Игорь Журавлёв

Фантазм

Фантазм (от греч. – призрак, воображение, представление) – нарушение памяти, когда события, которые придумал или вообразил человек, кажутся ему произошедшими на самом деле. Разновидность парамнезии.

Парамнезия – нарушения и расстройства памяти, выражающиеся в ложных воспоминаниях; в которых может происходить смешение прошлого и настоящего, а также реальных и вымышленных событий.

Все совпадения с историческими лицами нашей реальности являются совершенно случайными.

Глава I

"Я не уверен, надо ли вам это знать, но я уверен, что должен это рассказать".

Стивен Кинг "Колдун и кристалл".

1941 год, СССР.

Шел второй месяц Великой Отечественной войны. Самой страшной войны за всю историю Российского государства, как бы оно ни называлось в разные исторические периоды своего существования. Пока ещё было не очевидно, что война будет настолько разрушительной. Пока ещё все надеялись на лучшее. Но немцы пёрли и пёрли вперед, как тараном сметая Красную Армию, прославленную во множестве предвоенных фильмов, стихов, книг, воспетую в десятках песен, с удовольствием распеваемых советским народом, верящим, что первая в мире истинно народная армия является и самой сильной армией в мире. Позади уже были победы, которые подпитывали это чувство превосходства и гордости. Это, конечно, убедительное поражение японцев в необъявленной войне у реки Халхин-Гол на территории Монголии. А так же победа в "Зимней войне" с Финляндией, не настолько убедительная, гораздо более кровавая для СССР, но, как известно, победителей не судят. Победители сами судят всех и сами устанавливают, кто виноват, а кто прав. При этом, понятно, что главными злодеями всегда объявляется именно побежденная сторона. Что, впрочем, вполне укладывается в народные представления о том, что, в конце концов добро побеждает всегда. А если победители представляют силы добра, то, конечно же, побеждённые олицетворяют собой зло. Простая до наивности схема, совершенно не очевидная, но главное, вполне рабочая.

Однако, несмотря на народные чаяния и навеянные важнейшим из искусств представления, "непобедимая и легендарная" Рабоче-Крестьянская Красная Армия оказалось совершенно не способна противопоставить стальному тевтонскому катку хоть что-то сравнимое по классу и опыту. Десятки тысяч красноармейцев уже оказались в плену и, таким образом, были выведены из игры, что было чрезвычайно обидным для генералов, которые так на них рассчитывали! Тысячи убитых давно перекрыли все запланированные теми же генералами "допустимые потери", что опять же не могло их радовать, ведь, погибая не вовремя, не в соответствие с планами командования, бойцы, тем самым эти планы нарушали. К сожалению, нарушителей уже никак нельзя было привлечь к ответственности. Вместо них потеть приходилось самим генералам собственными толстыми телесами, затянутыми в плотные мундиры цвета хаки, в кабинетах других генералов с более убедительным количеством звезд в петлицах. Что поделать, реальность вообще редко, если не сказать – никогда, не интересуется теми планами, которые составляют люди. У нее свои планы, никак не связанные с желанием копошащихся на планете ее обитателей. Недаром же говорят в народе: хочешь насмешить Бога, расскажи Ему о своих планах. Впрочем, государству, от Бога официально отказавшемуся, даже рассказать было некому. Олицетворением советского бога тогда был сам товарищ Сталин, хоть и любивший иногда пошутить, но над срывами государственных планов смеяться отказывающийся наотрез.

А в это же самое время природа, словно желая хоть как-то компенсировать затеянную людьми свою любимую игру в войнушку, цвела всем разнообразием своей флоры и пела соловьями, жаворонками и другими, не столь известными широким массам, пичугами. Прочая фауна так же активно размножалась и была занята делами насущными, не обращая внимания на чужие проблемы. Да и какая, собственно, разница, коли и немцам и русским одинаково нравится соловьиная трель?

Впрочем, если уж говорить о природе, она явно планировала свое собственное контрнаступление на территории СССР. О чем пока неведомо было уже привычно радующимся победам германского оружия Фрицам и Гансам, легендарным героям и победителям Польши, Дании, Норвегии, Бельгии, Нидерландов, Люксембурга и Франции, не считая остальной европейской мелочи, которые с веселым гоготом купались нагишом в многочисленных прудах и речках новых территорий Тысячелетнего Рейха, смущая своим видом непривычных к такому ню местных деревенских баб.

