав себя новым дорогим кремом. Не могу сказать, что этот опыт обогатил меня. Целый день был выброшен из-за похмелья, а я теперь не могу себе такого позволить. Зато я присмотрела ресторан за углом, он открывается в четыре, и в первые часы посетителей там немного. Думаю, буду заходить туда каждый вечер, чтобы выпить бокал-другой вина, пренебрегая мнением мужа, будто в одиночку в рестораны ходят только женщины легкого поведения. Кстати, этого я тоже никогда не пробовала, так что сейчас самое время.

Все, что я до сих пор отметала, обрушивается на меня как валуны при камнепаде.

Бессмертному легко оставить сделанное и несделанное позади.

Или, вернее, у него все впереди.

Смертному труднее.

Встаю я не сразу. Такая роскошь по-прежнему кажется мне непривычной, но с понедельника я уже больше не испытываю угрызений совести. Наблюдаю, как полоса света пробивается в узкий переулок, в котором я теперь живу. Солнце проникает в окошко лишь утром ненадолго, а потом уходит блуждать по крышам Старого города, оставляя мою квартиру в тени. Но это неважно. Если я захочу увидеть солнце, пойду искать его на улицу. На этой неделе оно завело меня в такие места, где я раньше никогда не бывала. Хотя почти всю свою жизнь провела в Стокгольме.

Встаю и иду в ванную. По пути приходится огибать коробки и стопки книг, стоящие на полу; переехав сюда, я не стала трогать папины вещи.

Я с удивлением узнала об этой недвижимости, когда отец умер восемь лет назад, завещав мне ее в личную собственность. Квартирка с кухней притаилась на третьем этаже за неприметной входной дверью в переулке Йорана Хельсинге. По сведениям жилищного кооператива, отец приобрел ее в 1976 году. Догадываюсь зачем. И догадываюсь, почему оставил потом себе. Мне все понятно по книгам, теснящимся в переполненных книжных стеллажах: «Ботаника», «Флора Скандинавии», «Птицы полей, гор и вересковых пустошей». Мне все понятно по вещам из дома бабушки и дедушки – я помню, как мама просила отца их выбросить. Эта квартира была его отдушиной. Пристанищем, где хранились его мечты.

Я все думала: что мне делать с квартирой? Никто, кроме меня, не знал о ее существовании, я сберегла отцовскую тайну, не рассказав о ней ни мужу, ни дочери. Примерно раз в месяц я заходила сюда проверить, все ли в порядке, и ни к чему не притрагивалась, сохраняя квартиру в качестве мавзолея семьи из моего детства. Все они ушли, кроме меня.

И обменяться воспоминаниями уже не с кем.

Возможно, где-то в глубине души я знала, что однажды квартира окажется моим спасением. Папино пристанище станет моим.

Кран над ванной подтекает. Немного, приблизительно две капли в минуту. Я подсчитала в один из вечеров, принимая ванну и наслаждаясь новой солью с эфирными маслами лаванды, лимона и розмарина. Водными процедурами я никогда особенно не увлекалась. Ванна в нашем таунхаусе в Тюресэ[1] с тех пор, как выросла Виктория, использовалась исключительно в качестве подставки для красивых бутылочек с маслами для купания, которыми ни у кого никогда не было повода воспользоваться. А на этой неделе я принимаю ванну каждый вечер, разрешив себе не задумываться о расходе воды. Если посчитать, сколько воды я потратила на прием ванны за всю мою жизнь, отрицательное воздействие на окружающую среду будет совсем незначительным. В том месте, куда падают капли воды, эмаль пожелтела. Я слегка потерла пятно чистящим средством, но оно не поддалось, и я оставила все как есть. Отсутствие необходимости беспокоиться дает ощущение свободы. Слишком большая часть моей жизни ушла на всяческие беспокойства.

Теперь я знаю, что это время было потрачено зря.

Почистив зубы, я на секунду задерживаю взгляд на отражении в зеркале. В лице женщины средних лет угадывается преисполненный ожиданий подросток, которым я когда-то была, – узнаю все ту же неприкаянность. Но потом вижу лишь худощавую женщину, вечно зацикленную на своих недостатках. Изучаю морщинки вокруг рта. Две вертикальные черточки над переносицей. Они создают озабоченный вид даже сейчас, когда я наконец чувствую себя свободной. Рассматриваю шею, которую часто скрывала платками, – Кристер говорил, будто она выглядит старой.

Однажды я буду стоять здесь перед зеркалом и говорить себе, что на самом деле я довольно красива. Или, по крайней мере, найду в себе хоть что-то симпатичное. Это мой долг перед телом, столько лет выносившим мою ненависть.

Поэтому я задерживаюсь перед зеркалом каждое утро. Тренируюсь смотреть себе в глаза.

Глаза на удивление те же, что и раньше, но, кажется, видят они теперь все по-другому. Картинка обрела резкость, пропорции стали другими. Шкала цветов будто бы дополнилась новыми оттенками, и детали внезапно проступили четким узором.

С понедельника я смотрю на мир с внимательным любопытством, поскольку не уверена, увижу ли я все это вновь.

Иду на кухню и завариваю кофе. Я купила себе маленькую кофемашину, которая даже умеет взбивать молоко в пенку. Слушая, как что-то шипит в аппарате, чувствую, что иду в ногу со временем. Украдкой смакую кофе у окна – благодаря толстым стенам здесь можно сидеть в оконной нише. Особого вида тут нет, только фасад следующего дома в нескольких метрах; признаться, вечерами я выключаю свет и заглядываю в окна, сидя в темноте. Окна одной квартиры чаще зашторены, а во второй живет пара лет тридцати, которая, не скупясь, выставляет напоказ свою частную жизнь. Вероятно, они просто не заметили, что кто-то заселился в первый ряд партера. Кажется, у них все хорошо, они много разговаривают и вместе готовят, часто прикасаются друг к другу совершенно без всякой необходимости. Я успела всякое повидать, и их другая жизнь поражает меня. Мне не дает покоя вопрос: почему человеческие жизни так по-разному складываются?

Пока я потягиваю кофе, взгляд падает на мобильный телефон. Он был выключен с момента моего переезда сюда, и чем больше проходит времени, тем меньше мне его хочется включать. И не потому, что он так уж часто звонит, просто надо было несколько дней побыть в покое. К своему изумлению, я начала прислушиваться к собственным потребностям, отставив в сторону запросы других. Мое обычное «я», или, правильнее сказать, та, кем я была до понедельника, никогда бы себе этого не позволила. Она считала, что бытие даст трещину, стоит только перестать все контролировать, но, судя по всему, жизнь продолжается. Возможно, Кристеру несладко в нашем таунхаусе, но какое мне дело? Самое удивительное, что меня это не беспокоит. Я больше не в состоянии волноваться. На самом деле я давно уже была не в состоянии, но, несмотря ни на что, продолжала.

Только сейчас я понимаю, что каждый из нас несет бремя своих тревог, но, застревая в чужих тревогах, мы понапрасну тратим силы.

Чтобы справиться с приближающимся будущим, силы будут нужны мне самой.

Последнее, что я сделала перед тем, как выключить телефон, – отправила эсэмэску дочери: «Привет, Виктория! Можем встретиться в пятницу в 18.00 в кафе «Табак» на площади Корнхамнсторг? Буду рада, если сможешь прийти. Всего доброго, мама».

Как долго я подбирала слова, прежде чем сформулировать сообщение. Особенно подпись. Будиль? Твоя мать? Мама? Я вдруг поняла, что не знаю, как Виктория меня называет. Дочь никогда не говорит о Кристере как о «папе», всегда называет его по имени. Мы так редко видимся, что я уже не знаю, как она к нему обращается.

Сегодня я увижусь с дочерью и от этого нервничаю. С тех пор, как она стала жить самостоятельно, мы встречаемся эпизодически и всегда по моей инициативе. На самом деле мы не знаем друг друга. И тут тоже все получилось совсем не так, как я хотела. Слишком много других вопросов отнимали мое внимание в те годы, когда закладывались основы отношений, а мне не хватало ни мужества, ни ума, чтобы правильно расставить приоритеты. Я долго ощущала разочарование дочери. Иногда в ее взгляде я вижу отражение моей собственной ненависти к себе, и от этого становится невыносимо. Мне было проще не попадаться Виктории на глаза.

До сих пор.

Новый взгляд на мир открыл мне всю глубину утраченного. Пока не поздно, больше всего я хочу поближе ее узнать. И если не попросить прощения, то, по крайней мере, рассказать свою историю.

Объясниться.

Но как это сделать, если мне и самой-то толком непонятно?

А часы все тикают.

Андреас

Вторник, 6 марта 2012 года. Если бы время было зримым, в этот день ровно в 13.22 появилась бы жирная красная черта. Моя жизнь делится на «до» и «после». Возможно, начало случившемуся было положено намного раньше, но как бы я ни крутил, как бы ни анализировал все совпадения, мне непонятно, почему это произошло именно со мной. Почему я оказался там именно в тот момент. Вероятность была ничтожно мала. Я взвесил все «если» и «если бы не» и все равно не нашел объяснения. Поэтому я попытался перестать думать о случившемся, но забыл, как мыслил раньше. Сейчас мне кажется, что я вообще тогда не думал. Моя жизнь текла как по маслу, день за днем, все по плану. Отвезти детей в школу, потом – работа, покупки, готовка, футбол у Вильяма, гандбол у Майи, по выходным матчи, гости в субботу вечером. Обычные дни обычной недели. Их явное однообразие мы разбавляли горнолыжными поездками в Альпы, отпуском в Азии, обустройством новой ванной и кухни в нашем красивом особняке в стиле северный модерн.

Бывало, изредка повеет скукой, промелькнет тоска по чему-то грандиозному. Правда, я никогда не задумывался, что это может быть просто нечто, способное нарушить привычный порядок и вытащить меня из рутины.

Сейчас я хочу одного – вернуться в нее.

Первую неделю после случившегося я держался относительно хорошо. Продолжал жить, как раньше, четко придерживаясь заведенного порядка. Этот порядок и сейчас существует вокруг меня, я слышу, как моя семья завтракает этажом ниже, и хочу, чтобы, как прежде, все держалось на мне. Я знаю, что Òса надрывается, ей меня не хватает. Мы – слаженная команда, и быт наших насыщенных будней надо поддерживать в четыре руки.

С тех пор как я перестал спать, я больше не могу в нем участвовать.

Стулья скребут по деревянному полу на кухне, семья скоро уедет. Я слышу, как Òса поднимается по лестнице торопливыми шагами, переворачиваюсь на бок и закрываю глаза. В следующее мгновение дверь в спальню осторожно отворяется, жена присаживается на край кровати, и я чувствую, как ее рука касается моего лба.

– Спишь? – Проходит несколько секунд, прежде чем я делаю вид, что просыпаюсь. – Ты, кажется, не такой горячий сегодня, горло еще болит?

Поворачиваясь, я сглатываю и корчу подходящую гримасу, потом отвечаю: «Да».

– Тогда я позвоню в поликлинику. Ты болеешь уже неделю. Может быть, нужны антибиотики.

– Нет, давай подождем еще пару дней. Вроде, с горлом полегче сегодня, просто трудно понять, когда только что проснулся.

Она бросает взгляд на айфон, который держит в руке, кричит Вильяму, чтобы тот взял с собой форму для тренировки, и встает. Спешка сквозит в каждом ее слове и движении.

– Шторы поднять?

– Нет, я еще чуть-чуть посплю.

– Как думаешь, сможешь отвезти мальчиков на футбол к пяти? Сегодня наша очередь.

– Не уверен.

Она скрывает вздох разочарования, но я чувствую его.

– Я спрошу родителей Лукаса. На ужин придется заказать еду навынос, потому что за продуктами я тоже не успею, куплю только что-нибудь вкусненькое в честь пятницы по дороге домой. У нас срок сдачи по рекламной кампании, а клиенту не нравится дизайн. Не знаю, сколько продлится встреча.

– Ладно.

Она опять смотрит на часы и, направляясь к двери, гладит меня по ноге, накрытой одеялом. – Я позвоню тебе днем. Поправляйся. Целую.

Спустя несколько минут хлопает входная дверь и слышно, как заводится «Ауди». Я различаю на слух звуки моторов наших автомобилей. Гравий скрипит под колесами, когда машина выезжает задним ходом за ворота, и звук мотора постепенно затихает. В доме тихо. Я лежу и гляжу в потолок, подложив руки под голову.

Еще один ненормальный день. Я уже неделю провожу время в постели. В нормальный день я сел бы за руль той самой машины, которая везет сейчас детей в школу, припарковался бы у станции Сальтшё-Дувнес[2] и сел на электричку до Слюссена, а потом на метро доехал бы до Родмансгатан[3]. В половине девятого я зашел бы в офис, где, помимо меня, рабочие места снимают еще семь архитекторов, заварил бы кофе и, перекинувшись парой слов с коллегами, принялся за работу, не разбрасываясь драгоценным временем. Его часто не хватает, графики детей держат нас в тисках, а мы с Òсой по возможности делим все поровну.

Делили.

Моя жена – высокооплачиваемый руководитель проектов в рекламном бюро. Она обычно работает больше, чем я. До рождения Майи вся наша жизнь крутилась вокруг карьеры, мы работали допоздна и ужинали чаще в ресторанах, чем дома. Меня считали успешным представителем нового поколения архитекторов, я получил несколько премий и работал со многими престижными проектами. Внезапно оказалось, что я – уже состоявшийся архитектор. Годы шли своей чередой, а мы все работали. Заказы менялись, но время текло обескураживающе однообразно. Нам было немного за тридцать, когда пришло ощущение, что чего-то не хватает. В разговорах все чаще стала возникать тема перемен. Я помню смутное стремление к чему-то большему, к трудностям, которые дадут возможность развиваться по-новому. Такие же настроения наблюдались у наших друзей одного с нами возраста. Возможно, в клетках отозвался древний инстинкт, объяснивший, что пришла пора размножаться. Да, наверное, так оно и было, потому что год спустя у каждой пары, что сидели за столом на наших вечеринках, которые мы раньше так тщательно готовили, родилось по младенцу.

Отпуск по уходу за детьми мы с Òсой поделили. Когда подошел детсадовский возраст, я решил уйти из архитектурного бюро и стал работать самостоятельно. Так было проще – я сам распоряжался своим временем и, когда дети болели, мог работать из дома. Òсе отсутствовать на рабочем месте сложнее. Надо мной стоят только заказчики, которые нуждаются в моих услугах, а мне необходимо, чтобы они хорошо платили. До недавнего времени востребованность была важным фактором моей жизни.

Полагаю, я ощущал свою значимость.

Теперь же, когда я думаю об отчаянно требующем внимания проекте отеля в моем компьютере, я ощущаю только тяжесть в груди. Чертежи уже почти готовы, но, когда я смотрю на них, кажется, будто их сделал кто-то другой. Я уже не вижу концепции. Ее не различить за всеми этими странными штрихами и расчетами.

Выдуманный грипп – мое убежище. Я знаю, что мне надо взять себя в руки – мобильный разрывается от сообщений, да и Òса в скором времени заставит меня пойти к врачу.

Встаю и подхожу к окну, что уже достижение. Прислоняюсь лбом к холодному стеклу. Земля в саду отдыхает под паром. Снег стаял почти полностью. Снегокат застрял на газоне. Ветер собрал прошлогодние листья в темные кучки, напоминающие нарывы на плоской лужайке. Забытый футбольный мяч возвышается из единственного сугроба, оставшегося в тени гаража.

Надо бы сгрести листья на выходных. Подстричь кусты и сжечь лишние прутья. Заняться чем-нибудь совсем обычным.

Но только я безумно устал.

Сегодня ночью я проспал всего час или два. Ни разу не повернулся спиной к двери. Лежал, не отрывая глаз от циферблата будильника, а каждый раз, погружаясь в дремоту, вздрагивал и просыпался.

Я не смею заснуть.

Потому что вижу их во сне.

Глаза.

Виктория

Профиль в Фейсбуке

Имя: Виктория Бергстрём

Место работы: Финансовая инспекция

Образование: Юридический факультет Стокгольмского университета

Район проживания: Станция метро Йердет, Стокгольм День рождения: 23 апреля 1982 года

Статус: не замужем

Исходя из факторов, которые высоко ценятся в Стокгольме, меня можно считать очень счастливым человеком. Пожалуй, за исключением того, что я не замужем. В остальном я шла дистанцию по прямой, отмечаясь на всех важных контрольных пунктах. Тот, кому, вопреки ожиданиям, придет в голову полистать мои гимназические или университетские курсовые, сочинения, контрольные и экзаменационные работы, обнаружит, что все они были удостоены высшего балла. Я сохранила их в коробке на чердаке, принадлежащем жилищному кооперативу. Жильцы хранят там не самые ценные вещи, с которыми они не могут расстаться, хотя они им и не нужны. Когда я видела эту коробку последний раз, кто-то вывел на пыльной крышке слово из трех букв. Вероятно, это знак. Во всяком случае, это случилось на том же этапе, когда мой перфекционизм начал выходить из-под контроля.

Я не могу назвать точный момент, когда это произошло. Помню только нарастающую тревогу. На первых порах на нее можно было не обращать внимания, но постепенно она захватывала все больше места. Конечно, не до такой степени, чтобы это заметили на работе, – там я, как всегда, безупречна – но напряжение начинает истощать мои силы. Масштабы происходящего мне трудно объяснить. Но где-то в глубине души я понимаю, насколько нелепо себя веду.

Раньше я легко бралась за множество дел. Так называемая высокая многозадачность. Сейчас я с трудом успеваю выполнить базовый минимум. Прихожу на работу как обычно. Думаю, сегодня все будет по-другому, но очень скоро начинаю метаться между делами. Когда рабочее время подходит к концу, ничего, оказывается, не сделано, и я остаюсь еще на несколько часов. Потом продолжаю работать дома, часто засиживаюсь за полночь, но никогда не бываю довольной плодами своего труда. Я больше уже не могу определить, когда дело завершено и новые изменения не улучшают результата. Меня все не устраивает. Я подвергаю сомнению свои формулировки и выводы, нахожу новые критерии и нормативные акты, которые необходимо перепроверить. К этому времени разум перестает работать. Сердце учащенно бьется, а документ превращается в необозримое нагромождение фактов и доводов. Я оказываюсь дальше от решения задачи, чем в начале пути. И тогда в моем воображении возникает грозный образ начальницы, я представляю себе ее разочарование, хотя до сих пор ни разу не вызывала ее недовольства. Но как я могу разочаровать ее? Я никогда не работала спустя рукава. Напротив, меня часто хвалили. Однако похвала утешает лишь ненадолго. Скоро она превратится в новую планку, которую я любой ценой должна взять.

Я теряю контроль. То, что составляет мою сущность, медленно вытекает из меня. И я не знаю, где течь.

Поэтому сейчас я уже во второй раз иду, как на Голгофу, к Турбьёрну. Я вряд ли напишу об этом в своем статусе в Фейсбуке. Отнюдь нет, я бреду сквозь собственные предрассудки, и каждый шаг требует преодоления себя.

По моим представлениям, к сеансам психотерапии прибегают либо по принуждению врача, либо вследствие судебного решения. У меня всегда вызывали подозрения те, кто ищет помощь по собственной инициативе, словно это доказывает невротический склад личности. Слабохарактерность. Даже Ильва, моя чрезвычайно компетентная и, казалось бы, здраво рассуждающая коллега, не смогла убедить меня в обратном. Вот уже год, как она кичится новообретенными знаниями о себе, рассказывая направо и налево обо всем, что она осознала благодаря терапии, и как это помогло ей изменить свое поведение, а заодно и жизнь к лучшему. Хотя я настроена скептически. Есть в этом во всем что-то неприятное. Прийти к совершенно чужому человеку и начать вытряхивать перед ним грязное белье своих проблем. Но однажды, сидя в три часа ночи над все еще не распутанным клубком идей, я подумала, что если психотерапевт способен убрать мои тревоги, может быть, я и схожу к нему пару раз. Уж лучше так, чем потерять работу.

Поэтому я спросила Ильву, конечно, на условиях конфиденциальности. Подробностями не делилась. Наплела ей что-то про сердцебиения и день спустя получила визитку Турбьёрна. Это было в начале декабря. Как раз позвонила мама и спросила про Рождество. Я, как обычно, притворно виноватым голосом сказала, что в этом году, к сожалению, тоже уеду. «В Таиланд», – соврала я, хотя на самом деле собиралась провести все праздники дома и отоспаться. Мама никогда не настаивает, она пожелала мне счастливого пути почти что с облегчением. Задача выполнена – ежегодное приглашение озвучено. Словно по молчаливому согласию, мы решаем не принуждать друг друга к времяпровождению в семейном кругу. Мне следовало бы испытывать благодарность, но почему-то грустно от того, что мама так легко сдалась.

Несколько недель я проносила визитку Турбьёрна в бумажнике. В первый день нового года – в этот омерзительный день, который с каждым годом вызывает у меня все большее ощущение неудовлетворенности – я выложила карточку на кухонный стол и вечерами стала брать ее в руки, словно примериваясь.

Так прошло еще несколько месяцев.

Оставив позади последнее сомнение, я нажимаю на кнопку вызова в домофоне. Приемная располагается на нижнем этаже обычного жилого дома; услышав жужжание в дверном замке, я захожу и сажусь в комнате ожидания. Перед кабинетом небольшой холл, над дверью горит красная лампочка. Идет препарирование. Благодаря наличию холла мы, психи, не пересекаемся, когда один выходит, а другой заходит в кабинет. За это я со своей стороны признательна, хотя мне немного любопытно, какие у него еще есть клиенты. Кто они и зачем сюда приходят. Есть ли у него любимчики? Наверное, да, ведь кто-то же должен быть интереснее других. От этой мысли сердце начинает биться быстрее.

Я вспоминаю мой прошлый визит. Когда я зашла в кабинет, Турбьёрн поздоровался со мной за руку. Рукопожатие было твердым, как и его взгляд; когда мы присели, он четко обозначил, что мы должны встретиться три раза, потом оценить достигнутое и совместно принять решение, хотим ли мы продолжать. Получится ли у нас, по мнению обоих, взаимодействовать. С тех пор меня преследует опасение, что я сама захочу продолжать, а он откажется.

Смотрю на часы. Осталось пять минут. Подхожу к кулеру, стоящему у стены, чтобы налить стакан воды. В тишине раздается шум воздуха в аппарате. Я тут же отпускаю кнопку и сажусь на место. Вспоминаю прошлый раз. Озвучив договоренность, психотерапевт замолчал, и я уже почти запаниковала от возникшей тишины. Потом осознала, что предполагается, будто я начну разговор. Получилось не очень. Я потратила весь сеанс на то, чтобы представить себя в выгодном свете, твердо решив стать его лучшим клиентом. Компетентная, состоявшаяся личность, попавшая сюда скорее по случайности. Я отчиталась о своих ответственных обязанностях на работе, рассказала о высокой интенсивности труда, международных связях и частых командировках. Домой я ушла в приподнятом настроении, которое продержалось до вечера, пока я не осознала, что заплатила семьсот пятьдесят крон за безобидную светскую беседу.

С тех пор я начала тренироваться. Неделю тщательно обдумывала, с чего начать. А теперь сижу здесь, и ни одна из хорошо звучавших в полумраке спальни фраз не выдерживает яркого освещения его кабинета.

По телу идут мурашки. Мне трудно усидеть на месте. То, что мне предстоит, кажется уже почти угрожающим. В течение сорока пяти минут мы будем препарировать мою психику, а Турбьёрн так и останется для меня совершенно чужим. Я загуглила его имя, но ничего не нашла – даже домашнего адреса. Сколько ему лет? Наверное, пятьдесят пять. Седые прямые волосы коротко подстрижены, очки в стальной оправе, и в прошлый раз он был одет с иголочки – джинсы, рубашка поло и пиджак. Легкий намек на брюшко состоятельного человека. Матовое обручальное кольцо глубоко врезалось в кожу. Обстановка кабинета тоже никаких наводок не дает. Два кресла из ротанга, между ними – журнальный столик, чисто убранный письменный стол, кушетка с бежевыми декоративными подушками и до отказа заполненный книгами стеллаж – правда, я сидела слишком далеко от него, чтобы различить названия на корешках. На расстоянии вытянутой руки от моего кресла стояла упаковка бумажных салфеток.

«Не дождетесь», – подумала я.

Услышав звонок мобильного, роюсь в сумочке, чтобы отключить звук. В тот же момент слышу, как в холле открывается дверь, и в проеме появляется Турбьёрн.

– Виктория. Проходите.

Я встаю с улыбкой. В кабинете он приветствует меня за руку. Дверь захлопывается, и я усаживаюсь в ротанговое кресло. Оно скрипит подо мной. Я уже не помню заученную вводную фразу. Турбьёрн кладет руки на колени. Смотрит в никуда ничего не выражающим взглядом.

Секунды тикают, пальцы сжимают подлокотники. «Я – компетентная, состоявшаяся личность».

– Дело в том, что у меня возникла небольшая проблема на работе.

Будиль

Когда я захожу в кафе «Табак», Виктория уже за столиком. А я ведь пришла на десять минут раньше срока – дочь унаследовала от меня приверженность к пунктуальности и даже немного усовершенствовала ее. Виктория сидит в дальнем углу, уставившись на экран своего мобильного. Несколько секунд я рассматриваю ее, а потом, взглянув в сторону входа, она резко поворачивается и окидывает меня взглядом с ног до головы. Может быть, ее недоумение вызывает мое новое весеннее пальто красного цвета? Признаться, в моем гардеробе таких вещей немного. Я собираюсь, делаю усилие над собой, чтобы идти нормально, но мне кажется, со стороны моя походка выглядит неестественно. Все мое внимание приковано к левой ноге.

Виктория пришла прямо с работы. Это видно по ее элегантной одежде. Изящный пиджак поверх тщательно выглаженной блузки, как и подобает юристу Финансовой инспекции. Способная всегда и во всем – это тоже моя наследственность, хотя наши усилия принесли разные плоды. Моя академическая карьера завершилась должностью менеджера по заказам и работе с клиентами в компании «Строительные и автомобильные стекла Берга». Со временем мне еще поручили бухгалтерию и контроль за складом, я работала так прилежно, что компания смогла оптимизировать издержки, сократив моих коллег, и на работе стало одиноко. Но собственник, конечно, моей работой был чрезвычайно доволен.

Виктория начинает говорить, как только я приближаюсь к столу.

– Я звонила тебе на неделе. Ты что, не видела мои сообщения?

Я откашливаюсь в ответ и начинаю нервничать. Как непослушный ребенок в ожидании заслуженного наказания. Дочь требовательно смотрит на меня, пока я расстегиваю пальто, пожалев, что надела его сегодня. Это перебор – красный цвет восклицательным знаком выделяет то, о чем я рассказывать не собираюсь.

– Сейчас, только разденусь.

Иду назад к входной двери. Правой здоровой рукой дотягиваюсь до вешалки и, повернувшись спиной к столику, закрываю на мгновение глаза и делаю глубокий вдох. Это ради нее, уговариваю я себя. Ради самой Виктории не буду ничего ей рассказывать. Только о разводе. Я держалась, стиснув зубы, тридцать лет, чтобы ничего кардинально не менять, не ставить под угрозу ее потребность в контроле над ситуацией. Сохраняла для нее стабильную базу, чтобы дочь смогла расправить крылья, которые я сама расправить так и не смогла.

Но больше я держаться уже не могу.

У столика стоит официант, я заказываю бокал вина. Виктория свой уже наполовину осушила, но от добавки отказывается и просит принести газированную воду.

Мгновение мы сидим молча. Я не знаю, с чего начать. Она успевает меня опередить.

– Судя по твоему сообщению, ты хотела что-то обсудить со мной.

Я медлю и подыскиваю одну из заранее заготовленных фраз.

– Да. У меня грустные новости. – На лице дочери я успеваю прочитать много эмоций, прежде чем набираюсь мужества продолжить. – Понимаю, что это может тебя огорчить, но я рассталась с Кристером. На развод подавать не буду, а жить собираюсь отдельно.

Виктория открывает рот и молча смотрит на меня. В это мгновение я начинаю слышать звуки вокруг и отдыхаю, переключая внимание на несущественное.

– У тебя появился другой? – произносит она наконец.

– Да нет, что ты. – Ее вопрос звучит так абсурдно, что вызывает у меня улыбку. – И где же мне встретить другого? В автобусе по пути с работы домой, что ли? А где еще?

– Ну мне-то откуда знать? – она пожимает плечами и выдерживает секундную паузу. – Может, на работе.

Я предпочитаю промолчать. Как мало ей известно о моей жизни. Разговоров о работе лучше избежать – не хочу рассказывать, что уволилась. Будет трудно объяснить, не раскрыв всей правды.

– А что Кристер? Ты сказала ему? – сдержанно спрашивает Виктория. Выражение ее лица меняется при упоминании отца.

– Конечно, сказала.

– И что он думает по этому поводу?

Я пожимаю плечами:

– Честно говоря, не знаю.

Я на самом деле не знаю. Может быть, когда я паковала свою одежду, он был в состоянии шока, потому что ничего не сказал. Просто стоял, скрестив руки на груди, и как-то снисходительно улыбался, будто думал, что скоро я опять начну развешивать вещи по местам. Лишнее доказательство того, насколько плохо он меня знает. За тридцать лет я ни разу не угрожала ему уходом. Ни единого раза.

Использовать такие фразы было его прерогативой.

– Тебе лучше обсудить это с отцом. Теперь вы должны выстраивать свои отношения самостоятельно, без моего посредничества.

Я действительно выступала в качестве посредника между ними. Они уже много лет не разговаривали друг с другом без крайней необходимости. Иногда я созваниваюсь с дочерью, потом пересказываю наши разговоры Кристеру, и, хотя я вижу, что ему интересно, он почти не задает вопросов. В те редкие случаи, когда Виктория навещает нас, дочь с отцом держатся в рамках вежливости.

– Посредничество? – фыркает дочь. – Вот, значит, как ты это называешь.

Я чувствую, как напрягаюсь всем телом. В ее манере поведения появилось что-то новое, чего я раньше не замечала. От этого уверенность покидает меня еще быстрее.

– Да, ведь можно сказать, что я была вашим посредником, разве не так?

– Я бы скорее назвала тебя адвокатом.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь, что я имею в виду. Отец может вести себя как угодно, но это не имеет ровным счетом никакого значения, ты всегда принимаешь его сторону и находишь ему оправдания, которые он сам бы не сформулировал, даже воспользовавшись словарем.

Меня пугает эмоциональное возбуждение, сквозящее в ее голосе. Проявления злости всегда вызывали у меня испуг. С понедельника я выработала иммунитет, но против гнева Виктории он, очевидно, оказался бессилен.

– Я ведь не защищаю Кристера, или ты правда так считаешь?

– Конечно, защищаешь.

– Ну ты же знаешь его, ему всегда было трудно признавать свои ошибки, он делает, что может.

Я ловлю себя на мысли, что говорю умоляющим голосом. Виктория с безразличием наблюдает, как я блуждаю, пытаясь выбраться из собственной ловушки. Насколько же глубоко сидит во мне эта привычка. Даже сейчас, когда я перестала отрицать очевидное, потому что сама жизнь заставила меня посмотреть правде в глаза.

Я и Кристер.

Тридцать лет.

Внезапно со всей ясностью осознаю, что тот, кто всегда демонстрирует свое недовольство, обладает отвратительной властью.

Официант возвращается с водой и вином. Сердце тяжело бьется, пока я наблюдаю, как он накрывает на стол, и вспоминаю все ссоры Виктории с отцом. Все попытки дочери высвободиться из-под его влияния – в то время ни один семейный обед не обходился без их споров. Ее горячему энтузиазму Кристер противопоставлял унизительные замечания. Здесь твои знания, конечно, хромают. В следующий раз почитай побольше и постарайся понять контекст, прежде чем формировать свое мнение. Эта его неуемная потребность в самоутверждении. Он реализовывал ее даже за счет собственной дочери, когда та стала достаточно взрослой, чтобы оказывать ему сопротивление.

И тут еще я в качестве зрителя, с огнетушителем наготове.

Некоторое время мы сидим молча. Виктория теребит салфетку. Отводит взгляд.

– Я не понимаю, почему ты так долго терпела, почему давно не развелась?

Слова дочери ошеломляют меня. В следующую секунду, к своему изумлению, я начинаю злиться. Виктории всего тридцать и, насколько я знаю, живет она одна. И еще берет на себя смелость упрекать меня. Как мало ей известно о всех подводных течениях жизни в браке, о всех незначительных с виду переменах, которые заметны лишь на расстоянии, о покорности, возникающей, когда так многое угасло, что душе остается только блуждать в потемках, не находя выхода.

Дочь не знает, чем я пожертвовала ради нее.

Внезапно меня охватывает непривычная усталость. В моем новом пристанище легко было сосредоточиться на главном. Лента времени сложилась в чуть заметную складку, и я спряталась в ней, в недосягаемости для прошлого и будущего. А Виктория своими словами расправляет ленту и заставляет меня покинуть тайное убежище.

Забывшись, пытаюсь взять бокал левой рукой. Она бессильно скользит вдоль ножки, и когда я замечаю свою оплошность, дочь успевает обратить внимание на мой скрюченный средний палец.

– Что у тебя с пальцем?

Я торопливо прячу руку на коленях.

– Ничего, просто руки окоченели немного.

– Дай, я посмотрю. – Виктория кивает в мою сторону.

Она берет меня за руку и слегка сжимает мой палец. Прикрыв глаза, я тайком наслаждаюсь ее прикосновением, всего секунду, пока дочь не видит.

– А я смотрю, ты уже сняла обручальное кольцо.

Так называемый побочный симптом. За последние четыре месяца течения моей болезни таких нашлось много.

– Хочешь забрать его себе?

– Нет, спасибо.

– Его можно переплавить и сделать что-нибудь другое.

– Нет, оно мне не нужно. – Виктория отпускает мою руку. – Ты не хочешь показаться врачу?

Ложь спешит мне на помощь. За неделю я выдумала много объяснений, но решила держаться как можно ближе к правде. Не лгать, а лишь умалчивать.

– Может быть, посмотрим, – отвечаю я.

На фоне того, что я скрываю, любая ложь покажется незначительной. За последние полгода я посетила многих врачей. Сначала участкового. Потом рентгенолога, ортопедов и неврологов. Я прошла все возможные обследования, раскрывшие тайны моего тела в толстой карточке многочисленными латинскими терминами, в которых можно разобраться, только имея медицинское образование. Все это – чтобы найти причину слабости в левой руке, онемения среднего пальца и левой ноги.

– И где ты будешь жить? – Виктория отставляет винный бокал в сторону и делает глоток газированной воды.

Мои сомнения означают, что свое пристанище я хочу сохранить в тайне. Я должна оставить себе возможность выбора еще ненадолго. Мне не нужна помощь. И сострадание тоже не нужно. Я только хочу привыкнуть к ощущению бренности и поближе познакомиться с неизвестным.

– Пока живу у коллеги с работы.

Опускаю глаза, удивляясь, как легко солгать. С какой легкостью ложь пришла мне на помощь. Мир вокруг остался прежним, но я больше уже не принадлежу ему, я вышла за его пределы и никогда не вернусь назад. Вру в глаза собственной дочери, потому что это – лучшее, что я могу сделать. Хотя, как знать, может, ей было бы совершенно все равно.

Разглядывая Викторию, я понимаю, что очень многого не знаю.

– Я думала, ты рассердишься. Или расстроишься.

– По поводу вашего развода?

– Да.

– Почему, скажи на милость?

Я пожимаю плечами и принимаю неопределенное выражение лица.

– Ты всегда боялась изменений.

Очевидно, мои слова удивили ее.

– Разве? И в чем это выражалось?

– Ты не помнишь – в детстве? Мы не могли ни одну вещь дома передвинуть. Все должно стоять на своих местах, как всегда. На Рождество все гномики и подсвечники расставлялись в строго определенном порядке, а если мы меняли что-нибудь из обстановки, старая мебель некоторое время хранилась в кладовке, чтобы ты могла привыкнуть. Не помнишь?

– Мама, мне тридцать лет. С тех пор, между прочим, много воды утекло.

– Да, конечно, но ты всегда была… – я умолкаю, внезапно удивившись, отчего я настаиваю на своем. Почему мне так важно услышать от дочери подтверждение собственных слов. Если все это не ради нее, как мне еще оправдаться?

Дочь откидывается на спинку стула, и у меня возникает ощущение, что она раздумывает в нерешительности. Виктория отпивает немного воды и продолжает сидеть, разглядывая бокал. Я вижу, что она хочет высказаться, но выжидает. Мне опять становится страшно. У дочери есть мужество, которого мне никогда не хватало, она не боится принимать вызовы, о которых я не смела и мечтать. Виктория принадлежит к другому поколению – поколению тех, кто умеет за себя постоять. Но бывает, что озвученная ею правда причиняет боль. Оттого и страх – на этой неделе я уже свое получила. Латинское название еще не успела запомнить. Да это и неважно, я все равно не собираюсь никому рассказывать. До тех пор, пока смогу скрывать.

Диагноз мне поставили в понедельник. Я неизлечимо больна. Нервные клетки моего головного и спинного мозга разрушаются, вызывая мышечную атрофию.

Со временем меня ждет паралич дыхательных путей. Если верить статистике, жить мне осталось около двенадцати месяцев.

– Я начала ходить к психотерапевту, – говорит дочь.

Я слышу, но думаю только о моей тайне. Из-за нее мы находимся в разных мирах и говорим на разных языках. Виктория не знает, что время гонит меня к своему концу, туда, где я буду ни для кого не досягаема. Она не знает, что слова надо подбирать с осторожностью.

– Я осознала, что мне надо разобраться в самой себе, – продолжает дочь. Она бросает на меня взгляд, которого мне хотелось бы избежать. Потом опускает глаза и начинает водить пальцами по стакану с водой. – Все началось с того, что я прочитала несколько книг о самопомощи. О самоощущении, моделях поведения и тому подобном. И вот тогда я поняла, что мне необходима терапия.

Я не хочу ее слушать, но послушно сижу и жду продолжения.

– Взять, например, отношения. То есть, я хочу сказать, любовные отношения.

Сидящая рядом с нами компания встает из-за стола и уходит, и мне внезапно хочется последовать за ними.

– Я не знаю, как объяснить, но у меня никогда не получается их выстроить. Мне стало совершенно очевидно, когда я прочитала эти книги. Я хочу сказать, с оглядкой на тебя и отца. – Она опять опускает глаза.

– Что ты хочешь сказать?

– Ну, я имею в виду ваши отношения. Не лучший пример перед глазами.

Моя граница нарушена. Я чувствую, как гнев, который сдерживался на протяжении пятидесяти пяти лет, вырывается наружу и, не в силах совладать с порывом, извергаю слова.

– Вот как! Значит, теперь я услышу, какой плохой матерью я была? Ты об этом? Как паршивое детство испортило тебе всю жизнь? Так вот я тебе скажу, Виктория, – ты и понятия не имеешь о том, что такое паршивое детство.

Я слышу собственные слова, но эхом во мне отзывается другой голос, и я прихожу в ужас оттого, что эти слова могли слететь с моего языка. Как слова, которые я обещала никогда, никогда в жизни не говорить своему ребенку, отразились эхом через поколения. Вижу изумление и страх на лице Виктории. Первый раз в жизни я подняла голос. Выложила все, что чувствую, предварительно не обдумав последствия.

Это право всегда принадлежало другим.

– Ладно, – говорит дочь, забирая свою сумочку. Прежде чем подняться, она достает из бумажника и кладет на стол купюру в сто крон. Я не в состоянии вымолвить ни слова. Ее мгновенная капитуляция перед внезапным проявлением моей злости ввела меня в ступор. Мой новый взгляд на жизнь позволяет сразу заметить, что дочь унаследовала мой страх. Страх лишиться той крошечной доли любви, на которую еще можно надеяться.

Повернувшись к выходу, вижу, что Виктория уже ушла. Я осталась одна в помещении, где полно людей. Слышу гул пятничного вечера и беззаботную, ничего не значащую болтовню. Они по-прежнему живут в мире, где по наивности говорят: «если я умру», – а я хочу встать и закричать: «Правильно говорить “когда”! Когда я умру! Я отличаюсь от вас тем, что вижу, как исчезают дни».

Положив еще сто крон на стол, поднимаюсь с места, чтобы идти домой. Мерзну в своем нелепом весеннем пальто. Выбираю длинную дорогу, хотя времени в обрез. Дело не в скорости шагов. Я тороплюсь расставить все по местам.

Разобраться, чтобы иметь силы покинуть.

В узких переулках меня внезапно настигает паника. Я осознаю степень своей сосредоточенности – чтобы не поддаться панике, требуется вся моя сила воли. Встреча с Викторией нарушила мой хрупкий баланс. Нет теперь ни отговорок, ни смягчающих обстоятельств. Мне сразу становится ясно, как мелочна была моя неспособность жить и сколько возможностей я упустила. Все эти бесполезные разговоры, в которых главное всегда обходилось молчанием. Все потерянное время и все, чем я пренебрегла.

Я тороплюсь, насколько мне позволяет ненадежная левая нога, поворачиваю направо в переулок Йорана Хельсинге и уже на подходе к подъезду спотыкаюсь о булыжник и прислоняюсь к стене, чтобы не упасть.

Задерживаюсь на мгновение, сначала – чтобы восстановить дыхание, а потом, успокоившись, стою просто так.

Прислушиваюсь к шуму пятничного вечера. Дрожу на морозном воздухе. Он пахнет чадом, который доносится, наверное, из близлежащего ресторана, где повар готовит еду для нетерпеливых гостей. Или, может быть, это семья хлопочет над пятничным ужином где-то там, за светящимися окнами. В конце переулка идет какая-то компания. Звук голосов то нарастает, то смолкает. Шаги затихают. Никто из них не знает, что их ждет. Может быть, для кого-то этот вечер изменит всю жизнь, а для других пройдет незамеченным.

Подняв глаза туда, где между домами темнеет кусочек неба, я вижу горстку звезд. Вот если бы у меня осталась моя детская вера в сверхъестественное. Помню, как меня зачаровывали россыпи звезд на небе и мысли о бесконечности космоса. С тех пор прошло много лет, и вот я долго стою и думаю, какие вопросы еще имеет смысл задать. И не могу придумать ни одного, который казался бы мне значимым.

Оставив звездное небо на произвол судьбы, нажимаю код подъезда.

Довольно скоро я завершу свой путь и, может быть, там, на финише, наконец узнаю, зачем все это было.

Андреас

Мысли сводят меня с ума.

Я пережевываю вновь и вновь все «если бы», восстанавливаю хронологию событий с начала до конца и в обратном порядке, и все равно не нахожу ответа, который бы меня удовлетворил.

Я пытаюсь найти ключевой момент, положивший всему начало. В точности определить, когда был дан старт случившемуся. Отматываю время назад, но от каждого события в разные стороны идут новые ответвления, каждому эпизоду предшествует тысяча случайностей, которые обусловлены стечением тысячи других обстоятельств, возникших ранее.

Может быть, это произошло, когда я согласился нарисовать проект отеля? Какие совпадения и случайные встречи привели к тому, что выбрали именно меня? И что вообще подвигло их на строительство этого отеля? Если бы я отказался, мы с коллегой Каролиной не пошли бы на встречу с заказчиком и у нас не было бы повода пройтись по стокгольмскому Сити мимо этого ювелирного магазина. Если бы мужа Каролины не усыновили в свое время из Кореи, их дочь никогда не появилась бы на свет, не отмечала бы день рождения и не заказала бы в подарок брелок к своему браслету. Тогда мы просто прошли бы мимо, не останавливаясь.

Но мы зашли внутрь.

В результате миллиона случайных совпадений, которые сплелись в бесконечную сеть, именно мы и именно в этот момент зашли именно в этот магазин.

Кроме нас, покупателей не было. Каролина стояла у прилавка, выбирая брелок, а я коротал время, разглядывая часы в стеклянной витрине. С того места, где я стоял, входную дверь было не видно, и я не заметил, как она открылась. Потом все произошло очень быстро. Из-за закрывавшей обзор витрины я увидел краем глаза, как Каролину оттолкнули в сторону. Прошло несколько секунд, прежде чем я понял, что произошло. Человек в черной куртке с натянутой на лицо маской направил пистолет на женщину, стоявшую за прилавком.

– Money! Gold! Quick![4]

Продавец стояла как парализованная, глядя на оружие. Мужчина тряс перед ее лицом полиэтиленовым пакетом из магазина H&M. Не помню, думал ли я о чем-то в этот момент. Мой разум не реагировал, у меня никогда не было прежде подобного опыта.

– Hurry![5]

Грабитель опустил пакет на прилавок. Женщина по-прежнему стояла, не двигаясь. Не знаю, почему он вдруг заметил меня. Может быть, я пошевельнулся или он услышал мое дыхание. Долю секунды мы смотрели друг другу в глаза. Два пылающих глаза в отверстиях бандитской маски. Как будто в меня воткнули кол. Страх захлестнул меня, заполнив все мое существо. Грабитель бросился ко мне и приставил оружие к виску.

– Down! Down![6]

Я невольно поднял руки над головой и опустился на колени, потом, чувствуя дуло у виска, лег на пол. Я лежал на боку, подтянув к себе колени и съежившись, пытаясь исчезнуть. Я хотел спрятаться, закрыв голову руками, но боялся коснуться пистолета. «Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое».

– Money![7]

Я взглянул вверх, но понял, что грабитель кричал продавщице. Меня пронзила мысль, что он нереален, что это – безликое зло, воплощенное в человеческом образе. Но потом я почувствовал запах тела, смешавшийся с запахом мыла или дешевого одеколона. Этот запах. Внезапно со скоростью молнии в моем сознании мелькнул и тут же исчез другой эпизод.

– I will kill him! Give me money![8]

Угроза прошла по мне электрическим разрядом. Я был в его власти и не мог ничего предпринять. Женщина продолжала стоять за прилавком, ее руки беспомощно висели. Открыв рот, она смотрела на меня ничего не понимающим взглядом. Напор дула усилился. Я лежал неподвижно. Все мое тело было абсолютно беззащитно. «Я не хочу умирать. Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое. Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое…»

Прошло то ли десять секунд, то ли год. Ни один другой момент в моей жизни не был так оторван от реальности. Я лишь взывал к божьей помощи, впервые в жизни обращался к Богу, но знал только первую строчку. Открыв на мгновение глаза, я увидел ногу в джинсах и потертые кроссовки Nike. Зеленое пятно от травы. Он ходил по обычному газону и запачкал обувь травой, как обычный человек. «Он – обычный человек! Пожалуйста, не убивай меня! На моей обуви есть такие же пятна от травы! Я такой же, как ты! Отче наш, пожалуйста, сущий на небесах, я не хочу умирать!»

Спустя вечность я услышал шуршание полиэтиленового пакета и взглянул вверх. Стоя у прилавка, Каролина снимала брелоки с бархатных подставок. «Открывай кассу!» – кричала она, обегая прилавок. Каролина нажимала все кнопки подряд, но, так и не добившись результата, толкнула продавщицу, и та вышла из оцепенения. Услышав звук открывающегося ящика кассы, я увидел, как Каролина сгребает в кучу его содержимое и кидает в пакет из H&M.

– It's all money they have. Here! Please don't kill him[9].

Давление на висок ослабло. Поднявшись на ноги, мужчина помчался к прилавку, схватил пакет и, держа пистолет наготове, попятился к выходу. Толкнув ногой дверь, он убрал оружие и в следующее мгновение исчез в толпе на Дроттнинггатан.

Я продолжал лежать, не в состоянии подняться. Ни один мускул мне не подчинялся. Удары пульса отдавались в каждой клетке моего тела, меня било крупной дрожью. Подбежавшая Каролина пыталась поднять меня с пола.

– Звони в полицию! – закричала она женщине за прилавком, но та не реагировала. Только тяжело дышала, не отрывая взгляда от входной двери. Каролине удалось немного приподнять меня, и я полулежал, опираясь спиной о стену. Одной рукой придерживая меня за плечи, другой она рылась в своей сумочке. Продавщица осела за прилавком на пол. Из разговора Каролины с полицией я помню только отдельные слова. Ограбление, пистолет, в маске, черная куртка, пакет H&M. Больше до прихода полиции я ничего не помню. Мужчина и женщина, еще двое полицейских остались стоять у входа. Только в этот момент Каролина перестала себя контролировать, опустилась на пол и разрыдалась.

– Черт, черт, черт. – Она сидела, наклонившись вперед, обхватив голову руками.

От этого вида по телу пробежал нервный импульс, и мышцы вновь обрели силу. Мне удалось подняться на ноги. Женщина за прилавком шумно задышала. Полицейские присели на корточки рядом с обеими женщинами, которые все еще переживали шок, и повернулись в мою сторону, чтобы уточнить информацию.

– Вы видели, в какую сторону он убежал?

– Влево.

Женщина-полицейский повторила мои слова, передав их по рации.

– Как он выглядел?

– Не знаю, на нем была маска. Среднего роста, как я приблизительно. Белые кроссовки Nike. Довольно поношенные. Одет в джинсы и черную куртку.

– Что-нибудь еще? Можете ли вы оценить его возраст по голосу или другим признакам?

Я отрицательно покачал головой.

– Без понятия, кажется, довольно молодой, но точно сказать трудно. Он говорил по-английски.

– С акцентом?

– Не знаю.

– Вы заметили цвет его глаз?