Лето 1941-го года выдалось необычайно жарким, что, по народным поверьям, предвещало очень холодную зиму. Синоптики сегодня утверждают, что это неверная примета, впрочем, те же самые синоптики вынужденно признают, что зима 1941 – 42 года на Европейской территории России была самой холодной за весь XX век. Но это то, о чём пока известно только нам, далеким потомкам, и о чём вовсе не думали в то время победители Европы, планировавшие закончить очередную войну к осени. Они еще не были знакомы с русским генералом по фамилии (или имени?) Мороз, который под Москвой в одиночку, как твердят записные русофобы, сломает все их планы. Пусть мы с вами знаем, что далеко и даже совсем не в одиночку, однако поможет СССР он очень крепко.

Но зачем, скажите, думать о плохом и совершенно неизвестном, когда солнце светит, птицы поют, враг бежит, а куры и яйки в деревенских курятниках столь же вкусны, сколь и бесплатны? И бравые солдаты Вермахта фотографировались на фоне подбитых советских танков и колонн пленных дикарей, широко улыбаясь прямо в самые лучшие в мире цейсовские объективы, чтобы послать эти фотографии своим белокурым Мартам и Гретхен. Белокурые, в свою очередь, верили, что женихи скоро вернутся, загруженные экзотическими подарками, и шили красивые платья, чтобы встретить их в своем, женском всеоружии.

* * *

Советские военнопленные, голодные, грязные и смертельно уставшие, в большинстве своём сломленные морально, уныло плелись длинными колоннами, глотая пыль и слезы бессилия. Плелись под охраной тоже очень уставших и грязных от всепроникающей пыли солдат из далекой Германии, которые, тем не менее, смотрелись куда более бодро, по-хозяйски оглядывая всё вокруг. Пленные по большей части шли молча, угрюмо глядя себе под ноги, лишь иногда перекидываясь друг с другом скудными фразами:

– Как думаешь, Василий, куда нас ведут?

– Да кто ж их знает, Петро? Думаю, что куда-нибудь да приведут.

– Эх, пожрать бы! Два дня ничего не жрамши… Как думаешь, покормят?

– Ну, ежели не расстреляют, то, должно, покормят.

– Не, таперича уже не расстреляют, – встрял в разговор обросший светлой щетиной дядька средних лет со старшинской "пилой" в петлицах – не иначе, сверхсрочник.

– Правда, ты точно знаешь? – с надеждой обернулся к нему Петро.

– Ну, посуди сам, – обстоятельно заговорил дядька, – пошто им нас цельный день куда-то вести, ежели бы хотели расстрелять? Давно бы построили в шеренги, да прошлись из пулеметов, всех и делов-то. А так, выходит, что жить пока будем. А раз мы им живые нужны, значит, и покормят. Это, брат, называется – логика, слышал?

– А на что мы им нужны, как считаешь? – не унимался дотошный Петро, не до конца удовлетворённый ссылкой на логику.

– Ну, как на что? – пожал плечами собеседник. – Мало ли какой работы есть, где дармовые работники пригодятся, что за кусок хлеба пахать будут? Вот и рассуди, что невыгодно им нас убивать.

– Комиссаров с жидами, может, и шлёпнут, конечно, – помолчав, задумчиво добавил он.

– А жидов-то за что? – встрял в разговор, доселе помалкивающий и прислушивающийся Василий.

– Дык их всегда бьют, при любой заварухе, на всякий случай, наверное. К тому же, почитай, все наши комиссары жиды и есть, – дядька вновь помолчал, пожевал треснувшими от жажды губами и неуверенно добавил, – ну, может, и не все, но большинство точно. А германцы жидов отчего-то особенно сильно не любят. Видать, досадили они им чем-то очень, как увидят жида – хошь мужика, хошь бабу, хошь дитё малое – тут же стреляют на месте.

Слушая этот разговор, непроизвольно вжимал голову в плечи идущий на шеренгу впереди рядовой Лёва Моисеев. Воспитанный на идеалах интернационализма молодой человек восемнадцати лет от роду, призванный на действительную военную службу весной этого года, мало когда до этого задумывался о своей национальности. Он был комсомольцем, и ни в какого Бога, которым его постоянно доставала бабушка, не верил. Как не видел никакой разницы в том, какой национальности тот или иной человек. Да, он еврей, но разве это главное? Главное в том, что он такой же советский человек, как и все остальные люди в СССР. Так он думал всю свою недолгую жизнь. Но сейчас, слушая эти страшные слова, древний родовой страх избранного Богом народа разом охладил текущий по спине горячий пот, так, что Лёва поежился и с подозрением покосился на шагающих рядом товарищей. Друзья они ему или враги; выдадут его немцам, спасая свою шкуру, или нет? А потом, сам того не замечая, зашептал опухшими губами слова древней молитвы, которую еще с детства бабушка заставляла его учить и которую он, как думал до этого, давно и благополучно забыл: "Барух Ата, А-донай Элоэну вЭлоэй авотэну Элоэй Авраам Элоэй Йицхак вЭлоэй Яаков, аЭль агадоль агибор веанора, Эль эльйон гомэль хасадим товим веконэ аколь везохэр хасдэй авот умэви гоэль ливнэй венээм лемаан шемо беаава".