Резкий толчок в груди. Кровь стала пульсировать, каждый удар сердца отзывался во всем теле, до кончиков пальцев.

– Вы видели его глаза?

Как ни странно, мне было трудно описать их. Я помнил только свои ощущения.

– Голубые или серые. Какие-то светлые. Я видел их всего мгновение.

Каролина немного успокоилась, и полицейский, который был рядом с ней, подошел ко мне. Положил руку на плечо и подвел к двери. Обращаясь ко мне, он понизил голос:

– Послушайте, какой у вас размер брюк?

Вопрос прозвучал настолько неуместно, что я, повинуясь рефлексу, опустил взгляд. Темное пятно растекалось от паха по левому бедру. Я стремительно повернул голову в сторону Каролины, чтобы понять, видит ли она меня, но ее внимание было поглощено мобильным телефоном.

– Назовите ваш размер, и я попрошу кого-нибудь из парней, караулящих вход, заглянуть в магазин напротив. Это будет быстро. Они включают мигалку и проходят без очереди.

Я был не в состоянии улыбнуться его шутке. Полицейский исчез за дверью и отдал распоряжение коллеге. Я остался стоять, повернувшись спиной к остальным. Потом мой благодетель вернулся и опять подошел к Каролине. Со своего места у входа я видел, как подошли мужчина и женщина и обратились к полицейскому, стоявшему снаружи. Мгновение спустя они зашли в магазин. Когда они проходили мимо меня, я отвернулся, чтобы не заметили. Это были сотрудники кризисной группы сети магазинов – они опустились рядом с женщиной за прилавком.

– Андреас! – крикнула Каролина, и я повернул голову в ее сторону, чтобы показать, что услышал ее. – Нас подвезут до офиса, если мы хотим. Или ты хочешь домой?

– Поедем в офис.

Каролина подошла ко мне, и я отвернулся. Внезапно осознал, что от меня, наверное, пахнет. Положив руку мне на плечо, она мгновение стояла молча. По этому жесту стало понятно, что уже все заметила.

– Ничего страшного, Андреас. Мне кажется, я тоже слегка обмочилась.

И только тогда я почувствовал злость. Яростное желание что-нибудь размозжить, разбить в пух и прах, снять напряжение, сковавшее болью мое тело. В дверях появился полицейский с моим пакетом в руках. Избегая его взгляда, я схватил пакет и, прикрывшись им, обошел прилавок и прошел в помещение для персонала. Рванул ручку. Чертов чулан. Чертов склад. Чертова ссаная кухня и совершенно отстойный стол в этом проклятом, ссаном ювелирном магазине, который надо бы стереть с лица земли. Найдя туалет, я заперся в нем, избегая своего отражения в зеркале. Сорвал ценники с темно-синих джинсов и зеленых трусов. Свои вещи затолкал на дно мусорной корзины. Натянул брюки, длинные штанины подогнул. Сполоснул лицо холодной водой и, когда удалось немного успокоиться, вернулся в торговый зал.

Мы возвращались в офис на полицейской машине. Каролина позвонила и рассказала, что произошло, поэтому коллеги встретили нас у дверей. Мы собрались на кухне. Все хотели услышать подробности об ограблении, и мы рассказали. Говорила в основном Каролина. Я достаточно быстро осознал, что ее переживания не совсем совпадают с моими воспоминаниями. Например, время. Последовательность событий. Все время, пока она рассказывала, я сидел и думал, в какой момент обмочился. Каролина этот эпизод не упомянула, а я поражался, сколько места он занял в моем собственном сознании.

Унижение.

Оказаться беспомощной жертвой чужого насилия.

Должен ли я был отреагировать по-другому? Физически я достаточно силен и натренирован, и грабитель по росту и весу не отличался от меня. Почему я не сразился с ним? Не перехватил пистолет, хотя мог дотянуться до него? Почему не пытался побороть грабителя? Я был единственным мужчиной, и только я мог с ним справиться. Может быть, я внушил себе это сам, но мне показалось, будто над столом повис незаданный вопрос. От других, не от Каролины.

– Полиция предложила психологическую помощь, если мы почувствуем, что в ней есть необходимость. Нам дали телефон горячей линии для жертв преступлений. Ты не хочешь позвонить, Андреас?

– Что?

– Обратиться за психологической помощью по горячей линии для жертв преступлений?

– Не знаю. Думаю, нет.

Один из коллег советовал позвонить. Другие полагали, что это уж слишком, и не понимали, чем нам могут помочь. Что случилось, то случилось. И ведь никто же не пострадал.

– Мне все равно кажется, что лучше поговорить с психологом или кем-нибудь еще, – настаивал один из коллег. – Я читал об этом. После таких переживаний может возникнуть посттравматический стресс, вроде так его называют.

Нам задавали вопросы. Раз за разом Каролина возвращалась к подробностям, о которых уже рассказывала. А я становился все более молчаливым. И все время сравнивал себя с Каролиной. Она поступила безупречно. Возможно, именно благодаря ее действиям я остался в живых. Я никак не мог отогнать вопрос, смог бы я сохранить такое же присутствие духа, если бы мы поменялись ролями. Ответа на этот вопрос я не знал. Может быть, я впал бы в ступор, как женщина за прилавком.

Внезапно я почувствовал, что соскучился по Òсе и детям. Я инстинктивно вытеснял их из сознания, они не умещались рядом с такими мыслями. Взглянув на часы, я сказал, что мне пора домой, чтобы успеть отвезти Майю на тренировку. Каролина, поднявшись, обняла меня.

Как только я закрыл за собой дверь, меня охватило еще одно неприятное волнение: что скажут обо мне за глаза?

На полпути к метро я остановил такси. Меня довезли до станции Сальтшё-Дувнес, где утром я оставил машину.

Самым обычным утром.

Всего-навсего семь часов назад. Я долго сидел на водительском месте. Смотрел на старое здание вокзала и провожал взглядом электрички, каждые двадцать минут проносившиеся мимо. Люди садились на поезд и сходили с него, некоторые лица были знакомы мне по родительским собраниям в школе. Мне было просто необходимо посидеть и понаблюдать за привычным ходом событий. Вернуться к своему обычному состоянию, прежде чем воссоединиться с семьей. Спустились сумерки. Маленькая парковка постепенно пустела. «Я не могу рассказать об этом, – думал я. – По крайней мере, Òсе и детям. Особенно детям. Я не имею права передать им этот страх. Отцы не должны, пасуя перед угрозой, беспомощно лежать под дулом пистолета и молить о пощаде. Отцы оберегают от зла. А Òса? Что из случившегося я смогу рассказать ей? Я же ее знаю, она вытянет из меня все подробности. Захочет в точности узнать, как все произошло, а потом будет возмущаться, почему это случилось именно со мной, и попытается, что-нибудь предпринять. А уже поздно. Ничего не поделаешь».

Я подумал о своих родителях. Как они все детство были рядом со мной, создавая чувство безопасности. Мы жили в таунхаусе в Эскильстуне. Папа работал учителем, мама – зубным врачом-гигиенистом, оба имели активную жизненную позицию и состояли в общественных организациях. Помню, как они старались сделать мир хотя бы немного лучше. Говорили, что все люди по сути своей добры. Что некоторые сбиваются с пути, но на это всегда есть свои причины. Я подумал об отце, о том, как он болел душой за своих учеников и часто с грустью повторял, что уже в школьные годы можно предугадать, кто из учеников достойно справится со взрослой жизнью. Ему было достаточно одной встречи с родителями трудного подростка, чтобы предсказать его будущее. И как отец убивался каждый раз, когда оказывалось, что он был прав. Мой отец – умный и добрый. Он всегда знал, что необходимо предпринять.

«Нет, я не могу рассказать. Мои дети имеют право на чувство безопасности, с которым вырос я сам».

В прихожей пахло чесноком и карри. По вторникам и четвергам готовит Òса, я готовлю по понедельникам и средам. Такое распределение обязанностей позволяет нам через день задерживаться на работе подольше.

– Привет! Ты вовремя! Через десять минут все будет готово.

Я зашел в ванную, снял одежду и, скомкав, затолкал ее в стиральную машину. На мгновение присев на корточки, я наблюдал, как барабан наполняется водой и делает оборот, а вещи постепенно намокают. Хотелось принять душ, но пришлось довольствоваться мытьем рук. Когда Òса крикнула, что ужин готов, я стоял и рассматривал свое отражение в зеркале. Влажными пальцами пригладил волосы, натянул спортивные штаны и пошел на кухню.

– Только что звонила твоя мама. У них в Малаге двадцать градусов тепла.

– Звучит прекрасно!

– И не говори. Думаю, нам тоже стоит переехать туда, когда выйдем на пенсию. Твоему отцу, похоже, намного лучше с суставами. Да, кстати, я подумала про эту услугу, о которой мы с тобой говорили, – продукты на неделю. – Òса поставила на стол миску с рисом и подошла к холодильнику. – Родители Элин говорят, что это очень удобно. В воскресенье вечером на дом доставляют ингредиенты и рецепты для пяти ужинов, а дома нужно иметь только некоторые базовые продукты типа молока, масла и муки. Правда, здорово? Вильям! Майя! За стол! – Бросив на меня быстрый взгляд, она открыла банку с соусом чатни, потянула на себя ящик стола и достала ложку. – Как думаешь?

– Ну да.

– Подумай только, как будет здорово избавиться от необходимости планировать меню на неделю. Я уж не говорю о том, сколько времени мы сэкономим на выходных, если не будем сами закупать все продукты на неделю вперед. Пора к столу.

Майя и Вильям уселись на свои места. Òса положила им рис. Мы неоднократно обсуждали, что детям пора самим накладывать себе еду, ведь одному уже исполнилось семь, а другой – девять, но мы как будто вечно торопимся, ни в чем не допуская промедлений.

До конца вечера я как-то продержался. Сделал уроки с Вильямом, вычистил компьютер Майи от вируса, развесил стирку, потом, чтобы подольше побыть одному, разложил чистое белье. Может быть, я был молчаливее, чем обычно, но, похоже, никто из членов семьи ничего не заметил. Когда дети уснули, Òса предложила вместе посмотреть фильм. Я сказал, что хочу лечь пораньше. Сослался на то, что мне надо перед сном почитать инструкцию по обновлению чертежной программы. Больше часа я лежал, уставившись в буклет и не прочитав ни единого слова, только периодически перелистывал страницы. Лишь когда Òса уснула, я отложил инструкцию в сторону и расслабился. Меня накрыла усталость. Этот день отнял все мои силы, и я жадно вдыхал воздух, словно запыхавшись. Òса лежала на спине, подложив руки под голову. Она касалась меня ногой явно не случайно.

Я перевернулся на бок и стал рассматривать ее, пытаясь дышать в унисон.

Моя жена, спутник моей жизни.

Внезапно все стало таким невероятным.

Я осторожно провел кончиком пальца по ее руке – ровное дыхание на секунду сбилось. Ведь я воспринимал нашу жизнь как данность. Мы встречались вечерами, засыпали в одной постели и вместе просыпались по утрам – все это было само собой разумеющимся. Я никогда не задумывался о хрупкости этого бытия, о том, что достаточно одного судьбоносного мгновения, чтобы все разрушить.

Меня охватило чувство глубокой благодарности. Я живу, и в моей жизни есть Òса и дети. Мысль о том, что я могу потерять их, невыносима. В этом свете мое решение утаить случившееся не выдерживало критики, казалось почти изменой. Пережитый страх нарушил мой внутренний мир, и если я не откроюсь Òсе, она уже не будет знать, кто я такой.

Я провел пальцем по ее руке немного сильнее. Не хотел ее будить и все же хотел, чтобы она проснулась. Òса пошевелилась во сне, но потом ее дыхание вновь стало ровным. Я не мог больше лежать. Рывком встал с кровати и натянул на себя халат, а жена, несмотря на мои резкие движения, продолжала крепко спать.

На мгновение я задержался в дверях, надеясь на ее пробуждение.

Лампа в комнате Майи была погашена. Я включил свет в коридоре напротив, так, чтобы он освещал постель. Долго стоял и просто смотрел на спящую дочь. Потом зашел к Вильяму – он, как обычно, уснул с включенной лампой, и я присел на его стул у письменного стола. Вспомнил, как я проклинал время, когда пора было забирать детей из садика или с продленки. Как по утрам в выходные мне хотелось спать вместо того, чтобы проводить время с детьми. И как тешил себя мыслью, что когда-нибудь они станут старше, и мне уже не придется разменивать свою жизнь на спешку.

В нынешних обстоятельствах это казалось немыслимым.

Как многое я мог потерять.

Я вновь лег в постель с твердым намерением рассказать обо всем на следующий день.

Но я этого не сделал.

Утро прошло в обычной спешке, и на работе все было почти как прежде. За обедом мы с Каролиной лишь коротко обсудили случившееся. Потом опять вернулись к профессиональной беседе и остаток дня посвятили подведению итогов вчерашней встречи по проекту строительства отеля. Настроение налаживалось. Вечером дома я не нашел в себе сил, чтобы разбередить все заново. Так и промолчал.

А дни все шли.

Наверное, я стал чаще оборачиваться в метро и болезненно реагировать на внезапные громкие звуки. Но в целом я справлялся. Я смотрел на семью другими глазами и научился больше ценить моменты, которые проводил вместе с ними. Мы с Каролиной продолжали работать над чертежами отеля, заказчик был доволен, приближалась финальная стадия проекта. Поэтому мой срыв оказался полной неожиданностью. Это случилось в скором времени после окончания обеденного перерыва. Я сидел за чертежным столом. Каролина стояла немного поодаль и обсуждала с коллегой свою новую квартиру.

– Мне там очень нравится. Осталось только несколько полок повесить, а так все уже обставлено. Надо будет кого-нибудь попросить помочь мне прикрутить их. Эти проклятые каменные стены.

Ничего из сказанного ко мне не относилось. И все равно вызвало мое раздражение, на каком-то физическом уровне. Что-то обожгло меня внутри.

Каролина закричала через весь кабинет:

– Данне, ты не заедешь ко мне, чтобы помочь просверлить дырки в стене? Мне нужно повесить полку.

Ручка выпала у меня из руки. Не в состоянии остановиться, я повернулся к Каролине со словами:

– А почему ты сама этого не сделаешь? Надо всего-навсего дрель купить.

– У меня есть дрель.

– Так в чем проблема? Надо просто просверлить.

Я понимал ее замешательство. Каролина не понимала, шучу ли я. Внутри у меня нарастал гнев, а голос стал грубым и резким.

– Ну и что это за равенство? Почему ты сама не можешь повесить свою полку?

Всякое движение в комнате прекратилось, все замерли. Все внимание было приковано ко мне, и я вскочил со стула.

– Нет, меня это бесит! Все мужики – козлы, говорите? Ни постирать, ни убрать, ни обеда приготовить не могут. А сами-то что? Уж равенство, так равенство – и женщины тогда должны меняться, чтобы освоить то, что раньше делали только мужчины. А как иначе? А если бы я тебя попросил прийти ко мне домой и помочь мне погладить рубашки? Как бы ты к этому отнеслась?

Вокруг все затихло. Я слышал лишь удары своего пульса. Кто-то поставил кофейную кружку на мойку, я вздрогнул и весь передернулся: – Как тут вообще можно работать, ни фига не сосредоточишься!

Собрав в охапку чертежи, я засунул их в сумку.

– Как меня достало все это занудство!

С этими словами я покинул офис. И с тех пор не возвращался. Но время идет. Каролина шлет мне по несколько сообщений в день, а Òса скоро потребует, чтобы я пошел в поликлинику.

Никто, кроме меня, не знает, что произошло.

Никто никогда меня не поймет.

Эти глаза. От них словно ожог остался на сетчатке.

Его лицо скрыто.

Мое – обнажено.

Он всегда узнает меня при встрече, я его – никогда.

Будиль

Я начала грезить. Не мечтать о будущем, конечно, – я и раньше-то этого не делала, а сейчас уже поздно – нет, ночью я устремляюсь в незнакомые края и получаю необычные впечатления. Меня удивляет насыщенность этих снов. Здесь и пейзажи, которых я не видела наяву, и люди, которых никогда не встречала; как, спрашивается, они оказались в моем мозгу? Откуда все это?

Во сне я часто стою у воды. Вижу, как под водной гладью движутся крупные рыбы – иногда это просто огромные тени, а иногда в прозрачной воде можно различить каждую блестящую чешуйку. Иногда рыбы пугают меня, хотя я стою на суше, и им меня не достать.

Пробуждаясь по утрам, я некоторое время лежу в постели, пытаясь подвести итог ночным приключениям, и воображаю, будто они чего-то хотят от меня. По крайней мере, помогают отсеять все мелкое, отсечь ненужное, обтесав значимое.

На этой неделе я осознала нечто важное для себя. И помогли мне в этом не сны, а Интернет. Я ввела слово «смерть» в строке поиска и получила 5 670 000 результатов. Вероятно, этому не стоит удивляться, ведь рано или поздно она коснется всех. Ничто так не объединяет людей, как смерть, хотя немногие готовы это признать. Для меня это способ познакомиться с понятием, но прочитанное вызывает у меня растерянность. Я не смогла узнать себя в текстах, где тревога и страх смерти считаются бесспорными, и это подтолкнуло меня к самоанализу. Может быть, со мной что-то не так? Потому что я не боюсь. Я не верю ни в рай, ни в ад, а пустота, которую я ожидаю ощутить, когда все закончится, представляется мне скорее освобождением. В определенные периоды жизни такая перспектива меня даже радовала. Стремление к покою. Или, быть может, к свободе?

Я отношусь к типу людей, которые крайне редко думают о том, что ждет их после смерти. Этот вопрос никогда не интересовал меня, потому что ответа на него все равно не найти. Я думала: «будь что будет», – и сейчас вдруг понимаю, что многое в моей жизни было точно так же пущено на самотек. Будто необходимость активного участия в собственной жизни страшила меня больше, чем то, что ожидает впереди.

Очень сложно представить себе состояние небытия. Мозг отказывается осознавать его, но на самом деле это всего лишь логическая проблема, которая будет решена сразу, как только отпадет необходимость думать.

Может быть, к смерти привыкаешь, когда она неоднократно проходит мимо, совсем рядом. Когда уносит самых близких тебе людей. Конечно, были моменты, когда смерть заставляла меня опуститься на колени, но я вновь поднималась, и жизнь шла своим чередом. Так почему моя собственная смерть должна восприниматься иначе? Считать себя незаменимой было бы верхом высокомерия. Утверждать, что именно мое присутствие на этом свете необходимо. Если я никогда не тосковала по временам, предшествовавшим моему появлению на свет, почему я должна испытывать тоску по времени, которое наступит после моей смерти?

Нет.

Боль утраты ложится бременем на оставшихся в живых. Тех, кто должен восполнить пустоту. И как бы плохо Виктория ко мне ни относилась, из собственного опыта я знаю, что самое трудное – закрыть зияющую дыру за тем, чьей душевной близости тебе, положа руку на сердце, никогда не хватало. Поэтому я чувствую себя в долгу и беспрестанно ощущаю, как уходит время, но не знаю, что мне с этим делать.

С нашей последней встречи прошло две недели. Сколько раз я держала в руках телефон, а потом откладывала его в сторону, так и не позвонив. Я просто не могу подобрать слова.

Нет. Смерть сама по себе не пугает меня. Но при мысли о том, как я буду умирать, я начинаю задыхаться от бессилия. Все мои мускулы постепенно ослабевают.

Они перестанут действовать, один за другим, и наступит день, когда я окажусь на полном попечении других. И это страшит меня больше всего. Всю волю приходится собирать в кулак, чтобы не думать об этом.

Попросить о помощи – значит остаться в долгу.

А долгов у меня и так предостаточно.

Поэтому я приняла решение. Расспросив лечащего врача о возможных вариантах, я поняла, что имею право отказаться от терапии, поддерживающей жизнеобеспечение, но назначить лечение, которое ускорит мой конец, врач не может. Я не совсем понимаю, что она имеет в виду. Как я смогу отказаться, не имея возможности говорить? Язык и губы перестанут мне подчиняться задолго до моей смерти. Когда я не смогу больше глотать, меня будут кормить через зонд. Когда возникнут проблемы с дыханием, меня подключат к аппарату искусственной вентиляции легких. Когда я буду страдать от пролежней, запоров и сильных болей, мне будут давать болеутоляющие средства. И еще лекарства от тревожных состояний.

Но они не помогут мне умереть.

Я помню соседскую собаку. Которую выгуливала, притворяясь, будто она – моя. Когда собака заболела и жизнь стала для нее мучением, никто не сомневался, что ей надо помочь, усыпив. Такое решение рассматривалось как проявление любви. Я изнывала от тоски, а хозяева объясняли мне, что не прервать страдания собаки ради собственного утешения – эгоистично.

А с человеческой жизнью все по-другому. Когда тело отказывается бороться, его функции берут на себя различные аппараты, и каждая секунда продления жизни считается чрезвычайно важной, даже если она невыносима. Считается, что это вопрос принципа. Здоровые, мы имеем право распоряжаться своей жизнью, а за умирающих решение принимает общество. Мне это кажется странным. Каждый день я читаю новости об оптимизации здравоохранения и сокращении ресурсов. О том, как тяжелые больные месяцами ожидают лечения. Как на пределе возможностей трудятся медицинские работники, и как их угнетают недостаток времени и переполненные отделения, где пациентам приходится лежать в коридорах.

Так почему им непременно нужно поддерживать жизнь во мне?

Но с лечащим врачом я этими мыслями не делюсь. Когда стало понятно, что она мне не поможет, я начала осторожнее подбирать слова. Не хочу раскрывать свои планы тому, кто может помешать мне.

Потому что решение уже принято.

– Вы хорошо спите? – спросила меня врач, прервав повисшее на мгновение молчание.

– Нет, – ответила я, хотя на самом деле никогда так хорошо не спала, как сейчас, избавившись от храпа Кристера.

– Вам трудно уснуть или вы просыпаетесь по ночам?

– И то и другое.

Врач начала печатать что-то на компьютере.

– Я выпишу вам таблетки для засыпания и еще лекарство, которое позволит вам крепко спать до утра. Хроническая усталость – один из симптомов вашего заболевания, вам надо как следует высыпаться.

После приема у врача я сразу направилась в аптеку. Коробочки я поставила в шкаф в ванной комнате и смотрю теперь на них каждый вечер, когда чищу зубы. Не знаю, сколько их потребуется, но я еще успею пополнить запас, прежде чем наступит нужный момент.

Я считаю, что это мое право.

Но время еще есть. Пока я еще дышу самостоятельно. И, как ни странно, чувствую себя живее, чем когда-либо.

Я сижу в оконной нише и пью утренний кофе. Соседи из квартиры напротив ушли на работу, поэтому смотреть особенно не на что. Ну и ладно. Я частенько теперь здесь сижу. Подумать только, ведь мне никогда было не усидеть на месте и всегда требовалось чем-нибудь занять руки. А сейчас могу сидеть часами и глядеть по сторонам. О многом надо поразмышлять. Иногда кажется, будто в голове у меня – разобранный пазл из тысячи кусочков, где почти ничего не нарисовано, кроме неба. Такой лежал обычно на сервировочном столике у моей бабушки на кухне – на его сборку уходили недели. Бабушка периодически подходила к пазлу и подолгу прикладывала разные кусочки, пока не находила нужный. Смысл этого занятия был мне недоступен.

А сейчас я поняла.

Я испытываю неустанную потребность собрать все детали. Сложить их воедино, получив обозримое изображение всех случайностей, сформировавших то, что стало моей жизнью. Наверное, это и означает – примириться со своей судьбой. Звучит слегка высокопарно, на мой взгляд, но прежде, чем умереть, я хочу разобраться, почему все случилось именно так, а не иначе.

Почему столько времени оказалось потрачено понапрасну?

На этой неделе я завела себе определенный распорядок. День начинается с чашки кофе в оконной нише, потом я отправляюсь на прогулку. Иногда проезжаю небольшой отрезок пути на автобусе, потому что хочу менять маршруты прогулок. Я ведь так многого еще не видела. Обедаю обычно где-нибудь по пути. Потом возвращаюсь домой, чтобы поспать. Силы у меня уже не те, что прежде, и отдыхать надо чаще. В четыре выхожу в ресторан. Я всегда выбираю один и тот же столик, и персонал уже начал обмениваться со мной парой слов – впервые в жизни я стала постоянным клиентом. Я беру с собой книжку и читаю, потягивая вино, но в основном смотрю поверх страниц и украдкой прислушиваюсь к разговорам вокруг.

Придя домой, изучаю содержимое папиных коробок. Он свез сюда почти все, вот почему в его квартире сопровождаемого проживания было так мало документов и фотографий из личного архива. Я очень медленно все перелистываю. Каждая страница – еще один разыскиваемый кусочек пазла. Пока что найденное не раскрыло мне никаких тайн, но суть написанного черным по белому при новом взгляде становится еще очевиднее.

Вчера, проходя мимо турагентства, я обратила внимание на провокационную вывеску: «Десять мест на Земле, которые вы должны увидеть, прежде чем умереть». Предложение казалось соблазнительным, и я долго стояла перед витриной, размышляя. Я не могла придумать ни одного места, которое мне обязательно нужно увидеть, но вспомнила несколько таких, куда хотелось бы вернуться. Еще раз посмотреть на них новым взглядом.

Мы редко осознаем, что видим что-то в последний раз в своей жизни.

Домик бабушки и дедушки вблизи Нючёпинга. Я бы хотела вновь спуститься по тропинке к морю и проверить, помнят ли ноги каждый камень. Рощица за домом в Аспуддене[10], где мы снимали квартиру, – наше с Дороти пристанище во время маминых вспышек гнева; мы убегали туда, когда отец говорил, что она не совсем вменяема. Завораживающая тропа к озеру Троллей в заповеднике Абиску в Шведской Лапландии, где я однажды побывала с отцом.

Но в этой жизни всего получить невозможно.

Домик бабушки и дедушки продали в конце семидесятых, и тропа к озеру Троллей из-за ноги теперь мне недоступна. А вот в Аспудден я поеду сразу, как только допью кофе.

Я одеваюсь потеплее. Весна все еще заставляет себя ждать, последние дни было пасмурно. Впрочем, в переулки Старого города солнце попадает редко, так что это не имеет большого значения. Я иду пешком к станции метро на площади Мэларторьет. Мужчина торгует цветами, и мне хочется купить букет. Там, куда я направляюсь, вручать его некому, но я теперь стараюсь следовать своим порывам.

Взгляд блуждает по цветочному буйству красок. В это время года продают в основном тюльпаны. Мне хочется купить что-нибудь другое, потому что тюльпаны пахнут отхожим ведром и описанными простынями из Гранебу.

– Десять тюльпанов за сорок крон, два букета за шестьдесят.

Продавец улыбается, и мы встречаемся с ним взглядами, но, засмотревшись на тюльпаны, я забываю ответить. Всю жизнь избегала этих цветов. Запах узнается даже по мимолетному виду. А ведь в Гранебу ноги моей никогда не было, и я не знаю, как там пахнет отхожее ведро и описанные простыни.

Зато это знала моя мама.

Можно ли перенять чужие воспоминания?

– Беру два, – слышу я собственный голос и достаю бумажник.

Поездка в метро занимает не больше одиннадцати минут. А кажется, будто я отправляюсь в другие времена. Я бреду вдоль улиц моего детства, мимо моей старой школы, дома, где раньше располагался кинотеатр «Трэнан», снесенного продовольственного магазина. Напрасно я ищу бассейн, куда мы с папой иногда ходили по воскресеньям – помню, как еще у входа в нос ударяли пары хлорки, и этот запах оставался на коже несколько суток спустя. Бассейн сровняли с землей, он уступил место детскому саду.

Я осознаю, что за прошедшие годы многое изменилось. А вот мои воспоминания совсем не обновлялись. У некоторых из них острые, словно лезвие, края, и я приближаюсь к ним с осторожностью. Другие отрывочны, и мне хотелось бы иметь возможность расспросить сестру о подробностях.

Моя младшая сестра Дороти.

Сестру назвали в честь главной героини «Волшебника из страны Оз» – фильма, который, по утверждению мамы, спас ей жизнь. Естественно, в первый же день в школе сестру из Доры переименовали в Дуру, но от мамы мы это тщательно скрывали. Мама столько раз пересказывала содержание любимого фильма, что, когда его, наконец, показали в кинотеатре Аспуддена, я плакала от разочарования по дороге домой. Незаметно, конечно – господи, в благополучных условиях моего детства поводов для слез и быть не могло. Просто мамина версия имела мало общего с тем, что разворачивалось на экране. Удивляться тут нечему, поскольку видела его мама всего один раз, а с учетом ее склонности все драматизировать искажения неизбежны.

Моя мама была человеком специфическим. Этому имелось свое объяснение, но в критические моменты оно служило нам слабым утешением. Никто никогда не сомневался в том, что ее детство прошло в аду. Я сомневалась в этом в последнюю очередь. Да и папа тоже – он всегда выступал на ее стороне. И все равно мама посвящала много времени тому, чтобы убедить нас. Наше добровольное сочувствие казалось ей недостаточным, рана была неизлечима, а глубину пережитых ею страданий нам никогда не осознать. Мама говорила, что ей нужно восстановиться, и никто, кроме нас – ее семьи, не мог помочь ей в этом.

Я не помню, в каком возрасте я впервые услышала мамин рассказ. Но после всякий раз знала, что меня ждет, когда она приходила ко мне со своим стареньким фотоальбомом. Сначала – подробности из маминых уст, потом – мой собственный ужас.

– Всего несколько недель от роду, точно неизвестно. Вот такой я была маленькой и беспомощной, когда меня нашли на крыльце детского дома в Видтуне.

Мама показывала фотографию достаточно красивого особняка с крыльцом, выкрашенным в белый цвет.

Когда я стала постарше, то смогла разобрать, что завитушки под фотографией означают год: 1929.

– Разве можно так с детьми? – помню я свой вопрос, заданный однажды, давным-давно.

– С детьми можно как угодно. Просто, как угодно. И я – живой тому пример.

Эти слова я запомнила навсегда.

– Первые годы жизни я провела в железной кроватке. Хотя я и была очень маленькой, я помню эти холодные металлические прутья, и как я раскачивалась, пытаясь сама себя убаюкать перед сном. Нас брали на руки, только чтобы поменять пеленки. Бутылочку с молоком я держала сама, как только научилась хвататься за нее руками.

На самой ужасной фотографии в альбоме была изображена палата с рядами детских кроваток вдоль стен. Дети в кроватках выглядели такими подавленными и несчастными, что от одного вида фотографии перехватывало дыхание.

– С детьми запрещалось нянчиться. Никого нельзя было выделять.

– Бедная мама, как тебе было одиноко.

– Да, Будиль, ни один человек на всем белом свете никогда не был так одинок, как я.

– А если вы с папой умрете, я тоже попаду в детский дом?

– Не болтай ерунду, мы не умрем.

– А если вы попадете под машину?

– Не задавай глупых вопросов. Радуйся лучше тому, что у тебя есть. В твоем возрасте все, о чем я мечтала, – это детство, как у тебя.

Я перестала задавать вопросы. Ответы лишь усиливали мою тревогу, и я научилась думать о другом, пока мама не закончит свой рассказ.

Спустя два года объявилась молодая женщина, назвавшая себя матерью. Имя отца она раскрыть отказалась, потому что мама родилась вне брака и из-за этого позорного факта считалась незаконнорожденной. Жестокое правовое понятие тех времен. Фотографий бабушки не сохранилось, но я представляла себе истощенную, укутанную в шаль девушку в потрепанной одежде. Еще у нее был с собой узелок с серными спичками – хотя что такое серные спички, я не очень понимала. Правда, мама утверждала, будто ее мать вовсе не была из бедных. Позор родить незаконно был столь велик, что многих незамужних матерей заставляли принимать опрометчивое решение. Во всех слоях общества.

– Не уступай мужчине до замужества. Конечно, сейчас другие времена, но мужики всегда такими были и останутся – как только они получают свое, мы теряем нашу маленькую власть над ними. Не забывай об этом.

Я запомнила, но когда поняла, что имеется в виду, уже успела превратиться в одну из тех, кто на школьных танцах-обжиманцах всегда стоит в сторонке. А в отсутствие предложений уступить невозможно, хочешь ты этого или нет.

В любом случае мама моей мамы объявилась. Она вышла замуж и хотела забрать дочь к себе, однако к этому моменту врач детского дома диагностировал у моей мамы глубокую задержку развития и умственную отсталость. Поэтому бабушке посоветовали забыть о ребенке. В те времена считалось, что общество необходимо защитить от инвалидов и людей с нарушениями интеллекта, и решали эту проблему, скрывая их от человеческих глаз в закрытых учреждениях. Моя мама осталась в детском доме еще на год, а потом ее отправили в интернат для идиотов. Так называли в народе эти учреждения.

– Мне было всего три года от роду, а я жила со взрослыми и подростками, мужчинами и женщинами с поражениями интеллекта и врожденными увечьями. Одному Богу известно, как я выжила.

После первого раза мне уже никогда больше не хотелось рассматривать фотографии из маминого альбома. И все же я видела их столько раз, что «Интернат для умственно отсталых, неподдающихся обучению» в Гранебу навсегда запечатлелся в моей памяти. Тюльпаны на грядках. Те самые, которые кто-то однажды выдрал с корнями, заслужив групповое наказание. Двое суток без еды в запертой палате.

Когда я была маленькой, я столько слышала об увиденном матерью за годы в Гранебу, что до подросткового возраста засыпала только при включенном свете.

К этому моменту я обычно опять начинала внимательно слушать мамин рассказ, потому что спустя несколько лет ее мучений случилось чудо. Сотрудники интерната начали подозревать об ошибке.

– Они заметили, что я отличаюсь от других. Взять хотя бы то, что я справляла потребности в туалете. Больше никто этого не делал, уж поверь мне. И я помогала другим, хотя была намного младше их, – заправляла кровати, натягивала носки, улаживала ссоры, и именно ко мне приходили обитатели интерната за утешением, когда им было грустно. Ничего удивительного, что сотрудники задумались.

«Золушка» и «Девочка со спичками» меркли на этом фоне. Продолжение превосходило все известные мне сказки, и я обожала слушать о том, как сотрудники тут же сообщили старшей медицинской сестре, доброй бездетной тетушке сорока с лишним лет, как проводили обследования и тесты, пока не установили, что мама соответствует уровню развития нормального пятилетнего ребенка. Хотя и с небольшим отставанием по мелкой моторике – пустые для меня маленькой слова. В альбом подшили и медицинскую справку. Запись, выведенная изящным почерком, гласила, что задержка маминого развития в раннем возрасте была обусловлена недостатком внешних стимулов.

Я обожала слушать, как мама переехала жить к старшей медсестре и как несколько лет спустя та удочерила ее. Было приятно слышать, что медсестру звали Будиль и что меня назвали в ее честь. Однако эта часть повествования обычно была лишена подробностей, свою жизнь у тетушки мама изображала широкими мазками и с гораздо меньшей страстью.

– Если бы ты только знала, как я всего боялась в первые годы у тетушки Будиль. Я так боялась сделать что-то не так, что-нибудь разбить – вдруг меня опять куда-нибудь отправят. Я ведь не знала, как организован обычный домашний быт, да и тетушка вначале предъявляла ко мне слегка завышенные требования. Но она была доброй, тетушка Будиль – этого у нее не отнимешь – и, надо полагать, она спасла мне жизнь. Если бы не ее поступок, ты бы тоже не появилась на белый свет. Только подумай, как невелики были шансы. Я могла бы с тем же успехом остаться в Гранебу навсегда, так и не встретила бы твоего отца, и ты бы никогда не родилась.

Мне до сих пор непонятно, выражала ли она этими словами свою благодарность.

У моей мамы было два состояния – сон и занятость. Она убирала, стирала, вытирала пыль, гладила, пекла и снова убирала. И так – непрерывно. Мне часто хотелось, чтобы моя мама больше походила на других мам, чтобы она занимала меньше места и чуть менее бурно выражала радость, злость, усталость, грусть или ревность, и не ругалась с продавщицей в магазине, трубочистом, соседом, подругами, мусорщиком или почтальоном. Причиной очередной вспышки маминого гнева могло стать все что угодно. Просроченная упаковка молока в витрине-холодильнике или следы, оставленные трубочистом на лестнице. Недостаточно любезно поздоровавшийся сосед или проспавший почтальон. Чувствам не позволялось пройти мимолетно, их надо было испытать в полной мере. Мы с Дороти научились приспосабливаться к обстоятельствам, умели затаить дыхание, пережидая бурю, и всякий раз, возвращаясь домой, открывали дверь в квартиру с осторожностью.

Временами я притворялась, будто с моей мамой все в порядке. Насколько я помню, обстановка дома могла быть вполне хорошей, пока не случится что-нибудь непредвиденное. Я старалась быть начеку – если вовремя обнаружить опасность, можно смягчить последствия.

Позже мне стало казаться, что мама получает удовольствие от ссор. Шум вокруг заглушал душевную боль. Пусть даже на мгновение.

История знакомства и развития отношений мамы с папой остается загадкой. Возможно, они влюбились в свои противоположности. Папа был восемью годами старше, спокойный и немногословный, выражался сдержанно и всегда по существу. Он родился с заячьей губой, и от носа к верхней губе у него проходил вертикальный шрам. Поэтому отец всегда носил усы, но гнусавый голос выдавал этот незначительный дефект. Может быть, именно поэтому он вырос таким молчаливым. Отцу было трудно подбирать слова. И тем не менее, когда меня одолевала тревога, я приходила именно к нему.

– Все будет хорошо, вот увидишь, – скупо говорил он. И мне становилось немного легче.

Отец переехал в Стокгольм, когда ему исполнилось шестнадцать, а дом его детства был для меня воплощением безопасности. Он располагался совсем рядом с Нючёпингом, и мы с Дороти часто гостили там на каникулах. Дедушка, работавший столяром, мог смастерить все что угодно из нескольких обрезков досок и горсти гвоздей. В мастерской, в пристройке, он с непривычным для нас терпением позволял нам с Дороти работать на токарном станке и опробовать любой инструмент. Папа, вероятно, обладал таким же терпением, но он все время нас сторонился.

Бабушка ухаживала за садом, в котором росли яблони, сливы, груши, кусты малины, крыжовника и смородины. Все съедобное бабушка перерабатывала в варенье и повидло, а мы в дни летних каникул то и дело отправлялись на пикник, прихватив с собой корзинки с простыми булочками и черносмородинным морсом. Но больше всего мне запомнилась ловля раков на озере. Как лучи от наших карманных фонариков скользят по темной воде в августовскую ночь.

Только одной маме там не нравилось.

Об этом она сообщала папе по дороге домой.

– Я так не могу. Они постоянно говорят, как они гордятся тобой, и рассказывают, каким умненьким ты был в детстве. Разве ты не видишь – они относятся ко мне с пренебрежением? Я недостаточно хороша для их напыщенной семейки.

Это были те редкие случаи, когда папа выходил из себя. Но что он мог поделать? Мамино мнение приходилось принимать как данность. Я помню, как разгорались ссоры в поезде по пути домой, привлекая взоры других пассажиров. Как мне было стыдно за свою семью.

Иногда мне хотелось, чтобы папа немного чаще выходил из себя. Мне хотелось, чтобы он выставлял матери границы. Обычно отец становился мишенью. Молча стоял и выслушивал ее ругань, даже если она передразнивала его гнусавый голос. А когда мать переставала его обвинять, отец уходил, прихватив с собой бинокль и определитель птиц. Это злило ее еще больше. Впоследствии я задумывалась, не провоцировала ли мать его умышленно, чтобы получить ответную реакцию, подтверждение того, что она существует и что-то значит.

Но отец продолжал молчать. Возможно, это была его месть.

Отец работал старшим электромонтером на фабрике по производству кабеля в Лильехольмене и регулярно уезжал в командировки на несколько недель для подключения сложных объектов. В такие периоды мы вели себя тише обычного, чтобы не вызвать мамино недовольство. Если она шла вразнос в отсутствие отца, мы были совершенно беззащитны. Когда он уезжал, мама часто грустила. Иногда, укладываясь спать, она просила меня посидеть на краю ее кровати.

– Всего минутку, пока я не усну.

Обращалась мама только ко мне.

И никогда не просила Дороти.

Как же я жалела свою маму, пока, пристроившись рядом, ждала, когда она заснет. Мне представлялись все испытания, выпавшие на ее долю. Повзрослев, я часто задавалась вопросом, в каких ситуациях от травмированного человека можно требовать ответственного выполнения роли родителя, который должен дать своему ребенку ощущение безопасности? Ведь как бы плохо с ней в свое время ни обошлись, она все равно была мне матерью, ая – ее ребенком.

Как и Дороти.

С сестрой нас разделяли два года и сочетание генов, перемешавшихся столь причудливо, что оставалось только удивляться, как нас могли произвести на свет одни и те же родители. И в то же время наше родство с ними было очевидно: сестра унаследовала материнские каштановые локоны, а я – блондинка с прямыми волосами, как почти вся папина родня. Я была худой и поздно достигла половой зрелости, а Дороти рано обрела женские формы, и месячные у нее пришли у первой в классе, а у меня – у последней. На коротких дистанциях Дороти была быстра как ласка, зато я всегда превосходила ее в выносливости.

Но наиболее явные отличия таились внутри. Нас отличало отношение к окружающему миру. Мы росли в одном доме, спали в одной комнате, ели одну и ту же еду и большую часть времени проводили вместе. И все равно выросли такими разными. Из-за этого я полагаю, что человеческая личность в основном закладывается уже при рождении, ведь, если предположить, будто человека формирует одна лишь среда, мы с Дороти противоречим науке.

– Ну так возьми одну!

– Нет, нельзя.

В гостях у бабушкиных знакомых Дороти обнаружила коробку конфет. Мы отправились изучать чужой дом, пока взрослые сидят на кухне и пьют кофе. Мне, наверное, лет восемь, а Дороти – шесть, и она уже давно верховодит мной.

– Ну а если я ее открою? – Она вертит в руках затянутую в целлофан коробку.

– Они заметят. Если целлофана не будет. Может быть, это приготовленный для кого-то подарок.

– Да ладно, мы возьмем только по штучке. Не велика разница, все равно еще много останется.

Прежде чем я успеваю вымолвить слово, коробка открыта.

– Ну давай, бери одну!

– Бери сама!

Дороти задумывается всего на мгновение.

– Давай возьмем их одновременно.

Так мы и делаем. А ночью я не могу уснуть, мучаясь размышлениями о недостойной краже. Я боюсь разоблачения и стыда, который ждет меня при признании вины. И бабушкиного разочарования по поводу моей негодности.

В кровати рядом крепко спит Дороти, как будто все это – сущие пустяки.

Насколько я помню, никто и словом не обмолвился о случившемся. Дни приходили и уходили, а я до конца каникул так и не осмелилась посмотреть бабушке в глаза. Мучилась ли Дороти угрызениями совести, мне неизвестно. Я могла только позавидовать ее привычке с легкостью оставлять все позади и умению выходить за рамки дозволенного, не опасаясь последствий. Мое же состояние души в детские годы словно покрыто туманом, я помню лишь страх сделать что-нибудь не так и смутное чувство вины.

– Ты так похожа на отца.

Я часто слышала от мамы эти слова. Дороти она этого никогда не говорила, только мне. И хотя мама произносила их с улыбкой, я не сразу поняла, что это – комплимент. Потому что то же самое можно было сказать о маме и Дороти. Они были так похожи друг на друга. Во время самых страшных вспышек маминого гнева мы – Дороти и я – держались вместе, старались сделаться незаметными, убегали в рощу или тихо сидели в своей комнате. Но когда мама была в хорошем настроении, Дороти могла устраивать концерты, почти как она. Сестра могла разозлиться или разобидеться из-за какой-нибудь ерунды, и я никогда не могла понять, как она может себе такое позволить. С годами я поняла, какое наказание заслужила Дороти. Этот черный блеск, появлявшийся в материнских глазах при взгляде на младшую дочь. В нем угадывалось презрение. Я помню, как боялась обнаружить такое же презрение в мамином взгляде, обращенном на меня. Но вместо этого в нем читались слова: «Ты так похожа на отца». И я пыталась осмыслить их, но не могла, потому что недостаточно хорошо знала своего отца. Не знаю и до сих пор. Я обычно беседую с ним, навещая его могилу, и, должна признаться, только сейчас у нас получается настоящий разговор. Вот насколько молчалив он был при жизни.

– Будиль! – подзывала меня иногда мама. – Не поможешь мне разобрать чеки?

Чеки за покупки в универмаге сохранялись в банке из-под кофе, чтобы в конце года получить несколько крон в виде возврата. Спустя тридцать секунд мы с Дороти появляемся в дверях кухни.

– Нет, Дороти, у тебя такие непослушные пальцы.

Мы с мамой садимся за стол, вырезаем и наклеиваем. Дороти играет с бумажными обрезками, пока мама не просит ее оставить их в покое.

Все время парадоксы. Волны противоречивых чувств. Я хочу продлить мамино хорошее настроение и радуюсь, что ей нужна моя помощь. И это так часто омрачается отчужденностью Дороти.

Я стою у дома, в котором мы жили. Если не считать современных мусорных бачков и новых вывесок, почти все осталось прежним. Даже фасад кремового цвета. Но рощица, которую я так хорошо помню, уступила место трем новым домам-высоткам. Повернувшись к ним спиной, я вглядываюсь в окна квартиры, которая когда-то была нашей. Вижу люстру строгой формы и аккуратно подстриженные оливковые деревца в белых горшках.

«Интересно, кто там сейчас живет?» – думаю я. Прикидываю, остались ли там следы моей семьи? Те, кто сейчас проживает в этой квартире, даже не подозревают о нашем существовании, хотя мы когда-то считали ту же комнату своей. И мы никогда с ними не встретимся.

Взгляд скользит по окрестностям. Они так легко узнаваемы, что меня захлестывают воспоминания.

– Чертова сучка, я научу ее следить за временем!

Мама выбрасывает мокрые простыни в кусты, растущие рядом с общей прачечной. Госпожа Петтерссон использовала стиральную машину дольше положенного ей времени – прекрасная возможность затеять ссору, в которых мама испытывала потребность.

– Пойдем, Биргит, давай опять попробуем уснуть, будет лучше, вот увидишь. – Слышен разговор на кухне посреди ночи, это папа уговаривает маму, когда та не может справиться с тревогой.

– Что? Всего тройка, за такое хорошее сочинение? Ох, уж я позвоню твоей учительнице и объясню, что с моим ребенком нельзя так обращаться.

Это было еще до того, как я перестала показывать ей свои тройки.

– Подумаешь, операция по удалению вросшего ногтя. Ну, Будиль, миленькая, было бы о чем ныть? Чик, и все готово. Могу рассказать тебе, как нам подстригали ногти в Гранебу. Щипцы были такие большущие, что отрезали иногда кусочки пальцев.

Что бы ни случилось, мамин опыт всегда был ужаснее.

Да, вот такой была моя мама. И хотя прошло столько лет, мне все равно трудно обвинять ее. Даже наедине с собой. Мне так хочется приукрасить картину, отобрать несколько хороших воспоминаний и разместить их поверх всего остального, но плохих воспоминаний несоизмеримо больше. Для того, чтобы разобраться в своей жизни, мне нужны подлинные кусочки пазла, а не искаженные, которые сойдут разве что для утешения и примирения. Оправдывать ее поведение мне не нужно. Правда заключается в том, что мама думала прежде всего о себе, пренебрегая потребностями других. Когда знаешь, чем все это закончилось, вопрос «почему» уже не столь важен.

Я хочу успеть узнать саму себя, найти свой стержень и понять, кто я на самом деле, без оглядки на обстоятельства. И по возможности успеть рассказать об этом Виктории. Я в долгу перед ней. А перед родителями у меня нет обязательств. Я никогда не просила их произвести меня на свет.

Сняв бумагу с букета тюльпанов, я кладу его к двери подъезда.

Когда-то давно я много раз стояла на этом месте. И вот стою вновь. Закрыв глаза, представляю, будто войду сейчас внутрь, поднимусь по лестнице на второй этаж, моя рука помнит на ощупь ручку входной двери в квартиру. Я помню мебель, ковры на полу, обои и картины на стенах. Помню, с какой стороны от двери находится выключатель. Помню запах – у каждого дома он свой.

Мама, скорее всего, в спальне. Если папа уже вернулся с работы, он сидит за кухонным столом и заполняет лотерейный купон, или чинит что-нибудь, или приводит в порядок рыболовные снасти. А может, лежит на диване и читает очередную книгу о природе. Заметив меня, папа подносит указательный палец к губам. Значит, мама спит, и мы оба знаем: лучше ее не будить. Тихо прокравшись на кухню, я делаю себе бутерброд и наливаю стакан молока, потом ухожу в нашу с Дороти комнату, притворив за собой дверь.

Только сестры почему-то не видно. Пока мы росли, Дороти успела так много всего сделать, что я запомнила лишь ее состояние бурной активности. Обладая разными интересами и темпераментами, мы очень рано с ней разошлись.

Это был мой дом, семья моего детства.

Теперь они существуют только в моей памяти. И все-таки я стою на том же самом месте. Означает ли это, что я осталась прежней? А как же все пережитое с тех пор, все, отпечатавшееся в моей душе – что останется от человека, если отнять у него накопленный жизненный опыт? Всякий раз, когда жизнь обжигает нас, что-то отмирает, уступая место новому. Может быть, такие метаморфозы и составляют суть жизни? Едва уловимые мгновения смерти нанизаны словно жемчуг на нитку. Последнее мгновение, которое мне предстоит пережить, изменит меня вновь; возможно, на этот раз я растворюсь в небытии, но сама метаморфоза пугает меня не больше, чем все предыдущие.

Оставив дом позади, я направляюсь к метро и прощаюсь с районом, где прошло мое детство.

На часах – пять минут второго.

Я успею вернуться домой и отдохнуть пару часов, прежде чем пойти в ресторан.

Виктория

Пусть не высший балл, но, по крайней мере, зачет. Турбьёрн хочет продолжать со мной работать. Признавшись ему, что я нервничала, не откажет ли мне в дальнейших консультациях, я впервые увидела, как он смеется. Смех я сочла за доверие, все-таки доктор держится уже не столь формально. Меня порадовало, что вопреки всему он считает, будто у меня есть чувство юмора.

Раз в неделю я сижу тут и сбрасываю один за другим слои своей ненастоящей кожи. После такой процедуры я предстаю не в самом выгодном свете, но, вероятно, открывающееся взору доктора интересно с точки зрения психологии. Честно говоря, я сама удивляюсь тому, что всплывает на поверхность и что раньше мне, очевидно, удавалось затолкать вглубь. Турбьёрн действует наподобие эхолота. Уловив сигнал, он опускает трал, и уже ничто не ускользнет из его сетей. Вместо того, чтобы мучиться оттого, как меня выводят из равновесия, я стала с нетерпением ждать наших бесед.

Турбьёрн на моей стороне – приятно осознавать: меня готовы выслушать. Он обладает способностью задавать вопросы именно в тот момент, когда я нахожу новые ответы. Я поняла, как много успела скопить всего к своим тридцати годам. Но пока я была поглощена выбором единственно правильных решений из всех возможных альтернатив, жизнь шла вперед. А ведь выбор требует времени. В какой момент можно быть уверенной, что ракушку с самой красивой жемчужиной ты уже открыла?

Турбьёрн слушает меня молча. Я привыкла к его выжидающему молчанию, оно уже не заставляет мое сердце биться быстрее. Самое тяжелое – впереди. Ведь мне предстоит в одиночестве обследовать то, что находится за распахнутыми нами дверьми.

Сделав глубокий вдох, бросаюсь во все тяжкие.

– Я много размышляла о нашем последнем разговоре. Или, вернее, о теме, на которой забуксовал мой прошлый монолог. О страхе не справиться с поставленными задачами.

Турбьёрн благосклонно кивает.

– Я думаю, мое желание довести любое задание на работе до состояния совершенства на самом деле свидетельствует о другом.

Правда всплыла среди ночной темноты. Нежеланная и грустная, и признавать ее мучительно. Одновременно я осознала, что именно в приемной Турбьёрна я должна переступать через свои внутренние пороги.

– Я попыталась представить себе, что не смогу больше ходить на работу, и поняла, как мне было бы одиноко. Такое чувство, будто работа стала для меня единственной реальной средой. – Опустив глаза, ковыряю ноготь большого пальца. – Быть образцом совершенства – это мой способ обеспечить себе право на сопричастность.

– А как же друзья?

– Да, конечно, у меня есть друзья. Но у них своих дел полно. Живут парами, некоторые завели детей. Признаться, у меня осталась только одна подружка, у которой еще нет пары и, откровенно говоря, это единственное, что нас объединяет. В основном мы сидим и изливаем желчь, жалуясь друг другу на то, как нам не удается устроить личную жизнь.

– Не удается выстроить отношения, или вы имеете в виду что-то кратковременное?

Вопрос вызывает у меня легкое смущение. Все-таки он – мужчина. Но, с другой стороны, ему явно приходилось выслушивать куда худшие признания, чем нормальное желание изредка с кем-нибудь переспать.

– И то и другое, если быть совсем честной. А с вами надо быть честной.

Мы чуть заметно улыбаемся друг другу.

– А что вы делаете для того, чтобы устроить личную жизнь?

– Сейчас ничего не делаю. Цеплять парней в ресторанах я не успеваю. Зарегистрировалась как-то на одном из сайтов знакомств и встретилась с несколькими оттуда, но… Нет, это не для меня. Было такое ощущение, будто я выставляю себя на продажу на «Авито».

Турбьёрн состроил мину – похоже, сказанное мною подвергают сомнению.

– Сейчас многие пары знакомятся в Интернете.

– Да, я знаю.

Доктор на секунду замолкает. Подозреваю, что он понимает, в чем именно я не хочу признаваться. Разболтать в сети, как я отчаянно нуждаюсь в связях – ниже моего достоинства. Я не из тех, кто выставляет напоказ свою несостоятельность.

– У вас бывали длительные отношения?

– Смотря что считать длительными отношениями. Мой рекорд – пять-шесть месяцев. – Я вздыхаю. – Не знаю. Обычно все так хорошо начинается. Я по уши влюбляюсь и круглые сутки не расстаюсь с телефоном, даже на работе. Хотя, конечно, отключаю звук, чтобы никто не заметил.

Я могу внезапно испытать пьянящее чувство счастья. От ощущения, будто на меня смотрят по-особому. От восхитительной уверенности в том, что кто-то скучает обо мне, считая так же, как и я, минуты до нашей встречи.

– И что же происходит потом?

Пожав плечами, я задумываюсь.

– Отношения утомляют меня. Вначале он начинает меня раздражать. Меня раздражают его слова и действия. Его одежда, прическа и то, как звучит его голос, когда он разговаривает с собаками. Да все что угодно. Даже то, что он слишком часто звонит и хочет увидеться. У меня возникает ощущение, будто ко мне вторгаются. В конце концов, все заходит настолько далеко, что… Да, признаться, все заходит настолько далеко, что у меня появляется желание причинить ему боль.

Турбьёрн молчит, и что-то заставляет меня скрыть от него худшее. Всякий раз, когда я обнажаю свое ужасное нутро, в голове раздается крик: «Защищайся! Пора вернуть себе контроль над ситуацией! Восстанови порядок!»

Больше всего мне досаждает именно этот голос, а не Турбьёрн с его вопросами. Мой настоящий противник сидит у меня в голове, и до тех пор, пока я не начала сюда ходить, ему было хорошо и спокойно.

– И что вы делаете с этими мыслями?

– С какими?

– С мыслями о том, чтобы причинить партнеру боль?

– Ничего, это просто мои ощущения. Речь не идет о причинении физической боли, я не то имею в виду. Это все равно, что хотеть. ну, не знаю. Принизить его, что ли.

– Значит, на этой стадии вы разрываете отношения?

– Да.

– И это – повторяющийся сценарий?

– Да.

– Вы разрываете отношения, хотя на самом деле хотите устроить свою личную жизнь?

Я опять вздыхаю. Слышу, насколько это абсурдно звучит.

– К сожалению, да. Со мной что-то происходит, когда первое волнующее чувство начинает отступать.

– Вы хотите сказать, когда приходит время углублять отношения.

Я киваю в ответ.

– И как вы полагаете, что тогда происходит?

Я пожимаю плечами.

– Теряю интерес. Начинаю скучать по своим страшным тренировочным штанам и тапочкам, а еще о том, чтобы не думать, не взлохмачены ли у меня волосы, когда я просыпаюсь по утрам. Я не в состоянии быть все время веселой, бодрой и сексуальной, как хотелось бы. Единственное, чего я хочу – это чтобы он ушел, оставив меня в покое, и дал возможность расслабиться.

– А как вы думаете, в природе существует человек, который всегда весел, бодр и сексуален?

– Да нет, конечно.

– Но судя по тому, что я услышал, именно этого вы требуете от партнера.

Хватит, защищайся! Еще немного признаний, и он начнет презирать тебя.

Вижу, что он улыбается, а его улыбка каждый раз придает мне мужество, чтобы противостоять голосу. Тут мы двое на одного – Турбьёрн и я против моей внутренней тени, которая слишком долго безнаказанно опустошала мою душу и начала управлять моей жизнью. Когда я сижу в кресле у Турбьёрна, меня посещает шестое чувство, позволяющее осознать, насколько большой властью обладает этот голос. Я ощущаю навязчивую потребность все контролировать и склонность к необдуманным суждениям, и еще – желание защититься любой ценой.

Сняв очки, Турбьёрн потирает переносицу. В течение нескольких секунд он напоминает фигуру с картины Мунка «Крик».

– Мне кажется, дело в следующем. Может ли быть такое, что вы применяете ту же стратегию, что и на работе? Что ваш перфекционизм – это способ обеспечить себе право на дальнейшую сопричастность. – Надев очки, он изучающе смотрит на меня. – Когда вы больше не можете сохранять видимость того, что считаете идеалом, вы начинаете искать повод для выхода из отношений. Вы выискиваете недостатки у него, чтобы не раскрывать свои собственные.

Я бросаю взгляд на часы. Осталось пятнадцать минут. Назначая первую консультацию, я думала, что сорок пять минут – это так мало, и раз уж я сюда пришла, можно бы и подольше пообщаться.

Теперь я понимаю, зачем ограничивать время.

Обдумываю его утверждение. Сердцу все кажется таким простым: нагрянувшая влюбленность опрокидывает все возможные препятствия. Она наполняет меня чувством, что я наконец-то чего-то достигла, я заново раскрываю себя, нахожу свое истинное обличье. Влюбленность озаряет все вокруг красотой, пульсирующее опьянение доводит каждый миг до состояния совершенства. Разум наконец молчит.

А потом приходит эта проклятая любовь. Обнажает трещинки, наполняя их сомнениями.

Я знаю, что такое страсть.

Но о любви мне ничего не известно.

Кроме того, что она делает меня уязвимой.

Раздается скрип ротангового кресла – Турбьёрн меняет свое положение.

– А вот это чувство одиночества, ощущение отсутствия связей, вы не могли бы рассказать о нем поподробнее?

Я выпиваю глоток воды.

– У меня нет ни братьев, ни сестер, нет родни. Оба мои родителя были единственными детьми в своих семьях, поэтому двоюродных братьев или сестер у меня тоже нет. Еще несколько лет назад у меня всегда находились друзья, которые могли составить мне компанию в поездке на Рождество или в отпуск. Сейчас большинство из них начали отмечать праздники в семейном кругу. Особенно те, у кого уже есть дети.

– А ваши родители живы?

– Да, но мы с ними мало общаемся. Иногда я разговариваю с мамой по телефону, с папой я последний раз виделась летом. Обедала у них в день его рождения, и то только потому, что мама меня об этом попросила.

Я вдруг задумалась. Она действительно попросила меня. Раз в жизни моя всегда такая уступчивая мама сказала, что мне хорошо бы прийти. Так я и сделала. Но уже в прихожей у меня поползли мурашки по телу. С самого начала обеда я с трудом могла усидеть на месте. Как всегда во время моих встреч с родителями. Я неустанно задаю им вопросы и в конце концов узнаю, сколько пассажиров бывает в автобусе, на котором мама добирается до работы по утрам, и какими маршрутами папа теперь гуляет. Сколько они заплатили электрику в его последний визит и сколько кусочков сахара он положил в кофе. Знаю, что сосед, похоже, болен, потому что к нему по несколько раз в день приезжает машина социальной помощи на дому. Знаю, что теперь папа предпочитает малиновый йогурт, а не клубничный, как раньше.

Разговор не умолкает, но, по существу, мы говорим ни о чем. Я продолжаю метать свои вопросы, а когда темы иссякают, придумываю новые. На это уходят все силы, и спустя несколько часов я нахожу повод, чтобы уйти.

Обо мне после таких встреч они ничего нового не узнают. Никто из них не задает мне ни единого вопроса.

Я не вижу других причин, кроме полного отсутствия интереса.

Потянувшись к кулеру, наполняю стакан водой.

– Они расходятся, спустя столько лет. Мама, по-видимому, съехала из дома.

– И как вы к этому относитесь?

– А никак, на самом деле я так редко у них бываю. Для мамы это определенно к лучшему, а вот папа, боюсь, загнется. Или, кстати, может быть и нет, но только из-за своего чертовского упрямства. Он никогда не признается, как сильно от нее зависел.

Я чувствую, что Турбьёрн наблюдает за мной. Впрочем, он делает это постоянно, но есть различие между тем, чтобы смотреть и изучать.

– Когда вы говорите о родителях, я слышу совсем другой тон.

Вот он, его невод.

Скрестив руки на груди, я ощущаю, как мысленно дистанцируюсь. Испытываю странную смесь равнодушия и желания избежать раздражения. Я уже взрослая и живу своей жизнью, у меня нет ни желания, ни причин перепахивать то, что и так никогда не приносило плодов.

И все-таки придется.

Удивительно, почему наши встречи, хотя и редкие, оставляют такой яркий след в моей памяти.

– Немного сложно объяснить. К присутствию моего отца всегда нужно приспосабливаться, если только он находится в комнате. Будто бы он занимает все пространство. По его выражению лица всегда видно, что он думает и чувствует, а он относится к типу людей, которые думают и чувствуют очень много.

Меня сразу охватывает ощущение, которое я обычно испытываю, когда нахожусь с ним рядом. Я съеживаюсь, становлюсь молчаливой и незаметной, начинаю сомневаться, о чем я имею право думать и что мне позволено чувствовать. В памяти всплывает картинка. Отец сидит на диване и смотрит телевизор. Фыркает по поводу практически всего, что видит, а если и отпускает комментарии вслух, то исключительно презрительные.

Пытаться понять, что будет выглядеть достойным в его глазах – это приблизительно, как угадывать число муравьев в муравейнике.

– У отца по любому вопросу есть собственное мнение, и ему трудно смириться с тем, что кто-то может считать по-другому. – Сглотнув, я чувствую необходимость сделать глубокий вдох. – Признаться, иногда мне кажется, что я выбрала профессию юриста, чтобы однажды выиграть в споре с отцом.

– Значит, вы часто с ним спорите?

Я отпиваю еще немного воды.

– С папой спорить невозможно. Если нечаянно проговориться, что ты думаешь, потом придется выслушивать, как оно есть на самом деле. И если не уступить ему, он покажет со всей ясностью, что ты – идиот, неспособный даже осознать глубину своей неправоты. В подростковом возрасте я пыталась спорить с отцом, но потом поняла, что проще соглашаться. Оно того не стоило. При неудачном раскладе он мог ходить обиженным еще несколько дней.

– А мама? Что она делала во время ваших ссор?

Я слышу, как фыркаю в ответ.

– Сказать по правде, не знаю. По-моему, ничего.

Пытаюсь выудить из памяти картинку. Вот скрестивший руки на груди отец с самодовольной миной на лице. По другую сторону стола сижу я, преисполненная неистовой ярости, которая еще немного и перерастет в слезы. Но я не доставлю ему такого удовольствия.

А как же мама? Нет, ее я не вижу.

– Она могла зайти ко мне в комнату потом. Эти ссоры всегда заканчивались тем, что я в расстроенных чувствах запиралась в своей комнате. Она очень осторожно стучалась ко мне и пыталась оправдать его слова, вроде как смягчить самое неприятное. Хотя по ее тону было понятно – на самом деле мама считала, что отец не прав.

– И как вы к этому относились?

– К чему именно?

– Что мама не вступалась за вас?

Я опять фыркаю.

– Да вы знаете, моя мама вообще никогда и ни за что не вступалась. Даже за себя. Она как. ну, не знаю. Как какой-нибудь слайм. Я не имею ни малейшего представления о том, что она из себя представляет, потому что невозможно близко узнать человека, который никогда не высказывает свое мнение.

Повисает долгое молчание, и я вижу, что Турбьёрн выжидает. Невод полон – будет чем заняться.

– А как вел себя отец после ссор? Вы когда-нибудь возвращались к темам ваших споров?

– Нет. Обсуждать было нечего. Он был прав, а я заблуждалась. Точка.

– И он никогда не просил прощения, заметив, что расстроил вас?

– Отец? – Вопрос уже сам по себе вызывает недоумение. – В его словарном запасе отсутствует слово «прости». Словно это равнозначно признанию, что вся его жизнь была ошибкой с самого начала.

– Гм. – Турбьёрн глубоко задумался. Я понимаю его – для меня тоже отец всегда был психологической загадкой.

Доктор поправляет очки.

– Я вижу, что вы злитесь, рассказывая о родителях.

– Да, на самом деле так и есть. Я просто выхожу из себя, когда начинаю говорить об этом. И вообще, отец.

Внезапно меня обуревают сомнения. Что-то мешает мне произнести слова, которые вертятся на языке. Думать-то просто. Я много раз об этом думала, а временами даже жаловалась друзьям, но сказать прямым текстом, что мой отец – эгоистичная свинья, гораздо сложнее. Потому что это отражает действительность.

Эгоистичная свинья.

Его потребности всегда на первом месте.

Я откашливаюсь.

– Папа привык уделять слишком много внимания собственной персоне. Если его собеседнику однажды случится что-нибудь рассказать, спустя две секунды отцу удается перевести разговор на себя. Со временем все понимают, что он – зануда.

– А мама?

Я чувствую, как у меня опускаются плечи. Мое представление о матери труднее облечь в слова. Даже мысленно. Материнская неопределенность переносится на мои формулировки. Ведь мама не сделала мне ничего плохого, разве я имею право на нее злиться?

– С мамой все сложнее.

Она жила с моим отцом, как травинка в тени засохшего дуба. Листья опадали один за другим, а новых побегов все не было. Он так яростно защищает свою немощь и странные фобии, как будто сама жизнь стоит на кону. Я уже не говорю о всех его принципах. С годами места для маневра осталось так мало, что рядом с ним рискуешь задохнуться. Но маме приходилось дышать и выживать.

Звонок в домофон возвращает меня к реальности. Следующий клиент на подходе. Турбьёрн нажимает на кнопку у своего стула.

– Нам пора заканчивать. До нашей следующей встречи вы можете поразмыслить над вопросом о ваших отношениях с матерью.

Я киваю. Правда, мне ясно: сколько бы времени я ни потратила, ответа не будет.

– С мамой намного сложнее, сложнее с чувствами, которые я испытываю по отношению к ней. Я понимаю, что с отцом она жила как в аду. Но почему так долго его терпела? Для меня непостижимо, почему мама расстается с ним только сейчас.

Будиль

Ноты манго, сливочной карамели и поджаренного хлеба.

Если не считать медсестру-куратора из Каролинской больницы, больше всего я теперь разговариваю с Дамиром из ресторана. Он – ровесник Виктории и работает в баре. В первый час после открытия у молодого человека достаточно времени для общения с каждым из немногочисленных посетителей.

Я сижу за тем же столиком, что и всегда. Пью шардоне из матово запотевшего бокала и изо всех сил стараюсь различить оттенки вкуса, которые, по словам Дамира, должны присутствовать в напитке. Мне кажется, в нем преобладает вкус вина. Но я, собственно, никогда и не была тонкой ценительницей. Хотя мой новый знакомый об этом не знает – Дамир каждый день подает мне новые сорта и интересуется моим мнением.

«Очень вкусно», говорю я чаще всего, но в последнее время даю более развернутые ответы. Мне так хочется, чтобы он продолжал спрашивать. Я купила книгу о винах и выучила подходящие выражения. Вкус полный, ароматный, с ягодными нотами, с виноградным оттенком. Сыплю терминами так, что сама себе иногда удивляюсь.

Подумать только, если бы он знал, как много значат для меня эти краткие беседы.

Тяжело жить в тишине. Не могу утверждать, что мы с Кристером постоянно предавались интересным беседам, но, по крайней мере, мне было на кого отвлечься. На работе я отвлекалась на клиентов. Приспосабливалась, принимая ту или иную роль в зависимости от окружения. Сейчас я осознаю, что все намного хуже – я позволяла другим формировать мою личность. Мне никогда не приходило в голову подвергать сомнению их представления обо мне, я просто становилась такой, какой меня хотели видеть.

Так какая же я сейчас, когда чужие взгляды и реакции меня уже больше не заботят?

С утра до вечера меня окутывает тишина. Я чувствую себя потерянной и часто сомневаюсь в надобности своих размышлений. Вряд ли в них есть прок: зачем заниматься самобичеванием, когда в мире и без меня достаточно зла? Но мысли идут своим чередом, несмотря на грусть, которую они вызывают. Больше всего я грущу от того, что в угоду другим позволила загнать свою жизнь в столь узкие рамки. Грущу, потому что от слишком многого отказалась. Случается, я разговариваю сама с собой и удивляюсь услышанному. Внутри меня кто-то гневается, а гнев всегда пугал меня. Пугает и сейчас, поскольку я понимаю, что обращен он в первую очередь против меня самой.

Я люблю приходить сюда, в ресторан. Это лучшее время дня, ведь я спасаюсь от одиночества, но при этом ни от кого не завишу. Ресторанная утварь и намертво приделанные к стенам диваны нашептывают о годах безупречной службы во благо общения. «Храним традиции с 1850 года» – указано на фасадной вывеске. Я задумываюсь, как много людей успело здесь посидеть – большинства из них уже нет в живых. По какой-то причине меня это немного утешает. Я привыкаю к мысли о том, что перейду в более многочисленную команду – к тем, кто никогда уже сюда не вернется.

Некоторые из ранних посетителей приходят сюда ежедневно, как и я. Час или два мы сидим в разных уголках зала на своих привычных местах. Потом ресторан заполняется самоуверенной молодежью, и уровень шума повышается. У каждого из нас, похоже, есть свои заведенные привычки. Мужчина с редкими волосами, сидящий у барной стойки, читает газету за кружкой пива, а пожилая пара за столиком у окна приходит поужинать. Ближе всех ко мне сидит дама со стопкой бумаг. Иногда она что-то вычеркивает и делает пометки на полях. Выпивает бокал-другой вина, совсем как я, только пьет она красное. Теперь мы приветствуем друг друга, когда приходим. Чуть заметная улыбка и кивок, однажды мы даже обменялись несколькими словами о погоде. Я часто украдкой наблюдаю за дамой. Она относится к тому типу женщин, о которых я всегда была плохого мнения. Что бы она ни делала – читала ли или обменивалась репликами с Дамиром – от нее веет солидностью и уверенностью в себе. Это чувствуется даже в ее взгляде поверх очков.

Мне так любопытно, что у нее за стопка бумаг. Что бы это ни было, бумаги прибавляют даме значимости, и под новым углом зрения я вынуждена признать, что именно такой я всегда сама хотела быть.

Уверенной в себе.

Не каждому из нас это дано. Похоже, я никогда не была в гармонии с собой, играя роли, которые от меня ожидали другие. Даже роль матери.

С момента встречи с Викторией прошла не одна неделя, а я так и не решилась позвонить ей. Потому что с каждым днем сделать это становится все сложнее. Я знаю, что время поджимает, рука стала хуже работать, и на следующей неделе мне наложат какую-то шину для ее поддержки. Скоро болезнь уже будет сложно скрывать. Вспомнив об этом, я смотрю на часы.

Сейчас, наверное, Виктория вышла с работы. Делаю глоток вина и принимаю решение, поднимаюсь и подхожу к стоящему за барной стойкой Дамиру. Я никогда не буду кричать через весь зал. Этим я отличаюсь от дамы со стопкой бумаг.

– Я выйду на минутку, позвонить.

– Хотите еще бокал, когда вернетесь? У меня есть для вас одно вино. Вы такого еще не пробовали.

Он показывает мне бутылку с желтой этикеткой.

– Да, с удовольствием.

Набираю номер, уже направляясь к выходу, чтобы не успеть передумать. Ответа долго нет, и я начинаю дрожать от холода в сумерках. Знаю, что у нее на дисплее высветилось мое имя.

Когда я уже готова сдаться, Виктория отвечает, и от ее голоса у меня учащается сердцебиение.

– Слушаю, Виктория.

Настороженно, как с незнакомым абонентом.

– Привет. У тебя есть время поговорить, не отвлекаю?

Пауза коротка, но в ней слышно сомнение.

– Да нет.

Каков вопрос, таков ответ. Я не знаю, что означает ее «нет».

– Как дела?

– Да так, нормально. А у тебя?

– Тоже.

Потом наступает то, из-за чего я не хотела звонить. Повисает тишина. У меня в голове проносится тысяча мыслей, но ни одну из них я не могу выразить словами. Пропасть с каждой секундой растет. В ритме с ударами моего сердца.

– Мама, – говорит она в конце концов.

– Да?

– Значит так. Я решила взять паузу на некоторое время. Мне нужно, чтобы меня не трогали. На меня сейчас слишком много всего навалилось.

– Вот как?

– Я имею в виду паузу в общении с тобой и отцом.

– Ладно.

Я замечаю, что задерживаю дыхание, а когда выдыхаю, воздух попадает прямо в микрофон, от этого возникает едва различимый звук.

– И не надо так вздыхать. Это временно, пока я прохожу терапию. Ладно? Я позвоню через месяц-другой.

Услышанные слова лишают меня сил. Я хочу закричать: «Нет! Может быть, к тому времени у меня уже отнимется язык. Виктория, милая, любимая, разве ты не можешь просто приехать сюда и поговорить со мной?»

Но вслух я не кричу.

Просто говорю: «Конечно».

Разговор заканчивается, и я возвращаюсь обратно. Дамир подходит к моему столику с обещанным бокалом вина.

– Вот, у нас есть «Шабли» две тысячи десятого года. Сухое, с очень свежим вкусом, с оттенком зеленых яблок, с нотами цитрусовых и обожженного минерала. Надеюсь, вам понравится.

– Спасибо.

Больше я не в силах ничего говорить. Хотя я знаю, что Шабли – это небольшой район в Бургундии. Дамир уходит, а я остаюсь сидеть, опустив взгляд в бокал. Мне вдруг становится интересно: сколько времени надо для того, чтобы спиться? А вдруг я рискую успеть? При моей осторожности это было бы иронией судьбы, поскольку отец, который мог позволить себе от силы рюмку шнапса в гостях, еще в ранние годы предупреждал меня о гибельном вреде пьянства, да и мать громко осуждала крепкие алкогольные напитки.

Ее заначка была тщательно упакована и хранилась в шкафчике в ванной комнате.

С другой стороны, у нас имелся еще один член семьи, который плевал и на предупреждения, и на красивые этикетки, и на цитрусовые ноты.

Но я хочу хотя бы немного насладиться покоем. Золотистый напиток заботливо окутывает мое бессилие, мою неспособность справиться с единственным, что имеет для меня значение.

Меня, естественно, начинает мутить от чувства вины, которое на протяжении всей жизни было моим верным товарищем. Но, может быть, благодаря алкоголю, обеспечившему мне защиту, совсем рядом с отчаянием притаилось чувство облегчения.

Я пыталась.

Моя дочь предпочитает со мной не разговаривать. Неужели в этом только моя вина?

Мне известно, что такое вина, и в глубине души я устала ее нести. Каждому достается вина по заслугам, но сколько я себя помню, мне всегда было сложно определить границы. Где, собственно, моя вина, а где вина других.

Мне известен только ход событий.

Или нет?

Может быть, даже это мне неизвестно.

Со временем наши воспоминания стираются, и часть моей правды, возможно, уже искажена.

Мне известно, что задолго до того, как появились мобильные телефоны, состоялся другой телефонный разговор; в тот раз звонили из телефона-автомата на Центральном вокзале Стокгольма. Как только в квартире раздался звонок, я знала, что это Дороти, хотя с того вечера, когда ситуация дошла до крайности, прошло уже четыре месяца. Значение произошедшего мы смогли осознать лишь некоторое время спустя. Все это возникло не внезапно, не свалилось как снег на голову. Напряженность в отношениях присутствовала давно и периодически приводила к вспышкам. Но никогда прежде конфликты не достигали такой взрывной силы. Мамины смены настроения всегда требовали чуткой способности ориентироваться, а когда у Дороти начался период полового созревания, наш дом словно усеяли минами. Я как будто пыталась контролировать два постоянно воздействующих друг на друга электромагнитных поля. В гимназии я углубленно изучала предметы естественно-научного цикла и, мысленно представляя себе мать и Дороти, разобралась, как действуют законы электродинамики.

Взрослея, я училась справляться с колебаниями материнского настроения, мне это более или менее удавалось, надо было только отслеживать ситуацию и избегать раздражающих моментов. Но прикрывать Дороти было выше даже моих сил. Мои попытки приводили лишь к презрению со стороны сестры. Ее презрение вызывал уже сам факт того, что я пыталась.

Этот черный блеск в глазах. Дороти сама так часто встречала его в материнском взгляде. Теперь она передавала его мне.

За два года до того телефонного разговора. Первый учебный день в девятом классе. С напускным безразличием мы с одноклассниками рассматриваем орду нервных семиклашек, которые заходят в незнакомое для них здание школы. Мы занимаем все скамейки и лестницы. Лениво вытягиваем наши подростковые тела и, всем своим видом показывая, как мы устали от жизни, упиваемся своей властью над новичками. Они заходят группами и по одному. Как правило, опустив глаза. Они такие юные, а мы – ужасно опытные. Никто не имеет права даже выражением лица показать, что на самом-то деле мы знаем, каково им. Насколько важен был день, когда мы сами пришли сюда впервые. Оставили детские парты средней школы, чтобы получить отдельные шкафчики в коридоре с собственными ключами. Учиться у предметников и переходить из кабинета в кабинет перед каждым уроком. Так ответственно, совсем по-взрослому. Как свежи были наши воспоминания о больших ожиданиях, о любопытстве и, не в последнюю очередь, чувстве неуверенности перед старшими учениками, которые уже знали, каково оно на самом деле. И которые, очевидно, так быстро успели устать.

Втайне я ждала этого дня. Наконец-то я – одна из старших. Я могла пользоваться своим чуть более выгодным положением, по крайней мере, по отношению к младшим. Тощая и некурящая зубрилка без капли косметики, я находилась на нижней ступеньке в классной иерархии, вместе с другими обеспечивая необходимый фон тем, с кем действительно считались. Меня не отвергали, но и неотъемлемой частью коллектива я тоже не была. Иногда меня приглашали в компанию, иногда забывали. Мое участие не имело большого значения. Мне оставалось только надеяться, поскольку я никогда не проявляла инициативу сама. Я была из тех, кто не обладал никакой властью и вечно ждал.

Позже в этот день наш класс собирается в кабинете химии. Парни стоят у окон и наблюдают за семиклашками, у которых в это время обеденный перерыв. Конечно, они интересуются девчонками. Парень-девятиклассник мог сойтись с девчонкой из седьмого, обратная ситуация была немыслима.

Я сижу и увлеченно слушаю; вдруг по группе пробегает шумок.

– Ого, посмотрите на нее. На шатенку в джинсах и бордовой куртке.

Я сразу понимаю, что речь идет о Дороти. Блестящую куртку она одолжила у подруги, а джинсы клеш купила за день до начала школы, съездив за ними в город. Сидят плотно, как кожа угря. Сегодня утром она застегивала молнию, лежа на спине.

Я подхожу к окну и смотрю. Похоже, на меня находит дерзость.

– Это моя младшая сеструха.

Все обращают на меня свои взгляды.

– Твоя младшая сеструха?

– Да.

– Черт возьми, кого из вас удочерили?

Я слышу, как по классу пробегают смешки.

– Пошли! Спустимся и поболтаем с ней. Будиль, айда с нами.

Кента идет по направлению к выходу, его свита – за ним.

– Нет, не сейчас. Скоро урок начнется.

– Да ладно тебе, хрен с ним, с уроком. У тебя и так пятерка по химии. Давай скорее, пока препода нет.

Не знаю, почему я пошла с ними. Наверное, мне льстило внимание. Или просто не хватило сил отказаться. Заинтересовать собой Кенту было круто, мне это удалось впервые. Его популярность зиждилась отнюдь не на результатах учебы, в старших классах действуют другие критерии. Успеваю уловить ненависть в глазах других девчонок в классе, когда я – предательница такая – увожу их принца к врагу.

Мы спускаемся вниз по лестнице в школьный двор. Кента первым успевает заметить мою сестру. Я иду по направлению к столовой, но рыбак рыбака видит издалека – Кента смотрит в другом направлении и находит ее в беседке курильщиков. В самом крутом месте школы, где тусуются «интересные личности». Это не место для слабаков. Дороти стоит и курит в компании пяти девочек, и первое, что промелькнуло у меня в голове – как скрыть от мамы запах сигарет. В какое-то мгновение мне удается рассмотреть сестру. Как она закидывает назад распущенные волосы, как держится – каждое движение безошибочно. Ее врожденная уверенность в себе. Девочки стоят кружком, но даже на расстоянии очевидно, что флюиды уверенности исходят именно от Дороти. Откуда берется эта мистическая способность? Неужели красота действительно играет столь важную роль? Возможно, харизма питается постоянным восхищением окружающих, это многое бы объяснило.

Первым идет Кента, следом – его компания. Я замыкаю процессию и ругаю себя за то, что меня так легко уломали. Впервые приближаюсь к беседке курильщиков.

– Салют. – Кента смотрит на Дороти, и другие девочки отступают, образуя за ней плотную стенку. – Можно стрельнуть сигаретку?

Она делает затяжку, как бывалый курильщик, одновременно измеряя его взглядом.

– Да, пожалуй.

Дороти вынимает из кармана куртки пачку «Принца» и вытряхивает из нее сигарету. Я наблюдаю за происходящим. Меня пронзает мысль о том, как странно, что мы живем с ней в одной комнате. Конечно, папа сколотил книжный шкаф, чтобы разделить нам пространство, но только здесь, в беседке курильщиков, я осознала, насколько в действительности велика дистанция между нами. Она так редко бывала дома. Никто не интересовался, где мы проводим время, лишь бы вовремя возвращались домой. И друг друга мы тоже не спрашивали. Дома она большую часть времени валялась в кровати и, надев наушники, слушала записи Элиса Купера и Uriah Heep. Я же предпочитала слушать Гилберта О'Салливана и Теда Йердестада[11].

– Будиль говорит, что ты ее сеструха.

Дороти бросает на меня взгляд, смысл которого трудно понять, и делает еще одну затяжку, демонстративно выпуская дым в моем направлении.

– Ну, допустим. А что?

– Да нет, так, ничего, просто интересно.

– А ты сам-то кто такой?

Кента усмехается и смотрит в сторону своей свиты. Я сразу понимаю, что произошло, – Дороти заставила его почувствовать себя неуверенно. Явный лидер, Кента редко встречал сопротивление, и даже если сестра вела себя так без всякого умысла, почувствовав сопротивление, он узнал в ней ровню. Эта впишется в постоянный состав обитателей беседки курильщиков. Однозначно.

– Я – Кента. А тебя-то как зовут?

– Дорран.

Он тушит ногой окурок.

– Ну хорошо, Дорран. Мы с тобой еще точно увидимся. Спасибо за сигаретку.

Кента поворачивается и уходит. Мы, статисты, следуем за ним. За спиной раздаются смешки, и я осознаю, что Дороти уже достигла высот, которые для меня остаются недостижимыми даже сейчас, когда я наконец учусь в девятом классе.

С годами я в мыслях неоднократно возвращалась к тем, кто правил бал в той беседке курильщиков. Они, по сути, прожгли свою жизнь уже тогда. Это было время их величия. Их статус, к которому мы, другие, так стремились, достигался за счет правильного отношения к жизни, на самом деле сводившегося к минимальным усилиям с их стороны. Мы были подлеском в тени их крон – ходили на все уроки, делали домашние задания и ждали, когда придет наше время. Я слышала, что многие ученики, подобные мне, позже занимали ответственные должности. О некоторых даже писали газеты. Но кто я такая, чтобы судить о других? Я знаю только, что произошло с Дороти. Да еще с Кентой. Когда я видела его в последний раз, он спал на скамейке в метро. Несколько лет спустя я прочитала объявление о его смерти.

«Мой сын Кент Ландстрём. Похороны уже состоялись».

Ему исполнилось тридцать два.

Не думаю, что они с Дороти когда-нибудь были парой. Возможно, кратковременно, на какой-нибудь вечеринке или вроде того, но Дороти очень рано стала искать компании значительно более взрослых парней. Или, может быть, все было наоборот? Мне очень мало известно о том, чем она занималась в те годы. Дома интенсивность конфликтов нарастала, и Дороти бунтовала всеми возможными способами, особенно если это раздражало маму. Более того, она проверяла границы дозволенного далеко за пределами родительских представлений об окружающем их мире. Об этом она помалкивала, и то немногое, что я знала, доходило до меня в виде слухов через одноклассницу по гимназии. Ее сестра была с Дороти одного возраста. Говорили о бурных вечеринках в центре города, о мужчинах, употреблявших наркотики и ездивших на дорогих авто, один раз одноклассница отвела меня в сторону и стала утверждать, что видела фотографию Дороти в обнаженном виде. Я не знала, чему верить и уж тем более что делать. Естественно, я ничего не рассказала об этом дома. Мама искала утешение в гороскопах еженедельных изданий и увеличивала дозу успокоительных. Папа, как обычно, держался в стороне от разборок, а Дороти возвращалась домой все позднее. Если вообще возвращалась.

И вот наступили дни, когда ситуация достигла апогея. Дороти только что окончила девятый класс и, несмотря на предупреждения учителей и мамины нотации, не была аттестована. Слишком много прогулов. Мать в ярости, отец разочарован, а Дороти лежит в кровати, нацепив наушники, и отказывается с кем-либо разговаривать. Я сижу со своей стороны книжного шкафа и через щелку вижу, что она плачет. Меня переполняют противоречивые чувства. Часть меня хочет успокоить Дороти. Перейти на ее сторону и сказать, что все наладится. Другая часть утверждает, что сестра сама во всем виновата, в глубине души я очень устала от всех ее выходок. От ее безжалостности. Она делает, что ей заблагорассудится, а меня оставляет расхлебывать последствия. Ведь именно мне приходится обуздывать мать.

Сестра стала мне совсем чужой, я не могу больше доверять ей. Каждый раз, когда она смотрит на меня, я предугадываю этот черный блеск в ее глазах. Он пугает меня, и я не знаю, как будет воспринято мое утешение. Поэтому до самой ночи мы и словом не перекинулись.

На следующее утро мама хочет достать из папиного бумажника пятьдесят крон. Она ищет во всех отделениях, и когда папа наконец выходит в прихожую, чтобы помочь, становится очевидно, что купюру кто-то уже забрал. Меня даже не спрашивают. Дороти так и не признается, но ругань продолжается весь день. К вечеру отец утверждает, что, скорее всего, он сам уже потратил эти пятьдесят крон. Мать не убедить, и она запирает Дороти в нашей общей комнате, но я знаю, что к тому времени, когда другие обитатели дома садятся перед телевизором, чтобы посмотреть музыкальную передачу, Дороти уже выбралась наружу через крышу пристройки для сбора мусора и направляется в город. И мои подозрения оправдываются. Двое суток она отсутствует. Мать хочет звонить в полицию, но на этот раз отец все-таки настаивает на своем и не дает ей этого сделать. Дороти скоро вернется, так и происходит. Но возвращается она вместе с полицией. В начале седьмого утра раздается звонок в дверь. У входа стоят двое полицейских в форме, один из них крепко держит Дороти за голое плечо. Она босая, на ней только маленькая комбинация и ультракороткая юбка, волосы стоят дыбом, тушь размазана по всему лицу. Глаза изучают мраморный пол лестничной площадки.

– Вы Рагнар и Биргит Юханссон, родители этой девочки?

Мама только что проснулась, на ней халат. Я помню, как она сжимает его ворот и, быстро взглянув в зеркало, поправляет волосы. Папа уже одет, он собирается на работу. В остальном в моей памяти остались только кадры мгновений. Атмосфера. Суть последовавших разговоров. Несмотря на все слухи, правда повергла меня в ужас. Мы сидели в гостиной. Дороти попросилась принять душ, но мама не позволила, и разрешение дал один из полицейских. Отцовское смирение и материнское преображение перед лицом представителей власти я помню наиболее явственно.

В подвале секс-клуба «Пир 59» прошел рейд. Осведомитель рассказал, что гости клуба за деньги получали возможность сняться в порнофильмах – полиция застала за этим занятием десяток мужчин и трех молоденьких девочек. Среди них была Дороти. Девочки находились под воздействием некоего наркотического вещества, очевидно пребывая в заторможенном состоянии, и не в полной мере осознавали происходящее. Проспавшись в полицейском участке, они немного пришли в себя. Двоих мужчин задержали за сутенерство, девочки противозаконной деятельностью не занимались. Тем не менее имелись основания для временного заключения под стражу в связи с наличием риска для здоровья и развития Дороти.

Полицейские ушли, и в квартире воцарилась зловещая тишина. Мать заперлась в спальне. Дороти в изнеможении опустилась на кровать, а отец достал ящик с инструментами, чтобы укрепить оконные затворы в нашей комнате. После этого он запер дверь.

Я ушла искать покой на работе – в то лето я подрабатывала санитаркой в больнице для душевнобольных в Лонгбру.

Когда вечером я вернулась домой, ураган был в полном разгаре. Мать и Дороти кричали друг на друга через запертую дверь, отец сидел на диване, наклонившись вперед и обхватив голову руками.

– Выпусти меня, черт побери! Мне в туалет нужно!

– Слышишь ты, ничего тебе не нужно, у тебя там горшок есть, в него и ходи, а если я еще раз услышу, как ты ругаешься, ты у меня, ей-богу, оттуда никогда не выйдешь.

– Ты, стерва такая, не имеешь права держать меня взаперти, я на тебя легавым заявлю.

– Давай, они ведь там тебя знают, они привыкли видеть, как ты шляешься по полицейскому участку и позоришься среди проституток, воров и прочего сброда, у тебя ведь на самом деле…

– Открой дверь!

– все в этой жизни есть, но что с этого? Тебе ничем не угодишь, ты жутко избалованна, а от ругательств, которые ты извергаешь, язык уже почернеть должен! У меня-то ничего не было, но я боролась и справлялась, а ты только.

– А я чем виновата, что мать тебя в детский дом сдала и ты из-за этого умом тронулась? Да я сама бы лучше в детском доме жила, к чертям собачьим, только чтобы в этом аду не расти.

– Ну-ка заткнись, соплячка проклятая! Ты вся – одно большое несчастье; могу сказать тебе, что и дня не прошло, чтобы я не пожалела, что родила тебя.

– Хватит, наконец, Биргит.

Отец выпрямился, а мать вся сжалась и пулей вылетела в спальню, громко хлопнув за собой дверью, пока Дороти продолжала барабанить в дверь из своей комнаты. Скоро она сдалась, и в квартире воцарилась тишина.

Я не помню, чтобы мы с отцом разговаривали, помню только свои ощущения, когда он плакал. От этого на душе потемнело. Дороти так долго отравляла жизнь нашей семье, нашему дому, что никаких моих усилий не доставало, чтобы сгладить эффект ее поведения. В тот момент я не испытывала ничего, кроме ненависти. Отец с опустошенным взглядом, сжавшись, сидит на диване. Сидит долго, потом поднимается и подходит к двери, которая ведет к Дороти. Берется за ручку и останавливается, как будто его обуревают последние сомнения. Потом поднимает руку и с глубоким вздохом открывает замок. Дороти разбрасывает на полу свою одежду, наугад набивает ею полный пакет – странно, но я помню, что это был пластиковый пакет из магазина джинсовой одежды Gul & Bla. Папа даже не пытается остановить свою младшую дочь, когда та протискивается мимо него к выходу, он только отступает на шаг, позволяя ей уйти.

Когда на самом деле человек умирает? После того, что произошло, я знаю, что есть смерть другого рода, не физическая. Дороти была полна жизни, когда мчалась прочь из нашего дома, но для нас она с того момента как будто умерла. Ее больше не было. Вещи Дороти оставались на своих местах, постель застилалась чистым бельем, но имени ее никто не произносил вслух и воспоминания о ней, казалось, вычеркнули. Будни продолжались и были намного спокойнее, хотя четвертый стул за кухонным столом и пустой крючок на вешалке в ванной вызывали ноющую боль. Тоску о той, кого мы не называли. Я часто думала: как она там?

Не знаю, какие чувства испытывали мои родители – мы, как обычно, держали свои мысли при себе.

Прошло лето, начался учебный год – мой последний год в гимназии. Первые заморозки окрасили листья деревьев в желтый цвет. На дворе уже стоял октябрь. Как только в квартире раздался телефонный звонок, я знала, что это Дороти, несмотря на то, что прошло уже около четырех месяцев. Мать работала на полставки в столовой дома престарелых, а отец уехал в командировку куда-то на электромонтажные работы. Я была дома одна.

– Черт, Будиль, всего пятьдесят крон. Ну давай же, хоть раз не выделывайся. Я неделю почти ничего не ела и не знаю, где.

Раздается сигнал, предупреждающий, что автомат требует еще одну монету в двадцать пять эре.

– У меня больше нет железа, жду тебя у кафе «Споткоппен» здесь, на вокзале. Захвати с собой кожаные сапоги и одежку, и мою желтую куртку, потому что становится чертовски хо.

Разговор обрывается, и я стою с трубкой, прижатой к уху, когда мама открывает входную дверь. Не знаю по какой причине, но у меня срабатывает рефлекс, и я бросаю трубку. Как если бы сделала что-то запретное.

Мама останавливается и смотрит на меня.

– Кто звонил?

– Да так, неважно, из класса.

Не знаю, почему я солгала. Наверное, чтобы защитить маму. Она окидывает меня странным взглядом, снимает пальто и, ничего не сказав, удаляется на кухню с пакетами из магазина. Я ухожу в свою комнату. Сажусь на кровать Дороти. Долго сижу, взвешивая за и против, но, прежде чем я успеваю все взвесить, мама отворяет дверь.

– Если твоя сестра даст о себе знать, когда меня не будет дома, можешь передать ей, что ее ждут дома с извинениями. При условии хорошего поведения ночлег ей тут обеспечен.

– Ладно.

– Это для ее же блага, ты ведь понимаешь?

– Конечно.

Она стоит и рассматривает меня так, что от ее взгляда мне становится некомфортно.

– Я буду очень разочарована, если узнаю, что у нас нет единства по этому вопросу, Будиль. Если вдруг окажется, что за моей спиной что-то происходит.

– Естественно.

– Хорошо. Я всегда доверяла тебе, речь не об этом. Просто хочу обозначить свою позицию.

Потом она уходит, и думать мне уже больше не надо. Лежа в кровати, послушная Будиль посвящает остаток вечера психологической защите – вытеснению.

Надо вытеснить из сознания возникающий перед закрытыми глазами образ Дороти: как она стоит на вокзале и ждет спасительницу – старшую сестру, которая так никогда и не появится.

Я, конечно, почувствовала, как семя вины пустило корни, но разве могла я предположить, какой огромной жизненной силой оно обладало? Я и не подозревала, насколько глубоко оно укоренится в моей совести.

Двадцать три года спустя Виктории исполнилось шестнадцать, она была такой юной и беззащитной, хотя сама этого не понимала. Сердце пронзала мысль о том, что моя дочь могла бы стоять замерзшая и голодная на вокзале.

Как Дороти.

Всю жизнь я осторожничала. Старалась не допускать промахов, и из-за длительных сомнений случаи, когда я могла изменить ситуацию, успевали ускользнуть из моих рук. Непостижимо, как мне при этом удалось совершить столько ошибок.

Вопреки частому полному бездействию.

Сотни, может быть, тысячи раз. Раз за разом я задавалась вопросом, как бы все сложилось, посмей я пойти наперекор матери тем октябрьским вечером, когда позвонила Дороти.

Как многое сложилось бы иначе.

Андреас

Прошел месяц с тех пор, как закончился мой постельный режим. Я поправился после гриппа, и никто из семьи не заразился. Больше всех моему выздоровлению радовалась Òса. Пока я лежал больной в постели, она корячилась, взвалив на себя двойную нагрузку. Теперь я опять полноценно участвую в жизни семьи, как будто ничего не случилось, и никто даже не подозревает, что что-то изменилось. Мы встаем по утрам, завтракаем и спешно собираемся, потом я отвожу детей в школу. И даже паркую машину у станции Сальтшё-Дувнес. Затем я веду свое существование втайне от всех. Возвращаюсь пешком по улицам, где меня никто не знает, и прокрадываюсь в дом через черный вход. Взяв подушку и одеяло, устраиваюсь на диване и под звук какого-нибудь детского телеканала наконец засыпаю на несколько часов. Задолго до того, как детей пора забирать из школы, я заметаю следы своего присутствия в доме, а в дни, когда их забирает Òса, я возвращаюсь к машине, припаркованной у железнодорожной станции. Просиживаю пару часов в Интернете, пока не наступает время моего обычного возвращения с работы.

Ночи я тоже провожу за компьютером. Как только Òса засыпает, я тихонько встаю и сижу в Интернете до рассвета. От страха меня не спасают ни решетки на окнах подвального этажа, ни новая система охранной сигнализации.

Это только временное решение. У него, конечно, есть свои минусы, ведь любая ложь подтачивает силы, но на данный момент другого выхода для себя я не вижу.

Это только пока я не могу спать по ночам.

Пока держу ночную вахту.

Я встал в пятницу, аккуратно заправил постель и сказал, что адская боль в горле прошла. Само по себе это не было ложью, но причина, приковывавшая меня к постели, не исчезла. Я заставил себя встать только потому, что Òса собиралась вызвать врача.

Пятницу для своего выздоровления я выбрал неслучайно. Впереди у меня было еще два выходных, а потом придется заставить себя вернуться в город и выйти на работу в понедельник. Подобные мысли меня вовсе не радовали. Однако я пытался уговорить себя, что неприятное чувство успеет улетучиться.

Этого не произошло.

В субботу мы с Òсой поехали в гипермаркет за продуктами. Пока я болел, продовольственные запасы опустели, и пришло время больших закупок. С момента срыва на работе я не покидал дом и уже на парковке почувствовал желание вернуться туда снова. Был субботний час пик, и я пожалел, что мы не выехали позже. Машину вел я, и даже такое простое дело, как выбор парковочного места, стало для меня неожиданным испытанием. Òса показывала на свободные места: «Вот там! Вон еще одно!» – но я решился остановить машину, лишь почувствовав, что у нее нарастает раздражение. Я остался сидеть, не снимая руки с рычага коробки передач. Люди шли от машин к магазину и возвращались обратно. Òса уже подошла к тележкам. Взяв себя в руки, я последовал за ней. Мы пошли в сторону входа. Грохот нашей тележки по асфальту смешивался с резким грохотом от других таких же тележек, шумом транспорта с автобана, криками детей и голосом дамы, гремевшей кружкой для сбора пожертвований. Сердце учащенно билось, и я старался изо всех сил не выдать Òсе своего самочувствия. Когда мы заходили внутрь, вращающиеся двери внезапно остановились. В одной секции шлюза вместе с нами застрял мужчина с тележкой.

Среднего роста. Седые волосы с начинающейся лысиной. В очках, зеленой камуфляжной куртке и черных ботинках.

Механизм шлюза остановился всего на несколько секунд. Но этого было достаточно, чтобы они показались мне невыносимыми.

– Я только в туалет зайду.

– Хорошо, я – в хлебный отдел, буду ждать тебя там. Список покупок утебя?

Выудив из кармана список, я пошел искать туалет для посетителей. Закрывшись в кабинке и чувствуя себя здесь в безопасности, я оперся о стенку и склонился над раковиной. Расстегнул ворот рубахи. Сполоснул руки под струей воды и, вытирая их, заметил, что они трясутся.

«Мне надо взять себя в руки. Взять себя в руки. Просто сделай это сейчас и потом опять сможешь вернуться домой. Ну давай же, Андреас, сосредоточься, ради всего святого!»

И вот я взял себя в руки и опять вышел из укрытия. Поискал немного Òсу, но, не найдя ее, позвонил на мобильный.

– Я в хлебном отделе, как и говорила.

– Ты мне ничего не говорила.

– Конечно, говорила.

– Нет.

– Да какая разница, в любом случае я сейчас здесь. Стою у полки со свежевыпеченным хлебом.

Я пошел в хлебный отдел и увидел, как Òса наполняет пакет булочками с корицей.

– Я обещала привезти детям чего-нибудь вкусненького. Слушай, кстати, не взять ли нам кусочек грюйера на вечер? Сходи возьми талончик, займи очередь. А я пока тут еще кое-что возьму.

Мы расстались, и я пошел к сырному прилавку. Рядом стояло человек десять покупателей – судя по номеру моего талончика, передо мной было девять человек. Я отошел в сторону и, прислонясь к колонне, стал ждать.

Сколько времени дети уже провели одни дома? Нам надо было взять их с собой.

– Привет, это папа. Чем вы занимаетесь?

– Я играю в компьютерную игру.

– А Вильям?

– Не знаю. У меня нет времени сейчас разговаривать.

– Майя, сходи, проверь, я просто хочу знать, чем занимается Вильям.

В ответ раздается раздраженный стон. Звук компьютерной игры затихает, пока Майя проходит по дому.

– Они с Лукасом смотрят телик.

– Хорошо. Мы скоро вернемся, только с покупками закончим. И ты ведь помнишь, что, если в дверь позвонят, никому открывать нельзя?

– Даааа.

Еще шесть человек передо мной. Мимо, в сторону мясного отдела, прошла Òса. Осталось четыре человека. Подходят новые покупатели, я присматриваюсь к ним, но никто из них меня не замечает – значит, не узнали.

– Пятьдесят восемь!

Подняв руку, подхожу к прилавку. Встаю между пожилым мужчиной и женщиной с ребенком на руках. Потом я не знаю, что произошло. Помню только, что в тот момент, когда я встретился глазами с продавщицей, мне показалось, будто я уловил запах тела, смешавшегося с запахом мыла или дешевого одеколона. Тот самый запах. Паника охватила меня так внезапно, что я не успел защититься. Мой взгляд был прикован к глазам по другую сторону прилавка, которые, преобразившись, сверлили меня сквозь гудящий тоннель, и я потерял способность управлять своим телом. Я почувствовал, как сильно сдавило грудь. Мне не хватало воздуха, меня мутило, на лбу выступил холодный пот и подкашивались ноги. Лежа на полу, сквозь гудящий тоннель я видел, как ко мне приближаются незнакомые люди. «Я не хочу умирать, Отче наш, сущий на небесах, я не хочу умирать, не хочу.» Вот исказившееся от волнения лицо Òсы, я почувствовал ее руку в своей руке, второй рукой она гладила мой лоб.

– Скажи, что у тебя болит? Андреас, скажи мне, что ты чувствуешь! Кто-нибудь, позовите врача!

«Дышать, только дышать, только попытаться выжить».

Должно быть, это инфаркт, внутри у меня что-то лопнуло. До меня доносился шум вокруг и взволнованный голос Òсы, потом объявление по громкой связи: «В связи с внезапным острым состоянием, угрожающим здоровью покупателя, мы разыскиваем врача или другого медицинского работника и просим их подойти в отдел деликатесов».

У меня все сжалось внутри.

– Тебе больно, Андреас, дорогой, скажи мне только, где болит?

Начало покалывать в кончиках пальцев, через руки и плечи к телу возвращалась чувствительность.

– Здесь.

– Я медсестра. Скорую уже вызвали?

– Да, бригада в пути. Он жалуется на боль в груди.

– Как его имя?

– Андреас.

– Добрый день, Андреас, меня зовут Аннели, я медсестра. Я сейчас осмотрю вас.

Руки ощупывают мое тело, расстегивают куртку, отводят назад голову и аккуратно нажимают на горло.

– Андреас, постарайтесь дышать немного спокойнее.

И добавляет более резким тоном, обращаясь к кому-то другому:

– Если он продолжит так дышать, у него начнется гипервентиляция. Кто-нибудь, принесите, пожалуйста, бумажные пакеты.

Покалывания стали ощущаться в лице, и я почувствовал, как судорога сводит мышцы вокруг губ.

– Уложим его на бок, пока не приедет скорая.

Меня перевернули на бок и положили под голову куртку вместо подушки. В щеку упирается молния. Из глаз текут слезы, судорога не дает закрыть рот. Кто-то держит перед моими губами бумажный пакет, но я отстраняюсь от него. Пытаюсь сомкнуть глаза, чтобы избежать взглядов, которые – я знаю – прикованы к моему лицу. Откуда мне это известно? Я чувствую, как они обжигают меня. У меня больше нет кожи, я беззащитен. Полностью обнажен для любопытных взглядов, повержен силой, овладевшей моим телом.

Мой разум искорежен страхом и унижением.

Я имею лишь смутное представление о временных рамках того, что произошло потом. Поездка на скорой в приемный покой ближайшей больницы и все обследования – помню только чувство стыда, когда отступили судороги и я осознал, что все, что я испытал, вызвано навязчивой идеей. Спровоцировано моим сознанием.

– Все результаты анализов хорошие. Судя по всему, сердце и организм в прекрасном состоянии.

Я все еще лежу на кушетке, грудная клетка усыпана кусочками пластыря после проведенного ЭКГ.

Òса сидит на стуле рядом.

– Но вы же не можете просто так отпустить его домой? Он ведь просто рухнул на ровном месте, с ним явно что-то не в порядке.

Врач листает бумаги и смотрит на экран компьютера.

– Нет. Проведенные обследования показывают, что все в норме.

Òса встает.

– Значит, надо провести дополнительные обследования. Он только что перенес грипп. Может быть, это какое-нибудь осложнение?

– Нет, если исходить из полученных результатов анализов. Пара анализов отправлена в лабораторию, ответы будут в течение нескольких дней. Но никаких признаков заболевания или травмы у него нет.

– А анализ на боррелиоз вы взяли?

– Да.

– И все-таки что-то не в порядке. Он испытывал сильную боль в груди, и все, кто находился рядом, могут подтвердить, что его состояние было очень тяжелым. Должна же быть возможность провести дополнительные обследования?

Я сажусь, свесив ноги с кушетки. Мне очень хочется поскорее удалиться.

– Если вы опять почувствуете острую давящую боль в груди или затрудненное дыхание, возвращайтесь.

Кивнув в ответ, я снимаю с себя остатки пластыря. Оправляю одежду.

– Но это же уму непостижимо! – Òса была в возмущении и сдаваться не собиралась. – Я считаю, что отпустить его домой, не разобравшись в чем причина – безответственно!

Мгновение врач сидит молча, выражение его лица трудно понять. Затем, повернувшись на стуле, он на миг, который кажется мне слишком долгим, задерживает на мне изучающий взгляд.

– Вы не испытывали в последнее время повышенный стресс?

Òса набирает в грудь воздух, чтобы что-то сказать, но потом останавливается. Теперь взоры обоих устремлены на меня.

– Да нет, не особо. Как я уже говорил, я лежал дома с гриппом.

Òса переминается с ноги на ногу.

– Почему вы об этом спрашиваете? Вы хотите сказать, что приступ стресса мог повалить его на пол? Господи, да у него лицо было белее мела, и он весь трясся, как от эпилептического припадка или чего-то в этом роде. И потом у него была зверская боль в груди.

Врач продолжает рассматривать меня, не обращая на нее внимания.

– Не было никаких происшествий? Может быть, вы волновались больше, чем обычно, испытывали тревогу, чувствовали стесненность в груди или учащенное сердцебиение?

В это мгновение ход был за мной. Все случившееся было готово сорваться с языка. Я успел открыть рот, чтобы начать свой рассказ, но, взглянув на Òсу, понял, что уже поздно. Ее лицо излучало недоверие к врачу, и она полагала, что я это недоверие разделяю. Как будто наши мнения обычно сходятся.

К тому моменту я молчал о случившемся уже больше трех недель. Предпочитал избегать правды. Рассказать обо всем сейчас, перед врачом, было бы еще большим предательством. Это означало бы: публично умалить наши отношения, наше доверие друг к другу.

Поэтому я ничего не сказал. Хотя шанс у меня действительно был. Вместо этого мы уехали домой с направлением в поликлинику по месту жительства. Мне назначили функциональную нагрузочную пробу – крутить педали велотренажера, пока будут снимать еще одну ЭКГ.

Это Òса вытребовала направление в поликлинику.

Мне присылали приглашение и даже звонили, но я от всего уклонился. А Òсе сказал, что обследование прошло благополучно. Еще я сказал ей, что один из показателей анализа, отправленного в лабораторию, был слишком высокий. Последствие гриппа, но сейчас уже все в норме. Это успокоило ее. Она уже не так часто спрашивает меня о самочувствии. И это приятно. По крайней мере, мне не приходится так часто врать.

Как я уже говорил, жена полагает, что наша жизнь течет как обычно. Единственное, от чего я попросил освободить меня, это от поездок в гипермаркет. Я описал ей, как унизительно мне было лежать там и плакать на полу, а потом удалиться на носилках. Òса понимает меня и закупает теперь продукты в одиночку, а я взамен убираю дом и беру на себя стирку.

Это позволяет мне не покидать дом.

Прошел месяц, и я уже не совсем отдаю себе отчет в том, что делает со мной бессонница и пассивный образ жизни. Жизнь стала сбивать меня с толку. Раньше я привычно следовал своему плану, уверенно двигался вперед и мыслил на перспективу. По большому счету, я никогда не встречал серьезных противоречий на своем пути. Все шло как по маслу, я привык к тому, что почти все мои планы осуществляются.

Сейчас я утратил всякий контроль. Меня часто стало посещать ощущение нереальности происходящего. Как только мне начинает казаться, будто я снова хозяин положения, почва опять уходит из-под ног, и я мечусь, очертя голову, между чуждыми мне мыслями. Мне не за что зацепиться. Иногда я боюсь потерять разум. Моя обычная жизнь кажется мне такой далекой, что я уже не понимаю, чем я раньше занимался и правда ли это был я. Как многого я тогда не понимал.

Шоры упали с моих глаз.

Теперь мне известно, что такое страх. Подлинный страх. Я знаю, как он пульсирует, словно кровоточащая рана, и понимаю: когда он подступит, мне не защититься.

Больше всего на свете я хочу узнать, кто он – тот, кто был готов убить меня за пачку купюр и горсть золотых украшений. Где он, чтобы я мог сразиться с ним? Сжать в кулаки все, что я чувствую, и встретиться с ним на равных условиях.

Только чтобы он был без маски, чертов слабак.

Около недели назад я звонил в полицию. Личность преступника по-прежнему не установили.

Проект гостиницы развивается без меня, я попросил Каролину найти другого партнера. Проект не развалился, и это вызывает у меня двоякие чувства, хотя я сам разорвал контракт вопреки протестам заказчика. Еще недавно я был незаменим и мое участие считалось непременным условием, и вот я вышел из проекта, а чертежи все равно продолжают разрабатывать.

Моя значимость оказалась химерой. Как и многое другое, насколько я теперь понимаю. Иллюзии развеиваются одна за другой, и мне кажется, будто я вижу теперь мир вокруг и всю мою жизнь иными глазами. Я суетился, пытаясь доказать собственную значимость, но куда она делась в решающий момент?

Возможно, я постоянно чувствовал себя загнанным как раз оттого, что правда все время мчалась за мной по пятам.

Меня легко заменить, как и любого другого. Мы – всего лишь тела, погруженные в огромное море; как только мы исчезнем, пространство, которое мы занимали, быстро заполнится, и от нашего присутствия не останется и следа.

И в то же время я начал подозревать чудо. В том, как случай бродит на протяжении миллионов лет. Время текло сквозь поколения предков, и на каждой развилке множество людей сделали именно тот выбор, который был нужен, чтобы я появился на свет. Бесконечная череда случайностей. Эта мысль успокаивает меня. Позволяет почувствовать себя частью чего-то большего. Ведь что бы ни случилось, даже после своей смерти, я все равно останусь отцом своих детей. И это – единственная непреходящая ценность, которую у меня невозможно отнять. Я внес свой вклад в существование человеческого рода, и поэтому мой скромный отпечаток в вечности имеет значение. Я – всего лишь несущественное звено, которое совсем скоро забудется, маленький потухший факел, и в то же время – часть огромной сети, которая произвела на свет Майю и Вильяма.

Это и было мое предназначение. Единственное, что просила меня сделать Вселенная.

Все остальное – мишура.

Способ времяпровождения.

Об этой мишуре я и начал размышлять. Почему я делал тот или иной выбор, никогда не пытаясь изменить мир к лучшему. Моя главная роль была и остается той же, что у племенного жеребца. Проектировать дома – вполне достойное занятие, но, честно говоря, я проектировал их не для других, а исключительно ради себя. Я хотел восхищать других своим мастерством и, не в последнюю очередь, зарабатывать деньги. И чем больше, тем лучше. Добиться хорошего положения в обществе. Выделиться из общей массы.

Активную общественную позицию от родителей я не унаследовал. Почему – не знаю. Знаю только, что где-то на полпути закралось подозрение: лучше всего вкладываться в себя. «Because I'm worth it»[12].

Каждый в ответе за свою собственную жизнь. «Магнум» – слишком вкусно, чтобы делиться»[13].

Ночи напролет я сижу в Интернете, пытаясь понять, почему я никогда не ставил под сомнение идеи, управлявшие моей жизнью. Как будто, руководствуясь коллективным суперэго, я знал, к чему должен стремиться, я даже не помню, чтобы когда-нибудь делал осознанный выбор. Вместе с другими меня вертит в гигантской воронке, где никто до сих пор не задумался, куда она на самом деле ведет и кем контролируется.

«Для тех, кто довольствуется только лучшим»[14]. Я хочу знать, кто завладел моими потребностями. Кто взял на себя право решать, что для меня важно.

Почему мы с Òсой купили дом за девять с половиной миллионов, хотя нам вовсе не нужна такая большая жилплощадь? И почему именно в престижном микрорайоне? Зачем мы перестраивали кухню и ванную при том, что старые помещения прекрасно справлялись со своими задачами? Почему мы с Òсой, начав больше зарабатывать, стали больше тратить, и почему предпочитаем так много работать, хотя постоянно твердим, что ждем не дождемся отпуска? Мы живем в постоянном стрессе. Считаем его неотъемлемой частью нашего бытия, с которой надо просто смириться. Почему мы так поступаем? Кто навязал эти правила?

Почему мы верим, что это и есть наш удел, и люди так жили всегда?

Нас куда-то заманивают, и до сегодняшнего дня я целиком заглатывал наживку. Мне становится неловко при мысли о том, как легко я позволял управлять собой. Все, что я имел, обретало ценность лишь на фоне моего окружения. Мои мечты подпитывались за счет других. Как только друзья догоняли меня по уровню достатка, я начинал хотеть большего. Стремился к новым символам, которые покажут, что я преуспел чуть лучше.

Но в решающий момент ни статус, ни сколоченное состояние не смогли защитить меня. Против воли случая у них не было ни единого шанса.

Все это оказалось мишурой.

И что же мне теперь делать? Сейчас, когда я осознал, что жил с искаженной картиной мира? Мне остается лишь разбираться, почему так произошло. Пытаться понять. Найти объяснение тому, что я так легко встал в шеренгу и позволил превратить себя в послушного раба. Я должен понять систему.

В одну из недавних ночей я нашел часть ответа в Интернете. Все оказалось хуже, чем я думал.

В сентябре 1995 года в пятизвездочном отеле «Фэйрмонт» в Сан-Франциско состоялась встреча властных элит мира. Они назвали себя «Новым глобальным мозговым трестом». Пятьсот задающих тон политиков, руководителей корпораций, макроэкономистов, финансистов, ученых и медиамагнатов со всех континентов. Их целью было наметить пути развития следующего столетия – «проложить путь к новой цивилизации».

Собравшиеся обсуждали глобализацию экономики, экономический рост, снятие торговых барьеров и рационализацию. Что предпринять, чтобы темпы потребления не ослабевали? Прозвучало много идей. С помощью видеообразов можно было объединить человечество общей мечтой. Создать универсальный идеал бытия. Современные спутники способны усеять весь земной шар скроенными по единому шаблону примерами для подражания и сформировать общие потребности. Миллиарды людей соберутся у экранов телевизоров, их будут подпитывать общие страстные желания.

Границы стираются. Людей объединяет тяга к потреблению одних и тех же товаров.

Переходим к следующей проблеме. Как увеличить прибыль предприятий? Требовать от них социальной ответственности в условиях глобальной конкуренции сочли нецелесообразным. По этому вопросу царило единство мнений. В результате будущее человечества обобщили в простом соотношении – двадцать к восьмидесяти. В следующем столетии потребуется лишь двадцать процентов населения трудоспособного возраста. Этого вполне хватит, чтобы поддерживать мировую экономику на плаву. И неважно, где они проживают – компании обоснуются там, где находится самая дешевая рабочая сила. Таким образом, никто не будет до конца уверен, что сохранит свое рабочее место, работники станут уступчивее, а профсоюзы утратят свое влияние.

Оставалась лишь одна небольшая проблема: что делать с восемьюдесятью процентами безработных? Как успокоить их и убедить человечество смириться с несправедливостью?

Американский советник по вопросам национальной безопасности нашел средство. Во время встречи в оборот вошло понятие «tittytainment»[15]. «Titt» означает женскую грудь, дающую молоко, а «tainment» – окончание английского слова «entertainment», развлечение. Если только обеспечить пропитанием широкие массы (на встрече их часто называли плебеями), их можно будет держать под контролем с помощью одурманивающих развлечений. Достаточно занять их бессмысленными телепередачами, утопить в управляемых потребительских мечтах и кормить фрагментарной информацией, – тогда плебеи будут пребывать в неведении о том, что в действительности происходит вокруг. Критическое мышление исчезнет. Протестов можно не бояться, потому что никто не поймет, против чего выступать. Народ погрязнет в своих собственных проблемах, и организовывать будет некого.

Эврика!

Мировая властная элита объективно оценила преимущества предложенного процесса оболванивания и сошлась во мнении, что идея хороша.

Прошло двадцать лет после проведения конференции, и вот взгляните на меня. Мною манипулируют до мозга костей. Экономический кризис в разгаре – корпорации съезжают в страны с низким уровнем оплаты труда, а мы продолжаем охотиться за товарами по низким ценам, одновременно проклиная растущую безработицу. Планета задыхается от выбросов, а мы тем временем выбираем, кого из персонажей выгнать из популярных реалити-шоу. Ни я, ни кто-либо из моих знакомых вопросы политики не обсуждаем. И вряд ли когда-либо говорим о духовных ценностях. Нас не волнует несправедливость, пока она не затронет нас самих или наших детей – вот тогда мы поднимем бучу. Изредка может всплыть вопрос об изменениях климата, но большинство уже утратило к нему интерес. Мы испытываем поразительное равнодушие к окружающему нас миру. С куда большей охотой мы обсуждаем рецепты блюд, детали интерьера, увлекательные туристические маршруты и покупки – уже совершенные или планируемые. Иногда мы рассказываем о том, что чувствуем, и разбираем по косточкам наши отношения. Вечерами нас развлекают, скармливая чепуху вперемешку с насилием, а через равные промежутки времени не забывают пичкать рекламой, чтобы мы осознали, чего еще нам не хватает. Удовлетворения мы не достигнем никогда. Наша психика отравлена. Одержимые собственной жизнью, мы мчимся вперед с неутомимостью, свойственной лишь тем, кто в чем-то нуждается. Нас гложет ощущение, будто что-то не так.

Только мы не можем определиться, что именно.

Успех «Нового глобального мозгового треста» меня поражает. Мы превратились в послушные шестеренки. Все вместе мы вращаем механизм, который развалится, если слишком многие задумаются о происходящем. Но мы питаем ненасытного монстра. Его аппетиты растут, как и наши собственные.

Получается, что мы все – соучастники, и на всех нас лежит вина.

Я не хочу больше в этом участвовать. Не могу. Мишура потеряла свою ценность. Дни напролет брожу и думаю, что делать, когда все вокруг утратило смысл.

Не понимаю.

Будиль

Прошла осень, за ней – зима, а от Дороти так и не было вестей. Ее отсутствие по-прежнему не обсуждалось, но что-то еще исчезло из нашей повседневной жизни. Тишина повисла над квартирой, как мокрое одеяло. Мне даже казалось, будто я чувствую исходящий от него запах. Этот запах стал олицетворением всего невысказанного, хотя в действительности возник из-за того, что мама, столько лет усердно драившая квартиру, перестала заниматься уборкой. Большую часть времени она лежала в постели. Иногда сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в окно. Изредка вставала и подходила к шкафчику, где стоят швабры и чистящие средства, но, постояв и посмотрев на них, садилась обратно, как будто забыв, зачем она поднималась с места. Мы с отцом начали вдвоем вести домашнее хозяйство. Спустя некоторое время мне даже стало не хватать маминых вспышек гнева – при них, по крайней мере, хоть что-то произносили вслух.

Теперь вместо материнской ярости над нашим домом нависла ее безжизненность.

С равными промежутками времени она посещала врача. Поскольку причину я не знала, во мне нарастало беспокойство, как они справятся без меня с приходом осени. До окончания гимназии оставалось несколько месяцев, после этого я, наконец, заживу своей жизнью. Планами я ни с кем не делилась, но внутри уже проросли мечты о будущем. Семя было посеяно еще два года назад. Каждый вечер я вычеркивала прошедший день в ежедневнике, чтобы видеть, что до срока остается все меньше и меньше дней.

Все эти случайные совпадения. В 1974 году мужчина решил покончить жизнь самоубийством, прыгнув под поезд в стокгольмском метро. Я до сих пор не знаю, кем он был и почему это сделал, но его поступок привел к часовой остановке движения поездов на красной ветке. В результате я шла пешком и попала в такое место, где иначе бы никогда не оказалась. Мне было семнадцать, и очень хотелось уехать, куда – непонятно, будущее обволакивал туман обескураживающей неизвестности. В гимназии мне было так же одиноко, как и в последних классах средней школы, и идея съездить в город развлечься возникла спонтанно. Это был рабочий день между праздничным и выходным, уроков не было, а проводить все свободное время дома было тягостно. Я шла наугад и наткнулась на огороженную территорию. Вначале я хотела пройти мимо, но что-то возбудило мое любопытство. Там велись археологические раскопки. Два человека, стоя на коленях, осторожно освобождали от грунта скрытую под землей старинную каменную стену, третий сидел, согнувшись, над наполовину торчавшим из земли сосудом из обожженной красной глины. Я остановилась как вкопанная. И стояла так долго, что археологи в раскопе заметили меня и поинтересовались, не хочу ли я их о чем-нибудь спросить.

– Нет, я просто смотрю.

Как завороженная, я наблюдала за их работой. Не знаю, чем она меня так поразила. Может быть, мое внимание привлек сосуд, принадлежавший кому-то в далеком прошлом; может быть, захватила мысль о том, что земля хранит свидетельства минувших судеб. А может быть, меня привлекла сама по себе работа археологов, требующая терпения и тщательности. Я могла легко представить себя на их месте. Вот, наконец, она – подходящая задача для моего упорства. Я хотела, как они, углубиться в другие времена, чтобы покорить реальность, казавшуюся мне такой тягостной из-за одиночества и постоянных разборок мамы с Дороти. Под моими ногами лежал совсем другой мир. Ушедший мир. Стоя там, на улице, и устремив взгляд вглубь столетий, я осознала, что и мои мелкие невзгоды однажды будут принадлежать ушедшему. Возможно, сотню лет спустя археолог найдет останки того, что было моей жизнью.

На следующий учебный день я сразу же пошла к консультанту по профориентации.

– Я хотела бы узнать, где можно выучиться на археолога.

Весна 1976 года. Прошло два года с тех пор, как я приняла решение, и полгода после звонка Дороти с Центрального вокзала. Дома по-прежнему царила тишина. Поливальная машина очистила улицы от гранитной крошки, насыпанной за зиму, и рощицу за нашим домом заполонили подснежники. Вечера стали светлее. Весна, как обычно, принесла с собой щекочущее чувство ожидания. В этот раз оно оказалось не напрасным. Обучение в гимназии подходило к концу, и высокие оценки гарантировали мне поступление в Лундский университет. Он располагался на достаточном расстоянии от дома. Уппсала казалась мне слишком близкой[16]. Но мое ожидание омрачало беспокойство. По моим наблюдениям, маме лучше не становилось. Ее не увлекла даже помолвка короля с Сильвией[17], купленные мною женские журналы так и остались нечитанными. Иногда я размышляла, не поехать ли мне на Центральный вокзал на поиски Дороти, но нежелание действовать за маминой спиной всегда одерживало верх. Особенно сейчас, когда она так изменилась. Мама уже больше не работала и все время проводила дома. В конце мая я нашла на кухне справку, где говорилось, что ей начислена пенсия по состоянию здоровья. Причина не указывалась, а мне так хотелось узнать.

В конце концов я, набравшись смелости, задала вопрос отцу.

– Мама больна?

Отец слегка улыбнулся и отвел взгляд. Он сидел за кухонным столом, склонившись над спортивными страницами газеты и лотерейным купоном.

– У нее просто небольшие проблемы с нервами. Все будет хорошо, вот увидишь.

Сердце тяжело билось, но надо было продолжать. Я спросила еще тише:

– Ты думаешь, это из-за Дороти?

– Нет, – отрезал он.

Улыбка исчезла с отцовского лица, он откашлялся, надел очки и вернулся к изучению таблиц с результатами матчей. Я осталась стоять в дверях. Взяла разбег, чтобы задать свой последний вопрос, понимая, что собранная в кулак смелость скоро меня покинет.

– Как ты думаешь, мама сможет прийти на мой последний звонок? Церемония состоится на школьном дворе. Конечно, это необязательно, и если она не сможет – ничего страшного, я просто хотела спросить: может, вы с ней об этом говорили?

Папа отложил ручку в сторону. Опять улыбнулся, но глаза оставались грустными.

– Ты знаешь, – начал он, – я хотел дождаться твоего окончания школы, но почему бы не сказать уже сейчас? Если ты опять планируешь на лето устроиться работать в больницу в Лонгбру, возьми, пожалуйста, отпуск в первую неделю июля. Билеты на поезд лежат там, в ящике. Мы отправимся с тобой вдвоем в путешествие. Я очень хочу показать тебе удивительную природу Лапландии.

Его слова так ошеломили меня, что я даже не сразу поняла, что испытываю радость. Меня захлестнули всякие разные мысли. Поехать в путешествие? Вдвоем с отцом? До того момента я не уезжала дальше Нючёпинга, где проживали бабушка с дедушкой.

– Мы сядем на ночной поезд, потом остановимся на несколько дней на турбазе в Абиску. Оттуда мы каждый день будем отправляться в пешие походы. Ты даже представить себе не можешь, как там красиво, в горах, божественно красиво.

Но мне казалось, что я вполне могу себе это представить. Впечатления отражались в отцовской мимике. Все предвкушение было сосредоточено в выражении его лица, которого прежде я у него не замечала. Он ведь всю жизнь читает книги и смотрит телепередачи о природе. А теперь хочет поделиться своим большим увлечением.

Со мной.

Сначала я онемела. Потом я была готова откусить себе язык, когда облекла свою благодарность в слова, убившие всякую радость:

– А как же мама? Разве она справится тут одна?

К папе вернулось прежнее выражение лица.

– Я позаботился об этом. Улла будет заглядывать и присматривать за ней.

И вот настал день окончания школы. Я купила белое платье и чувствовала себя вполне красивой. Студенческих фуражек у нас не было – они считались признаком снобизма и принадлежности к верхним слоям общества[18]. Одноклассники рыдали и клялись всеми святыми, что будут поддерживать связь друг с другом, я же воспринимала все происходящее как освобождение и радовалась возможности двигаться дальше.

Я первой из нашей родни закончила гимназию, и хотя никто этим не кичился, было видно, что папа очень мною гордится. Он был одет в костюм, а на школьном дворе компанию ему составили бабушка с дедушкой. Потом мы пошли в ресторан, и мне подарили часы. На десерт мы ели банановый сплит, а после посадили бабушку с дедушкой на поезд. Когда мы вернулись домой, мама была в постели. На моей подушке лежал конверт со ста кронами. И мятая открытка с текстом «Поздравляю с окончанием гимназии».

Месяц спустя нам с папой пришло время отправляться в путь. Поезд до Абиску шел почти сутки. Пока меня не одолела усталость, я смотрела в окно, где на протяжении 1300 километров в свете белой летней ночи простиралась Швеция. Города и леса, озера и поля. Я наблюдала, как меняются ландшафты и застройка. Пыталась представить себе, кто живет в этих домах и на хуторах. Меня манила к себе их неизвестная жизнь. Некоторые места вызывали у меня удивление: кому пришло в голову обосноваться именно здесь? Чем дальше мы продвигались на север, тем дольше мы могли ехать, не замечая никаких следов присутствия человека. Говорили мы мало, иногда смотрели друг на друга и улыбались, понимая все без слов. В тот момент разговаривать действительно было больше не о чем.

Редко осознаешь, что происходящее здесь и сейчас оставит неизгладимое воспоминание. Наша поездка в Лапландию была как раз таким исключением. Я знала, что эти дни неповторимы. Поэтому осознанно проживала каждое мгновение. Все, что я видела, слышала и трогала, четко отпечаталось в памяти, и эти воспоминания спустя много лет так и не поблекли. В глубинах моего сознания я могла бы воссоздать горные просторы, хотя больше никогда их не видела.

Местность была удивительной красоты. Мы гуляли по вересковым пустошам и травянистым лугам, заболоченным низменностям, населенным многочисленными птицами, и низкорослым лесам из карликовых берез. Куда ни кинешь взор, повсюду были видны горные массивы, либо совсем рядом, либо вдалеке – вытянутые цепочкой вдоль горизонта. И все эти звуки. Такие непохожие на звуки Аспуддена. К своему удивлению, я обнаружила, что природа вовсе не молчалива. Часто мы просто останавливались и слушали. Журчание горного ручья или рев водопада, обрушивающегося с крутой скалы каньона. Крики или необычные трели, о происхождении которых не догадывались даже сами издававшие их птицы. Ритм ветра, то бесшумно ласкавшего землю, то набиравшего скорость и переходившего в завывающий свист.

Папа делился своими знаниями. Пока мы шли, он рассказывал о растениях и их удивительной способности приспосабливаться к суровому климату. Я пыталась представить себе, каково тут зимой. Пронизывающий холод, вой вьюги и высоченные сугробы. Бесконечная темень полярной ночи. Эти мысли казались такими далекими и нереальными, особенно когда полуночное солнце не давало мне уснуть.

Пешие походы уводили нас вглубь девственной природы. Меня гипнотизировал звук собственных шагов. Иногда мы останавливались – что бы отец ни увидел, он все использовал как повод чему-нибудь меня научить.

– В этом климате трудно быть цветком. Нужно успеть отцвести за короткое лето и попытаться пережить длинную зиму. – Папа присаживался у невзрачного растения. – Посмотри, например, вот – сетчатая ива. Она такая же низкорослая, как большинство местных видов здесь, в горах, – это помогает ей защититься от сильных ветров. Именно поэтому кустики образуют кочки и словно стелются по земле.

Отец рассказывал о животном мире, следах ледника, о насекомых и минералах. Я слушала с большим вниманием, в основном потому, что мне так нравилось слышать его голос. Новые ботинки стерли мне ноги, но это не имело никакого значения. Зато я была свободна от всего, что обычно причиняло мне боль. Возникало ощущение, будто все важное окружает нас в природе, здесь и сейчас. Словно мы находимся в сказочном мире.

– Мы скоро придем. Озеро Троллей находится там, в горах, в самой глубине долины. Нам только нужно перемахнуть через вершину.

– А почему его назвали озером Троллей?

– На саамском оно называется Rissajaure – озеро, сверкающее как огонь. В Швеции не найти воды прозрачнее, чем здесь. Его глубина – 36 метров, и при этом видно дно.

Мы продолжали путь. Лощина, по которой мы шли, была усыпана валунами, как будто два сражавшихся великана стояли на окрестных вершинах и бросались камнями, пытаясь попасть друг в друга. Но папа объяснил, что валуны принес с собой ледник. Перед нами и вокруг нас возвышались горы. Задержавшись на мгновение, я окинула взглядом утесы. Нога человека никогда не ступала и не ступит на них. До скончания веков им суждено остаться неприкосновенными для всех, кроме ветра и непогоды.

Тропинка шла вверх, петляя между скалами. Папа остановился на вершине; нагнав его, я встала рядом и на мгновение потеряла дар речи от изумления. Прямо под нами горы образовали котел, наполненный водой такого синего цвета, какой мне еще видеть не доводилось. Идеально гладкая поверхность напоминала зеркало. Обрывы, окружающие озеро, так четко вырисовывались в воде, что трудно было определить, где проходит граница: что находится на берегу, а что – под водой.

– Отчего вода такая синяя? – смогла наконец вымолвить я.

– Она не синяя. Просто в ней отражается небо.

Подойдя к кромке озера, отец снял рюкзак. Пытаясь впитать в себя все это великолепие, я осталась стоять на месте. Меня переполняло благоговение. Перед величественными горами, перед исчезнувшими вдалеке просторами, перед природой, которая, вопреки вмешательству человека, миллионы лет напролет продолжает следовать смене времен года. От цивилизации нас отделяли несколько часов пешего хода. Я сразу и настолько остро почувствовала себя маленькой, что у меня перехватило дыхание. Я была маленьким муравьем. Да нет, даже не так. Маленькой точкой, совершенно неважной в масштабах целого.

Эта мысль испугала меня. Я поспешила к отцу, сидевшему на корточках у кромки воды. Обернувшись, он протянул мне эмалированную кружку.

– Вот, держи. Во всем мире не найдется воды вкуснее.

Я сделала осторожный глоток. Подумала о гниющей рыбе и очистных сооружениях. Внезапно мне захотелось вернуться в свой обычный мир, где я точно знаю, как себя вести. Я приспособлена к своему окружению, совсем как закрепившиеся на случай шторма карликовые горные растения. В условиях дикой природы я чувствую себя чужой. Я не выжила бы здесь долго, выступи природа против меня. Хотя, конечно, я ей безразлична. Я посмотрела на отца. Он сидел, опираясь на камень, и наслаждался водой.

– Чистая талая вода из ледников. Озеро свободно ото льда лишь три месяца в году.

– Послушай, папа.

– Гм. – Он прикрыл глаза, повернув лицо к солнцу.

– Меня тут поразила одна мысль.

Казалось, отец не проявляет никакого интереса.

– Насколько мало человек, в сущности, значит. Я хочу сказать, в рамках большого целого.

Открыв глаза, папа осмотрелся.

– Да, – ответил он наконец. – И это прекрасно, правда?

Потом он улыбнулся. На этот раз улыбка озарила все его лицо, включая глаза. Я присела рядом. Отпив еще глоток, пыталась распробовать на вкус его странный ответ. Мы долго так сидели, а над нашими головами проплывали облака. Самые низкие из них успевали задеть вершины гор, прежде чем уплыть дальше, расчистив обзор.

Ко мне вернулось жизнеутверждающее настроение. В тот момент все было хорошо. Настолько хорошо, что стоило воспользоваться случаем и рассказать о моих планах.

– Папа!

Отец встрепенулся, и я поняла, что он задремал.

– Мм?

– Насчет осени. Я тут думаю, может, мне переехать в Лунд.

Возможно, прежде чем он ответил, прошло не так много времени, как мне показалось. Но пульс успел ускориться, а перед глазами вид на озеро Троллей на мгновение уступил место справке о зачислении в Лундский университет, спрятанной в книжном шкафу.

– И что ты там будешь делать?

– Собираюсь пойти учиться. Хочу стать археологом.

Отец подошел к воде, взяв свою кружку, наполнил ее и остался стоять. Я созерцала его широкую спину. «Ну скажи же что-нибудь!» – хотела закричать я, но он все стоял и продолжал молчать. Чувство вины боролось в моей душе с разочарованием. Мечта успела завести меня достаточно далеко, и вообще-то я уже достигла совершеннолетия. Дороти взяла да ушла, а я, по крайней мере, прошу разрешения.

Но даже если его решение было бы несправедливым, мы оба знали, что я никогда не пойду против его воли.

– Наверное, не получится, – сказала я в конце концов. – Я имею в виду, из-за мамы.

Вымолвив эти слова, я закрыла глаза. От их смысла меня мутило. И лишь тогда я услышала его спасительную реплику.

– Ну почему, получится. Лунд – прекрасный город.

Отец вернулся и опять присел. Рассказал о Лунде, о том, что несколько раз бывал там по работе. И археология, полагал он, хороший выбор. Археологи проводят много времени на природе.

Мое облегчение было столь велико, что я слушала его вполуха. Я приблизилась на шаг к своей цели. Но еще многое нужно обсудить. Например, как устроить все дома.

– Ты уверен, что вы справитесь без моей помощи этой осенью?

– Все образуется. Ты знаешь, что Лунд – самый древний город Швеции? Лунд и Сигтуна. Очень подходящее место для изучения археологии.

– Что не так с мамой?

Отец вытер рот рукой, потянулся за рюкзаком и убрал в него кружки. У меня возникло ощущение, что он подбирает слова и что ему легче, когда руки заняты делом. Затянув все ремни, отец опять откинулся на скалу, взял в руки камень и стал теребить его в руках, прищурившись на горный склон.

– Говорят, что у нее небольшая закупорка.

Я похолодела.

– Какая закупорка?

– Кровяной сгусток. Где-то в мозгу.

Отец расправил плечи.

– Она ведь всегда страдала от повышенного давления.

– Мама поправится?

Он выбросил камень и поднялся на ноги. Натянул на спину рюкзак.

– Конечно, поправится. Пойдем-ка, нам пора, пока не стемнело.

«Что значит стемнело? – подумала я. – В это время года здесь не бывает темно». Мгновение спустя я поняла, что таким образом отец хочет закрыть тему. Дальнейшие расспросы не приветствуются.

Он оглянулся в последний раз и пошел вверх по тропинке к вершине. Я встала, повернулась и, закрыв глаза, прислонилась лбом к скале, рядом с которой мы только что сидели.

– Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы мама поправилась и чтобы все наладилось.

Бросив взгляд на склон, я заметила, что отец остановился.

– Да, если Бог есть, он определенно живет здесь, на озере Троллей. – Папа повернулся и пошел дальше. – Потому что это единственное место на Земле, где можно поверить в то, что он действительно существует.

Виктория

Я думаю о своей небрежности.

О скрупулезно составленных отчетах. Об отношениях, которые по халатности запустила. Вспоминаю чувство облегчения, с которым я каждый раз заносила в календарь что-то новое.

Все эти бесчисленные поездки. Словно убегая от пожара, я носилась по увлекательным туристическим маршрутам, но в основном ходила, уткнувшись носом в карту. Надо пойти сюда, надо посмотреть то, а добравшись до места, я с трудом успевала хотя бы что-то по-настоящему оценить. Только галочки ставила напротив выполненного. Следующее – Мачу-Пикчу!

Эти поездки были скорее способом уйти от реальности. И похвастаться потом, что я там была. Ведь человек с такой тягой к приключениям, который столько всего повидал, не может не заинтересовать окружающих.

Я думаю, как многое упустила, боясь сойти за посредственность. Считала, что всегда должна удивлять или хотя бы пытаться удивить других. Если я недотягиваю до планки совершенства, меня сразу что-то подстегивает.

А этот проклятый мобильный. Как только у меня возникает пауза, я должна ответить на электронную почту, проверить Фейсбук или сделать ход в одном из продолжающихся матчей Wordfeud[19].

И вот я попала к Турбьёрну. Хожу к нему и плачу деньги за возможность не торопясь подумать. Покопаться в том, что раньше не успевала осмыслить, и вынести это из потемок подсознания на белый свет – проветрить. Язык не повернется назвать такое занятие приятным, а некоторые мысли и вовсе причиняют боль, но в моем случае все оказалось так запущено, что тело начало бить тревогу.

Да, рассматривать себя непросто.

Вот сейчас я лежу и думаю о своей небрежности.

О небрежном отношении ко времени.

Сейчас субботнее утро. Девять часов. Я лежу в своей совершенно бесполезной двуспальной кровати. Солнечный зайчик пробрался сквозь занавески, и я наблюдаю, как он играет на новых обоях. Между прочим, из коллекции «Ум и душа». У меня новый ремонт, с иголочки. Я купила эту квартиру прошлым летом – «двушка», 71 квадратный метр с видом на парк Тессин. Всю прошлую осень жила среди нераспакованных коробок в ожидании мебели, застрявшей где-то при переезде. Высвободить время от работы было просто нереально, и в конце концов я прибегла к услугам дизайнера по интерьерам. Мы с ней выбрали стиль потертый шик – сочетание грубых поверхностей, например из металла и бетона, с обработанным маслом деревянным полом.

Я довольна работой дизайнера, хотя еще не успела привыкнуть к обстановке. Меня по-прежнему не покидает ощущение, что я живу не у себя дома.

Солнечный зайчик задрожал и убежал. Я осматриваюсь в поиске других развлечений, но, не найдя ничего подходящего, встаю и начинаю готовить завтрак. Мне некуда торопиться. Напротив. Я нарочно двигаюсь медленно, потому что впереди у меня еще много часов. Дело в том, что Турбьёрн дал мне домашнее задание. В эти выходные он запретил мне работать. Мне нельзя оттачивать формулировки в отчете, который надо сдать в понедельник, нельзя готовиться к предстоящей встрече. Когда я вернусь на работу, все должно быть в таком же состоянии, как в пятницу вечером.

Удивительно, но это оказалось легче, чем я думала. Уже по собственной инициативе я повысила уровень сложности. Исключила на выходные все отвлекающие моменты, потому что если уж что-то и делать, то делать как следует. Вчера вечером я отключила мобильный телефон, закрыла крышку ноутбука и вытащила из розетки провод телевизора.

Я отказалась от своего обычного раннего воскресного обеда в ресторане и пропущу занятия по растяжкам в фитнес-центре сегодня и завтра.

Планирую с блеском выполнить задание Турбьёрна.

До полудня все идет хорошо. Запрета на уборку я не вводила, поэтому, пользуясь случаем, драю пол. И ванной комнате тоже достается. После этого разбираю содержимое шкафов. Наполнив несколько сумок одеждой, собираюсь поискать в Интернете адреса благотворительных магазинов, но вспоминаю свой запрет на пользование компьютером.

Ближе к обеду начинаю чувствовать, что не нахожу себе места. Вначале беспокойство подступает короткими эпизодами, но постепенно эти состояния становятся более продолжительным, чем паузы между ними. Мне не усидеть на месте. Еще с Рождества на прикроватной тумбочке меня ждет книжка, и я пристраиваюсь на диван почитать. Дочитываю до конца первой страницы. Диванная подушка под шеей кажется неудобной. Взяв яблоко, делаю еще одну попытку сосредоточиться на чтении. Не могу вспомнить, что я только что прочитала, и начинаю с начала. Отключенный айфон лежит на столе, и мой взгляд все время тянется к черному экрану. Кто мне мог звонить? Что там в Фейсбуке? Нет ли эсэмэсок? К двум часам пополудни мне всего этого уже так остро не хватает, что я с трудом сдерживаюсь. Как будто бы у меня внутри чесотка. Чувствую себя исключенной, отрезанной от внешнего мира. Я хочу знать, что происходит, хочу принимать участие.

Неприятное ощущение нарастает и становится невыносимым.

Я проклинаю Турбьёрна, его самодовольство и дурацкие домашние задания. Его манеру наблюдать за мной, выискивая уязвимые места. Его дьявольские вопросы. Авторитет и превосходство, которое никогда не преодолеть. Я сижу у него на приемах в ротанговом кресле и открываю свои недостатки, а он остается безупречным. Снаружи такой гладенький – зацепиться не за что, но кто знает, какие пропасти таятся в его внутреннем мире? Что еще, если не собственное глубоко спрятанное дерьмо могло пробудить его интерес к темнейшим уголкам человеческих душ? Неужели его родители были так чертовски совершенны?

Наша последняя беседа крутилась вокруг моих родителей. Сейчас я раскаиваюсь во многом, что сказала ему, чувствую себя предательницей. Конечно, раньше я часами болтала с друзьями, пережевывала и пересказывала разные события, получая при этом поддержку и подтверждение никчемности моих родителей. Но рассказать обо всем Турбьёрну – это, кажется, совсем другое. Это – заявление, хотя и делается оно в замкнутом пространстве. Констатация факта перед профессионалом, который тут же заносит все в медицинский журнал. Пишет черным по белому. Установлено. Исправлению не подлежит.

Я встаю и иду в прихожую. Минуту раздумываю, но потом надеваю куртку. Хватаю ключи, сумочку и мобильный телефон – пусть даже он и выключен, выходить без него из дома я не собираюсь. Вдруг что случится. Это просто мера безопасности.

Заперев квартиру на встроенный, супернадежный замок, я отправляюсь в путь. Здороваюсь с соседом по лестничной площадке, имени которого до сих пор не знаю. Выйдя за порог, замечаю, что погода изменилась. После нескольких недель серой сырости из-за облаков стыдливо выглянуло солнце. Иду наугад по Эстермальму[20], где рестораны выставили летние террасы, и на них уже нет ни единого свободного места. Люди, изголодавшиеся по свету, сидят, обратив лица к майскому солнцу в надежде избавиться от зимней бледности. У площади Стуреплан я попадаю в субботнюю сутолоку. Двигаюсь вместе с людским потоком вдоль Библиотексгатан. Бросаю взгляд на пару витрин, но останавливаться не хочу. Чувствую себя теперь немного лучше, беспокойство утихло. В толпе, идущей навстречу, мелькнул знакомый, но я отвернулась, чтобы не встречаться с ним взглядом. Торопливо иду вперед, к Королевскому парку Кунгстрэдгорден, ненадолго останавливаюсь, чтобы взглянуть на уличных танцовщиков, потом сворачиваю к Парламентскому скверу Риксдагспаркен и направляюсь в сторону Старого города. По центральной улице слоняются туристы и по-субботнему неспешно прогуливающиеся горожане, две молоденькие девушки поют на два голоса, их заглушает играющий чуть поодаль скрипач. Я сворачиваю в переулок направо, подальше от шума.

Немного пройдя по переулку, я вижу ее. Проголодавшись, я останавливаюсь у ресторана, чтобы взглянуть на меню, и внезапно замечаю в окне маму. Она сидит за столиком одна, с бокалом вина. Эта сцена приводит меня в полное замешательство. Я делаю шаг в сторону, чтобы мать меня не заметила. Моя мама сидит одна в ресторане и пьет вино. Уже сама мысль об этом кажется абсурдной. Она и в компании-то вряд ли рискнет пойти в ресторан. И еще будет, пожалуй, извиняться за то, что засиживает мебель и причиняет неудобство повару.

Ничего не понимаю.

Какая она на самом деле, моя мать?

Я торопливо ухожу прочь. Обхожу по краю Старый город, а в голове роятся мысли. Как бы мне хотелось спросить кого-нибудь, кто ее знает – подругу или родственников. Кого-нибудь, кто знает ее по-настоящему. Но таких нет. Только отец, а я прервала с ним общение, хотя он и не в курсе. Если, конечно, мама ему об этом не рассказала, но, с другой стороны, зачем? Это все равно никакой роли не играет. Ни для меня, ни для отца. Как можно порвать с человеком, который сам давным-давно перестал со мной общаться?

Он, кстати, мне тоже об этом не объявлял.

Иду по мосту Стрёмбрун. У ограды стоят рыбаки, и я ненадолго задерживаюсь, дожидаясь, пока у кого-нибудь не клюнет. Рыба трепыхается в непреднамеренном полете, чешуя ярко блестит на солнце. Глядя на это, я вспоминаю, как однажды ловила рыбу с папой и дедушкой. Мне было, наверное, лет шесть. Случай уникальный, я до сих пор не понимаю, почему папа к нам присоединился. Может быть, только чтобы составить компанию дедушке. Дед жил тогда с бабушкой в доме престарелых для людей, страдающих деменцией, и иногда ему требовалось сменить обстановку. У нас было две удочки, дедушка насадил на крючки жирных червей. Папа держался немного в стороне – возможно, чувствовал себя не вполне комфортно, поскольку рыбалка была дедушкиной вотчиной.

Меня переполняло ожидание, я не могла отвести взгляда от красно-белого поплавка на водной глади. И вот произошло то, чего я так ждала, и почти в тот же момент клюнуло у дедушки. Он скомандовал мне подсекать, и в следующую секунду моя рыба болталась над поверхностью воды. Я одновременно ощутила гордость и испуг. Судорожно вцепилась в удилище, но ни за что не хотела дотрагиваться до рыбы, а дедушка тем временем вытаскивал свою.

– Кристер, возьми! – кричал он. – Помоги ей!

Помню, как меня удивила папина неуклюжесть. Это он-то, который все знал и умел, или, по крайней мере, говорил, что знает и умеет. Незамутненному взгляду шестилетнего ребенка сразу открылось то, что папа тоже боится дотрагиваться до трепыхающейся на мостках плотвы, и мое собственное отвращение тут же исчезло. Я хотела спасти папу от поражения, чтобы ему не было неловко перед дедушкой. Крепко схватив скользкое существо, я высвободила крючок, рассматривая капельку крови во рту у рыбки.

Дедушка бросил взгляд через плечо.

– Отпусти ее. Там есть нечего.

Я видела, как рыбка поплыла кверху брюшком у самой поверхности воды, а потом ожила и исчезла. Моя рука запачкалась слизью, которую я пыталась смыть. Дедушка насадил на крючки новых червей, но я уже больше не стремилась к тому, чтобы у меня клевало. Желание рыбачить испарилось. Мне больше не хотелось в чем-то превосходить отца.

Став старше, я часто вспоминала именно тот эпизод. Тогда я впервые заметила папину особенность, проливавшую свет на нечто большее. Он всячески старался это скрыть, но ему всегда не хватало определенных навыков. Тех, которые в его поколении передавались обычно от отца к сыну. Он не умел плотничать, менять поплавок в бачке унитаза, латать велосипедные камеры.

Снимать рыбу с крючка.

Папу вырастила бабушка. Насколько я понимаю, он никогда не видел своего отца. Время и обстоятельства его исчезновения – одна из многих семейных тайн. Однажды я спросила об этом бабушку. Надо полагать, лет мне было немного, потому что, будь я порассудительнее, предпочла бы промолчать.

– Почему у меня нет второго дедушки?

Первый и последний раз в жизни я коснулась этой темы. Мы сидели за обеденным столом, и, словно по мановению волшебной палочки, все застыли. Как и отец, бабушка делилась своим мнением с окружающими, глядя на них сверху вниз, и в этот раз мне дали понять, что я далеко перешла границу дозволенного.

– Ему хватило чести выплачивать мне достойное содержание, и это единственное, что тебе нужно знать о нем.

Потом обед продолжился, но за столом повисло уже совсем другое молчание. В скором времени отец встал из-за стола и вышел.

Бабушку со стороны отца я побаивалась. Она была противоположностью моей матери – привыкла доминировать и добиваться всего, что захочет. Даже отец перед ней пасовал. Бабушка владела магазином эксклюзивной дамской одежды и состояла во всяких художественных и театральных объединениях. До самого конца вела активный образ жизни. Она обычно звонила нам пару раз в неделю и не делала тайны из того, что хочет поговорить именно с сыном. Думаю, они были очень близки. Папа подолгу разговаривал с ней по телефону, и я изредка подслушивала их из соседней комнаты. Во время этих разговоров папин голос звучал непривычно – беззаботно и немного искусственно, он даже смеялся по-другому. Иногда мне хотелось, чтобы отец так же беседовал со мной и мамой.

Я никогда близко не общалась с бабушкой. Она умерла несколько лет назад, и на ее похоронах папа был безутешен. Мне это показалось немного странным. Его мать по-прежнему так много значила для него, что мы, оставшиеся в живых, не могли облегчить его утрату. И я помню, что задумалась тогда: был бы он так же расстроен, окажись в этом гробу я.

Я возвращаюсь домой. Внезапно понимаю, что жутко проголодалась. На площади Эстермальм спускаюсь в метро и по пути от станции до дома покупаю себе салат.

Беспокойство ожидает меня за дверью подъезда, и уже в лифте я принимаю решение отменить запрет на просмотр телевизора в выходные дни. Я подняла планку слишком высоко.

В квартире пахнет свежевымытым деревянным полом. Полагаю, это должно создавать ощущение домашнего уюта. На кухне вываливаю салат в тарелку, иду в гостиную и опускаюсь на диван. Потом словно куда-то проваливаюсь и, не понимая, что происходит, внезапно начинаю рыдать.

Будиль

Тьма сгущается по ночам. Я проваливаюсь, лечу вниз. В конце концов, дохожу до состояния, когда мысли становятся прерывистыми. Путаными и противоречивыми. Наверное, кто-то назовет это страхом. А я – грустной растерянностью.

Как многое мне уже никогда не придется прочувствовать.

Я надеялась, что с приближением конца все решится само собой. Но это не мой случай. Напротив, складывается впечатление, будто все растворяется и становится еще менее понятным.

Сама смерть – еще не все. Не могу сказать, что я жду своего конца, но так или иначе я готова его принять. Он входит в правила игры и касается всех без исключения. Но как мы к нему придем, зависит уже от произвола судьбы, и я полагаю, что мой приговор довольно несправедлив.

Почему именно я?

Мгновение спустя другой голос вопрошает: «А почему бы и нет?»

По ночам я отчетливо осознаю правду о том, что со мной сделает болезнь. Врачи отвечают на мои вопросы, но я не знаю, зачем я их задаю. Я все равно ничего не могу поделать. Если Бог существует, непонятно, чем он занимался, пока дьявол изобретал эту болезнь. Мое тело будет обездвижено, язык онемеет, но мозг останется цел. И сердечная мышца тоже – дьявол решил проявить изощренную изобретательность. Сердце может биться долго, если поддерживать искусственное дыхание.

А мне его обеспечат.

Моя жизнь превратилась в ожидание. Я содрогаюсь при мысли о том, что ее отдадут в чужие руки.

Запас снотворного растет. В тот день, когда мне суждено опять попасть в плен, я предпочту смерть с ее неизвестностью.

Прихватив покрывало, я перебралась в оконную нишу. Я частенько сижу здесь в ожидании рассвета. Нового света, которым еще никто не воспользовался, и еще одного дня. Время еще есть, хотя с длинными прогулками мне пришлось распрощаться. Левая нога мне уже не подчиняется – она непроизвольно дергается и внезапно подкашивается, мышцы сводят судороги. Однажды я упала и с тех пор не выхожу дальше продуктового магазина. Мою слабеющую руку поддерживает закрепленная липучкой шина. Онемение доходит уже до локтя.

В доме нет лифта. Я стараюсь не думать о лестнице. О том дне, когда не смогу ее преодолеть. На первом этапе мне обеспечат медицинский уход на дому, но в глубине души мне так хочется продолжать ходить в ресторан. Мысль о часах, которые я там проведу, дает мне силы, чтобы подняться утром с постели. Мой медицинский куратор и другие, с кем я общаюсь в Каролинской университетской больнице, видят во мне мою смертельную болезнь. А в ресторане я просто Будиль. Как все, живая среди живых.

Только где-то левую руку немного повредила.

Вот что произошло вчера. Я пришла, как обычно, к четырем. На столике, за которым я обычно сижу, стояла табличка: «Зарезервировано». Признаюсь, я расстроилась. Это место стало для меня олицетворением защищенности. Только внезапно его лишившись, я осознала, насколько оно было для меня важным.

Я села за столик рядом, и Дамир подошел, чтобы зажечь свечу.

– Так вы здесь хотите сегодня присесть?

– Нет, но столик, за которым я обычно сижу, зарезервирован.

Дамир расплылся в улыбке.

– Он зарезервирован для вас. Я теперь считаю его вашим с четырех до шести. Если вы не появляетесь, к половине шестого я убираю табличку. – Обернувшись, он выдвинул стул, на котором я привыкла сидеть. – Прошу вас, мадам.

Поднявшись, я обошла вокруг стола. На сердце стало удивительно тепло. Дамир задвинул стул у меня за спиной, как настоящий джентльмен.

– Бокал белого, как обычно?

– Благодарю, с удовольствием.

– Сейчас посмотрю, что смогу предложить вам сегодня.

Получив свой бокал вина, я начала разгадывать взятый с собой кроссворд. Вскоре после подошла дама со стопкой бумаг. Как обычно, прежде чем подойти к своему столику, она задержалась возле меня и поздоровалась, добавив несколько вежливых слов о погоде. Дамир подал даме ее вино. На столе появилась хорошо знакомая мне стопка бумаг формата А4 и ручка, дама надела очки для чтения.

Сама не знаю, как это произошло, но, очевидно, я заговорила с ней. Возможно, я осмелела благодаря приветливому жесту Дамира с табличкой «Зарезервировано».

– Послушайте, – заговорила я, и дама взглянула на меня поверх очков. – Прошу прощения, я не отвлекаю вас?

– Нет, нисколько.

– Вы не знаете синоним к слову «рыцарский», одиннадцать букв, третья «а»?

– Можно взглянуть? – Поднявшись, она подошла к моему столику и склонилась над кроссвордом. – Может быть, «знатный»? Нет, букв маловато. – Дама подумала еще немного. – Можно, я присяду?

– Конечно!

Взяв свой бокал вина, она села рядом. Спустя некоторое время я сообразила сама.

– Благородный!

– Точно.

– А вот это? Оставляет отпечатки?

В течение часа мы вместе разгадывали кроссворд. Дамир наполнял наши бокалы и время от времени подходил, чтобы подсказать какое-нибудь слово. Еще принес нам оливки. Все это было так мило. Как будто мы частенько решаем вместе кроссворды. Только все разгадав, я выяснила, что ее зовут Маргарета, что живет она на Престгатан и полгода назад вышла на пенсию. Давно разведена, двое взрослых детей и трое внуков.

Насадив оливку на шпажку, Маргарета кивнула в сторону шины на моем левом плече.

– Что увас с рукой?

– Да так, ничего особенного, просто немеет немного. Ваши дети живут в Стокгольме?

– Нет, к сожалению. Сын и внуки – в Штатах, а дочка – в Гётеборге. Тоскливо жить так далеко от внуков, не участвовать в их буднях. Сейчас, на пенсии, у меня море свободного времени. Послушайте, я думаю про ваш локтевой сустав – у меня есть очень хороший мануальный терапевт, она обычно избавляет меня от злосчастного шейного остеохондроза. Может, она и вам сможет помочь? Хотите, дам ее телефон?

– Конечно.

Нажимая на кнопки мобильного телефона, Маргарета принялась записывать номер телефона на полях кроссворда.

– А у вас дети есть?

– Дочери тридцать лет, но внуков нет.

– Может, еще будут. Они нынче так поздно заводят семью. Сын женился в тридцать пять. Дочери тридцать семь, а детей все нет, и вдобавок ко всему она пару лет назад рассталась с мужем и сейчас уже начинает беспокоиться не на шутку. Дочь хочет детей, но посвятила слишком много времени карьере. – Маргарета взглянула на мобильный телефон. – Ой, уже шесть? Я совсем забыла про театр.

– Театр? Как интересно. А на что идете?

Она помахала Дамиру, с трудом справлявшемуся с наплывом клиентов у барной стойки.

– Признаться, даже не знаю. У меня абонемент, и билеты приходят автоматически. Вы любите театр?

– Да, но хожу достаточно редко.

Поднявшись, она надела плащ.

– Может быть, как-нибудь сходите со мной? Мне всегда приходит по два билета, и иногда трудно найти компанию.

– С удовольствием, было бы здорово.

Положив на стол несколько купюр, Маргарета поднялась:

– Спасибо за приятное общение. Завтра придете?

– Да.

– Тогда увидимся. Пока!

Она ушла, а я осталась сидеть. И просидела намного дольше обычного. Даже нарастающий уровень шума мне не помешал. Какое облегчение наконец с кем-нибудь поговорить. И, между прочим, мне показалось, что ей понравилось наше общение не меньше, чем мне.

В переулке раздается какой-то крик, отвлекающий меня от моих мыслей. За окном наконец начинает светлеть. Вернув покрывало на кровать, варю себе чашку кофе и усаживаюсь за кухонный стол, где разложены все фотографии из папиных коробок. Детские фотографии мама разместила в альбоме, но после закупорки сосуда она не могла расставить их в хронологическом порядке. И не потому, что их было слишком много. Большую часть они получили от меня. Фотография с нашей с Кристером свадьбы, Виктория в младенческие годы, потом – беззубая шестилетка, подросток на конфирмации и девушка, закончившая гимназию. Несколько фотографий с папиных и маминых дней рождения, когда я навещала их в доме престарелых.

Фотографии Виктории я развесила на стенах. Даже не знаю почему. Это сродни тренировкам факира: где бы я ни находилась, она отовсюду норовит пригвоздить меня взглядом. Я задаюсь вопросом: неужели все родители испытывают такие же муки совести? Мечутся в раздумьях обо всем, что они сделали и не сделали. Может, спросить об этом Маргарету? Смотрю на фотографию, где Виктории исполнился год. Мои руки помнят маленькое детское тельце. Помню ощущение объятия – как она обхватывала меня своими пухленькими ножками за бедро и цеплялась теплыми маленькими ручками за шею.

Как быстро все прошло. Как головокружительнобыстро. И закончилось прежде, чем я успела осознать настоящую ценность того, что имела.

Есть еще одна фотография, которую я часто рассматриваю. Фотография с раскопок под Лундом. Бенгт, Эва-Бритт, Сванте, Хенке и я стоим в ряд, взявшись за плечи. Из-под земли выглядывает каменная кладка стены, а Хенке делает мне рожки. На мне рабочие брюки с уплотненными коленками, резиновые сапоги и страшная тряпичная шляпа. Это ранняя весна 1981 года, сразу после магистерского экзамена. Будущее сулило мне многое. Мои познания произвели впечатление на профессора Свена Рюдина, пригласившего меня принять участие в археологических раскопках на острове Готланд предстоящим летом. Предложение делало мне честь. Единственное, что омрачало такую перспективу, – скорое расставание с друзьями, но рано или поздно мы окончим университет, и большинство из нас все равно покинет Лунд.

Это вовсе не означало, что мы перестанем общаться.

В тот вечер вся наша компания пошла отмечать мой успех в ресторан. Друзья переделали для меня текст шутливой рождественской песни про оленя, запряженного в упряжку Санта-Клауса и освещавшего ему путь замерзшей красной мордой – «Красномордый Рудольф». Из всей песенки помню только название – «Головастая Будиль» – и еще ощущение тепла на душе оттого, что они так ради меня постарались.

Подношу фотографию ближе к глазам, чтобы лучше рассмотреть лицо Хенке. Он улыбается на камеру, глаза щурятся на солнце, и волосы развеваются на ветру. Мой лучший друг студенческих лет, проведенных в Лунде. Я так и не смогла понять, что на самом деле он хочет большего, чем дружба. А как догадаться при полном отсутствии опыта в свои двадцать четыре года? Я все еще была девушкой. Двусмысленные взгляды и намеки я не улавливала и даже представить себе не могла, что мужчина может увидеть во мне нечто большее, чем я сама всегда вижу в зеркале. Конечно, я замечала, как Хенке старался сесть подле меня на вечеринках в пабе и лишний раз норовил пройти мимо, когда мы работали на раскопках, но мысль о том, что он мог быть в меня влюблен, никогда меня не посещала. Как и возможность самой в него влюбиться. Хенке был всегда такой веселый и предсказуемый. Эмоционально стабильный и готовый выручить в любой ситуации. По какой-то причине меня это совершенно не привлекало. Напротив, местами меня даже раздражала его забота. Хенке ставил меня в неудобное положение и сам выглядел нелепо, потому что одаривал меня тем, о чем я не просила.

Нет, я никогда не понимала его любви ко мне. До того вечера, когда стечение обстоятельств не отбросило меня в другую сторону.

К Сванте должен был приехать друг детства. Сами они давно уже не общались, но поездку в Лунд организовали их матери, дружившие между собой. Друг детства переживал депрессию после разрыва отношений, и ему надо было на некоторое время уехать из Стокгольма. Матери посчитали, что пары недель будет достаточно. Вся компания обещала Сванте помочь. Как и я, Сванте приехал в Лунд в поисках свободы, но от его мамы так просто было не отделаться: она звонила ему практически каждый день на общий телефон в коридоре студенческого общежития и раз в неделю присылала посылку с едой. Веселыми вечерами наша компания поглощала съестные припасы из посылки, с хохотом зачитывая инструкции по приготовлению: «Когда разогреешь форму в духовке, она станет горячей. Не обожгись!»

Я поняла, что не меня одну тяготили родители. Правда, причины у всех были разные.

Мы купили билеты на спектакль Лундского студенческого театра. Играли пьесу Дарио Фо. Нам было известно, что страдающий депрессией друг детства, помимо учебы на факультете изобразительного искусства Викской высшей народной школы, мечтал о карьере актера, поэтому мы решили, что театр прекрасно подойдет для первого вечера. Около шести мы с Хенке и другие наши друзья пришли к Сванте, чтобы поприветствовать гостя и составить им компанию. Когда мы зашли, друг детства отлучился в туалет, но Сванте мимикой показал нам, что гость оказался вполне приличным. Даже очень приятным. И вот, появился тот, о котором говорили. Вначале он как будто занервничал от нашего внезапного вторжения в комнату, но спустя мгновение улыбнулся и, обойдя всех по кругу, поздоровался с каждым за руку.

– Кристер. Кристер. Кристер.

Сколько раз я мысленно возвращалась к этой нашей первой встрече. Ощутила ли я тогда что-то особенное, испытала ли нечто сверхъестественное? Не могу припомнить, чтобы это было так. Я знала только, что ему плохо, и хотела помочь, улучшив его настроение.

После спектакля мы пошли в клуб Смоландского студенческого землячества. Я оказалась между Кристером и Хенке. Кто-то взял себе пиво, кто-то вино и, подняв бокалы, мы стали обсуждать пьесу. Больше всех высказывался Кристер. Возможно, он так расстарался, чтобы почувствовать себя увереннее в незнакомой обстановке. Кристер провел подробный критический анализ главной мужской роли, а потом и всей пьесы в целом.

– Я считаю, что нарративная структура сгубила попытку Дарио показать неразрывный союз трагика и комика. Повествование слишком фрагментарно, оно превращается в барьер на пути понимания публикой драматического контекста. Ведь пьеса – это наблюдение за ускользающей реальностью, а здесь реальность и вовсе исчезает из поля зрения.

– Точно! – воскликнул Хенке, поднимая кружку с пивом. – Я не мог бы выразить эту мысль лучше.

Знавшие Хенке рассмеялись, поскольку его взгляды на театр и заумную критику были широко известны. На вечеринках он часто развлекался пародиями на тему телевизионной программы «Культура жива!».

– Вот именно, – продолжал Хенке, нам надо было пойти на «Побег из Нью-Йорка» вместо этого спектакля.

Сванте улыбнулся:

– Уж кому-кому, а тебе немного культурного ликбеза не помешало бы.

– Кинематограф тоже просвещает. Но там, по крайней мере, актеры говорят, как нормальные люди.

– Ты не один такой. – Кристер скрестил руки на груди. – Платон тоже ненавидел театр.

– Вот видите, меня ставят в один ряд с древними греками.

Кристер отпил немного вина.

– Платон утверждал, что искусство, которое всего лишь изображает реальность, аморально, потому что оно создает образ мира, самого по себе являющегося отображением объективной реальности. Он считал, что главной целью в жизни должен быть переход от поверхностного восприятия вещей к познанию чистой реальности. – Взявшись рукой за подбородок, Кристер повернулся в сторону Хенке. – И куда же уходит корнями твоя антипатия к театру?

Это был не просто вопрос. Даже манера, в которой он был задан, выдавала провокацию. Я взглянула на Хенке. К своему изумлению, я увидела злость на его лице, а ведь он никогда не терял самообладания.

– Просто я считаю, что лучше уж синица в руке, чем копать яму другому и ломать копья. А потом городить огород и поливать его, поднося воду решетом.

Кто-то один усмехнулся, но остальные сидели молча. Кристер поднял брови, притворно удивляясь. Едва заметный триумф. Над столом повисло напряжение. Хенке искал поддержку в моем взгляде, но я не ответила ему. Его реплика показалась мне излишне грубой, ведь Кристер страдал депрессией. Он продемонстрировал, что владеет вопросом и, очевидно, пытается разобраться в сути вещей. Надменность, скорее всего, связана со страхом и свидетельствует о его уязвимости. Неужели только я одна заметила, какой он ранимый?

Я почувствовала в Кристере нечто труднодоступное для понимания, и это привлекло меня, как нерешенная математическая задачка.

– Так-так, – Сванте хлопнул себя по коленям. – Кто-нибудь будет еще что-нибудь пить?

Общий разговор прекратился, сидевшие рядом стали беседовать между собой. Прошло около часа. Мы с Хенке обсуждали откопанные на днях находки – инструменты из сланца и обожженный каменный топор, было несколько версий о том, к какому периоду их отнести. Обнаружив, что Кристер скучает, я обернулась к нему.

– Я слышала, что ты учишься в Викской высшей народной школе.

– Да, или… – он опустил взгляд и начал ковырять ноготь большого пальца, – учился. Я слишком много пропустил в последний семестр.

Очевидно, об этом не стоило больше расспрашивать. Я поняла, что он имеет в виду депрессию. Мне было трудно подобрать слова – кто знает, может, он и вовсе не хочет об этом говорить.

– Сванте рассказывал, что ты успел поработать актером.

– Да, совсем немного. Серьезных ролей я не играл. Пока. Я до конца не определился, на что делать ставку в будущем – театр или живопись. Сейчас я нахожусь как будто в подвешенном состоянии.

Я кивнула. Его состояние было мне понятным.

– Но у меня есть контакты с галереей, которая хочет устроить выставку моих работ этим летом, так что, может быть, я выберу живопись.

– Как здорово! Я хочу сказать: это означает, что у тебя хорошо получается. Раз галерея хочет выставить твои работы. Разве нет?

– Да, это так. – Кристер вздохнул. – Но эти работы надо еще написать. – Он потянулся за бутылкой вина и предложил наполнить мой бокал, но я отрицательно покачала головой, и тогда он налил себе. – А написать картину – значит, отдать маленькую часть своей души. Сейчас я не готов на такую щедрость.

Его лицо выражало искреннюю грусть.

– И в какой технике ты рисуешь? Я имею в виду: маслом, акварелью или чем-то еще?

– В основном маслом. Немного темперой. А ты интересуешься искусством?

– Да, но я ничего о нем не знаю. То есть я сама не рисую.

– Археология – это тоже своего рода искусство. Разве нет?

– Да, возможно. Но в каком смысле?

– Археолог ищет мир, скрытый от глаз. Художник занимается тем же. Пытается воссоздать то, что живет лишь в нашей фантазии.

Я умолкла. Его манера выражать свои мысли была для меня непривычной, серьезной и глубокой. Мой внутренний мир принял вызов.

– Да, вероятно, в этом ты прав.

Мы улыбнулись друг другу.

Хенке тронул меня за плечо.

– Я в «Локален». Ты со мной?

Прежде чем ответить, я невольно бросила взгляд на Кристера.

– Может, еще немного побудем?

– Нет, я пошел.

– Ну ладно. – Я отодвинулась, чтобы он мог выйти из-за стола, но он не предпринял попытки встать с места.

– Там сегодня выступает Лолита Поп[21], помнишь?

– Да, но я задержусь еще ненадолго.

Он колебался несколько секунд, потом направился к выходу. Многие составили ему компанию, остались только Сванте и Лена, сидевшие на другом конце стола.

Кристер проводил удалившихся взглядом, поднял бокал и посмотрел на меня.

– Это твой парень?

– Хенке? Да нет, что ты. Совсем нет. Просто мы с ним очень хорошие друзья.

Он выпил глоток вина.

– Но ты же знаешь, что он в тебя влюблен?

– Влюблен? – Я рассмеялась. – Да нет, он не влюблен. С чего ты взял?

Он откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на меня.

– Вот бедняга. Быть лучшим другом женщины, которую любишь, и даже не осмелиться сказать ей об этом. Разве можно вести себя выразительнее? Как еще ему намекнуть, чтобы ты, наконец, поняла? Только вывески не хватает.

Я все еще улыбалась, но семя сомнения было посеяно. Слишком многое стало проясняться.

Кристер закричал через стол:

– Сванте, Будиль не верит мне, что Хенке в нее влюблен!

Сванте сначала вытаращился на него, потом быстро взглянул на меня. Слова были не нужны. Правда читалась на его лице. Лгать Сванте не умел. Похоже, он понял, что выдал себя – его плечи поникли.

Сначала мыслей не было. Известие поразило меня в самое сердце. Мне казалось, внутри все переворачивается – новые представления вытесняют старые. В скором времени пришло ощущение, что меня обманули. Мой ближайший друг и соратник скрыл от меня большую тайну, даже Сванте ее знал; конечно, я много раз причиняла Хенке боль своими неосторожными замечаниями. А ведь благодаря ему я чувствовала себя в безопасности. И не боялась признаться в сокровенном. Моя ранимость и многочисленные изъяны, грустная история семьи и моего детства – все это было ему известно. Он – единственный человек, который по-настоящему меня знал.

И все равно смог полюбить.

Эта мысль вызвала у меня какое-то неприятное ощущение, больше всего похожее на презрение.

Всего за несколько минут наши отношения кардинально изменились. Я потеряла лучшего друга. Того, кто однажды спас меня от одиночества.

Я протянула руку к наполовину полному бокалу вина. Осушила его и налила еще. Несчастный Сванте смотрел на меня с другого конца стола. В клубе стало так шумно, что ему пришлось бы кричать, чтобы быть услышанным, но было понятно со всей очевидностью, что о таких вещах не кричат. Вскоре он собрался уходить и пытался увести за собой Кристера. Лена тоже засобиралась. Кристер ответил, что хочет остаться, и попросил Сванте положить ключ от комнаты под коврик. Когда Сванте с неохотой оставлял нас наедине, его лицо выражало крайнее недовольство. Я улыбнулась ему, пытаясь показать, что все хорошо.

– Вот оно как, – сказал Кристер, когда они удалились. – Я повел себя бестактно. Но я не думал, что это такой чувствительный вопрос.

– Ничего страшного, – солгала я. Что-то екнуло внутри.

– Я чувствую себя полным дураком из-за того, что заговорил об этом.

– Не надо. В том, что Хенке сам ничего не говорил, твоей вины нет. Я рада, что наконец узнала правду.

– Ты действительно так считаешь?

– Да.

Он выдохнул:

– Спасибо. Мне стало немного легче.

Я почувствовала, как подступает опьянение. Два бокала вина – для меня непривычно много. А я уже приступила к третьему.

– Просто я очень удивилась. Мне и мысль об этом в голову никогда не приходила.

Кристер потупил взгляд и начал ковырять ноготь.

– Я знаю, каково это. Хотя, в моем случае, ситуация была обратной.

Он умолк и ушел в себя. Я ждала, не желая давить на него.

– Извини, – промолвил он в конце концов. Он смущенно взглянул на меня и потом опять уставился на свой ноготь. – Я не привык говорить об этом. Я практически ни с кем не делился, но тебе почему-то хочется рассказать, ты располагаешь к себе.

Наверное, в тот момент все и началось. По телу прокатилась теплая волна. Не только я заподозрила в Кристере нечто особенное, но и он во мне. Может быть, почувствовал мое сочувствие и способность к утешению. Помню, что ощутила себя избранной – ведь именно мне Кристер оказал честь и доверие.

– Ее звали Анна. Точнее, зовут и сейчас, конечно. Мы провели вместе около двух лет и даже были обручены, свадьба планировалась на следующий год. Но она не состоится. – Он провел рукой по глазам и на секунду умолк. – Потом я сам обвинял себя в невнимательности: как я мог позволить так легко провести себя? – Кристер вздохнул. – Оказалось, что она несколько месяцев встречалась с другим.

– Ой, могу себе представить, как ужасно было узнать об этом.

Он кивнул:

– Все равно, что провалиться в пропасть.

– Я понимаю.

– Ужасно чувствовать себя обманутым. Не думаю, что эта рана когда-нибудь зарастет, и, боюсь, я уже не смогу вновь довериться девушке. В полной мере.

– Но ведь не все же такие, как она.

– На самом деле многие.

Я подумала, что утверждение Кристера все-таки несправедливо. Нельзя же осуждать всех женщин лишь за то, что одна из них плохо поступила. В то же время я подозревала, что спорить с ним бесполезно, потому что рана слишком глубока, и он уверен в своей правоте.

– Признаться, я не знаю, как жить дальше. И живопись, и карьера актера как будто утратили для меня всю свою привлекательность.

Внезапно он стал таким печальным, что я испытала боль, глядя на него. Не дав разуму остановить меня, я накрыла его руку своей. Кристер посмотрел на нее и поднял глаза, в этот момент я улыбнулась ему. Он так ужасно страдал. Я почувствовала, как проснулось желание, потребность сделать все, от меня зависящее, чтобы залечить его рану. Мне захотелось стать той, кто докажет, что женщинам доверять можно. По крайней мере, мне точно можно.

Кристер перевернул свою руку, и наши ладони встретились. Прикосновение неожиданно показалось интимным, дрожь пробежала по всему телу. Наши пальцы осторожно сплетались. Мы долго так сидели, не проронив ни слова.

Торопиться некуда.

Времени у нас двоих предостаточно.

На следующее утро. Меня разбудил стук в дверь – кто-то из соседей сказал, что мне звонят. Натянув халат, я поплелась к телефонной будке, расположенной в дальнем конце коридора. Кристер проводил меня до подъезда, где мы долго обнимались – когда я добралась до постели и уснула, было уже четыре утра.

– Это Будиль, я слушаю.

– Привет, это я.

Хорошо знакомый голос Хенке. Внезапно такой чужой.

– Да, привет.

– Черт, что с твоим голосом? Похмелье, что ли?

– Нет. Просто спать хочется. Сколько времени?

– Полдесятого. Допоздна вчера засиделись?

– Да.

На какое-то мгновение воцарилось молчание, потом он продолжил:

– Я собираюсь на раскоп, проверить выемки в столбе. Пойдешь со мной?

– Так ведь воскресенье же.

– Ну и что? Раньше нам это почему-то не мешало.

То, что он говорит о нас во множественном числе, вызвало у меня раздражение, и мой ответ прозвучал резче, чем было задумано:

– Я не могу сегодня. У меня другие дела.

– Важные?

Я поняла вопрос, но решила, что не обязана перед ним отчитываться. Я не понимала своей злости и желания причинить ему боль. Наказать его. Его вина была лишь в том, что он любит меня, и мне казалось это непростительным. Как если бы после пяти лет доверительной дружбы я вдруг решила, что он никогда меня не слушал.

– И каково было продолжение вчерашнего вечера? Ты приятно провела время с господином Уныловым?

– Да, очень. Сегодня мы опять с ним встречаемся, поэтому мне некогда разговаривать. До свидания.

Следующие две недели прошли как в пьяном дурмане. Насыщенно и ошеломляюще. Впервые я училась спустя рукава, опаздывала на лекции и торопилась домой, чтобы не терять ни секунды. Все было окутано туманом влюбленности. Я любила впервые. Нам не нужен был сон, мы не испытывали чувства голода и рядом друг с другом не замечали, как проходит время. Разлука казалась нам невыносимой. Граница между нами размылась, и я поняла, что нашла то, чего мне всегда не хватало. Душа раскрывалась слой за слоем. Мы слились воедино, и я позволила себе раствориться в любимом мужчине. Все остальное отошло на второй план. Я наконец приобщилась к таинству любви. Любить и быть любимой, стремиться исследовать каждый укромный уголок души другого человека, не упуская ни малейшей детали. Утонуть в глазах другого и убедиться, что он счастлив с тобой.

Мы стояли на перроне. Через мгновение поезд Кристера отправится в путь. Поцелуям не было конца. Мы стояли, плотно прижавшись, он обхватил мое лицо руками. Мы обещали писать друг другу письма и созваниваться каждый вечер в восемь. И все равно расставание казалось невыносимым, как будто я теряла частичку самой себя. Минутная стрелка на циферблате вокзальных часов сделала еще один шажок. Кристер поцеловал мои веки и кончик носа, провел пальцами вдоль моих губ.

– Будиль, милая моя, любимая! Я хочу тебя кое о чем попросить.

– Ты можешь попросить у меня все что угодно.

Проводник позвонил в свисток.

– Я так боюсь потерять тебя.

– Ты никогда не потеряешь меня. Я сделаю все, что ты захочешь.

Кристер глубоко вздохнул.

– Я хочу, чтобы ты перестала общаться с Хенке. Можешь, ради меня, Будиль? Для меня это очень важно.

– Но ты же знаешь, что я люблю только тебя.

– И все же. Я знаю, как бывает, когда парни общаются с девушками, и как легко одно приводит к другому. Я не смогу жить с такой тревогой.

– Я никогда не предам тебя, Кристер.

Выпустив из рук мое лицо, он сделал шаг назад.

– Анна тоже так говорила.

– Но мне не избежать встреч с ним на лекциях и практике. И иногда по вечерам, когда мы общаемся с компанией.

Забравшись на ступеньку, Кристер стоял в дверях вагона. У меня внутри все упало, когда я увидела его лицо. Оно выражало разочарование, которое было вызвано мною. Проводник подошел, чтобы закрыть дверь, а в моей груди горело отчаяние.

– Я обещаю, Кристер. Я спрошу, можно ли мне сменить группу на раскопках. Я не буду больше видеться с ним.

– Подождите! – закричал Кристер проводнику. Одним прыжком вернувшись на перрон, он опять притянул меня к себе. – Я люблю тебя, Будиль. Я никого так сильно не любил до тебя. Я готов ради тебя на все, на все что угодно.

– Я закрываю. – Проводник взялся за ручку вагонной двери.

Последний поцелуй, и я осталась одна. Мы прижались ладонями к холодному стеклу двери – каждый со своей стороны. С громким скрежетом поезд начал разгоняться, и мне самой захотелось издать такой же громкий вопль.

Кристер вбежал в вагон, опустил стекло и крикнул:

– Обещай мне, Будиль, что никогда не бросишь меня!

Я пробежала несколько шагов рядом с поездом, выкрикивая на ходу:

– Обещаю! Я обещаю, Кристер! Я никогда тебя не брошу!

Я стояла на перроне, пока вдали не растаял последний вагон.

Мои первые обещания Кристеру.

С годами их количество будет расти.

Андреас

Веснянки. Китайские ящеры. Горгонарии. Малые полосатики и кайры.

В детстве меня, как и многих других ребят, завораживали животные. Когда показывали передачи о природе, я прилипал к телевизору, впитывая знания об особенностях и общих чертах различных биологических видов. Их защитные механизмы, ритуалы спаривания, зоны обитания и поведение в стаях. А еще – какие задачи вид выполняет в экологической системе.

Но не припомню, чтобы мне пришлось посмотреть хотя бы одну передачу о виде «человек разумный».

Шестнадцать лет обучения вряд ли сделали меня умнее в этой сфере. Конечно, я получил базовые знания, узнал немного об особенностях строения человеческого тела и отдельных его органов, но мне так никто и не объяснил внутреннюю природу человека. И тем не менее мне как-то удается жить. Вот уже скоро сорок лет, как я, очевидно, выполняю все, что от меня требуется, притом что знаю о своих функциях гораздо меньше, чем о функциях автомобиля. Как это возможно? Единственное разумное объяснение – мой организм должен обладать врожденными знаниями, позволяющими ему выжить. Пока я принимал их как должное, мое существование протекало без сбоев, но, к сожалению, этой возможности меня лишили. Все подбросили в воздух, и в возникшем хаосе я вынужден собирать рассыпавшиеся кусочки, только, похоже, они уже больше не складываются в единое целое.

Жизнь стала недоступной для понимания.

Я не предназначен для такой жизни, это я знаю наверняка, но у меня нет ни малейшего понятия о том, как жить иначе, я ищу ответ. Нет, требую ответа. Поиск – единственное, что мне осталось. Возможно, я найду смысл, если только мне удастся понять.

Я живу перед экраном компьютера. Ночами, когда вся семья спит, днями, когда дом пуст, блуждаю по петляющим дорожкам, нажатием клавиш постигаю новые понятия и контексты, которые постоянно ведут меня вперед.

Я хочу понять. Найти ключ, объясняющий его действия. Необязательно оправдание, но хотя бы нечто, смягчающее злонамеренность поступка. Мне необходимо понять, почему он взял на себя такое право.

Ожидая, пока Òса заснет, я пытаюсь представить себе преступника беспомощным новорожденным, потом – делающим первый шаг младенцем, пятилеткой, пугающимся темноты. Как он научился кататься на велосипеде, впервые увидел самолет, с каким напряженным нетерпением ждал свой первый день в школе. Как нервничал, когда, будучи неуклюжим подростком, переживал первую влюбленность. Пытаюсь думать об общих этапах, через которые прошли мы оба, обретая возможность называться людьми.

Но ничего не помогает – как только я закрываю глаза, его взгляд жжет мои веки изнутри.

Он был и остается извергом.

И все же у нас с ним общее генетическое наследие. С помощью ДНК-теста можно проследить путь наших митохондрий, пока наши линии не сойдутся к общей праматери. Мы оба произошли от маленькой группки предков, однажды покинувшей африканский континент.

От этой мысли начинает кружиться голова.

Я читаю о бушменах, населяющих Южную Африку. Они проживают группами по тридцать – сорок человек. Дети, взрослые и старики. Все взаимозависимы, и каждый играет в группе свою естественную роль. В группе царит строгое равенство, и никому не разрешается ставить себя выше других. Честь за успешную охоту отдается поровну охотнику и мастеру, сделавшему стрелу. У бушменов отсутствуют статусные роли, соревнования и вожди. У них хорошо развита склонность к сотрудничеству, которая является важной предпосылкой для выживания всех членов группы. Личной собственности у каждого ровно столько, сколько он в состоянии отнести к месту следующей стоянки. Запутанные обычаи и неписаные законы требуют высокого уровня развития интеллекта и социальных навыков; чтобы предотвратить крупные конфликты, ведутся постоянные беседы. Насилие встречается крайне редко. Земля никому не принадлежит, и группы часто помогают таким же группам, живущим по соседству. Самые страшные провинности, заслуживающие наказания у бушменов, – высокомерие и скупость. Все делится поровну. Все друг другу помогают. На сбор пропитания на один день хватает трех – четырех часов работы. Оставшееся время посвящают разговорам и ненавязчивому общению.

Вот так выглядит основа человечного сосуществования. Так мы жили на протяжении сотен тысяч лет. Я сформирован именно таким бытием, а эволюция развивается медленно – каждая клетка моего тела запрограммирована, чтобы жить, как мои африканские предки.

Но я так не живу.

И тот тип с глазами – тоже.

На днях меня чуть не рассекретили. Мне стало трудно засыпать на диване после того, как я отвожу детей в школу, и в прошлый четверг я оставил эти попытки, но задремал у компьютера в рабочем кабинете. Меня разбудили голоса жены и детей. Я должен был еще быть на работе, одеяло лежало у телевизора, и я успел убрать его за мгновение до того, как столкнулся в гостиной с удивленной Òсой.

– Ты уже дома?

– Да. Сегодня ушел домой пораньше.

– А где машина?

Она была припаркована, как обычно, у станции Сальтшё-Дувнес. Спасительная ложь пришла мне на ум с небольшим запозданием:

– Меня клиент подвез. Он подкинул меня до шоссе Вермдевеген, и я сейчас как раз собираюсь за машиной, вот только что пришел.

Òса бросила взгляд на экран телевизора:

– Ты что, детские передачи смотришь?

– Да нет, я только что включил. Хотел кое-что проверить по телетексту.

Потом жена удалилась на кухню. Мне показалось, что выражение ее лица стало отчужденным, а может, я это выдумал. Последнее время Òса изменилась, ведет себя странно. Иногда я замечаю, что она тайком наблюдает за мной, но когда я пытаюсь перехватить ее взгляд – отворачивается.

Стремительно, будто опасаясь разоблачения.

Хуже всего в выходные. Вначале это было связано с тем, что присутствие членов семьи мешало мне возмещать по утрам недостаток сна, вызванный ночным бодрствованием. Теперь мне это уже не нужно. Я читал, что для восстановления мозгу требуется сон, но это не так. Сплю я не больше часа в сутки, а соображаю так быстро и хорошо, как никогда. Достигнув высот ассоциативного мышления, я постоянно нахожу новые углы зрения. Идеи проносятся у меня в голове со скоростью света, я только успеваю ловить их и записывать в маленькую записную книжку, которую всегда ношу в кармане.

Все мои чувства обострились. Меня удивляет, что никто другой этого не замечает.

Нет, главная проблема в выходные – отсутствие уединенности. Я хочу спокойно посидеть за компьютером, а вместо этого дни наполнены семейными обязанностями. Совместный пятничный вечер со вкусностями у телевизора, работа в саду, детские матчи по гандболу и футболу. Мне долго удавалось избегать их, ссылаясь на необходимость заниматься проектом отеля, но в последние недели приходится участвовать. Матчи Вильяма я еще могу пережить – они проходят на открытом воздухе, и вдоль длинных сторон поля достаточно места. А чтобы вынести гандбольные матчи Майи, требуется уже пара стаканов виски и жвачка с самым сильным вкусом – замести следы. Тесная трибуна, орущие люди и резкий скрип кроссовок по зеленому полю. В следующую субботу мы с Òсой отвечаем за кафетерий в спортзале. Посмотрим, что из этого выйдет. По большому счету, откупиться можно от всего, кроме болезни и обязанности участвовать в досуге своих детей.

И еще от необходимости исполнять супружеский долг.

Это случилось где-то месяц назад. Я чистил зубы. Был вечер пятницы, мы все вместе посмотрели фильм, и к этому моменту дети уже давно уснули. Оставалась только Òса, и я вновь обрету ночную свободу на просторах Интернета.

Жена вошла в ванную и, встав у меня за спиной, обняла и притянула меня к себе.

– Послушай…

Полный рот зубной пасты не давал мне ответить. Странно, но от ее прикосновения я весь напрягся.

– Как у тебя дела на самом деле?

Сполоснув рот, я положил зубную щетку. Попытался отогнать желание стряхнуть с себя Òсу.

– Да все хорошо.

Минуту назад это было правдой, но сейчас я почувствовал себя в засаде из-за вопроса и домогавшихся меня рук жены. Я подошел к вешалке с полотенцами, вытер рот, натянул халат и направился к двери:

– Устал немного. Неделя на работе выдалась напряженная. Пойдем спать?

Òса кивнула. Пульс участился. По пути в спальню меня преследовали возбужденная жена и обязывающий разговор, который, я знал, ждет меня впереди. Мысль об этом раньше не приходила мне в голову, и Òса застала меня врасплох. Готовых аргументов, чтобы объяснить мое, прямо скажем, полное отсутствие желания у меня не было. После того происшествия я даже перестал дрочить под душем. Часть тела, которая с раннего подросткового возраста занимала столько места в моем сознании, превратилась в отросток, помогающий телу опорожнять мочевой пузырь.

Не более того.

Я даже не тосковал по моему прежнему желанию.

Зайдя в спальню, прежде чем лечь, я выключил прикроватный светильник. Как и ожидалось, Òса оставила свой включенным. Она легла на бок, положив голову на руку, и погладила меня по плечу.

– Мы начали халтурить, – заметила жена.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сам знаешь.

Да, я знал, но украдкой сжал кулаки из-за того, что она настаивала на этом разговоре вопреки моему нежеланию его поддерживать.

– Мне кажется, ты отдалился от меня в последнее время. Мы теперь почти не разговариваем подолгу. Просто я хочу узнать, не случилось ли что.

– Нет. Просто завал с работой, я уже тысячу раз объяснял. Нельзя все время быть на высоте.

– Обязательно обижаться? – Она убрала свою руку. – Я спрашиваю, потому что беспокоюсь о тебе. После того случая в гипермаркете ты стал другим.

– Да вовсе нет. Мне, наоборот, кажется, что это ты ведешь себя странно.

– Я? И в чем это выражается?

Я немного подумал. Во-первых, Òса стала на меня иначе смотреть, но как ей это объяснить? Во-вторых, меня стало раздражать в ней другое – как она по утрам оставляет в прихожей свою недопитую чашку кофе и иногда нависает над моим плечом, когда я сижу за компьютером. За поисковым браузером у меня всегда запущена чертежная программа, и когда жена заходит в комнату, я быстро меняю окошки. Тогда Òса начинает задавать мне вопросы по чертежу. Такие разговоры быстро становятся абсурдными, поскольку эта тема мне уже неинтересна. Я отвечаю односложно, пытаясь поскорее избавиться от Òсы. Не хочу, чтобы она отслеживала поток моих мыслей, шпионила за моими новыми знаниями.

– Может быть, просто поспим? Я ужасно устал.

Я закрыл глаза, и ее рука вернулась. Теперь она проводила пальцем вдоль моего лба:

– Ты помнишь годы, когда дети были грудными? Мы так вымотались, что начали терять друг друга и желание близости исчезло. Помнишь?

Я ничего не ответил.

– В конце концов, мы решили заниматься любовью каждый вечер пятницы, даже если не хочется. Мы договорились: как выйдет, так выйдет, лишь бы опять испытать близость, хотя бы на мгновение.

И постепенно мы вернулись в обычное русло, разве нет?

– Но я же уже сказал, Òса, я устал до чертиков. Мне кажется странным, что ты не можешь отнестись к этому с пониманием. Давай поговорим об этом как-нибудь в другой раз.

После этого я повернулся к ней спиной.

В ту ночь прошло несколько часов, прежде чем жена наконец уснула.

Этим часам я мог бы найти другое применение.

Сегодня суббота, и вечером у нас гости. Их пригласили совсем не по моей инициативе. Òса продолжала пилить меня, и арсенал моих оправданий – чем дальше, тем больше притянутых за уши – закончился. Со дня того происшествия мы ни разу не приглашали гостей и сами не ходили на званые ужины. Я общался только с семьей. Все остальные, похоже, с нетерпением ждут вечера: придут Маркус и Йенни с детьми – ровесниками наших. Йенни работает вместе с Òсой копирайтером, а Маркус – консультант по развитию брендов. Я никогда до конца не понимал, что это означает.

Полагаю, их обоих можно назвать приятными. Но сам бы я предпочел отменить их визит. Чтобы скрыть свою неохоту, я старался избегать Òсы – пропылесосил весь дом и даже уговорил детей навести порядок в своих комнатах. Òса съездила за продуктами и, судя по звукам, которые доносятся из кухни, начала готовить ужин. Из встроенной звуковой системы льется музыка какого-то радиоканала. Жена называет это сбором информации – она внимательно слушает рекламные ролики, с равными интервалами прерывающие музыку. Часто комментирует, какие из них сделаны качественно, а какие – нет. Будто кого-то это волнует, кроме руководителя проектов рекламного бюро.

Внезапно я понимаю, что не знаю меню ужина. Насколько я помню, такое случается впервые. Обычно мы совместно планируем, кого и как будем принимать, и готовим угощение вдвоем, потягивая вино и беседуя, пользуясь тем, что вместе проводим время на кухне. А сегодня я даже не знаю, есть ли у нас в доме вино.

Когда я вспоминаю, как было раньше, меня накрывает тоска. Одновременно я начинаю испытывать непреодолимую усталость. Мне даже приходится встать на ноги и опереться о стену. Голова идет кругом. В какой-то момент я, поднявшись на ноги, закрываю глаза. Ужасные глаза тут как тут, я стряхиваю с себя наваждение и иду на кухню. Òса режет овощи и быстро оглядывается на меня, оторвавшись от разделочной доски.

Я подхожу и встаю рядом:

– Если хочешь, я могу нарезать.

– Не надо, сама сделаю. Лучше прими пока душ.

– И так сойдет.

В этот раз жена смотрит на меня чуть дольше. На секунду встретившись со мной глазами, она окидывает меня взглядом:

– Подожди, разве ты не собираешься помыться перед их приходом? И переодеться? Ты ходишь в этой одежде уже больше недели.

Это замечание вызывает во мне злость. Она меня упрекнула. Обвинила. Может быть, даже уличила. Только что пробудившееся желание сблизиться полностью погасло, уступив место раздражению, вновь придавшему мне силы. Я уже больше не чувствую усталости. Хочет готовить без меня – пожалуйста, меня ждут более важные вещи, чем ее проклятые гости. Как, например, исследование морального кодекса человека. Именно этим я занимался последний раз, когда меня прервали. Я ухожу из кухни в кабинет, закрываю за собой дверь. Располагаюсь поудобнее и читаю последнюю строчку своих записей:

«ЧЕЛОВЕК – НАСЛЕДУЕМЫЙ МОРАЛЬНЫЙ КОДЕКС????? ПРОВЕРИТЬ!»

Меня осенило, что должен существовать общий знаменатель. А иначе по какому признаку мы все определяем героя? В кинозале зрители единодушно болеют за того, кто победит в конце фильма, и жаждут наказания для злодея. Мне это представляется странным. Разве нас могут восхищать понятия справедливости, самопожертвования и морального пафоса, если мир, который мы строим, зиждется на их полном отрицании? Зачем мне идентифицировать себя с добрым и бескорыстным, если действительность учит меня, что легче всех высот достигают эгоисты? Мог ли идеал героя достаться нам по наследству? Как отпечаток, сохранившийся по какой-то причине в процессе эволюции?

Продолжаю искать дальше.

«В ходе эволюции сформировалось стремление принадлежать к группе. Кроме того, мы обладаем врожденным чувством справедливости. Помогать другим оказалось выгодным. Наша система вознаграждений настроена таким образом, что альтруистическое поведение вызывает прилив счастья наподобие эффекта от приема наркотиков. Такое поведение способствовало выживанию человечества. Мы созданы для спокойной жизни в группе равных, и ощущение принадлежности к этой группе должно быть для нас естественным. Проблемы нашего нового образа жизни критичны для перспектив выживания человечества. Нынешнее население Земли уже не может вернуться к охоте и собирательству, но новые знания о нашем происхождении могут помочь справиться с жизнью, претерпевшей огромные изменения и совсем не похожей на ту, для которой мы созданы. И вопрос не в том, почему многие страдают депрессией и соматическими расстройствами, а в том, как.»

Дверь в комнату открывается, и я открываю свою чертежную программу. Эти линии похожи теперь на недоступный для понимания ребус.

В дверях стоит Òса.

– Разве ты не собирался в душ?

– Нет.

Я сижу к ней спиной, но слышу, как она вздыхает:

– Андреас, я серьезно. Не очень-то приятно, что приходится говорить тебе об этом, но вообще-то от тебя пахнет. Если тебе самому это не нужно, может быть, помоешься хотя бы ради меня?

Жена закрывает дверь чуть резче, чем это нужно. Я открываю поисковик и ввожу слово «солидарность». Это слово часто использовали мои родители, но сейчас его редко услышишь. Получаю 593 000 результатов. Меняю слово в строке поиска на «конкуренция» и получаю 9 470 000 результатов. Записываю цифры в свой блокнот, удаляю историю поиска и послушно иду в ванную.

Вот стерва.

Я долго стою под душем. Слишком долго, особенно с учетом того, что наши гости должны уже прийти. Потом, завернувшись в полотенце, останавливаюсь перед зеркалом и провожу пальцами по небритому лицу. Щетина у меня, как обычно, жидкая и растет клоками. «Борода твоя – два волоска да один завиток», – любит подшучивать надо мной Òса. Или, скорее, любила. Последнее время она постоянно на меня дуется.

Когда я, чистый и гладко выбритый, выхожу к гостям, дети уже успели скрыться на верхнем этаже, а взрослые пьют шампанское на террасе. Приветственный напиток. На столе стоит миска с клубникой. Первая в этом году, по крайней мере, в нашем доме, а дальше теперь мои горизонты не простираются. Йенни одета в платье без рукавов, и от прохлады июньского вечера кожа у нее вся в мурашках. Маркус в костюме. Такой весь разодетый, аж противно. Подходит ближе, протягивая мне руку.

– Здорово, Андреас! Рад тебя видеть! – Мы жмем друг другу руки, и, кажется, я даже улыбаюсь ему. – Как ты похудел! – продолжает он. – Классно подсушил мышцы. Ты что, на двойные тренировки в качалку ходишь?

Кивнув, я подхожу к Йенни. Она подставляет щеку для поцелуя, и я, как обычно, теряюсь – справа начинать или слева, и сколько должно быть поцелуев. И кто, черт возьми, захочет целоваться с человеком, которого едва знает. Уж точно не я. Эта напасть прокралась в наши отношения лет десять назад и уж точно не по моей инициативе. Честно, не по моей.

Я все время чувствую на себе взгляд Òсы. Моего нового надсмотрщика.

Повисает неудобное молчание. Судя по всему, мое появление прервало неторопливую беседу, обрывки которой я слышал из гостиной. Òса подает мне бокал с шампанским. Я беру в рот клубничину, швыряя зеленый хвостик на газон.

– За встречу! – восклицает Òса, поднимая свой бокал, и все повторяют ее движения. Ее улыбка выглядит напряженной, шея покрылась красными пятнами. С первым глотком жена наполовину опустошает бокал.

– Может быть, пойдем в дом? Здесь немного прохладно.

– Да нет, тут так приятно среди зелени. Нам, городским жителям, надо ловить каждый момент, чтобы побыть на свежем воздухе.

– Но, с другой стороны, у вас под боком уютные летние террасы ресторанов и кафе.

– Это, конечно, так, но как выкроить время, чтобы там посидеть?

– Да, это правда.

Еще одна пауза.

– Скорее бы уже потеплело!

– Да уж точно, – кивает Йенни. – Я смотрела вчера прогноз погоды, к следующим выходным обещают повышение температуры.

– Вот это было бы здорово.

Я рассеянно слушаю, но быстро теряю интерес. Когда Маркус делает шаг навстречу и начинает беседу, я думаю совсем о другом.

– Как у тебя дела? Много работы в последнее время?

– Да, порядочно. А у тебя?

– Я ведь, черт возьми, раскрутил агентство, и новые заказы капают теперь постоянно. Свое дело я начал прошлым летом, и с зимы оно пошло в гору.

Òса приносит бутылку шампанского:

– Андреас, может быть, наполнишь бокалы? У меня еще много дел на кухне.

Распознав укол в свой адрес, я следую ее инструкциям. Начинаю с бокала Йенни – шампанское вспенивается и переливается через край. Держа бокал двумя пальцами, она вытягивает руку перед собой, как будто капли обжигают. Я наполняю бокал Маркуса, на этот раз более успешно.

– А что значит «развитие брендов»? – Начинаю я свой вопрос, разливая шампанское. – Я никогда не мог понять, чем именно ты занимаешься.

– О Господи, – закатывает глаза Йенни. – На сколько часов тебе хватит терпения его слушать? Я пока пойду помогу Òсе. – Она уходит, цокая каблучками.

Лицо Маркуса принимает смущенное выражение, которое на самом деле слабо скрывает самодовольство. Понизив голос, он доверительно заговаривает со мной:

– Как видишь, заказов весной было с лихвой. Все пришлось подчинить работе, и в результате на домашнем фронте обострилась напряженность. Ну, впрочем, ты знаешь, каково это.

– Нет, что именно ты имеешь в виду?

Маркус застывает с бокалом у рта, пытаясь понять, шучу я или нет. На его губах дрожит неуверенная улыбка. Глядя ему в глаза, я несколько секунд выдерживаю паузу, прежде чем прийти ему на помощь.

– И все-таки, чем конкретно ты занимаешься, консультируя по вопросам развития брендов?

Облегчение, которое испытывает мой собеседник, очевидно. Он меняет положение тела – я превращаюсь в клиента, которого надо убедить в уникальности его услуг. Маркус отставляет в сторону бокал. Уже вводная фраза сопровождается жестикуляцией.

– Можно сказать, что моя работа имеет единственную цель. Помочь заказчику повысить свою прибыльность. Меня призывают в тех случаях, когда компания или организация испытывает проблемы с идентичностью и нуждается в стратегии, которая поможет создать доверие к ее бренду. Моя задача – обеспечить, чтобы товар…

Я наблюдаю за маленьким пятнышком на верхней губе собеседника. Оно двигается, когда он говорит, и спустя некоторое время я понимаю, что это родимое пятно. Не заостряя внимания на голосе Маркуса, я слушаю трели черных дроздов в тишине июньского вечера. Мой взгляд скользит по его плечу и устремляется в сад. В сумерках все предметы отбрасывают длинные тени. Периодически до меня доносится насыщенный аромат жимолости. Зелень раннего лета переливается множеством оттенков. Глаз видит различия между ними, но пересчитать все оттенки невозможно.

– и у нас наработаны очень хорошие контакты с социологами, изучающими поведение людей, и нейропсихологами, которые помогают нам измерить реакцию потребителей. С помощью позитронно-эмиссионного томографа можно увидеть, какие именно отделы мозга активизируются, когда участники эксперимента оценивают продукт или новую упаковку. Иногда мы так же измеряем частоту сокращений сердца, чтобы.

– А ты знаешь, что стало важнейшим изобретением в истории человечества?

Маркус тут же умолкает, вид у него несколько разочарованный. Потом, пожав плечами, отвечает:

– Наверное, колесо?

– Нет. – Я допиваю остатки шампанского. – Сумка. Закинув голову назад, Маркус смеется:

– Это что, Йенни тебе наплела? Ее последняя сумка от Луи Виттона обошлась в восемь тысяч крон[22].

Я ставлю свой пустой бокал на стол рядом с бокалом Маркуса:

– Когда человек изобрел сумку, появилась возможность приносить домой больше еды и делить ее между членами племени. Именно сотрудничество сделало из нас людей.

Извинившись, я направляюсь в дом. С кухни доносятся голоса Òсы и Йенни, но я решаю подняться наверх к детям. Уже на лестнице слышна мелодия песни Rock you like a hurracaine[23]. Я задерживаюсь в дверях, и никто не замечает меня. Майя с Вильямом стоят на полу, как на сцене – каждый со своей игрушечной гитарой. Их гости изображают публику. Игра «Герой-гитарист» в полном разгаре. На экране телевизора на необъятном грифе гитары играют анимированные фигурки. Разноцветные лампочки показывают, когда надо нажимать подсвеченные клавиши на пластиковых детских гитарах. Все вместе не имеет совершенно никакого смысла. Если бы они потратили столько же времени на обучение игре на настоящей гитаре, они уже успели бы стать виртуозами. У Майи больше очков, и проигрывающий Вильям сдается еще до окончания песни.

Я выхожу на балкон. От шампанского мои мысли стали банальными. В ногах чувствуется усталость, и я пристраиваюсь на шезлонге.

– Андреас!

Кто-то кричит сквозь толщу воды. Голос проникает в сознание, и когда я понимаю, что это Òса, меня переполняет надежда. Она ждет меня, и я хочу к ней; если я только выберусь из воды, все будет в порядке. В следующее мгновение рука ложится на мое плечо. Открыв глаза, я вижу, что Òса уже подошла ко мне, но в ее лице читается одно лишь раздражение.

– Ты что тут, уснул? – шипит она. – Знаешь, мне очень неловко стоять там одной на кухне и развлекать гостей. Но почему ты не можешь хоть немного помочь мне? Хотя бы составить нам компанию?

Жена отворачивается и уходит прочь, и только сейчас я обращаю внимание на ее платье. Похоже, новое, потому что я не припомню, чтобы видел его раньше. Каблуки стучат по лестнице, и я встаю, собираясь пойти следом. Именно тогда мне показалось, что я его слышу. Останавливаюсь и прислушиваюсь, чувствую, как воздух сгущается вокруг, прилипая к не защищенной одеждой коже. Мое внимание привлекает тепловой насос. Звуки доносятся от тепловентилятора – сначала просто шум, потом различимые слоги. Я подхожу ближе и внезапно понимаю, что тепловентилятор нашептывает мое имя. Два раза я слышу его отчетливо, потом долго стою, прижав ухо к металлической пластинке, но могу уловить лишь слабый свист внутри барабана. Ухожу с балкона озадаченным. Мне не страшно. Я считаю, что возникшее ощущение – это знак. Я на правильном пути. Меня окружает память предков, одобряющих мои поиски утраченной правды. Услышанный голос доверяет мне эту миссию.

С вновь обретенными силами я спускаюсь по лестнице. В столовой едят закуску, и мое опоздание никто не комментирует. Òса избегает моего взгляда, я усаживаюсь на пустующее место напротив нее. Мой бокал наполнили красным вином. Я отставляю его в сторону. Вино затмевает мышление.

Детская компания сидит за одним концом стола и не обращает внимания на подавленную атмосферу, царящую в лагере взрослых. Пятна на шее Òсы приобрели темно-красный оттенок, приборы в руках трясутся. Но меня это не волнует. Сегодняшний ужин был ее идеей, моим мнением пренебрегли. На балконе я только что получил подтверждение того, что за мной стоит само мироздание. Оно выбрало меня своим защитником. Человеку позволительно быть забывчивым, но природа помнит все.

– И какие у вас планы на отпуск? – интересуется Маркус, или же просто хочет прервать молчание.

Вытерев рот салфеткой, Òса отвечает:

– Мы еще не решили окончательно. Дети в конце июня поедут в Испанию к родителям Андреаса. Они переехали туда, когда вышли на пенсию, и дети очень любят у них гостить. Ведь правда?

Майя с Вильямом соглашаются, начиная с энтузиазмом описывать своим гостям житье в Испании.

– Мы с Андреасом тоже туда съездим несколькими неделями позже, а куда поедем потом, пока не знаем.

Впервые за ужин жена смотрит на меня. Столкнувшись со мной взглядом, она устремляет его в тарелку.

Вступает Маркус. В ответ на вопрос он подробно делится их собственными планами на отпуск, и я перестаю слушать, улавливаю только отдельные слова и включаю ассоциативное мышление, пока слова не начинают складываться в более осмысленный контекст. Сейчас речь идет о телевизионных передачах, и я вспоминаю о своем незаконченном рассуждении. Достаю записную книжку и читаю:

«ЧЕЛОВЕК – НАСЛЕДУЕМЫЙ МОРАЛЬНЫЙ КОДЕКС?????»

Потом я прислушиваюсь некоторое время к разговору о телевизионных передачах и начинаю понимать, в чем заключается моя логическая ошибка. Если мы обладаем врожденной способностью к сопереживанию и чувством справедливости, почему тогда почти все развлекательные телепрограммы основаны на исключении из группы путем голосования? Открываю новую страницу своего блокнота и записываю:

«ЧЕГО НЕ ХВАТАЕТ??????? ПРИВЛЕЧЕНИЕ ОБРАТНЫХ ИНСТИНКТОВ? ПОЧЕМУ?????»

Рисую длинную стрелку и пишу в нижней части страницы:

«ТЕЛЕПЕРЕДАЧИ МОЖНО ИСПОЛЬЗОВАТЬ, ЧТОБЫ ПОМОГАТЬ ЛЮДЯМ. ТАКЖЕ МОЖНО ИСПОЛЬЗОВАТЬ ЛЮДЕЙ В ПРОИЗВОДСТВЕ ТЕЛЕПРОГРАММ».

Убрав записную книжку обратно в карман, я обнаруживаю, что Òса наблюдает за мной.

– Может быть, пора убрать посуду и подать горячее?

Я следую ее указаниям: собираю тарелки, уношу на кухню и ставлю в посудомойку. Приходит Òса, но она со мной не разговаривает. Только отдает приказы и распоряжения, а в ее движениях сквозит нескрываемая злость. Вскоре мы опять садимся к столу, и я наполняю свой стакан водой. После этого Òса тянется к кувшину и разливает воду гостям. Демонстративно, так, чтобы все за столом почувствовали ее заботу.

И мой эгоизм.

Этот жест раздражает меня. Если кто-то из нас и беспокоится об окружающих, так это я. После четырех десятков лет, проведенных вслепую.

Мой взгляд падает на сумочку Йенни, умышленно повешенную на спинку стула для привлечения внимания. Достаточно невзрачная вещь в коричневых тонах с клетчатым орнаментом из маленьких бежевых цветочков и букв. Я много раз видел подобные сумочки и каждый раз удивлялся, почему все женщины хотят иметь одинаковые сумки. Несмотря на богатство выбора.

Дети быстро заглатывают еду и убегают наверх к своей видеоигре. Взрослые продолжают натянутую беседу. Йенни описывает широко обсуждаемый метод найма персонала, о котором она читала в газете – как сетевые магазины, торгующие продуктами и одеждой, собирают на собеседования очереди из ищущей работу молодежи. Каждому дается по две минуты, и если за это время человек не смог произвести достаточно хорошее впечатление, его отсеивают. Разговор течет дальше: обсуждают новое мобильное приложение, шансы на успех Швеции в чемпионате Европы по футболу и вновь возвращаются к теме летнего тепла, которое либо будет, либо нет.

Я молчу, и мне все труднее сидеть спокойно. Мой взгляд постоянно притягивает сумочка Йенни. Мое новое восприятие реальности превращает этот предмет в пятно позора, бросающее тень на мой дом. Ведь за последние месяцы я так многое прочитал и узнал.

Когда я решаю взять слово, перебивая Маркуса, он рассуждает о пробках в северном направлении на трассе Эссинге.

– А вы знаете, что в Дарфуре ежедневно умирает по сто человек? – Маркус умолкает, и все переводят взгляды на меня. – Около пяти миллионов проживающих там людей зависят от гуманитарной помощи. – Òса и Йенни обмениваются взглядами. Маркус неуверенно улыбается. – Одна студентка из Дании, изучающая искусство, пришла в возмущение от того, что мир ничего не предпринимает по этому поводу, и средства массовой информации почти ничего не пишут о проблеме; она решила помочь сама, используя свои работы. Нарисовала голодающего ребенка с сумкой и собакой чихуахуа, назвав свое произведение Simple living[24]. Потом она напечатала это изображение на футболках – они разошлись как горячие пирожки, и на вырученные деньги студентка закупила медицинское оборудование, которое отправили в Дарфур.

– Круто, – заметил Маркус, отпивая глоток вина. – Приятно слышать, что в мире есть неравнодушные люди.

– Да, это так. – Я смотрю на него в упор до тех пор, пока ему не становится некомфортно, и он не опускает взгляд в свою тарелку.

Òса берет в руки бутылку вина:

– Кто-нибудь еще хочет?

– Но, к сожалению, история на этом не заканчивается. – Не обращая внимания на предостерегающий взгляд Òсы, я продолжаю. – Оказалось, что сумка, изображенная на рисунке, очень напоминает продукцию Луи Виттона. – Òса встает с места и уходит на кухню. – Компания заявила, что футболки – коммерческий продукт, и решила подать иск на художницу, чтобы обязать ее выплачивать по пять тысяч евро в день, а когда студентка опубликовала повестку в суд в Интернете, претензии возросли до пятнадцати тысяч в день. И ей пришлось остановить продажи. Откуда ей взять средства на юридический спор с транснациональной корпорацией? Правда, абсурдно? Она всего-навсего хотела помочь детям и больным из Дарфура.

Йенни и Маркус промолчали в ответ.

– Маркус, ведь ты – консультант по развитию брендов. Скажи, это был умный способ укрепить доверие к бренду? С другой стороны, понятно, что их клиентам, скорее всего, наплевать. Можно предположить, что те, у кого есть хотя бы какие-то моральные принципы, стали бы бойкотировать такую компанию.

Секунду Йенни сидит молча, потом, поднимаясь с места, обращается ко мне:

– Знаешь, Андреас, я не в курсе, что у тебя за проблемы, но общаться с тобой, черт побери, стало неприятно. Я понимаю опасения Òсы.

– Но вы ведь не собираетесь уходить? Мне кажется, еще будет десерт. – Говорю я, всплеснув руками.

Йенни берет свою сумочку:

– Я не слышала этой истории о Луи Виттоне и понимаю, что поводом для твоей лекции послужила моя сумочка. Но, как я уже сказала, я на самом деле не имела об этом ни малейшего понятия.

– Об этом можно прочитать в Интернете. Речь идет просто о способности к ответственному потреблению.

– Конечно. Именно поэтому у вас с Òсой у каждого по айфону? Раз уж ты такой ответственный, поищи информацию о производстве айфонов в Китае. Или тебя больше возмущают товары, которые тебе самому не нужны?

Встав с места, я иду за своим айфоном. Вернувшись к столу, опускаю его в бокал с невыпитым вином.

– Ну вот. Ты довольна?

– Черт, ты сошел с ума, – восклицает Йенни, качая головой.

– А ты что собираешься сделать со своей сумочкой? Теперь, фланируя с ней как ходячая реклама, ты уже не сможешь утверждать, что ничего не знаешь.

Она поворачивается к Маркусу:

– Я хочу домой, сейчас же. Сходи за детьми, я вызову такси.

Спустя мгновение я остаюсь в комнате один. С кухни доносятся извинения Йенни за внезапный отъезд. Похоже, Òса не пытается их задержать.

Я ухожу в свой кабинет. Плотно закрыв за собой дверь, достаю записную книжку.

Чувствую, как вновь обретаю покой.

Отныне меня уже ничего не побеспокоит.

Будиль

Любовь с непривычки легко можно принять за болезнь. Я никогда так плохо не спала по ночам и не терзалась в светлое время суток. Разум и рассудительность покинули меня. Я пыталась опомниться, напряженно старалась возродить свою увлеченность каменными топорами и древними артефактами, но постоянно теряла нить, и мысли мои возвращались к Кристеру.

Как я любила в ту весну! Влюбленность была безумной: все мое «я» растворялось в саморазрушительном симбиозе, и никаких признаний в любви не хватало, чтобы прогнать страх ее потери. Нам надо было убеждать друг друга снова и снова. Мы ежедневно писали письма и страдали от одиночества в выходные, когда почтовые ящики оставались пусты; каждый вечер мы часами висели на телефоне, пока мои соседи по студенческому коридору не установили правила пользования общим телефоном. Пришлось бегать к телефонам-автоматам, которые стали проедать значительную часть моей стипендии.

Но это было совершенно не важно. Для меня был важен только Кристер.

Случалось, что мои занятия затягивались до вечера, и я помню, с какой тревогой бежала по улицам, чтобы успеть к назначенному времени телефонного разговора. Однажды я пропустила его и потом несколько вечеров подряд убеждала Кристера, что это никак не связано с Хенке. Я помню его язвительный голос, не внемлющий моим уверениям. Неспособность добиться, чтобы мне поверили. Кристер обвинял меня в неверности, и мое сердце было готово разбиться от его угроз оставить меня.

– Я не могу жить в отношениях с человеком, к которому не испытываю доверия, – сказал он, и я была готова на все, что угодно, лишь бы меня впустили обратно.

После этой истории я стала еще более пунктуальной.

Я сдержала обещание и перестала общаться с Хенке. Не отвечала на телефонные звонки и, насколько это возможно, пыталась избегать его на практике и занятиях. Если мне все же приходилось перекинуться с ним парой слов, меня тут же начинали мучить угрызения совести. Конечно, он заметил, что я изменилась, и сам стал стараться избегать меня. Я удивительно быстро выпала из компании, где раньше мое участие казалось само собой разумеющимся. На их тусовки я больше не ходила, и в скором времени они перестали расспрашивать меня о причинах. Моя последняя весна в Лунде прошла в таком же одиночестве, как школьные годы. И все же это было одиночество другого сорта. Благородная жертва ради иллюзорного ощущения целостности бытия. Я нашла часть себя, которой мне прежде не хватало, и испытывала чувство воссоединения.

Никто так внимательно не считает часы, как разлученный со своим возлюбленным. Время никогда не идет так медленно и не кажется таким пустым. Прошло пять недель, прежде чем мы встретились вновь на станции Несшё. Мать Кристера оплатила и билеты на поезд, и ночь в отеле. Мне такой подарок казался немыслимым, но Кристер объяснил: мать была только рада, потому что после встречи со мной он почувствовал себя намного лучше.

Я восприняла эти слова как яркое подтверждение любви.

Однако выходные прошли не так, как я себе представляла. После долгих недель разлуки нам предстояло оправдать ожидания друг друга. Я строила фантазии о нашем воссоединении, но под защитой расстояния легко забыть нервозность, которую испытываешь, когда на карту поставлено твое сердце. После спешных объятий на перроне Кристер начал говорить о вещах, не имеющих совершенно никакого значения. Посмеялся над странной шляпой прохожего и прокомментировал заголовок о покушении на Папу Римского на первой полосе газеты «Афтонбладет». Предложил выпить кофе – а в моих фантазиях должен был немедленно уединиться со мной в отеле. Куда делось вожделение, пронизывавшее его многочисленные письма ко мне? У нас в распоряжении были лишь вечер и ночь. А потом – вновь четыре недели разлуки.

Взяв еще чашку кофе, он рассказал о запланированной на лето выставке. Художественная галерея упросила его расширить ассортимент работ, и все его время теперь было посвящено живописи. Вначале я слушала с большим вниманием, вникая во все подробности, которыми изобиловал его рассказ, но постепенно недоумение взяло верх. Созданный мною образ Кристера не соответствовал действительности. Наши письма и телефонные разговоры переполняло страстное желание быть вместе, а сейчас появился незнакомый мне тон самоутверждения. Я гнала прочь разочарование, воскрешая образ того, которого любила. Того, кто стал мне лучшим другом, источником моего существования и надежд на будущее.

Мы поужинали в китайском ресторане. Взяли ассорти из четырех небольших блюд и бутылку вина. Только после этого мы занялись любовью, и я наконец почувствовала ту неразрывную связь, которая наполняла всю мою жизнь, пока я была в Лунде, а он – в Стокгольме.

Ночью я лежала, не смыкая глаз, пытаясь остановить время. Как только наступит утро, мы расстанемся, и расстояние опять будет пробуждать во мне смятение.

Ведь где гарантия, что он будет все так же любить меня? Когда я исчезну с глаз долой, в его поле зрения может попасть другая. Более обаятельная. Я была уверена: моя жизнь закончится, стоит мне только утратить его любовь. Так многое теперь потеряло для меня свое прежнее значение.

И тем не менее я успела заметить новые стороны Кристера, от которых у меня засосало под ложечкой. Официант недостаточно проворно подготовил счет, горничная забыла выбросить мусор из корзины – такие мелочи пробуждали в нем злость и не обходились без выговора. А еще он поджимал губы и отводил взгляд в тех редких случаях, когда наши точки зрения не совпадали. Казалось, Кристер в точности знал, как лучше всего испугать меня и заставить заискивать, чтобы вновь обрести его расположение. Но стремление оказаться в его объятиях перевешивало все сомнения. Чаще все было хорошо, и его мрачная унылость и непредсказуемый нрав лишь раззадоривали меня. Я была уверена, что моя любовь постепенно изменит его. В тот день, когда я заслужу его доверие, он перестанет обороняться и станет таким, каким в глубине души был всегда.

Я наконец достучусь до него.

Месяц спустя я в последний раз прибрала свою студенческую комнату. Мои годы в Лундском университете подошли к концу. Расставание, которое раньше так страшило меня, уже больше не вызывало у меня тоски – в Стокгольме меня ждал Кристер и наше общее будущее. Оставалось несколько недель до начала археологической экспедиции на Готланд, Кристер собирался поехать со мной и заниматься живописью, а до отъезда мы решили, что я поживу с ним у его мамы. По описанию, квартира была просторной. К тому же мама Кристера все дни напролет проводила в своем магазине одежды, а вечерами он планировал показывать мне свои любимые места в Стокгольме.

Но прежде всего нас ждала выставка работ Кристера. Он так детально описывал свои картины, что мне казалось, будто я сама их видела – в письмах и телефонных разговорах мы постоянно возвращались к теме вернисажа. Временами Кристер, падая духом, становился раздражительным, ему мерещилось, что все его работы никуда не годятся и будут раскритикованы прессой и искусствоведами. А минуту спустя, переполненный оптимизмом, он уже был готов завоевывать мир своим творчеством. Невероятный энтузиазм Кристера, граничивший с манией, вызывал у меня двойственные чувства. С одной стороны, его целеустремленность притягивала меня, с другой – я завидовала этой страстной сосредоточенности, потому что сама могла думать только о нем. Может быть, я даже ревновала его?

С момента моей последней поездки в Стокгольм прошло три года. Родители уехали из Аспуддена, сменив его на квартиру с сопровождаемым проживанием – мамин тромб привел к сосудистой деменции, и папе пришлось выйти на пенсию досрочно, чтобы за ней ухаживать. Иногда я звонила им. У папы был номер телефона студенческого общежития, и я много раз уверяла его, что он может звонить мне, когда угодно, но он говорил, что не хочет мешать мне. Во время коротких телефонных разговоров мы никогда не обсуждали серьезные вопросы – темы маминой болезни и Дороти были под запретом, а когда я спрашивала, могу ли поговорить с мамой, она либо спала, либо отдыхала.

Потом я чаще всего была благодарна отцу за быстро законченный разговор. От этих звонков у меня оставалось лишь смутное чувство подавленности, не проходившее весь вечер.

В Стокгольме мое воссоединение с Кристером прошло проще. Возможно, потому что я понизила уровень ожиданий. Всего за несколько месяцев я перестроила свою жизнь, и теперь она полностью крутилась вокруг возлюбленного, не оставляя места разочарованиям. Приняли меня с размахом. Кристер встречал на перроне с охапкой роз, а по дороге, в такси, куда погрузили весь мой скарб, мы сидели на заднем сиденье и целовались.

В огромной квартире на Тегнергатан нас ждала мама Кристера, приготовившая ужин из трех блюд.

– Ну, наконец-то мы с тобой встретились, Будиль. Я наслышана о тебе. Добро пожаловать! Меня зовут Лиллиан, полагаю, Кристер уже обо мне рассказывал. – Она наклонилась, чтобы поцеловать меня в щеки, и я, не поняв намерения, отступила на шаг назад. Моя оплошность, похоже, смутила Кристера, но его мама не стала заострять на ней внимание, сказав:

– Проходи, дорогая, я покажу тебе нашу квартиру.

Кристер, подхватив мои сумки, исчез в другом направлении. Я проследовала за его матерью. Вначале я застеснялась, не зная, как вести себя в ответ на ее безудержную сердечность. Обстановка была совсем не такая, как в доме моего детства, и эти огромные различия заставили меня почувствовать их превосходство. Мне хватило уже одного вида антикварной мебели. Просторные комнаты, обшитые стеновыми панелями, потолки окантованы лепниной. Да и сама Лиллиан – в нарядном платье, в ушах – массивные золотые серьги, губы накрашены помадой персикового цвета, волосы аккуратно уложены. Она была в туфлях на каблуках, и я в одних носках выглядела рядом с ней простушкой. К своему ужасу, я еще обнаружила в носке дырку.

– Эту картину я выиграла в лотерее Художественного общества на прошлой неделе. Она восхитительна, не правда ли? Очень изысканна. Я не знаю, рассказывал ли тебе Кристер: я занимаю должность заместителя председателя Общества изобразительных искусств и в этом качестве часто знакомлюсь с новыми, оригинальными дарованиями в самом начале их творческого пути.

Наконец появился Кристер. Мне хотелось, чтобы он взял меня за руку, но он этого не сделал. Много позже я осознала, что он много чего избегал в присутствии матери.

Лиллиан хлопнула в ладоши:

– И раз уж речь зашла о новых дарованиях, лучшее я припасла на конец. Любимый, не пора ли нам показать твои картины?

Этот характерный тон. Тогда я заметила его впервые. Помню свою реакцию, но, твердо решив, что все прекрасно, я тут же отогнала от себя мимолетно возникшую неприязнь.

Не дожидаясь ответа, Лиллиан прошла вперед, и мы последовали за ней.

– Ты увидишь, Будиль, насколько Кристер талантлив. Он невероятно вырос в последнее время, думаю, благодаря тебе.

Комплимент порадовал меня, и я попыталась найти ему подтверждение в глазах Кристера. Но он отвел взгляд, и мы проследовали дальше по коридору, вдоль стен которого по обе стороны возвышались встроенные шкафы. Остановившись, Лилиан жестом пригласила пройти вперед. Соседняя комната была переоборудована под художественную мастерскую: краски, баночки, тюбики и кисточки загромождали полки и столы. Вдоль стен стояло множество картин, а в центре располагались три мольберта с живописными работами. Я быстро окинула их взглядом и, не найдя того, что ожидала, вернулась к первой картине, чтобы изучить ее подробнее. Полотно было полностью закрашено красным цветом, который в одном углу переходил в розовый. Вторая картина – похожа на первую, только в синих оттенках. На третьем мольберте стояла картина со сложным орнаментом в клетку в черных и белых тонах и огненно-оранжевой звездой посередине. Я восстанавливала в памяти произведения искусства, которые Кристер описывал во время наших разговоров. Мотивы, фактуру, скрупулезно подобранное сочетание полутонов. И названия, такие как «Зеркало жизни», «Все уровни печали», «Гармония холода». Как он играл со светом, чтобы создать иллюзию глубины и выделить детали. Я вживалась в замыслы Кристера, по-настоящему стараясь понять и проследить ход его мыслей при создании художественных образов.

Разочаровалась ли я в его живописи? Нет, скорее, очень удивилась. В то же время я знала, какого внимания она была удостоена, и неспособность понять это величие лишь усугубляла мое чувство неполноценности.

Я понимала, что должна высказаться, но никак не могла подобрать слова. Мне так хотелось показаться компетентной, использовать термины и понятия, которые позволили бы ощутить себя на равных с Кристером и его просвещенной матерью. Мне хотелось, чтобы меня приняли и впустили в свой круг.

Стоя посреди комнаты, Лиллиан наблюдала за мной, ее лицо было исполнено ожиданий:

– Ну как? Что ты думаешь? Правда, прелесть?

– Да, действительно.

Обернувшись, я улыбнулась Кристеру. Он стоял, скрестив руки на груди и опершись о дверной косяк. Выражение его лица я уже понимала. Черная вспышка во взгляде с быстротой молнии находила протоптанную дорожку к глубинам моей души.

Эффект не заставил себя долго ждать.

Он был столь же жутким, как и узнаваемым.

– Пока вы смотрите остальные работы, мне еще нужно кое-что закончить на кухне.

Лиллиан ушла, оставив меня одну. Кристер стоял неподвижно, с застывшим выражением лица. Подойдя к стене, я начала с энтузиазмом перебирать картины.

– Вот эта прекрасна, правда. А та! Невероятно красивые цвета. Красный оттенок напоминает мне кровь. А вот эта, она совершенно…

– Перестань.

– Что?

– Не надо притворяться.

С этими словами он вышел. Догнав, я схватила его за плечо, но он раздраженно стряхнул мою руку. В коридоре было слышно, как Лиллиан хлопочет на кухне, и я до смерти боялась, что она заподозрит неладное. Кристер удалился в свою комнату. Я вошла за ним следом, осторожно притворив за собой дверь. Он улегся на кровать. Заложил руки за голову и уставился в потолок. Во мне теснилась пестрая гамма чувств, самым сильным из которых было желание, чтобы меня простили.

– Прошу прощения. Я, честно, не хотела тебя расстроить.

Ноль реакции.

– Я словно онемела. Просто не знала, что сказать.

Кристер по-прежнему молчал.

– Я считаю, что твоя живопись великолепна. Ты же знаешь, что в вопросах искусства я не владею правильными терминами.

Наконец, он взглянул на меня:

– А как насчет того, чтобы научиться? Разве ты не слушала, когда я объяснял тебе? А как, по-твоему, я буду жить с человеком, который не разбирается в том, о чем я говорю? Ты же сама понимаешь, что у меня должна быть возможность делиться своим творчеством с тем, с кем я живу.

– Да, конечно.

Потом опять наступило молчание. Спустя некоторое время я подошла и присела на край кровати. Кристер не обратил никакого внимания, и я стала перебирать пальцами вверх по его плечу, пытаясь достучаться до него. Вначале – медленно и неуверенно, потом, видя, что он не возражает, я осмелела, дошла до его шеи, и ему стало щекотно. Кристер слегка усмехнулся – сперва непроизвольно, – затем притянул меня к себе и пощекотал в отместку. Мой преувеличенный смех разрядил обстановку. Я позволила повалить себя на кровать и осталась лежать на спине, пока он, оседлав меня, прижимал мои руки к кровати.

– Моя маленькая дурочка. – Кристер наклонился вперед и поцеловал меня. – Я все равно люблю тебя.

Испытанное мною облегчение не описать словами. Уже тогда я научилась различать малейшие изменения в его лице и тоне голоса.

В поисках баланса между раем и адом.

Ситуация знакома, как пара стоптанных башмаков.

Последующие дни я провела с Лиллиан. Она полагала, что нам надо обеспечить Кристеру возможность спокойно поработать, а мы с ней тем временем могли осмотреть Стокгольм. Это был хороший способ поближе познакомиться друг с другом теперь, когда я стала таким желанным членом их маленькой семьи. Прежде всего, мы пошли в ее бутик. Лиллиан сказала: для вернисажа мне потребуется элегантный наряд, конечно, я могу сама выбрать все, что мне захочется, и я примеряла платья одно за другим, теряя дар речи при виде ценников.

Лиллиан приглашала меня на художественные выставки в Музей современного искусства и Национальный музей, водила по небольшим галереям, и я впитывала все термины, чтобы употребить их, когда Кристер будет показывать мне работу, выполненную за день. Мы обедали в ресторанах, доезжали на пароме до острова Юргорден и осматривали Вальдемарсудде[25], а я изо всех сил старалась быть идеальной невесткой. Визит к папе с мамой откладывался на будущее. С каждым днем меня все больше мучила совесть. Куда как проще было двигаться по маршруту, проложенному Лиллиан, отдыхая в тени ее инициативности. Конечно, в дневное время мне не хватало Кристера, но одновременно у меня появилась возможность по-другому узнать его. Чаще всего он был центральной фигурой наших разговоров, в остальных случаях маячил где-то на периферии обсуждаемых тем. Кристер обеспечивал смазку нашему общению и составлял его единственную предпосылку. Я гостила в статусе невесты Кристера, и это означало, что могу рассчитывать на лояльность Лиллиан до тех пор, пока ее сыну со мной хорошо. Путь к ее сердцу лежал через Кристера, а мои похвалы в его адрес воспринималась, похоже, как высокая оценка ее личных заслуг. С той лишь разницей, что эту оценку она с удовольствием завышала. Ее материнская любовь была безоговорочной. Временами я этому завидовала.

Прошла неделя. Кристер рисовал, и в те дни, когда Лиллиан была занята в магазине, я, пользуясь случаем, готовилась к работе на Готланде. Я начала скучать. Не только по раскопкам, но и по полноценной совместной жизни с Кристером. Текущий момент был временным решением, и я внушила себе, будто все скребущие по сердцу неловкости исчезнут, стоит нам только начать жить вместе по-настоящему. Жаловаться мне было не на что, Кристер, выходя из своей мастерской, чаще всего был радостным и приятным в общении, и Лиллиан, казалось, радела за то, чтобы мне было хорошо, и все же я испытывала смутное беспокойство, подтачивавшее мои силы. Чтобы не думать о других возможных причинах, я возложила вину на отложенный визит к маме с папой. Пришло время выполнить этот долг.

– Я пойду с тобой.

Мы лежали в постели, и я накручивала на палец прядь его волос. Мои сомнения были некстати: естественно, Кристер должен пойти со мной и познакомиться с моими родителями! В глубине души я ждала от него поддержки, хотела опереться на него сейчас, когда мои собственные моральные силы меня покинули, но в то же время я знала, что в списке уже испробованных сценариев такое распределение ролей между нами отсутствует.

Будиль-дочь и Будиль-любовница одновременно. Неужели они уместились в одной и той же фигуре? – Я сказал, что я пойду с тобой.

– Да, это очень мило с твоей стороны.

– Но, может быть, ты не хочешь?

– Да нет, конечно, хочу.

– Может, ты меня стыдишься?

– Перестань.

– А что мне еще думать? Мне странны твои сомнения в ответ на мое желание познакомиться с твоими родителями.

– Просто я так давно их не видела. Я даже не знаю, насколько мама больна. Но, конечно, я хочу, чтобы ты пошел со мной.

Я позволила своей руке скользнуть под одеяло к его паху, надеясь таким образом закончить разговор. Реакция последовала, но тут же в коридоре послышались шаги Лиллиан, и он убрал мою руку. Любовная жизнь откладывалась до Готланда.

Поправив свою подушку, Кристер поцеловал меня и протянул руку, чтобы выключить ночник:

– Спокойной ночи, любимая. Завтра после обеда я смогу пойти с тобой к твоим родителям. Тогда я успею дорисовать одну вещь до отъезда. Крепких тебе снов!

Но сна у меня не было. В ту ночь я не сомкнула глаз: мое волнение перед завтрашним днем переросло в бешеный страх. От невероятной тяжести перехватывало дыхание, удары сердца отдавались в ушах подобно взрывам. Я испытала чувство одиночества, какого прежде никогда не испытывала. Безутешного одиночества, лишенного любых надежд на лучшее. Переживая ту же тоску, что мучила меня в Лунде, я смотрела на Кристера, но теперь он был рядом со мной.

Что это за тоска, которая не утихает даже в присутствии любимого?

Наутро меня мутило. Кристер исчез в мастерской, но когда пришло время выходить из дома, у него испортилось настроение. Лиллиан забыла купить ему какой-то тюбик с краской, и даже ее срочное возвращение домой с заказом не помогло. Помню также, что я с удивительным равнодушием восприняла его настроение и предложила сходить вместе со мной к родителям в другой день, но он настоял.

В остальном я запомнила из этого дня лишь отдельные небольшие эпизоды. Может быть, из-за бессонной ночи, или просто моя психика перешла в режим защиты от перегрузки. Чувства притупились – я будто бы отстранилась от обычной действительности и, отрезанная от внешнего мира, стояла рядом и смотрела на него.

Карту района Хэгерстен нашли в телефонном каталоге. Как я ни пыталась запомнить дорогу, мы заблудились и спрашивали прохожих по пути от станции метро. Папа встречал нас у входа – в костюме, волосы тщательно приглажены. Я сразу осознала, что превратилась для него в высокого гостя, а он – в старичка. Ворчливый и вечно обиженный Кристер преобразился, став самой сердечностью, и взял на себя представление и весь разговор. Помню, какой купила букет и как удивилась раздавшейся в ширину отцовской спине, когда он повернулся, чтобы принести вазу. Легкость, с которой он гулял со мной по горам в Абиску пять лет назад, исчезла без следа.

«Биргит, это твоя дочь. Ее зовут Будиль».

Потерянный взгляд. Лицо, которое когда-то было маминым, стало совсем чужим. Кожа обтягивала скулы, подбородок заострился – худая, как голодающий птенец.

«Это твоя семья, Биргит».

Знакомая мебель из дома моего детства. Те же картины и бра на стенах, те же декоративные подушки. Все такое привычное, и в то же время – утраченное.

«Сейчас ты сядешь за красиво накрытый стол, чтобы выпить кофе, Биргит. Иди сюда – я помогу тебе».

У меня перед глазами – мать и бесконечно терпеливый отец. Его шея и руки покрыты красными пятнами, которые, как я скоро поняла, остаются от маминых щиплющих пальцев.

Но больше всего я запомнила непреодолимое желание сбежать.

Как много раз я могла бы навестить их, но пренебрегала этой возможностью. Из-за дорогих билетов, нехватки времени, из-за того, что в Стокгольме мне негде переночевать. Мой эгоизм обрамляли оправдания, а совесть усыпляли сданные на «отлично» экзамены и долгожданное душевное родство с однокурсниками в Лунде.

Теперь отсрочка закончилась. Вот они, сидят передо мной. В плену узлого рока.

И я палец о палец не ударила, чтобы поддержать их.

Если бы вину можно было измерить, было бы проще. Взвесить поступок или как-то по-другому оценить бремя, которое висит на его совести. Потом получить помощь с составлением плана искупления.

Но это невозможно.

В дни, последовавшие за встречей с родителями, я ушла в себя. Кристер впервые не получал всего моего внимания и, возможно, даже слегка испугался моей отстраненности. Несмотря на то, что до вернисажа оставалось всего каких-то несколько дней, он сохранял спокойствие и всего лишь раз потерял самообладание.

Каждый день я отправлялась в дом с сопровождаемым проживанием в Хэгерстене. Пыталась познакомиться поближе с матерью в новом обличье и, насколько это было возможно, разгрузить отца. Подготовить его к тому, что летом я буду жить на Готланде.

Вечерами я продолжала играть роль образцовой невестки, но, оставшись наедине с Кристером в его комнате, уже не могла сохранять эту мину. Я замечала его плохо скрываемое раздражение, но брать себя в руки не собиралась.

– Зачем ходить туда, если тебя это только удручает? Она все равно не узнает тебя, и потом, там есть персонал, обеспечивающий уход.

Отдавая себе отчет в том, что Кристеру никогда меня не понять, я наугад сказала неполную правду:

– Я хожу туда ради отца.

Он замолк, но я заметила, что за молчанием скрывается некая неудовлетворенность. И это была правда.

– Вообще-то я тоже был бы признателен тебе за поддержку. Думаю, ты до конца не понимаешь, как я нервничаю и какое одиночество испытываю с приближением субботнего вернисажа. Ведь я изливаю и обнажаю в картинах свою душу, и сейчас, когда картины будут распроданы, мне кажется, будто я теряю частицу себя самого.

Думаю, он приблизительно так выразил свою мысль. Я до сих пор жалею, что не задала ему крутившийся на языке вопрос: «Зачем тогда ты это делаешь?»

Было бы ложью утверждать, что в эти недели я сознательно начала сомневаться. Напротив, я делала все, что было в моих силах – лишь бы сохранить завоеванное мною счастье в любви. Стесненное дыхание и тяжелые удары сердца по ночам я вначале списывала на простуду, но эти состояния не проходили, и находить им оправдание становилось трудно. Мне не хватало собеседника, я тосковала по утраченным друзьям. В предрассветный час я мучилась сомнениями и, будто разделенная на части, вступала в схватку с самой собой. Иногда я вставала на позицию язвительной защиты, как будто хотела оправдать некий совершенный мною поступок, в котором неудобно признаться.

Хуже того: на дне хаоса меня застигала врасплох нежеланная тоска по Хенке.

Но передумать сейчас, вопреки моему обещанию, означало бы – предать, а моя квота вины была уже исчерпана.

Дорогое платье из бутика моей будущей свекрови. Наложенный ее рукой макияж и сделанная с помощью ее заколок прическа. Невеста художника была готова к первому вернисажу будущего мужа.

Мы приехали на такси втроем, у входа в небольшую галерею нас приветствовали шампанским. Кристер держался собранно, но когда я взяла его за руку, ладонь была влажной от пота. В зале собралось двадцать с небольшим человек. Казалось, Лиллиан знала всех лично. Она обошла зал по кругу, приветствуя гостей, которые потом по очереди подходили и поздравляли Кристера. Самочувствие мое немного улучшилось, и я позволила себе проникнуться радостной атмосферой. Никогда не любившая привлекать внимание к собственной персоне, я с удивлением обнаружила, что мне льстит интерес окружающих ко мне в статусе девушки Кристера. В лучах его славы я тоже не оставалась незамеченной.

Выпив три бокала шампанского, Кристер выступил с речью. В течение сорока пяти минут начинающий художник подробно рассказывал о концепции каждой картины и использованной им технике. Когда он умолк, Лиллиан подняла бокал в его честь, и в зале опять стало шумно. Кристер интересовался, когда подойдут культурные обозреватели из газет, но Лиллиан отмахивалась от его вопросов. От шампанского кружилась голова. Кристер был опьянен вниманием и напитком, и мы проскользнули в офисную часть галереи. Нам вполне подошел укромный уголок за занавеской – мы стояли и обнимались, поддавшись желанию, которое прежде сдерживали. Нас прервал телефонный звонок, спустя мгновение кто-то прошел мимо в сторону офиса, чтобы ответить. Застыв, мы старались не хихикать.

– Ну да, все идет, как Лиллиан планировала. Похоже, она собрала всех знакомых шишек, и они прохаживаются там с умным видом и заинтересованной миной. Но мне, признаться, жаль парня. И я уже жалею, что сдал мамаше галерею на все лето, потому что, если ей удастся продать хотя бы одну картину, я, черт возьми, съем свою шляпу. Заходи завтра – сам увидишь: откровенно говоря, такие картины и выставлять-то неудобно, но деньги Лиллиан нам, конечно же, не помешают.

Как быстро наступает реакция. Один подслушанный разговор, и боль внезапно растекается по всему телу.

Не помню, как мы покинули каморку. В следующем эпизоде, который сохранился в моей памяти, мы снова в зале, и Кристер ведет себя, как ни в чем не бывало. Так же приветствует всех, улыбается, принимает поздравления и не противится объятиям Лиллиан.

Изменилось лишь одно.

Он поджал губы и избегает моего взгляда.

После окончания вернисажа планировался банкет в баре «Художник» с друзьями Лиллиан. Она заказала столик на пятнадцать человек, но к нам присоединились только четверо, остальные по разным причинам не смогли. Лиллиан ликовала по поводу удавшегося дня и заметила, что многие высказывали желание приобрести полотна. И не беда, что во время самого вернисажа ни одной картины не продали.

В тот вечер Кристер напился. Я никогда не видела его таким пьяным. Он отвергал все мои попытки пообщаться с ним, и я с ужасом ожидала предстоящей вспышки гнева в адрес Лиллиан. К моему удивлению, ее не последовало. Ни в тот вечер, ни на следующее утро, ни в течение следующего дня. А вечером, когда мы легли, я спросила, взяв его за руку:

– Как ты себя чувствуешь?

– В каком смысле?

– Просто я думала, что.

– Ой, ну, конечно, полагаю, этот опыт был необычайным. Знаешь, Будиль, что бы ты там ни считала, вовсе не обязательно все время что-то чувствовать. Иногда надо подчиниться воле разума, а не преувеличивать значение всех этих чертовых эмоций.

– Ладно.

– И не надо все время во все вмешиваться.

– Согласна, не надо.

– Даже если у тебя есть свои представления о том, каким я должен быть и кем стать, нечего перекладывать на меня свои собственные мечты и ожидания, понимаешь? Я не твоя собственность. Если тебя это не устраивает, можешь найти себе кого-нибудь другого, чтобы управлять и манипулировать им с помощью своих мелких трюков и ухищрений.

Потом он отвернулся от меня и в скором времени, к своему удивлению, я услышала, что он уснул. Я же несколько часов лежала, не смыкая глаз, пытаясь понять. Мне было невдомек, за что он меня отчитал, но, возможно, сама того не замечая, я этого заслужила? Я пребывала в полной растерянности.

На следующее утро меня разбудили радостные голоса, доносившиеся из кухни, а мгновение спустя Кристер подал мне завтрак в постель. Казалось, ночного разговора не было вовсе. Кристера переполнял энтузиазм по поводу предстоящей поездки на Готланд, и он сказал, что, если я захочу, мы можем поехать туда пораньше. И я, дурочка, убедила себя, будто таким образом он просит прощения. Будто теперь все будет по-другому.

Готланд. Окутанный в летнее одеяние из маков и васильков, с землей, напичканной забытыми находками.

Для моей души работа стала исцелением. Я позволяла себе погрузиться в потерянный мир. Несмотря на его умозрительность, мир, который мне полагалось воссоздать, был во многом прочнее моего собственного.

В составе археологической экспедиции нас было пять человек, профессор Свен Рюдин лично подбирал участников. Нас разместили в просторной усадьбе, где у каждого была отдельная комната с туалетом, но кухня была общая, и Кристера очень скоро стало раздражать ограниченное, по его представлениям, общение, крутившееся всегда вокруг какого-нибудь никчемного, давным-давно утратившего свое значение осколка кости. Мой внутренний сейсмограф заработал на высоких оборотах. Часть моего внимания постоянно была обращена на Кристера, чтобы попытаться вовлечь его в наши беседы. С другими он вел себя обходительно и вежливо, но я знала, что ждет меня потом. Кристер считал, что им пренебрегают, и чувствовал себя в изоляции, или кто-то использовал неподходящую формулировку, или – избави Боже – что-то из моих высказываний показалось ему неверным. По ночам мы переговаривались шепотом, и моя роль неизменно сводилась к тому, чтобы просить прощения или заглаживать свою вину. Все, что угодно, лишь бы его успокоить.

Я долго полагала, что другие ничего не замечают, поэтому, когда Свен пригласил меня на разговор с глазу на глаз, он застиг меня врасплох. Профессор сидел в маленькой оборудованной под офис комнатке рядом с кухней, которую мы называли Главным штабом.

– Закрой, пожалуйста, дверь.

Выполнив его просьбу, я подошла к нему и села напротив. Профессор натянуто улыбался вовсе не радостной улыбкой. Его явная неприязнь вызвала у меня беспокойство.

– Речь идет об одном щекотливом вопросе, который неприятно обсуждать с сотрудником, но как твой начальник я должен, к сожалению, это сделать.

Я помню ощущение, будто почва уходит из-под ног. Я провалилась в неожиданную ловушку.

– Мне очень жаль, Будиль, но этот вариант с совместным проживанием не работает. С моей стороны было глупо согласиться, когда ты спросила, может ли твой молодой человек пожить здесь с нами, но я понимал, как это для тебя важно, и позволил убедить себя. А теперь ко мне обратилось уже несколько членов экспедиции; они считают, что это плохо влияет на климат в коллективе, и, если быть откровенным, я с ними согласен. В перспективе это, конечно, не может не сказаться на работе, поэтому я предлагаю вам с Кристером снять отдельный дом.

Помню свою реакцию. Ощущение болезненного спазма в горле. Мучительное осознание того, что Свен во мне разочарован. Мое присутствие ухудшает качество нашей работы. Угроза потерять последнюю связь с жизнью за пределами владычества Кристера.

Свен облек правду в слова, но уже один намек на нее сулил такую безутешность, что единственным спасением было закрыть на правду глаза.

– Мне жаль, Будиль.

– Да ничего, я сегодня же займусь этим. Я видела на днях объявление о сдаче дома.

Поднявшись, я направилась к двери. Ноги меня не слушались.

– Будиль?

Остановившись, я обернулась и уловила на его лице тень сомнения.

– Это, конечно, не мое дело, но. Я тебе в отцы гожусь, и если бы ты была моей дочерью, я бы спросил тебя, не раздумывая. Он ведь тебя не обижает?

Помню, что я улыбнулась в ответ, но не могу сказать – от удивления или смущения:

– Конечно, нет. А почему вы спрашиваете?

Мне не понравился его взгляд – оценивающий и полный сочувствия.

– Просто хотел спросить. Ты изменилась, и я иногда удивляюсь, куда делась моя радостная студентка, написавшая весной блестящий диплом.

– Если вы недовольны моей работой, я, конечно же, могу уйти.

– Наоборот, Будиль. Ты – блестящий археолог. Не дай никому убедить себя в чем-то другом. Я очень хочу, чтобы ты и дальше работала в составе моих будущих экспедиций.

– Спасибо.

Полагаю, этот период можно сравнить с затянувшимся расставанием с самой собой. Я до конца боролась за великий образ Кристера моей мечты, нарисованный мною томными ночами в Лунде. Насколько я помню, я все меньше сомневалась, только снижала свои претензии и покорно встраивалась в то минимальное пространство, которое оставалось для меня доступным. Я стала гибкой, как акробат.

Приходя домой с работы, я часто видела, как Кристер скучает после еще одного дня, проведенного в праздности. К своим краскам и кисточкам он так и не притронулся. Вечерами нас редко приглашали в усадьбу, а если это и случалось, Кристер все равно не хотел идти.

– А что нам там делать? Обсуждать захватывающие пробы грунта?

Шли недели, я воспринимала раскопки как отдых, а силы истощало свободное время.

Заходя в комнату, Кристер спрашивает:

– Так вот значит, что ты делаешь – сидишь тут и читаешь?

– Да.

Это выражение лица. Кнопка включения тревоги.

– Что-то не так?

– Нет-нет, читать, конечно, не возбраняется, если есть желание.

– Но… ты хотел заняться чем-то другим? Мы можем и что-нибудь другое поделать, если хочешь.

– Нет-нет. Читай.

Я все время наготове. Какой-нибудь пустяк может вылиться в практически неразрешимый конфликт.

В моменты, когда мне никак не понять, в чем заключается мой промах, стоит леденящая тишина, перемежающаяся с моими мольбами и заверениями о том, что я никогда его не оставлю.

«Я люблю тебя».

Три коротких слова. Как легко их выпалить.

Я начала думать, что любовь – это мечта об излишней роскоши, предательски короткий путь к ощущению полноты жизни. Опий, сулящий совершенство, но исподволь разрушающий и требующий взамен за брызги счастья все, чем ты обладаешь.

Когда мы вечерами ложились в постель, я притворялась спящей, хотя его глубокие вздохи и раздраженные движения не давали мне уснуть. Раз в неделю я шла навстречу, пытаясь сохранить подобие спокойствия. Потом подолгу стояла в ванной, рассматривая себя в зеркале.

К сентябрю мои ресурсы были на исходе. Меня не оставляла простуда, спустившаяся на бронхи. И тело, и душа истощились до предела, и сил на исцеление не хватало.

До завершения раскопок оставалось не больше недели. Кристер считал дни, как ребенок перед Рождеством. То, что он, несмотря на громкие заявления о тоске по дому, оставался на Готланде, уже давно приравнялось к великой жертве всех времен. Теперь была моя очередь отойти в тень, предоставив Кристеру возможность для самореализации. Он точно не знал, чем хочет заняться, лишь бы в Стокгольме. Лиллиан ждала с распростертыми объятьями, и мы, конечно же, могли жить в ее квартире.

Когда Свен обратился ко мне с предложением, экспедиция уже начала сворачивать оборудование. Я боялась, что, несмотря на все мои старания, он заметил, что силы у меня на исходе, поэтому предложение было столь неожиданным.

– Три месяца раскопок на Крите, отъезд четвертого октября, смешанная экспедиция шведских и греческих археологов. Я предлагаю тебе должность моего заместителя.

Я ощутила радость. Чистую, неподдельную. И удивилась, что по-прежнему могу испытывать подобные чувства. Возникли новые ожидания. Мне все еще было к чему стремиться. Появилась гордость. Ведь Свен остановил свой выбор именно на мне и моем профессионализме.

Потом я осознала, что это невозможно. И все же. Если объяснить Кристеру, насколько это важно? Между прочим, для нас обоих – археологу не так легко найти работу, а на тот момент именно я обеспечивала нашу пару. Если не считать денег, которые он получал от матери.

Я попросила у Свена двое суток на размышления.

Вечером накануне дня, когда профессор ожидал ответ, мне удалось собрать всю свою смелость и заглушить голос разума. Присев на диване рядом с Кристером, я взяла его за руку, но ад разверзся еще прежде, чем я успела задать свой вопрос.

– Все время только ты, ты и ты! Тебе хоть раз приходило в голову, что в отношениях нас двое?

– Кристер, пожалуйста, не злись. А что, если тебе поехать со мной?

– Не притворяйся дурочкой, ты прекрасно знаешь, что я не могу летать. Ах да, теперь я понимаю. Ты рассказала ему, что я боюсь летать, и этот чертов похотливый козел придумал способ убрать меня с дороги. Уж не думай, что я не замечал, как вы смотрите друг на друга и как он красуется, словно петух, когда ты находишься рядом.

– Да перестань, Свен же мне в отцы годится. Как ты вообще мог о таком подумать?

– Разве возраст имеет значение? Знаю я вас, женщин с комплексом отца, которых возбуждают старики, а тебе-то тем более приятно наконец найти фигуру папаши, достойного восхищения – не то что этот развалюха в роли няньки в Хэгерстене.

Когда я мысленно возвращаюсь к этому моменту, не припомню, чтобы мое пробуждение ото сна воспринималось как нечто драматичное. Возможно, я просто была слишком истощена, чтобы испытать сильное душевное волнение. Помню скорее ощущение эмоциональной опустошенности. И констатацию клинической картины: Моего Кристера больше не существует.

Даже если бы я изменила каждую черту его характера, он все равно не стал бы похож на придуманного мною мужчину, которого я назвала Кристером. Он был иллюзией, продуктом моей фантазии, мечтой, посетившей меня в Лунде без всяких на то оснований. Чтобы убедить окружающих, я показывала вывеску обратной стороной, но мне никого не удалось ввести в заблуждение, кроме себя самой. Моя жизнь строилась на разветвленной сети ложных оправданий, позволявших мне закрывать глаза на правду. Внезапно я ощутила, как из моей собственной души повеяло гнилью.

Пришло время сдаться.

Время признать мое поражение.

Я сказала Кристеру, что собираюсь ехать.

В ту ночь он перепробовал все свои амплуа. Он был отвергнутым любовником, испуганным пятилетним ребенком, рассыпающимся в угрозах повелителем, сговорчивым другом, презирающим обидчиком, лебезящим подхалимом. Он кричал, плакал и молил, но ничто не трогало меня. Внутри царила пустота. Взывать было не к чему.

Если только я не…

Но об этом думать нельзя.

На Крит я не поехала. Ни в тот раз, ни потом. Раскопкам на Готланде суждено было стать для меня последними.

Всю оставшуюся жизнь я буду расплачиваться за сказанное той ночью, хотя большую часть времени я хранила молчание. Хватило уже и умысла, а с Кристером в роли судьи такое преступление искуплению не подлежит. Мое доказанное предательство станет его вечным козырем.

Если только я не…

Нет, это – самое запретное.

Но ведь, когда смерть близка, есть право подумать о том, что ты пыталась отрицать, посвятив этому половину своей жизни.

Как бы все сложилось, если бы я не ждала ребенка?

Виктория

Иногда я задаюсь вопросом: может, это обусловлено одной лишь биологией? Клетки, в течение тридцати лет пребывавшие в слепой беспечности, начинают интересоваться, что же, собственно, происходит.

– Эй, там, наверху, в центре управления, как насчет долгожданного светлого будущего – скоро ли оно наступит? И разве нам не обещали выход за пределы этой замкнутой системы, где наши прилежные труды обретут продолжение? А то мы тут начали задумываться, знает ли кто-нибудь, в принципе, куда мы путь держим.

Кризис тридцати лет.

Так мучительно глупо.

По наводке Турбьёрна я поискала в Интернете, что говорят об этом мои сверстники; таким образом я, возможно, достигла новых глубин самопознания, к которому недавно приобщилась. Очевидно, я не одинока в своих мучениях по поводу необходимости повзрослеть, рассуждениях о правильности сделанного выбора, страхах постареть и потерять привлекательность; не я одна постоянно сравниваю себя с другими и понимаю, что время летит быстро, и пора торопиться, хотя мы и сами не знаем куда. Читая, я узнаю себя и краснею от подозрения, что понятие «кризис тридцати лет» мы придумали в своей культуре, утратив способность радоваться жизни. Всегда можно желать большего. Или другого. Планку ожиданий подняли до максимума. Свобода выбора не ограничена, но что же выбрать? Потеря заданных рамок превратила жизнь в ворох возможностей, перепутанных, словно лотерейные билеты в барабане.

В Интернете тлеет всеобщее разочарование. Те, у кого есть дети, брюзжат об однообразии своей жизни – о том, что не могут путешествовать, не успевают ходить по ресторанам и общаться со знакомыми, что вся эта взрослая ответственность превратила их в скучных обывателей.

Те, у кого нет детей, жалуются, что так и не смогли найти своего единственного.

Некоторые предаются рассуждениям о смысле бытия, но меня поражает, как редко встречаются люди, способные взглянуть за горизонт своих собственных узких интересов. Похоже, слишком многие в моем поколении привыкли принимать все, что имеют, как должное.

И в то же время я краснею, видя сходство с собой. Я посвятила много времени мыслям о том, чего мне, кажется, так несправедливо не хватает. Естественно, я должна воспользоваться всеми благами бытия. Почему другим можно, а мне нельзя? У меня ведь есть права, в самом деле!

А вот обязанности кажутся более размытыми. О них я, признаться, никогда не думала. Читая в Интернете опусы моих товарищей по кризису, я понимаю, что жалобы, похоже, стали главной формой оправдания сложившихся жизненных обстоятельств.

Несмотря на всю эту свободу выбора.

Потеря контроля, безусловно, приводит к какому-то смирению. Удивительно, что сорок пять минут терапии в неделю могут так на многое открыть глаза и что отдельные моменты столь трудно бывает принять. Суперженщина оказалась вовсе не такой сильной, какой привыкла себя считать. Внутри, под тщательной маскировкой, скрывалось нечто другое, и я осознала, что, вероятно, могла бы простить слабость окружающих, но моя собственная слабость вызывает у меня глубочайшее презрение. Жалкая и беспомощная. Полная противоположность той, какой я хочу быть. Когда приходится переосмысливать собственные представления о себе, становится больно. Или, точнее, больно принимать свой образ, больше соответствующий правде. Мое стремление к совершенству, часто граничащее с манией величия, было способом подавить страх разоблачения. Если мне удастся привлечь внимание к моим блестящим успехам, никто не заметит, что на самом деле меня ни на что не хватает.

Следующий этап – изменить подобные представления, и Турбьёрн полагает, что у меня есть надежда на выздоровление. Хотя он предпочитает называть это развитием.

– Мы не решим наши проблемы с помощью того же образа мышления, что породил их, – заметил он однажды, – возможно, в этом и заключается суть терапии. Развить свои способности, чтобы понять самое важное.

Но этого уровня я еще не достигла.

Напротив, никогда еще я не ощущала такой растерянности. Как будто я сбилась с пути. Потому что по мере осознания страха не справиться с поставленными задачами уходит моя одержимость работой. Я делаю то, что должна, но интерес потух, и мое внимание обращено в другую сторону. Клетки требуют плана на будущее, и я уделяю много времени тому, чтобы пересмотреть все предполагаемые жизненные сценарии. Встретить мужчину, создать семью, завести детей и жить вместе долго и счастливо.

Но, Господи, откуда взялся у меня этот образ?

Вряд ли из детства – вот уж кто точно не жил вместе долго и счастливо, так это мои родители. Их брак – воплощение противоположности. Конечно, будучи ребенком, я ни в чем не сомневалась, считала папины фобии и депрессии нормой и полагала, что со всеми папами надо общаться в шелковых перчатках. А мамы ходят на работу и тянут на себе весь быт. Только в школьные годы я почуяла неладное. Гостя у своих друзей, я осознала, что отцы тоже могут готовить, в любое время суток находиться в толпе на открытых пространствах, подвозить детей на тренировки и ездить в отпуск, который можно заблаговременно спланировать. У мам могут быть подруги и хобби, мамы могут прилечь на диван – отдохнуть – и имеют право разговаривать по телефону, не отчитываясь перед отцами, с кем они разговаривают, а еще – что можно приглашать в гости не только родственников и не только по праздникам.

Но больше всего я изумилась, узнав, что мамы и папы могут смеяться над одним и тем же. Вместе.

Таким образом, я разоблачила кажущуюся нормальность и, став подростком, стремилась от нее избавиться. Я унаследовала гены, но любой ценой должна избежать риска заражения.

Прошло уже двенадцать лет, как я съехала от родителей. Будучи совершенно не склонной к ностальгическим настроениям, за все эти годы я ни разу не испытала тоски по родительскому дому и, признаться, благодарна судьбе за то, что мне удалось пережить детство и отрочество, сохранив рассудок. Ну, по крайней мере, частично. Привычка держаться подальше от своей семьи укоренилась, став неотъемлемой частью моей личности – я просто предположила, что так жить проще. Но пути мыслей неисповедимы. Придется свалить вину на кризис тридцати лет. Или на Турбьёрна. Однако, в любом случае, туш в честь моих новых сомнений никто не сыграл. Я начинаю подозревать, что осуждение семьи – это очередная маска или скорее доспехи, которые я периодически тщательно полирую, сплевывая озлобленное разочарование.

Может быть, всему виной мое стремление обрести почву под ногами? Желание некой принадлежности? Если и не эмоциональной, то хотя бы в форме обозримой родословной. Внезапно я стала думать о ниточках, связывающих меня с прошлым, о причинах и следствиях и, между прочим, о генах, определяющих мою суть. О маме и папе мне известно очень мало, а об их родителях – и того меньше.

А как насчет того, чтобы покопаться в своей родословной?

Эхом отдается мой собственный презрительный смех.

Я очень устала. У меня одно желание – просто жить на этом свете, не испытывая постоянной необходимости думать, чувствовать и добиваться успехов, доказывая свое право на существование.

Ровно в семь часов я звоню в домофон в доме Роберта. Десять минут я слонялась по улице – новым знакомым я стараюсь не демонстрировать свою дурную привычку приходить раньше времени. К тому же я, признаться, нервничаю. Как будто я сейчас получу результаты анализов, которые уже нельзя будет отозвать. Конечно, это не так. Просто надеюсь узнать имя неизвестного мне мужчины – дедушки со стороны отца. Но в какой-то момент ощущения ровно такие же.

О том, что Роберт занимается генеалогией, я узнала случайно. Это консультант по информационным технологиям с работы, и как-то во время перерыва на кофе он рассказал, что входит в состав правления Генеалогического общества. Я дала ему свой идентификационный номер[26], а также имя и дату рождения моего отца, с тех пор прошла неделя, и вот в домофоне раздается жужжание, и дверь в его подъезд отворяется. Если верить табличке у входа в подъезд, живет он на четвертом этаже. Поднимаюсь на лифте, а когда выхожу, Роберт уже ждет меня в дверях.

– Привет, заходи!

– Привет, ты нашел его?

– Не торопись. Пойдем, я покажу тебе.

Прихожая завалена вещами, и Роберт прокладывает путь между детской обувью и рюкзаками. Проходя по квартире, я здороваюсь с его женой и машу рукой ребенку на диване в гостиной. Мы садимся за кухонный стол; мой взгляд притягивает желтая папка, в которой, как я полагаю, находится ответ. Но Роберт сначала рассказывает о способе получения информации, и я прикладываю все усилия, чтобы не схватить бумаги и не начать читать. Он рассказывает о регистре почтовых адресов Швеции, дисках с данными о населении, о Шведской книге записи смертей, и только спустя некоторое время я осознаю, что длинным вступлением он подготавливает меня к разочарованию. Он просто не даст ответа на мой вопрос.

– На поиск данных о рождении твоего отца ушло примерно четыре минуты. В регистре просто указано: «Отец неизвестен».

– И теперь уже никогда не узнать?

– Скорее всего, нет. Твоя бабушка, похоже, серьезно постаралась, чтобы никто об этом не узнал. В период с 1918 примерно по 1980 год действовал закон, по которому Комитет по опеке был обязан прикладывать все усилия, заставляя отцов внебрачных детей признавать отцовство. У твоей бабушки был сильный характер, раз она устояла.

Меня удивляет, почему я принимаю это так близко к сердцу. Почему отсутствие информации, еще несколько недель назад не имевшей никакого значения, внезапно воспринимается как большая потеря. Никогда не узнать. Никогда не установить. Возможно, я бессознательно полагала, что, если, вопреки ожиданиям, захочу разобраться, на все можно найти ответы, и что такие важные вопросы должны проясняться в течение человеческой жизни.

Интересно, чье это было решение – дедушкино или бабушкино? Я помню ее слова о чести и достойном содержании.

Так что мой дедушка явно знал о существовании ребенка.

В следующую секунду я задумываюсь о папе. Если я через поколение чувствую себя отвергнутой, можно только предположить, что чувствовал он. Но от этой мысли становится неприятно, потому что нельзя жалеть человека, который еще больше жалеет самого себя. Я не готова к состраданию или признанию смягчающих обстоятельств. Не все можно простить. Возможно, когда-нибудь я захочу попытаться его понять.

Роберт протягивает руку к желтой папке:

– Но я подумал, что хоть чем-то я все-таки должен тебя удивить. – Когда он развязывает тесьму, в душе загорается искра надежды. – Когда поиски про твоего отца не увенчались успехом, я решил посмотреть родню со стороны матери. Ты говорила, что так печально не иметь родственников, так вот, я подумал: вдруг найду кого-нибудь не слишком дальнего. По крайней мере, я нашел тебе двоюродного племянника.

– Какого двоюродного племянника? У меня ни братьев, ни сестер двоюродных нет.

– Уже нет, но прежде чем твой брат умер, у него родился ребенок.

– Подожди, подожди. У кого родился ребенок?

– У твоего двоюродного брата Стефана Юханссона, умершего год назад.

Роберт совершенно сбил меня с толку, и, полагаю, это отразилось на моем лице. Достав из папки лист бумаги, он кладет его передо мной. Там изображены соединенные черточками квадраты с именами и годами.

– У твоей тети был.

– Как у тети? Разве у мамы есть сестра?

– Ты что, даже этого не знала?

– Нет.

Изменив положение тела, Роберт начинает педагогично указывать по порядку на квадраты:

– Вот твои бабушка и дедушка со стороны матери, у них родилась твоя мать Будиль, а двумя годами позже – еще одна дочь, которую звали Дороти. Она умерла в тысяча девятьсот восемьдесят втором году, и у нее был сын Стефан. Его отец, кстати, тоже неизвестен.

– Она умерла в восемьдесят втором? Это год моего рождения.

Роберт, кивнув, продолжает:

– Стефан, к сожалению, тоже умер, в прошлом году, ему было всего тридцать шесть.

Бросаю взгляд на имена и годы. Я и чужой мне Стефан Юханссон стоим в одном ряду в генеалогическом древе, сразу под квадратиками с именами наших матерей. Он носил девичью фамилию моей мамы. В течение двадцати девяти лет у меня был двоюродный брат, а мне никто даже не рассказал об этом. И вот теперь уже поздно. А Дороти? Что за странное имя? Почему мама никогда не упоминала о ней? Почему никто никогда не говорил, что бабушка с дедушкой потеряли ребенка, и почему никто не потребовал, чтобы папина мама рассказала правду о его отце?

Вот она какая, моя семья.

Это чертовски на них похоже.

Ложь и тайны тягостны, потому что плохо стыкуются с реальностью. Со временем на них накладываются новые тайны и новая ложь – возникают новые нестыковки, нет ничего удивительного в том, что всегда казалось, будто мы ходим вокруг непонятной пустоты. У меня часто возникало ощущение: близкие говорят то, что у них на душе, хотя внешне речь идет совершенно о другом.

Мой интерес к генеалогии угас.

Сложив по порядку распечатки, Роберт убирает их в папку и завязывает тесемки.

– Так вот, у тебя есть двоюродный племянник. Кевин Юханссон, девяносто пятого года рождения. Если тебе интересно, в папке есть его адрес.

Будиль

Сирень в этом году уже отцвела.

Пройдет лето, осень, зима и снова весна – целый год, прежде чем она зацветет опять и снова можно будет почувствовать ее запах.

А сейчас цветение сирени закончилось.

Когда начинаешь наслаждаться жизнью, возникает одна проблема – становится страшно умирать. Загорается искра жизнелюбия, и внезапно осознаешь, как многого лишишься. Я помню мое давнее стремление избавиться от вечного беспокойства, неясного чувства вины и пустоты, так часто следовавших за мной по пятам. С моей нынешней точки зрения, мне представляется, будто я давно уже умерла, и с новых позиций объяснить причины такой смерти невозможно. Как я могла так долго жить без перспектив, без устремлений, без каких-либо собственных желаний? Все, что я чувствовала, и все, чего хотела, всегда соизмерялось с мнением Кристера и воплощалось приемлемым для него образом.

Цепью к нему меня никто не приковывал – у меня была работа и зарплата, так что я могла бы, оставив его, создать собственную жизнь. И все же я продолжала жить с Кристером. Не припомню даже, чтобы меня когда-нибудь посещала мысль о разводе. Сейчас этот выбор кажется мне необъяснимым. В последние месяцы я думаю совсем по-другому и уже успела позабыть, как рассуждала прежде.

Возможно, одна из причин крылась в используемых им словах. Они внушили мне уверенность, что одной мне никогда не справиться. В конце концов, у меня и правда возникло такое убеждение, хотя папа часто говорил, что слова не вредят нам больше, чем мы сами им позволяем.

Я оставалась с Кристером, а ведь никто меня насильно не удерживал.

Было бы так просто свалить все на мужа. В моих торопливых поисках недостающих кусочков пазла больше всего я хочу избежать искажений.

Зарождающийся у меня страх смерти заключается в нежелании расставаться с бытием. Внезапно мне так хочется успеть немного больше, узнать, как протекает жизнь, если не разбрасываться временем понапрасну, впустую выливая его, словно воду после полоскания. Вся ненужная шелуха отпала. Мне бы очень хотелось задержаться еще на несколько месяцев, чтобы воспользоваться моей новой остротой восприятия.

Без лишнего хвастовства могу утверждать, что предстоящая смерть сделала меня немного умнее.

А может быть, просто природа напоминает о себе таким образом. Я читала, что с приближением смерти жизнь вступает с ней в схватку. Но не важно, связано ли это с механизмами выживания или нет, в любом случае я наслаждаюсь своим новым существованием. Во многом благодаря тому, что у меня появилась подруга, и впервые за тридцать лет я обрела разумного собеседника. После такого длительного молчания есть что сказать, и если находится человек, готовый тебя выслушать, – это большое везение. Маргарета как будто послана мне свыше. С того момента, как мы начали вместе разгадывать кроссворд, наша дружба развивается с невероятной скоростью – мы ходим в театры и кино, приглашаем друг друга в гости и сидим за одним столиком в ресторане. Маргарета – журналистка, сейчас на пенсии. Подробности ее жизни позволяют предположить, что у нее была достаточно успешная карьера – она работала в Лондоне и Вашингтоне, писала передовицы для газеты «Дагенс Нюхетер». Оглядываясь назад, я радуюсь, что выяснила это, только когда мы уже достаточно близко узнали друг друга, а то, скорее всего, я бы так тщательно подбирала слова, что ничего не рискнула бы ей сказать.

Произошло это, когда я спросила Маргарету о стопке бумаг, с которой видела ее в ресторане.

– Да это так, способ скоротать время. Мне пришло в голову, что надо попробовать написать детскую книжку.

К моему удивлению, Маргарета выглядела смущенной.

– Я не планирую публиковать ее, нет. Это только для моих внуков. Для детей моего сына, живущего в Штатах, и дочери, если она все-таки успеет родить.

Маргарета умолкла, и я заметила, как она задумчиво поглаживает ножку бокала.

– К сожалению, в дочери я узнаю свой собственный карьеризм, ведь детям свойственно подражать родителям. Слава Богу, я успела произвести на свет своих детей, но когда они были маленькими, я посвящала бесконечно много времени работе. Спроси их, и они охотно расскажут, как чувствовали себя брошенными, пока я занималась своей славной карьерой.

– И что же, вы сейчас не общаетесь?

– Да нет, мы отлично ладим, но иногда приходится получать по заслугам, и я уворачиваюсь как могу, несмотря на ноющую от вечного сидения за письменным столом шею.

Маргарета рассмеялась. Она часто смеется над собой, и от этого общение с ней раскрепощает. Я много думала об этой способности. Почему некоторым она дана, а некоторые лишены ее? Должно быть, мужество смеяться над собой свойственно лишь тем, кто твердо верит в собственную ценность. Возможно, именно это объясняет духоту, окутывающую Кристера.

– А как же их отец?

– Янне работал не меньше моего, а я добивалась равенства. Хотя по итогам я чувствую себя немного обманутой. Я обрела равенство, выбрав его линию поведения. Вкладываться в свою карьеру стало нормой и считается правильным, но кто будет бороться за повышение статуса так называемых женских обязанностей? Никто. Они по-прежнему считаются менее достойными. То, что женщины из поколения в поколение надрывались, ухаживая за детьми, и тащили на себе домашнее хозяйство, признали теперь ненужной ерундой.

Некоторое время мы сидим молча. Подошедший Дамир наполняет наши бокалы.

– К детям надо прислушиваться, пока они маленькие и еще не успели запутаться. Есть надежда, что, состарившись, они опять поумнеют, но будет уже слишком поздно. – Маргарета пригубила вино. – Кстати, мне рассказали на днях одну красивую историю. Парень, переехавший в Швецию из какой-то африканской страны, удивился, почему здесь практически не видно стариков. Услышав о домах престарелых, он сказал: «Какая великолепная идея – поселить стариков в одном доме! Так их проще найти, когда нужен совет».

Наши разговоры крутятся вокруг одних и тех же тем. Например, мы часто обсуждаем вину. Вину собственную и вину других – совместными усилиями пытаемся отличить подлинную вину от навязанной. Я ничего не утаиваю от Маргареты.

За редким исключением.

За одним.

Хотя я вряд ли смогу еще долго обманывать ее, ссылаясь на ревматизм. Мое состояние ухудшилось. На этой неделе я была в больнице, и мне сделали функциональную пробу дыхания. Жизненная емкость легких упала до шестидесяти восьми процентов. По ночам я сплю с кислородной маской, чтобы поддерживать кислородный обмен. Левая рука парализована, и в правой все чаще возникают мышечные спазмы. Ноги тоже в аховом состоянии. Мне становится тяжело ходить. Но хуже всего покалывания в губах и языке. С левой рукой так же начиналось. И все равно я сомневаюсь, стоит ли рассказывать. Есть риск, что наши отношения изменятся. Понятно, что обе мы умрем, но только в моем случае это подтверждено документально. Написанный черным по белому смертный приговор занимает непропорционально много места. Нет уж, лучше продолжать говорить о жизни.

Иногда меня посещает мысль, что Маргарета заменяет собой Викторию. То, чем я делюсь с подругой, на самом деле предназначено дочери, но в ее отсутствие Маргарета стала хранительницей моих воспоминаний. Она будет распоряжаться моей историей, и это, признаться, утешает, потому что маленькая частица меня будет продолжать жить.

Я бесконечно долго размышляла над тем, что именно я хочу рассказать Виктории, но в конце концов решила, что одних слов будет недостаточно. Даже если я покажу все фотоальбомы, опишу произошедшие события, изложу все свои блуждающие мысли и причинно-следственные связи, я не смогу объяснить, что на самом деле чувствовала. Переживания другого человека остаются чуждыми для нас, в полной мере их никогда не разделить. Возможности нашего языка ограничены, как бы тщательно мы ни подбирали слова.

Как, например, описать словами чувство вины?

22 октября 1981 года я сочеталась браком с Кристером Бергстрёмом в Стокгольмской ратуше. Лиллиан с моим отцом были нашими свидетелями и единственными гостями. После церемонии мы отужинали в ресторане «Улла Виндблад», угощала нас Лиллиан. До ресторана мы доехали на такси, и я заметила, что папе стало не по себе от такого расточительства. Два мира вошли в противоречие, но ситуацию спасла общительность Лиллиан. Благодаря ее ненавязчивой светской беседе отец расслабился, несмотря на непривычную обстановку. И потом даже попросил дополнительную порцию десерта. Чтобы взять с собой, для мамы.

Месяц спустя после возвращения с Готланда мы приобрели таунхаус в Тюресэ. Поручительство по займу взяла на себя Лиллиан, она же через свои контакты обеспечила Кристера работой. Он проявлял пленки в фотоателье на Гётгатан. Мне свекровь нашла работу через другую свою знакомую – я временно устроилась в билетную кассу Стокгольмского концертного зала.

Мы жили в ожидании ребенка.

С удивлением наблюдала я за изменениями в своем теле. Как оно добровольно, шаг за шагом, делает все необходимое, создавая нового человека. Я не грустила и не радовалась, принимала все как данность, не предаваясь размышлениям. Свен, сожалея о моем отказе от ставки археолога в критской экспедиции, выразил надежду на то, что мы когда-нибудь еще вместе поработаем. Я только пожала плечами, ничему не позволяя нарушать мое состояние души. Я принимала все как есть. Мне приходилось приспосабливаться, потому что борьба все равно бы ничего не улучшила.

Это время было относительно сносным. Кристер хорошо справлялся с новым распорядком. Правда, баланс сил между нами был раз и навсегда нарушен. При каждом удобном случае он напоминал о жертвах, на которые пошла Лиллиан, и той ответственности, которой следует дополнить мою благодарность. Если я когда-нибудь решу оставить его, возникнут финансовые обязательства, и никакой зарплаты археолога на выплаты в счет погашения долга не хватит. Особенно если платить будет мать-одиночка.

А спустя мгновение муж уже мог говорить мне:

– Если будет девочка, я думаю, ей надо будет дать второе имя Биргит, в честь твоей матери. И Рагнар, в честь твоего отца, если родится мальчик. Хорошо? Хочешь, я составлю тебе компанию, когда в следующий раз соберешься к родителям, и мы вместе расскажем им, что ты ждешь ребенка?

Шаг за шагом Кристер привязывал меня к себе всеми доступными ему способами. Мое сердце закрылось, и руки были развязаны, но есть и другие методы привязать к себе человека. Если хорошо овладеть этим навыком, привязанный в скором времени сам начнет укреплять свои путы.

Январь подходил к концу. В тот год зима была особенно морозной, постоянно сообщали о перебоях в движении транспорта и новых температурных рекордах. Крошечный садик перед входом в нашу секцию дома был весь завален снегом, как и вся Швеция.

В моем животе рос ребенок.

Была суббота, всего шесть утра. Я пила утренний кофе на кухне. Кристер еще спал, за окном царила зимняя тьма. Совершенно обычное утро, казалось бы, похожее на любое другое утро моей новой повседневности. В утренних часах есть что-то странное. Что бы ни ждало тебя дальше, день почти всегда начинается одинаково. Ты идешь ему навстречу, не подозревая, что он может принести события, способные потрясти весь твой мир до самого основания. Оставались секунды до момента, когда раздастся звонок в дверь. Моя рука потянулась к чашке, чтобы поднести ее ко рту, и застыла на полпути. Прежде чем я спешно поставила чашку назад, в голове успел пронестись вихрь мыслей. Кто может прийти так рано?

В прихожей мы столкнулись с Кристером. Не проронили ни слова, но взглядов было достаточно – случилось что-то из ряда вон выходящее. Натянув халат, он приоткрыл дверь, и повеяло зимним холодом, а когда Кристер открыл дверь шире, я увидела отца.

Все читалось по выражению его лица. Я решила, что умерла мама. Кристер отступил в сторону, чтобы впустить отца. Вопрос вертелся на языке, но пока вслух ничего не сказано, остается надежда. Мы прошли на кухню и сели к столу. Те мгновения, когда выдвигали стулья и я наливала отцу согревающий кофе, тянулось молчание.

– Спасибо, – произнес отец, отхлебывая кофе. – Такой холодной зимы я не припомню.

– Мама?

Всхлипнув, он потянулся рукой к носу:

– У тебя есть бумажные полотенца?

Я осмотрелась вокруг, как будто забыв, где они лежат. Сделала несколько шагов, оторвала кусочек, вернулась назад и дала ему высморкаться.

– Папа, пожалуйста, объясни, что случилось.

Избегая моего взгляда, он тяжело вздохнул. Потом, отставив чашку в сторону, вымолвил:

– Твоя сестра. Звонили из полиции. Сказали, передозировка.

Возможно, я испытала облегчение. Что мама жива. Больше я ничего не почувствовала.

– Она умерла? – спросил Кристер, и папа кивнул в ответ.

– О Господи, – воскликнул мой муж, закрывая рот рукой.

Я осталась стоять на месте. В животе зашевелился ребенок. Я понимала, что должна испытывать какие-то чувства – шок, горе, может быть, даже злость. Мое равнодушие было равносильно преступлению. Кристер встал, подошел и обнял меня, но меня не надо было утешать. Для меня Дороти давно умерла. В тот самый момент, когда шесть с половиной лет назад умчалась из квартиры в Аспуддене. Кристер знал о ее существовании: в период влюбленности в Лунде я рассказывала ему о сестре, но потом никогда больше не упоминала ее имени.

И никто другой ее не вспоминал.

Помню, я покосилась на Кристера. Моя сестра умерла от наркозависимости, и я была не уверена, какие это могло иметь для меня последствия. Вот она какая, моя семья. Вечный источник беспокойства. Одни проблемы, и к жизни совершенно не приспособлены. А его мама звонит по несколько раз в день.

– Где ее нашли?

– На пешеходной дорожке под Центральным мостом. В сугробе. Говорят, пролежала там несколько суток.

Внутри по-прежнему пустота. Правда, я помню, как мне сдавило грудь. Стало немного тяжело дышать.

– Но я должен рассказать о другом. – Папа сидел, сцепив руки в замок на коленях и уставившись в стол. – У нее есть сын.

Во мне наконец что-то всколыхнулось. Сначала удивление, ведь я мгновенно обрела племянника, а когда удивление улеглось, внезапно загорелся луч надежды. Утрата, которую я не ощутила, давала возможность что-то исправить. Я не знала, что именно, но шанс упускать было нельзя.

– Сколько ему?

– Пять лет. Они жили в квартире в Старом городе, там мальчика и нашла полиция. Соседи позвонили. Они, очевидно, уже привыкли к тому, что ребенок часто кричит, но на этот раз он кричал особенно долго.

– Где он сейчас?

– Во временном приюте. Но именно об этом я должен поговорить с вами.

Спустя секунду до меня дошел смысл слов отца. До Кристера, судя по всему, тоже – рука мужа исчезла с моих плеч. Я почувствовала, что он ищет мой взгляд, но ответь я ему, и шанс был бы упущен. Черный блеск в глазах Кристера убил бы мою волю еще прежде, чем я успею ее высказать.

– А отец?

Папа только пожал плечами, тем самым показав, что об отце ребенка ничего не известно. Он поднялся.

– Вам надо все обсудить. Это серьезное решение. В понедельник мне будут звонить из Комитета по соцзащите с вопросом, хотим ли мы оставить мальчика себе. Но вряд ли он сможет жить у нас с Биргит.

В жизни бывают моменты, в которые, кажется, так легко вернуться. Стоит закрыть глаза, и я уже там. Рука застыла на ручке входной двери, закрывшейся за ушедшим отцом, и мне предстоит одна из труднейших битв моей жизни.

Когда, обозревая прожитые годы, я начинаю испытывать глубочайшее презрение к себе, воспоминания об этих выходных обычно меня утешают. Возможно, смелость появилась из убеждения в том, что я борюсь за другого – мне часто было легче защищать других. Я боролась за пятилетнего сына своей умершей сестры. Ему была нужна моя помощь, а у меня, наконец, появился шанс изменить мир к лучшему.

А может быть, просто загладить свою вину.

Спорили долго, далеко за полночь. Прервались на несколько часов сна, чтобы в воскресенье утром продолжить вновь. Я говорила немного. Аргументы Кристера были многословны и во всем разнообразии описывали мой эгоизм и жестокость. Видя, что я продолжаю упорствовать, муж перешел к описанию будущих несчастий, которые навлечет на нас мое решение. В ярости из-за моего неповиновения он позвонил Лиллиан, и противников у меня стало двое.

Но я стояла на своем. Да, это так. Несмотря на то, что меня пугали его предупреждения.

В воскресенье вечером Кристер составил список условий – не знаю, возможно, при участии Лиллиан. На этих условиях он был готов согласиться на шестимесячный испытательный срок:

Ты берешь на себя всю ответственность и выступаешь в качестве единственного опекуна.

Если возникают проблемы, решаешь их сама.

В случае, если ущемлены интересы нашего собственного ребенка, приемный тут же съезжает безоговорочно.

Согласившись на выставленные требования, спустя неделю, ушедшую на оформление документов, я стала временным опекуном до принятия окончательного судебного решения.

Я помню день его приезда. Когда на шестом месяце беременности у меня внезапно появился ребенок. Кристер был в это время на работе – я тщательно подбирала момент. На кухонном столе, накрытом салфетками с Дональдом Даком, стоял испеченный мною тортик со взбитыми сливками, украшенный шоколадным драже. Мальчика сопровождал сотрудник Комитета по соцзащите, все детские вещи умещались в маленьком рюкзачке – свитер, брюки, две пары сменного белья, новая на вид мягкая игрушка и неоткрытая пачка фломастеров. Забитый пятилетний ребенок, который избегает моего взгляда и боится ответить, когда к нему обращаются. Внешне так похожий на свою мать, что можно перепутать время.

Все, что совершает человек – и добро, и зло, – размножается до бесконечности. У меня были добрые намерения, но в свете недовольства со стороны Кристера я поступила ужасно эгоистично. Я взяла на себя право заманить в свою жизнь ребенка, зная при этом, что цель Кристера – от него избавиться. И то, что мне временно удалось настоять на своем, вовсе не означало, что он сдался. Муж просто сменил тактику. Кристер никогда не изменял себе: если уж он определился, его мнение будто высечено в камне. Ему было принципиально важно доказать свою правоту, а признать ошибку – равносильно самоотречению. И все же я гнула свою линию. В результате Стефан стал невинной пешкой в моей нездоровой борьбе с Кристером. В глубине души я знала, что в этой борьбе невозможно одержать победу. А как это сделать, когда его бич растет в моем собственном теле?

Я рискнула в безнадежной ситуации, но на кону стояло благополучие Стефана.

Осторожно и с бесконечным терпением я старалась завоевать доверие мальчика, и с такой же осторожностью он подпускал меня все ближе. Ребенок был кротким и молчаливым, никогда не устраивал беспорядка и с полуслова подчинялся взрослым. Кристеру было не на что жаловаться, и внутри меня уже зрел триумф. В то же время я знала, что ситуация требует осторожности. При малейшей неудаче правда могла оказаться на стороне мужа.

Постепенно, понемногу Стефан впускал меня в свой удивительный мир пятилетнего ребенка. Благодаря пакту, заключенному с мужем, я получала удовольствие от общения с мальчиком. Он был осколком моей семьи. И теперь соотношение сил между командами стало более равным – я уже больше не выступала против Кристера с Лиллиан в одиночку. Моя жизнь стала крутиться вокруг Стефана, я перестала замыкаться на самой себе, и от этого стало легче. Мое зачерствевшее сердце приоткрылось, я полюбила Стефана как собственного сына. Но это нарастающее чувство бдительно отслеживал Кристер. Он с досадой наблюдал, как я меняюсь, а его методы вновь обратить на себя мое внимание становились все более изощренными. То он начинал страдать от мистических болей, то пускался в обвинения, что я на самом деле люблю профессора Свена Рюдина, то говорил, что я холодна и эгоистична, а мое изменившееся поведение использовалось в качестве доказательства ветрености. Какая из меня выйдет мать, если я всегда ставлю во главу угла свои собственные интересы? Я защищалась как могла, загоняя беспокойство внутрь себя. Видя, что я не уступаю, Кристер попытался воздействовать через Стефана: на участке перед домом они строили фонарики из снега[27] и начали вместе читать книги. Он даже предложил сидеть со Стефаном вместо няни, которую я приглашала в те вечера, когда работала. Наконец воцарилось подобие спокойствия, и в последние недели перед родами мне казалось, что все должно получиться.

Но в раненом детском сердце таится больше ярости, чем оно способно в себя вместить.

Я была первой и последней, кто дал Стефану возможность почувствовать себя защищенным.

Теперь ему придется делить меня с Викторией.

Как остро я все ощущаю, будто это было вчера. На то, чтобы справиться с отдельными переживаниями, может уйти целая жизнь. Свершившееся можно рассматривать с разных сторон, находя все новые и новые причины и оправдания. Возможно, то, что мы в итоге назовем правдой, – на самом деле всего лишь трактовка, обеспечивающая нам наибольшую степень душевного равновесия.

– Ты же сама видишь эти синяки. Он бьет ее. Я видел собственными глазами.

– То, что он немного ревнует, совсем не странно, ведь он такое перенес. Мальчик только начал доверять нам, почувствовав себя в безопасности, и тут вдруг на свет появляется маленькая сестра.

– Виктория ему не сестра, она его кузина.

– Мы должны дать ему время привыкнуть.

– И в это время он будет избивать нашу дочь? Должен сказать, Будиль, что твое легкомыслие меня удивляет. Такого я от тебя не ожидал. Твою дочь калечат, а ты не обращаешь внимания.

– Ну, конечно, я.

– У нас действует соглашение, надеюсь, ты помнишь? Или тебе сложно держать под контролем свои обещания?

– Но это пройдет, нам просто надо.

– В понедельник ты позвонишь в Комитет соцзащиты и скажешь, что раскаиваешься в принятом решении. Я клянусь, Будиль: если через неделю он не исчезнет из нашего дома, я подам на развод и потребую единоличной опеки над Викторией. И суд будет на моей стороне – у тебя нет шансов. Потому что нет денег. А когда я покажу фотографии синяков на теле Виктории, всем станет понятно, что ты за мать. Мать, которая не способна защитить своего ребенка.

– Но.

– Что именно тебе непонятно?

– Просто, я считаю, что.

– Считают только идиоты, Будиль. Когда ты наконец поймешь, что надо слушать, что тебе говорят другие?

Так больно – словно это было вчера.

Прости меня, Стефан. Прости мою слабость. Не проходило ни единого дня, чтобы я не вспомнила о тебе.

Ты – единственный, к кому я испытала подлинную любовь, и, исчезнув, ты забрал с собой мою способность любить. Да, я люблю Викторию, но ей приходится довольствоваться любовью, омраченной утратой.

Утратой тебя и моего уважения к себе.

Ибо мое было царство. И раскаяние, и стыд во век.

Время уходит, струйка в песочных часах по-прежнему стремится вниз. Те же лучи солнца разливаются над Старым городом. Окна распахнуты, на улице – лето. Я прислушиваюсь, лежа в постели, наслаждаюсь доносящимися звуками.

Люди приближаются и проходят мимо.

На стене рядом со мной карандашом нарисованы человечки. Я заметила их еще в первый день. Несколько едва заметных фигурок, выведенных, очевидно, детской рукой, не покрыты новым слоем краски. Папа, похоже, решил оставить их, когда перекрашивал стены. Чтобы сохранить маленькое напоминание о своем внуке Стефане.

В одной из картонных коробок лежал папин счастливый лотерейный билет. Тринадцать цифр из тринадцати, сюда же прикреплен пожелтевший чек с суммой выигрыша. Это объясняет, откуда у него взялись деньги. Он выиграл и, должно быть, втайне от всех купил для Дороти квартиру – в то время без горячего водоснабжения, с общей ванной в подвальном помещении. Это была попытка помочь дочери за спиной жены.

Меня утешает, что он пытался.

Андреас

Если поместить крысу в лабиринт, пройдет время, прежде чем она найдет выход. Потом крыса обучит этому навыку других животных из своей стаи, но если поместить в тот же лабиринт новые группы крыс, они уже будут находить выход значительно быстрее. И похоже, что крысы в других лабораториях мира легче учатся выходить из подобного лабиринта. Как такое происходит?

Они приобретают знания через свое морфогенетическое поле. Чем большее число особей освоит эти знания, тем сильнее становится поле.

А как объяснить таинственное появление земледелия? Десять тысяч лет назад люди во всем мире вдруг начали возделывать землю совершенно независимо друг от друга, не имея возможности сообщить о своем открытии жителям других континентов. Как всем внезапно пришла в голову одна и та же идея?

Сознание представляет собой силовое поле, действие которого распространяется далеко за пределами нервной системы мозга.

Чем объяснялось поведение собачки, жившей у бабушки с дедушкой? За полчаса до возвращения кого-нибудь из них домой она подходила к входной двери и ждала их. Я даже установил видеокамеру, подтвердившую это явление, но, несмотря на наличие доказательств, я счел его случайным, поскольку с научной точки зрения объяснить это было невозможно.

Сознание собаки вступало во взаимодействие с пустым пространством, существующим между предметами. Именно там сохраняются все процессы, и информация, и именно это пустое пространство, не ограниченное временем и пространством физическим, обеспечивает целостность вселенной.

Почему я не узнал об этом раньше?

Потому что это знание еще было никому не доступно. Количество ответов, которые можно найти с помощью разума, ограничено. Царящие представления о мире устанавливают границы восприятия и определяют, что ты способен осознать. Но человек не рождается с этими представлениями – всему, что ты знаешь, тебя научили. Таким же образом человек узнал модель мироустройства, но это вовсе не означает, что данная модель соответствует действительности. Никто не знает, как устроен мир. Ты поймешь это первым.

– Андреас, миленький, отопри дверь.

Я – избранный. Мироздание сделало меня своим союзником. Голос говорит со мной день и ночь, шепчет из батарей и труб, телеграфирует сообщения потрескивающими половицами, указывает мне путь в информационном космосе и ведет к просвещению. Три недели без сна вывели мой мозг на новый уровень, мои чувства перешли на другую частоту и воспринимают теперь дополнительные измерения.

Ничто не стоит на месте. Все сущее возникло в результате предшествовавших событий. То, что казалось мне причудливой случайностью, на самом деле имело глубокий смысл. Если бы я не зашел тогда в ювелирный магазин, я продолжал бы жить глухим и слепым. Я никогда не стал бы искать правды. Мне бы никогда не открылся целостный взгляд на мир. Я никогда не стал бы избранным.

– Ну, пожалуйста, Андреас, просто отопри дверь. Ты уже несколько дней нормально не питался.

Я застрял в теле, которое отделяют от остального мира какие-то жалкие щели. Уши слышат, но не чувствуют запах. Глаза видят, но не чувствуют вкус. Кожа ощущает прикосновение, но не может ни слышать, ни видеть, ни различать вкус. Возможности моего тела складываются из того, что я способен воспринять. Но это не означает, будто больше ничего нет. Невидимый газ в высшей степени реален, хотя человек и не способен ощутить его своими органами чувств.

А ведь я думал, что смысл утрачен. Сейчас мне стыдно за эти мысли, шок сделал из меня параноика и грандиозно расширил мои способности восприятия. Я плавал в море, отказываясь признавать существование воды.

Теперь я вижу единое целое.

Все вокруг состоит из вибрирующей энергии, сохраняющей форму благодаря законам природы. Атомы вечны – те, из которых создано мое тело, раньше были частью другого. Ими бесконечно обмениваются, и за несколько лет происходит полное обновление всех клеток. А я все же остаюсь прежним.

Из яблочной косточки вырастает дерево, и новые цветы помнят, как им превратиться в фрукты.

Каждое зернышко пшеницы хранит в себе будущие бескрайние поля.

Оплодотворенная яйцеклетка заранее знает, станет ли она котом, китом, жирафом или человеком.

Гены – всего лишь отдельные слова. Инструкции по их использованию содержатся в невидимом пустом пространстве, связывающим между собой все частицы вселенной. Я – не изолированная единица в бесконечном космосе, основа моего существа связана со всем остальным, и если где-то вдалеке в системе произойдет сбой, мой организм тоже откликнется на него.

– Андреас, любимый, я просто хочу помочь тебе.

Быть избранным опасно. Многие организации хотят заполучить мои знания, и «Новый глобальный мозговой трест» готов пойти на все что угодно, лишь бы я умолк. Я не могу никому доверять. Даже своей семье. Дети сейчас в Испании, но Òса осталась следить за мной, она хочет отправить меня к врачу, но я-то знаю их истинные намерения – выудить у меня информацию и не дать распространить истину, которая может подорвать действующий порядок. Если истина выплывет наружу, нам придется ломать устоявшиеся взгляды на мир, разрушить все общественные структуры и начинать все заново. Если все на этом свете взаимосвязано, мы уже не сможем нанести урон другим, не навредив при этом самим себе. Нам пришлось бы тогда пересмотреть понятие «человек».

Будиль

По окну струится непрерывный дождь. И вчера было то же самое. «Ну и погода в этом году выпала на период отпусков» – будет говорить народ, возвращаясь на работу. Лето так и не пришло. Тем, у кого впереди зимняя темнота, придется тяжко. Так что и в моем положении можно найти преимущества. Погода – не единственное, что утратило свое значение. Меня, например, уже больше не беспокоят колебания процентной ставки, растущая безработица и кризис европейской экономики. А еще мне никогда больше не придется идти к зубному и гинекологу. Возможно, я рассуждаю немного эгоистично, но в моей ситуации это неизбежно.

Больше я никогда и никуда уже не пойду.

Как относиться к этому факту? Грань между смирением и отчаянием тонка. Я провожу свои дни, балансируя между ними и стараясь не впадать в крайности.

У меня включен телевизор. Показывают соревнования по легкой атлетике на Олимпийских играх в Лондоне. Усэйн Болт скоро попытается побить свой собственный мировой рекорд. Мне это все не очень интересно, но звук трансляций успокаивает. Я – одна из миллионов зрителей и некоторое время еще буду среди них.

Теперь я часто лежу в постели. Сил хватает лишь ненадолго. Периодически я прибегаю к помощи кислородной маски. Меня должна бы одолевать скука, но время течет быстро как никогда. Правда, тиканье старых настенных часов из дома родителей отца я уже больше переносить не могла и попросила Маргарету остановить маятник. Она приходит ко мне каждый день, приносит с собой еду или разогревает что-нибудь, оставленное социальным работником, и вино мы пьем теперь здесь, у меня. Я все еще могу глотать. Маргарета купила мне целую пачку праздничных соломинок для питья. Но из уголка рта все равно немного подтекает. Промокнув капли, она обычно замечает, как все-таки удачно, что я предпочитаю белое вино красному. Маргарета – удивительный человек, и я благодарю высшие силы за то, что она есть.

Прошел месяц с тех пор, как я поведала ей о своей болезни. Это оказалось сложнее, чем я думала. Несколько каких-то жалких, сотню раз обдуманных слов вслух звучат значительно хуже. Внезапно все становится таким окончательным и бесповоротным.

Признаться, что умираешь, – непревзойденный способ противопоставить себя другим. Маргарета расстроилась, но, слава Богу, не испугалась настолько, чтобы покинуть меня. Я боялась подобного, ведь что может быть страшнее человека, дни которого сочтены? В языке даже нет места для подобающих слов. Маргарета умна и понимает, что достаточно уже одного ее присутствия.

Люди странно воспринимают окончание жизни. Мы с отчаянным упорством пытаемся отрицать его. А ведь смерти не избежать никому, это – единственный достоверный факт среди множества неопределенностей. И все же мы мало приучены смиряться со своей судьбой. Мы знаем, но молчим, сохраняя по отношению к смерти зловещее отчуждение.

Смерть смотрит на нас с первых полос газет. Она окружает нас как развлечение и новостной повод. Видеть ее на расстоянии мы привыкли, но отдельный акт смерти – совсем другое. В идеале он должен свершаться за кулисами, потому что плохо сочетается с тем, как мы живем. С индивидуальными свободами, правом выбора и правами владения. Мы полагаем, что можем контролировать свою жизнь, но смерть разрушает эту иллюзию. Когда настает наш черед умирать, мы оказываемся не готовы, хотя и знали об исходе заранее.

Именно так получилось со мной. Пятимесячного обратного отсчета не хватило, мне следовало начать раньше. Приблизиться к мысли о смерти и попытаться привыкнуть к ней. В результате я поняла одну вещь, которую мне хотелось бы осознавать с самого начала: готовиться к смерти – лучший способ научиться жить.

Я оплатила все счета и упаковала вещи в коробки, красиво их надписав. Убрала свою одежду из шкафа. Виктории не нужны лишние проблемы. Дочь унаследует квартиру в том же виде, в каком она досталась мне от отца. Завещание составлено, лежит в конверте на кухонном столе. Там есть еще несколько слов от меня – то немногое, что ей необходимо знать.

Все остальное стало излишним. Я уже не помню, что казалось мне таким важным. Весь этот обобщенный в голове опыт, обозримый ворох воспоминаний. Можно подумать, я напрасно потратила время, если смерть означает, что все исчезнет. А можно выбрать и другую точку зрения, рассматривая это как очищение. Как я могу просить Викторию перенять мои мысли? Я и сама была бы благодарна за возможность избежать многих из них, так зачем же передавать их далее? Даже если я объяснюсь миллионами слов, ничего не изменить.

Нет, я хотела рассказать ей о своей жизни ради меня самой, оправдываясь судьбой. Небольшая спасительная беседа в завершение тридцати лет недопонимания. Все хорошо, что хорошо кончается. Но так просто не отделаешься. Как вышло, так вышло, и сейчас, когда назад ничего не вернуть и все настолько запущено, что уже поздно, с этим ничего не поделать.

Мне осталось лишь несколько тщательно подобранных последних слов. В Голливуде, ей-богу, просят прощения, примиряются и вместе рыдают, найдя ответы на все вопросы. В реальной жизни все сложнее. Ну, что скажешь, если правда причинит слишком много боли?

Я уже не понимаю, на что надеялась, пытаясь разобраться.

У людей есть срок годности. Мой уже истек. Я падала несколько раз по пути в ванную, и мне уже трудно следить за гигиеной. Завтра придет кто-то из Комитета по соцзащите и сотрудник Фонда социального страхования. Они вместе должны оценить мои потребности в помощи, на сколько часов мне выделят сиделку.

Таким образом, переломный момент будет пройден.

Самая сокровенная печаль переживается в одиночестве, мне не разделить ее с Маргаретой. Глубоко сосредоточившись, я пытаюсь отдалиться от бытия. Все жизненные заботы развеиваются. Тело, кажется, стремится к минимальному расходу энергии, как будто хочет вернуться к своим истокам.

Время пришло, ведь в чем ценность жизни, когда все другое исчезло?

Я завидую тем, кто верует. Тем, кому не приходится самим выдумывать цель всего, что было и есть. С приближением конца совершенно естественно обратиться к религии, но мои сомнения во всех раундах одерживают верх. Даже в моменты, когда во мне поднимается паника. Я всегда с подозрением относилась к тем, кто считает, будто у них есть ответы на все вопросы. Вокруг так много разных мировоззрений, и так многие ученые пытались разрешить загадку, а ни одного неоспоримого доказательства так и не нашли. Поэтому я заняла выжидательную позицию, но обладать мужеством значительно легче на безопасном расстоянии. Поэтому, защищая себя, я ношу крест, открывая душу для всех возможностей.

Выключив телевизор, я прислушиваюсь к тишине. Некоторое время я еще буду подчинять умирающее тело своей воле. Встану с постели, попытаюсь сварить себе чашечку эспрессо и буду наслаждаться им, сидя в кресле у окна. Там я буду наблюдать, как каждая капля дождя спускается вниз по оконному стеклу.

Я оставляю старое позади. Когда-то мы должны позволить себе сдаться.

Может быть, я решу, что сегодняшний вечер станет последним в моей жизни.

Подумать только, если бы я знала, что однажды этот выбор станет моим единственным утешением.

Виктория

В последний день отпуска я спускаюсь в метро и еду в южном направлении. Держу путь в пригород, который раньше у меня никогда не было повода посетить. Дорога займет тридцать семь минут. Я вбила адрес в приложение-навигатор на смартфоне – оно показывает, что от станции метро надо будет пройти четыре минуты пешком.

Желтая папка от Роберта целый месяц лежала на кухонном столе, мозоля мне глаза. Мои друзья успели устать от рассказов о ее содержимом. Беседы с Турбьёрном прерваны на лето, так что и он мне не поможет.

Незаметный камушек, застрявший в ботинке. Так можно описать обнаруженного двоюродного племянника. Тем более что родился он у существовавшего втайне от меня двоюродного брата, которому на тот момент было семнадцать и которого я уже никогда не увижу. Кому-то это может показаться незначительным, но для человека, лишенного родственников, это ощутимая потеря.

Камушек непрерывно царапал меня – в разгар праздника середины лета, который я отмечала у друзей на островах, во время шопинга в Нью-Йорке и на протяжении всей оставшейся части отпуска, вопреки обыкновению проведенной дома, в Стокгольме. Несмотря на упорные попытки выбросить его из головы, меня все время беспокоила мысль о Кевине Юханссоне.

Фейсбук ничем помочь мне не смог. Среди множества пользователей с таким именем вычислить двоюродного племянника невозможно, и номер его телефона мне тоже не удалось раздобыть. Ни телефона Кевина, ни его мамы по имени Лизетт, проживающей по документам по тому же адресу. В конце концов я решила написать письмо. Несколько простых строчек о нашем родстве, завершающихся вопросом, не хочет ли он встретиться. Но, занеся руку над почтовым ящиком, я остановилась, внезапно осознав, что таким образом я утрачу контроль. Вдруг он не ответит – что мне тогда делать?

Я понимаю, что Кевин стал навязчивой идеей. Он – желанная, но неожиданная находка, отклонение от маршрута в поиске родной души – хотя есть родственники поближе, с которыми мне следовало бы пообщаться. Теперь я часто просыпаюсь с ощущением, что мне надо позвонить матери. Порыв очень быстро проходит, уступая место гордости, утверждающей, будто это она должна мне позвонить. Конечно, я сама попросила маму оставить меня в покое, но раз в жизни ей не помешало бы проявить хоть немного настойчивости.

Ветка метро заканчивается выходом на поверхность, и я схожу на перрон. Пройдя мимо скульптуры Карла Фредрика Рейтерсверда, изображающей завязанный пистолет, спускаюсь вниз по лестнице. Слава Богу, что я взяла с собой зонтик. Цифровая карта указывает мне дорогу. В такую погоду, похоже, все сидят по домам, мне практически никто не встретился по дороге, и вот, спустя несколько минут я у цели. Ряд выцветших бетонных многоэтажек – типичный пример массового жилищного строительства. Почти на всех ярко-желтых балконах, которые тщетно пытаются оживить собой фасады, установлены спутниковые антенны. Дверь в подъезд открывает женщина в хиджабе с детской коляской – я помогаю ей выйти и после этого захожу в дом. Стряхивая воду с зонта, останавливаюсь перед табличкой с номерами квартир в подъезде. Кевин и Лизетт живут на девятом этаже. Отбросив последние сомнения, направляюсь к лифту. Лифт весь расписан, и по пути наверх сердце начинает учащенно биться. «Привет, я двоюродная сестра твоего отца. Привет, меня зовут Виктория, я приехала рассказать, что прихожусь двоюродной сестрой твоему умершему отцу. Привет, я хожу на психотерапию и выяснила, что ты – мой единственный родственник. Можно войти?»

На двери красуется детский рисунок – четыре фигурки разного роста со стрелками над головами: Мама, Кевин, Кассандра и Мелисса. Я тороплюсь позвонить в дверь, пока моя нервозность не остановит меня. Обтерев вспотевшие ладони о брюки, достаю желтую папку Роберта. В квартире слышны шаги. Дверь отворяется, но не полностью – ее удерживает цепочка. В просвете мелькает лицо полной блондинки с пирсингом в брови.

– Да?

– Здравствуйте, прошу прощения за беспокойство. Меня зовут Виктория Бергстрём, и я пришла к вам по несколько странному делу: я недавно узнала, что отец Кевина – Стефан – приходится мне двоюродным братом. – Рывком развязываю тесьму на папке, чтобы прибегнуть к помощи доказательств. – У меня не так много родственников, вот я и подумала, что было бы здорово с ним встретиться.

– Стеффе умер.

– Да, я знаю, прошу прощения, я имела в виду Кевина. Моего двоюродного племянника.

Несколько секунд проходит в молчании. Начинает плакать ребенок, и дверь притворяют, но потом изнутри доносится скрежет цепочки и дверь распахивается.

– Кевина нет, но вы все равно заходите. Я его мама.

Она одета в тренировочные брюки и майку, на бедре сидит ребенок. Увидев меня, он перестает плакать, но ненадолго, в скором времени плач раздается с новой силой. Сняв обувь, я иду за ней вглубь квартиры. Прохожу мимо детской сидячей коляски в прихожей.

– Меня зовут Лизетт. Можете пока присесть. Я только схожу за соской.

Она кивает в сторону гостиной. Огромный плоский телеэкран показывает соревнования по легкой атлетике на Олимпийских играх в Лондоне. Мне представляется, что я слышу голос отца, сидящего на диване перед телевизором: «Зачем бежать изо всех сил к бессмысленной точке, чтобы побить ничего не значащий рекорд?»

Это один из тех вопросов, на которые было лучше даже не пытаться ответить.

Я подхожу, чтобы рассмотреть висящие в рамках фотографии улыбающихся детей. На одной из них – мальчик лет семи с подрастающими кривыми передними зубками. У него темные вьющиеся волосы, совсем не похожие на мои – прямые и светлые.

Присаживаюсь на одну из сторон углового мешковатого дивана светло-серой кожи. На стеклянном столике передо мной стоит тарелка с подсохшими кусочками недоеденной картошки фри и недопитым стаканом кока-колы.

– Хотите что-нибудь, кофе или колу?

– Нет, спасибо. Как ее зовут?

– Мелисса.

Лизетт сажает ребенка на пол. Смакуя соску, девочка тянет руки к разбросанным повсюду ярким игрушкам. Я исподволь рассматриваю Лизетт. Майка обтягивает складки на ее животе, и я вспоминаю свой панический страх, когда весы в фитнес-клубе показывают какой-нибудь лишний килограмм. Пожалуй, я даже слегка завидую тому, что она не боится носить одежду, которая открывает больше, чем скрывает. Это так не похоже на мои привычки.

– Сколько ей?

– Скоро год.

– Значит, это сестра Кевина?

– Да. Правда, сводная. Со Стеффе мы прожили вместе всего несколько лет.

– Понятно.

– Знаете, мы были совсем юными, когда встретились с ним, я родила Кевина в восемнадцать.

– Ой да, мне показалось, что вы выглядите слишком молодо, чтобы иметь семнадцатилетнего сына.

Кажется, Лизетт не замечает комплимента. Некоторое время смотрит на ребенка, потом подходит к балкону. Снаружи по-прежнему хлещет дождь. Приоткрыв дверь, она тянется за пачкой сигарет; закурив одну, выпускает дым изо рта.

– Как так оказалось, что вы со Стеффе кузены?

– Наши матери были сестрами, но тетю я никогда не видела, она умерла в год моего рождения. А там на фотографии – Кевин?

Бросив взгляд в сторону рамок с фото, она кивает в ответ:

– Это он в первом классе.

– А сейчас он в гимназии или чем-то другим занимается?

Секунду Лизетт смотрит в окно. Потом, совершенно неожиданно, начинает плакать. Все еще зажимая пальцами сигарету, пытается закрыть лицо руками. Плачет почти беззвучно, но плечи сотрясаются от рыданий, и я сижу в замешательстве, не зная, как реагировать на такое откровенное выражение чувств. Я совсем не знаю эту женщину. Что мне сказать ей? Что, если мое сочувствие смутит ее, или того хуже – разозлит? Оглядываюсь вокруг, чтобы хотя бы найти для нее салфетку или что-нибудь в этом роде.

– Как вы?

Она сопит и, повернувшись ко мне спиной, выбрасывает сигарету. В просвете между майкой и штанами угадывается татуировка. Это кажется очень интимным, и вместе с плачем для меня это уже перебор – я встаю, чтобы найти уборную и принести кусочек туалетной бумаги. Когда я возвращаюсь, Лизетт сидит на диване, обхватив руками подушку в форме сердца.

– Спасибо. – Она вытирает нос. – Извините, просто, по правде говоря, мне сейчас хреново.

– Понятно. – Это все, что я смогу из себя выдавить. В сложившейся ситуации я чувствую себя неуверенно и некомфортно. Я осознаю, что ожидала, будто с вновь обретенной родней у меня моментально возникнет душевная близость, а вместо этого испытываю редкостную неловкость.

– Мне надо было сказать вам это сразу, как вы пришли, но… это чертовски тяжело.

Лизетт вздыхает, и на ее лице появляется измученная гримаса: – Кевин задержан за ограбление.

Я сижу неподвижно: полные надежд фантазии, которые я вынашивала целый месяц, разбиваются вдребезги. Я представляла, как мы с Кевином пьем кофе или навещаем могилу моего двоюродного брата, или даже победоносно устраиваем сюрприз для моей матери.

Мы обе долго храним молчание. Взгляд Лизетт пуст. Во мне бурлят вопросы, которые я приехала сюда задать. Пока я собираюсь с мыслями, она сама берет слово.

– Я думала, что теперь все в порядке. Я имею в виду, у Кевина.

Поднявшись, она подходит к балкону, чтобы зажечь еще одну сигарету.

– Он перестал общаться со своей старой местной бандой и поступил в гимназию в центре города. Знаете, они занимались всякой дурью, еще когда им было лет по двенадцать, – воровали, потом попались на хулиганстве. Кевина поставили на учет, мы ходили на беседы, но что я могла с ним поделать? Он меня не слушал. У меня был тогда тяжкий период, я только что рассталась с отцом Кассандры. Потом, к концу средней школы, стало еще хуже, и в конце концов Кевин попался на незаконном вождении. К тому моменту он уже достиг возраста административной ответственности, ему выписали штрафы, оплатить которые пришлось мне, а иначе они хранились бы в службе судебных приставов, пока ему не исполнится восемнадцать.

Сделав затяжку, Лизетт выдыхает дым в приоткрытую балконную дверь.

– Но, кстати, штрафы эти на Кевина подействовали. Он видел, как я надрывалась, чтобы оплатить их, и после этого образумился.

– А что Стефан? Он вам совсем не помогал?

– Стеффе? – Лизетт произносит его имя с презрительной усмешкой. Да что вы, он периодически появлялся с каким-нибудь дурацким подарком для Кевина, чтобы потом опять исчезнуть.

– Из-за чего он умер?

– Разбился на машине.

– Ох, и как Кевин воспринял смерть отца?

Лизетт пожимает плечами.

– На самом деле, для него мало что изменилось. Но расстроился, конечно. Кевин всегда восхищался папашкой, слова дурного про него при Кевине сказать было нельзя – сын отца в обиду не давал.

Мелисса подползла к ее ногам и начала проситься на ручки.

– Мне от Кевина доставалось, хотя я всегда была рядом с ним, неотступно. А Стеффе достаточно было вспомнить о сыне в день рождения, да еще и не в каждый, и Кевин уже боготворил его.

Лизетт тушит сигарету и закрывает балкон, потом, взяв девочку на руки, сажает ее к себе на бедро.

– Вы, наверное, читали об этой аварии, о ней много писали в газетах. Он въехал в ограждение и перевернулся, спасаясь от полицейской погони. Но, черт возьми, машина-то была краденая, чего же он хотел?

– Машина Стефана?

– Да, ваш двоюродный брат зарабатывал на жизнь не совсем честным трудом, если можно так выразиться. Его отпустили домой на побывку, и вот чем это кончилось.

Я бросаю взгляд на желтую папку, лежащую на журнальном столике. Информации становится все больше и больше, но я внезапно задумываюсь: зачем она мне? Почему я вдруг решила, что кровные узы решат мои проблемы?

– А вам известно что-нибудь о его матери?

– О матери Стефана?

– Да.

– Нет, ничего. Ему ведь было всего пять лет, когда она умерла. Потом была вереница приемных матерей, но к моменту нашей встречи он ни с кем из них не общался. Все свое детство он переезжал из одной приемной семьи в другую.

Подойдя ближе, Лизетт опять садится на диван с Мелиссой на коленях. Девочка сидит, упершись в мамин живот, и украдкой посматривает на меня. Протянувшись за стаканом, Лизетт делает глоток колы.

– Я понимаю, что у Стеффе было кошмарное детство, но жить с человеком, который никому не доверяет, чертовски сложно. Он даже мне не доверял.

Бросаю взгляд на экран телевизора. Приближается финал в спринте, крупным планом показывают готовящегося к забегу Усэйна Болта. Откинув голову на спинку дивана, Лизетт прикрывает глаза.

– Ну, черт возьми, Кевин, разве можно быть таким дураком?

На мгновение я задерживаю взгляд и внимательно смотрю на нее.

– Вам удалось переговорить с ним?

– Нет, Кевину запрещены свидания, но в полиции говорят – он дал признательные показания. Ему нужны были деньги на какую-то поездку с классом в Берлин, и все его одноклассники могли позволить себе оплатить ее. Ну, знаете этих подростков из центра, с богатенькими родителями. – Она вздыхает, потирая глаза. – Хотя на самом деле здесь есть и моя вина. Я твердила, что ему надо попытаться получить это хваленое элитарное образование, думая, будто так проще всего оторвать его от местной банды. Но откуда, черт возьми, мне взять средства на новые мобильные телефоны, одежду известных марок и вечеринки в ресторанах? Бывают месяцы, когда я с трудом наскребаю денег на еду. Конечно, он стал там изгоем.

Я опять гляжу на фотографию в рамке. Кевину семь лет.

– А что за ограбление-то?

– Он ограбил ювелирный магазин.

– Ой.

– Да, я знаю, полнейшее безумие. В качестве оружия он использовал свой пневматический пистолет – обычную дурацкую игрушку. Он получил его в подарок от Стеффе на Рождество несколько лет назад. – Лизетт усмехается, возводя глаза к потолку. – Спасибо Стеффе. Большое тебе спасибо за такую помощь.

Телевизионные комментаторы ликуют. 9,63 секунды. Новый олимпийский рекорд.

Иногда отношение к своим собственным невзгодам можно изменить очень быстро. На обратном пути к станции метро я избавилась от нескольких иллюзий. Поездка на метро занимает те же тридцать семь минут, но в этот раз время тянется значительно дольше.

Выйдя на станции Карлаплан, я позвонила однокурснице по юридическому факультету, которая, насколько я знаю, стала достаточно успешным адвокатом по уголовным делам. Она обещала проверить, что это за дело, и, если Кевин захочет, готова представлять его интересы.

Я прошу ее не из-за того, что он – мой родственник.

Хотя нет, наверное, отчасти и по этой причине. Потому что при более глубоком размышлении я начинаю испытывать необъяснимое чувство вины.

По пути домой захожу в продуктовый магазин в здании торгового центра. Пора пополнить запасы еды для завтраков. Отпуск закончился, завтра вновь вернутся будни, но в этот раз возвращение ощущается по-другому. Раньше я всегда стремилась вернуться на работу. Считала, что будничные рутины проще отпуска, который мы обязаны наполнить успешным содержанием. Может быть, пришло время сменить профессию? Найти себе новый жизненный путь, уже не основываясь на необходимости выиграть спор со своим отцом? Как раз когда я обдумываю такой поворот, раздается телефонный звонок. Поставив сумки с продуктами на кухонный пол, бросаю взгляд на экран мобильного телефона и вижу ряд цифр – значит, этот номер в моих контактах отсутствует.

– Слушаю, это Виктория.

– Добрый день, Виктория. Ведь я разговариваю с Викторией Бергстрём, дочерью Будиль, правильно?

– Да.

– Очень хорошо. Вы знаете, я близкая подруга вашей мамы, меня зовут Маргарета. У вас есть сейчас возможность поговорить, не отвлекаю?

У меня холодеет в груди.

– Нет, совсем не отвлекаете. Что-то случилось?

– Нет, или скорее да, но… Надеюсь, я правильно поступаю, что звоню вам. Просто мне кажется, вам надо знать о том, что ваша мама тяжело больна.

Кухня внезапно делается маленькой.

– Как больна?

– Тяжело больна. Она болеет уже давно, но в последние месяцы ее состояние значительно ухудшилось.

Будиль рассказала, что вы хотели на некоторое время прервать общение, но я думаю, вам бы лучше увидеться с ней.

– Это серьезно?

– Да, Виктория, к сожалению, серьезно.

«Насколько серьезно?» – хочу закричать я, но молчу. Я даже не двигаюсь, только чувствую, как мир вокруг сужается в тесный пузырь, охвативший меня целиком. Все понятно по ее тону, он выразительнее слов.

– Я знаю, насколько для Будиль важно, чтобы вы пришли. На самом деле, это сейчас для нее – самое важное.

Я прикрываю рот рукой. Чувствую, как подступают слезы. Произнесенные ею слова леденят душу.

Самое долгожданное от мамы.

– К сожалению, звонить вашей маме без толку, ее речь стала невнятной, и она перестала пользоваться телефоном. Но если хотите, у меня есть ключ от квартиры, потому что ей немного тяжело вставать, чтобы открыть дверь.

– Где она сейчас?

– Она живет в переулке Йорана Хельсинге в Старом городе. Если хотите, я встречу вас у дома.

Пакеты с продуктами остаются на кухонном полу.

Пока я жду такси, проходят самые долгие минуты моей жизни.

Андреас

«Идиот!»

– Тише!

А если я прижму руки к ушам, сильнее, еще сильнее. Я не хочу этого слышать!

– Оставьте меня в покое! Я хочу опять поговорить с тем, вторым.

«Его больше нет, маленький зассанец. Теперь в тебе живу я».

Смотрю на свое отражение в зеркале в ванной. Что-то закипает в моей голове, и кипит, и кипит. Мозгам мало места, они рвутся наружу. Кто-то подпитывает мои мысли извне. Голос тьмы пленил меня, окутав невидимым газом, и мне не выбраться. Я отрезан от внешнего мира, помощи ждать неоткуда.

Запах человеческого тела, смешанный с запахом мыла или дешевого одеколона. Теперь я вспомнил его. На школьном дворе. Он был несколькими годами старше меня и значительно сильнее. А другие, окружив нас, молча наблюдают. Никто не сбегает за подмогой, не позовет учителя, никто не придет мне на выручку. Когда это случилось впервые, я так испугался, что описался от страха. Зассанец! Нет никакого разумного объяснения, почему он выбрал именно меня, почему именно я раздразнил его интерес. Со временем я научился расслабляться и податливо принимать его удары, не оказывая сопротивления, потому что так он быстрее отстанет. Это постоянное чувство страха на переменах. Мой кошмар длился месяц, пока его внимание не переключилось на что-то другое.

Пол в ванной перекосило. Меня притягивает к сливному отверстию. Держусь за раковину – если отпущу ее, соскользну вниз по скользким керамическим плиткам, и меня затянет в канализацию.

За мной пришли. Взломав компьютер, отследили историю моих поисков в Интернете. Нашим беспроводным доступом манипулируют, управляя через него моими мыслями. Я выдернул все кабели, но и это не помогает. Воздух пропитан микроволнами. Они в курсе, что мне все известно, и теперь всеми силами хотят заставить меня молчать.

– Андреас?

Отец? Не может быть, он в Малаге, и я бы не услышал его голос оттуда. Просто голос тьмы хочет обмануть меня. Если бы папа был здесь, он бы спас меня.

– Андреас, это я, твой отец. Я отпираю дверь ванной снаружи.

«Идиот. Он не сможет помочь тебе. Тебе не уйти».

Вижу папино отражение в зеркале рядом с моим. Он кладет руки мне на плечи. Мы смотрим друг на друга, и он улыбается мне, но все равно выглядит грустным, а я по-прежнему не понимаю, реален ли он. Там, где он прикасается ко мне, покалывает, будто иголками. Òса наблюдает за нами, остановившись в дверях. Папа выводит меня из ванной и провожает в гостиную. По окнам стекает вода. Отец усаживает меня в кресло. Голова раскалывается. Тело гудит от усталости, но мне все равно тяжело усидеть на месте.

– Как ты, Андреас?

– Ты в Испании.

– Нет, я здесь. Òса попросила меня приехать.

Жена по-прежнему стоит в дверях.

– Òса на их стороне.

– На чьей?

– Она хочет заставить меня пойти к врачу, но я здоров. Она не верит моим словам.

«Идиот».

– Замолчите! Оставьте меня в покое!

Отец с Òсой обмениваются взглядами. Возникшая между нами невидимая стена пугает, но мне необходимо добиться, чтобы папа мне поверил. Он – мой последний шанс. Я поднимаюсь, и Òса вздрагивает. Папа кладет руку мне на плечо.

– Посиди немного, Андреас!

– Ты должен выслушать меня. Òса мне не верит.

– Я слушаю тебя. Присядь.

Моя записная книжка. Я присаживаюсь, достаю ее из кармана. Пролистываю до важной страницы и протягиваю отцу.

– Прочитай про себя, чтобы другие не слышали.

Отец начинает читать, но скоро захлопывает книжку и откладывает на журнальный столик.

– Но почему ты не читаешь дальше?

– Потом почитаем.

– Отдай ее мне.

Вздохнув, отец выполняет мою просьбу. Мне плевать, что меня могут услышать, он должен понять, мне необходимо найти важные страницы, чтобы папа поверил мне.

– Андреас. – Взяв меня за руку, он закрывает книжку. – Мы можем попозже почитать, что ты написал. Òса всего-навсего хочет помочь тебе, и мы с мамой тоже. Именно поэтому я приехал домой в Швецию.

Ноги дрожат и подергиваются. Их не удержать на месте. Смотрю на Òсу. Все тот же чужой взгляд, сопровождавший меня в последние месяцы. Она подходит и, присев на корточки, берет меня за руку – от ее прикосновения жжет кожу.

– Андреас, миленький, не злись опять. Я разговаривала с Каролиной.

«Зассанец».

– Она рассказала, что ты с марта не был на работе.

– Зачем ты разговаривала с ней?

– Из полиции пришло письмо. – Поднявшись, Òса подходит к книжному шкафу. Вскрытый с длинной стороны конверт лежит поверх книг.

– Вот видишь, папа, она читает мою почту.

– Òса была вынуждена это сделать, Андреас. Мы знаем, что произошло, полиция поймала грабителя. Они пытались связаться с тобой по телефону, но ты не отвечал.

Òса возвращается и берет меня за руку:

– Андреас, любимый, тебе надо было все мне рассказать. Я так многого не понимала. Если бы я знала, то, наверное, смогла бы помочь тебе раньше.

Слезы текут по лицу Òсы. В течение мгновения до меня начинает доходить лежащая практически на поверхности мысль. Но она исчезает вновь, прежде чем я успеваю осознать ее. Они перерезали все связи.

«Ты чувствуешь, как жжет руку, которую сжимает Òса? Это оттого, что она читает твои мысли».

Отдернув руку, я бросаю взгляд на телевизор, на розетку для беспроводного доступа в Интернет. Провода опять подключены. Она обманула меня. Я вскакиваю, чтобы выдернуть их из розетки, и в этот момент у отца звонит мобильный телефон.

– Да, хорошо. Входная дверь открыта, можете заходить.

Я с удивлением гляжу на него, потом на Òсу:

– Кто может заходить?

Бросив на меня быстрый взгляд, жена выходит в прихожую. Отец, улыбаясь, делает несколько шагов в мою сторону, а я, попятившись назад, повторяю свою вопрос:

– Кто к нам идет?

– Не бойся, Андреас, они только побеседуют с тобой. Они хотят помочь тебе. Тебе надо помочь, чтобы ты смог немного поспать. Если проспишь хотя бы одну ночь, сразу почувствуешь себя лучше.

Воздух в комнате сгущается. Он царапает кожу, от него чешется лицо.

– Кто поможет мне выспаться?

– Дежурная бригада из больницы в Накке. Все нормально, Андреас, не надо бояться. Мы с Òсой сами попросили их приехать.

«Не верь ему, они хотят убить тебя, зассанец».

Я выбегаю на кухню. Вижу из окна их автомобиль. Регистрационный номер КСЛ 173. Команда Сохранения Лжи. 73 – год моего рождения. Единица означает число лиц, подлежащих уничтожению.

Через открытую дверь кухни вижу отца. Из прихожей доносится приглушенная речь. У меня горит лицо. Их шаги слышны все ближе и ближе, но меня никто не готов защитить. Я один, совсем один. Никто мне не верит, и мне не на кого больше положиться.

– Здравствуйте, Андреас. Меня зовут Мария, а это – мой коллега Рольф.

Они облачились в обычную одежду. Тот, которого зовут Рольф, несет с собой сумку прямоугольной формы.

В воздухе душно от микроволн, в груди жжет, и я начинаю размахивать руками, чтобы не задохнуться. Я вижу, как Òса шевелит губами, но ничего не слышу.

«Hasta la vista, baby»[28].

Ко мне приближается отец, но я отталкиваю его, двое злоумышленников пытаются поймать меня, но я оказываюсь сильнее, бросаюсь в прихожую и хватаю ключи от машины. Дождь словно разъедает каплями лицо. Скорее в машину и запереть двери, я не вижу, есть ли за мной погоня.

Умчаться.

Убежать.

Нет, не убежать.

Уехать на машине. Я уезжаю. Мне надо в Малагу, спасать Майю и Вильяма. Их необходимо обезопасить. В аэропорт Арланда. Дождь хлещет по лобовому стеклу. Мне надо в Арланду, но на магистрали Вермделеден я выезжаю не на ту полосу. Орстинский тоннель – ловушка, но меня не останавливают. Автомобиль проскакивает мимо их радаров.

Энергия тьмы. Материя тьмы. Девяносто шесть процентов вселенной. Они сами оттуда, и Голос тьмы говорит за них. Я должен найти четыре процента Материи света.

Это единственное, что защитит меня и Майю с Вильямом.

Магистраль Эссингеледен. Знак «Дорожные работы». Мне приходится ехать медленно в средней полосе, главное не смотреть по сторонам, только не смотреть. Мой взгляд – как магнит, он притягивает к себе их всевидящее око, которое водрузили на высокой башне, чтобы обозревать все вокруг. Ему все видно.

Еду дальше, кругом машины – рядом, позади и впереди – но какие из них меня преследуют?

Вот трасса Е4, которая ведет в Арланду. Проезжаю Чисту, Солентуну, Рутебру.

За мной пристроилась машина, черный автомобиль, автомобиль тьмы. Лица водителя не видно, но я знаю, что он меня преследует, они нашли меня, надо съехать с шоссе. Вот съезд, скорее, скорее, скорее – черная машина продолжает свой путь по магистрали, но теперь они знают, где я нахожусь. Надо успеть исчезнуть, прежде чем за мной вышлют нового преследователя. Дорога сужается, они обрушивают на меня потоки дождя, чтобы ухудшить видимость. Капли образуют знаки на лобовом стекле, но дворники стирают их сообщения раньше, чем я успеваю понять смысл. Дорога делает резкий поворот перед указателем «РУСЕРСБЕРГ», там я смогу укрыться, увижу гору и, наконец, обрету покой[29]. Снова прямой участок дороги – я разгоняюсь.

– Я – управляющий тайным знанием, поверенный полной луны!

Красные огни. Мигающие красные огни. Они устроили западню, перегородив дорогу желтым шлагбаумом, и посылают звуковые сигналы прямо мне в голову.

Они думают, что смогут остановить истину.

Они думают, что смогут поймать меня.

Нет, не смогут.

Будиль

Жизнь никогда не перестает удивлять. Она способна изумить даже в трепетную минуту перед самым финалом. По крайней мере, если решаешь, как я, организовать свою смерть, пользуясь последней возможностью бессильного сохранить контроль.

Как же я была не права.

Пока времени до критического момента оставалось достаточно много, эта мысль вселяла оптимизм – смертельная доза снотворного давно хранилась в стакане. Я все подготовила, еще когда могла пользоваться левой рукой. Тот, кто наполовину парализован, не в состоянии выдавить из упаковки таблетки – это я предусмотрела. Старалась продумать все до мелочей.

Но в августовский вечер, который должен был стать для меня последним, я сидела в кресле перед окном.

Жизнь больше всего любишь тогда, когда знаешь, что скоро ее лишишься.

Подожду минутку. Может быть, еще одну? Дождь закончился, и мысль о том, что больше его уже никогда не увидишь, кажется нелепой. Как и сама смерть. И зачем нужна эта жизнь, если она изначально обречена? На что нам смерть? Если в конечном итоге все лишено смысла, зачем нужна эта единственная в своем роде Вселенная, где все будто идеально спланировано? Я никого не просила давать мне жизнь, это решение приняли без моего участия, но теперь, когда, приложив немалые усилия, я наконец к ней привыкла, ее вновь у меня отнимут.

Я долго терялась в своем отчаянии, впадая в безысходность. Безрассудное желание жить дальше боролось во мне со страхом остаться. Я безумно боюсь. Испытываю ужас от того, что ожидает меня перед смертью. Думаю, с болью я справлюсь, меня пугает не она, а беспомощность, полная зависимость от других. Пугает необходимость полагаться на чужую милость.

Я превращусь в нуждающуюся в помощи.

Эта мысль вселяет бо́льший ужас, чем сама смерть. Ведь помогать должна я. Так было всегда, и только так я умею. Теперь мне понятно, как я жила. Помощь стала моим жизненным кредо. Право на существование я обретала, лишь пренебрегая собой и своими интересами. Первое время, узнав о болезни, я думала, будто Кристеру повезло, что он встретил такую, как я. А как бы он иначе выжил? С его мраком в душе и неспособностью находить друзей, фобиями, которые он в себе культивировал, и огромным страхом быть покинутым. Я была рядом. Всегда рядом, смягчая тревоги мужа и обеспечивая быт, с которыми он сам не справлялся. Я полагала, что делаю благое дело и своим самопожертвованием приношу пользу. Но где проходит граница? Решимости природный цвет краснеет в лихорадке мыслей, и я уже больше не уверена в своей правоте[30]. Далеко ли я ушла от Лиллиан, чья чрезмерная опека лишь убеждала его в собственной неполноценности?

Отстранившись, я вижу целостную картину. Вижу нашу взаимозависимость. Я так успешно реализовывала свою острую потребность быть для кого-то важной, что с годами стала незаменимой. Так мне казалось. Поэтому можете представить мое удивление, когда в тот вечер я получила эсэмэс от Кристера. Сидя один на один со стаканом, уместившим в себе смертельную дозу таблеток, я услышала сигнал мобильного телефона.

«Это не вопрос, а просто уведомление. Пять месяцев назад ты оставила наш совместный капитал, не заявив на него претензий. Я принял решение продать таунхаус и, хотя это тебя и не касается, могу сообщить, что планирую переехать в Испанию. Я купил дом, адрес которого тебе знать не нужно. Однако Виктория получит мои контакты, когда я перееду. Кристер».

Ну что тут скажешь? Признаюсь, я почувствовала, как накатывает злость, но прежде чем она успела охватить меня, к своему удивлению, я начала смеяться. Не от радости – нет, это было бы преувеличением – а от абсурдности ситуации. Однажды доходишь до черты, за которой отношение других теряет всякое значение, ведь при окончательном подведении итогов учитываются лишь собственные поступки.

Так что живи с миром, Кристер, здоровья тебе и долгих лет жизни. Придет и твое время посмотреть смерти в лицо.

Именно в тот момент я услышала, как повернулся ключ в замке. Взгляд тут же упал на секретный стакан с таблетками, но мое тело уже не умеет торопиться. Стакан остался стоять на своем месте, когда до меня донесся голос Маргареты.

– Привет-привет! Не бойся, это я. У меня сюрприз. Услышав, как гремят вешалки, я попыталась повернуть голову в сторону прихожей. Зашла Маргарета и резко остановилась, увидев, что я сижу в кресле.

– Ничего себе, ты тут сидишь? А я только что говорила, что ты с трудом встаешь с постели.

Милая, дорогая Маргарета. Подумать только, какую подругу преподнесла мне судьба. Да, до кресла мне добраться удалось, но исключительно по делу и вставать с него я никогда уже больше не собиралась. Стакан с таблетками я тоже не думала, что придется прятать, и вот, Маргарета застала меня врасплох, неспособную сделать ни то ни другое, и раскрыла мою тайну. Я буду ей вечно благодарна. Даже не бросив укоризненного взгляда, она успела спрятать стакан как раз в ту минуту, когда вошла Виктория.

Пришла моя дочь, и вечер, который должен был стать в моей жизни последним, стал нашим первым.

Приближение смерти обладает удивительной способностью смягчать весь подавляемый гнев, покрывая его налетом примирения. Непреодолимые препятствия становятся ничтожны. Впервые мы можем общаться по-настоящему. В прежних обидах поставлена точка, и мы бережно расходуем то немногое время, что мне осталось. Слова не нужны. Наши взгляды отражают одну тоску на двоих. Нам осталось только проживать каждый день, не заглядывая вперед; безмолвными часами дочь держит мою руку и, несмотря на неподвижность, секунды торопятся прочь. Виктория кажется такой маленькой. Совсем как девочка с моих фотографий на стене. Я вижу ее страх, бездонное отчаяние от того, что я ее покидаю. Она пытается скрыть его, но из-за постоянной угрозы своего ухода я все подмечаю. Слышу ее разговоры с врачами. Как она требует новых методов лечения, чтобы остановить процесс, но то, о чем она их умоляет, сродни чуду. Сохраняя выдержку, я стараюсь поддерживать ее. Как я рада, что она рядом. Что нам даровано это время. Но теперь я уже стремлюсь к своему концу.

Теперь я готова.

И все же буду жить, пока смогу. Ради Виктории я выдержу кульминацию своего бессилия.

Я останусь до тех пор, пока она меня не отпустит.

Стойка для капельниц украшена красным елочным шариком. Это Маргарета повесила его к Рождеству. Вот уже четыре месяца как подруга и дочь не отходят от меня.

Больше мне ничего не нужно.

Я прожила жизнь.

Это что-нибудь да значит.

И ведь это уже немало?

Примечания

1

Ближний пригород Стокгольма, район массовой застройки 1960-х годов.

2

Фешенебельный пригород Стокгольма, район индивидуальной коттеджной застройки.

3

Станция метро в центральной части Стокгольма.

4

Деньги! Золото! Быстро! – англ.

5

Скорее! – англ.

6

На пол! На пол! – англ.

7

Деньги! – англ.

8

Отдавай деньги! Или я убью его! – англ.

9

Это все деньги, что у них есть. Вот! Пожалуйста, не убивайте его. – англ.

10

Южная рабочая окраина Стокгольма, которая в 1940-1950-е годы застраивалась недорогим съемным жильем, а в 1960-х – начале 1970-х годов превратилась в социально неблагополучный район.

11

Тед Йердестад (1956–1997) – популярный шведский музыкант и поэт-песенник, в его творчестве скандинавские песенные традиции сочетались с разнообразными жанрами, включая свинг, джаз, регтайм, регги и французский шансон.

12

Ведь вы этого достойны – англ. Фраза из рекламной кампании L’Oreal.

13

Фраза из шведской рекламы мороженого «Магнум».

14

Рекламный слоган.

15

Термин, предложенный Збигневом Бжезинским, осовремененный вариант «хлеба и зрелищ»; возможный перевод с английского: титьковидение.

16

В Уппсале и Лунде расположены два старейших университета Швеции. Город Уппсала находится в семидесяти километрах к северу от Стокгольма, а Лунд – на юге Швеции в провинции Сконе.

17

12 марта 1976 года король Швеции Карл XVI Густав объявил о своей помолвке с Сильвией Ренатой Зоммерлат, дочерью немецкого бизнесмена Вальтера Зоммерлата и бразильянки Алисы Соарес де Толедо. Свадьба королевской четы состоялась 19 июня 1976 года.

18

С середины XIX века белые фуражки с козырьком считались отличительным знаком шведского студенчества. Постепенно они также превратились в символ окончания гимназии.

19

Компьютерная онлайн-игра на логику и словарный запас, аналог «Эрудита».

20

Престижный район в центральной части Стокгольма с самыми высокими ценами на жилье.

21

Шведская рок-группа, 1979–1991 гг.; ведущая солистка – Карин Вистранд.

22

64 000 рублей при курсе 1 шв. крона = 8 рублей.

23

«Затанцую тебя, как ураган», песня группы «Скорпионс» – англ.

24

Простая жизнь – англ.

25

Одна из самых посещаемых художественных галерей Стокгольма, изначально – резиденция принца Евгения (1865–1947), который сам был художником.

26

Присваивается жителям Швеции Налоговой инспекцией при рождении и используется всеми органами власти.

27

Полая пирамида из снежков, внутрь которой ставится зажженная свеча. Одна из распространенных зимних детских забав – такие фонарики обычно сооружают в Швеции в ожидании Рождества.

28

До свидания, детка! – исп., фраза киборга Терминатора из фильма «Терминатор 2: Судный день».

29

Название населенного пункта Rosersberg по-шведски можно прочитать по слогам, каждый из которых образует отдельное слово: ro – покой, ser – вижу, berg – гора.

30

Перефразированная цитата из монолога Гамлета: «И так решимости природный цвет хиреет под налетом мысли бледным» – цит. по: Трагедия о Гамлете, принце Датском. Перевод М. Л. Лозинского // Шекспир В. Полное собрание сочинений: В8 т. / Под ред. А. А. Смирнова. М. – Л.: Academia, 1936, Т. 5. С. 76.

Content

Карин Альвтеген
Эффект бабочки

Будиль

Андреас

Виктория

Будиль

Андреас

Будиль

Виктория

Будиль

Андреас

Будиль

Виктория

Будиль

Андреас

Будиль

Виктория

Будиль

Андреас

Будиль

Виктория

Андреас

Будиль

Примечания