Раз за разом. Лёва повторял древние как мир слова, с надеждой глядя в бездонное и безоблачное небо. Он забыл сейчас о том, что он комсомолец, интернационалист и атеист. Но вдруг ощутил свое неразрывное внутреннее родство со всеми поколениями предков своего некогда великого народа, уже двадцать веков как рассеянного по миру, но не потерявшего свою идентичность. И слизывая неожиданные соленые слезы запекшимся языком, он все повторял и повторял, тихо, чтобы никто не услышал: "Зохрэну Адонай Элоэну бо летова уфокдэну во ливраха веошиэну во лехайим товим, увидвар йешуа верахамим хус вехонэну верахэм алэну веошиэну, ки элэха энэну ки Эль Мэлэх ханун верахум Ата".

Лёва не видел, как на него с кривой ухмылкой искоса посматривает шагающий в том же ряду его ровесник Бодя Кондратюк. Богдан был родом с самого Львова – древней столицы Галицко-Волынского княжества, называемого иначе – Русским королевством, потом побывавшего в составе Польско-Литовского государства, потом ставшим столицей Королевства Галиции и Лодомерии в составе Австро-Венгерской империи, потом был частью Польского королевства в составе Российской империи, с 1919 года – окраиной независимой Польши, а с 1939-го вошел в состав СССР.

Богдан всей душой любил свой действительно очень красивый и удивительный город. И вот теперь его родной Львов освобожден от красной оккупации и Бодя искренне верил, что это только начало новой и, безусловно, великой истории лучшего в мире города. Бодя ждал только часа, когда можно будет рассказать немцам, что он всегда мечтал вступить в их армию и вместе с ними бить ненавистных москалей, жидов и пшеков, веками угнетавших их народ. А первое, что он сделает, это сдаст немцам того вон жидёныша, молящегося сейчас своему чертову богу и надеющегося, что он его спасет. Как бы ни так, вновь, несмотря на смертельную усталость, ухмыльнулся Бодя, хватит, настрадался уже его народ и от русских и от жидов. Жидов Бодя отчего-то искренне ненавидел даже больше, чем москалей и пшеков, всем своим сердцем веря, что от них самые большие беды его народа. И Богдан, будучи человеком верующим, с детства посещающим воскресную школу, тоже зашептал про себя так, чтобы не слышали идущие рядом: "Боже, будь милостивий до мене, гр╕шного. Боже, очисти гр╕хи мо╖ ╕ помилуй мене. Без числа згр╕шив я, Господи, прости мене. Во ╕м" я Отця, ╕ Сина, ╕ Святого Духа. Ам╕нь".

А охранявшие всех их солдаты Вермахта, были подпоясаны ремнями, на пряжках которых было написано "Gott mit uns". Они рассчитывали на того же самого Бога, что и Лёва с Богданом, уверенные, что в этот раз Он точно на их стороне. Бог, как они считали, не мог быть против них, особенно после стольких лет позорного и мучительно для немецкого народа Версальского мира. Каждый из них помнил годы страданий простых людей после подписания этого договора. Каждый твёрдо верил, что высокие цены, низкая заработная плата, безработица, непомерные налоги, инфляция – всё это имело своим корнем "Версальский диктат", как в Германии называли Версальский мирный договор. Отчасти это именно так и было. И именно на этих чувствах и народных страданиях сыграли нацисты. Но теперь, верили парни с арийской кровью, всё изменится, теперь они будут диктовать миру, как тому следует жить. Наконец, настал час расплаты за все их унижения!

Так же страдавшие от жары, они тоже мечтали поскорее добраться до места, чтобы сдать эту пародию на солдат охране наспех организованного концентрационного лагеря, по сути – просто голой земли, обнесенной колючей проволокой. А самим, отдохнув и перекусив, двигаться дальше, на восток, приближая очередную великую победу германского духа. Они ведь ещё не знали, что Красной армии надо было лишь продержаться до прихода генерала Мороза, тормозя стальной тевтонский каток телами своих винтиков, иначе именуемых красноармейцами. Они ведь и сами были точно такими же винтиками в планах своих генералов. Просто военная удача была пока на их стороне. Но удача, как известно, девушка с переменчивым характером.

Зато явно что-то такое подозревали красные командармы, в ожидании подмоги от родной природы. А может, просто не зная, что еще делать, бросавшие под гусеницы немецких, чешских и прочих, собранных со всей Европы, панцеров всё новые и новые "человеческие ресурсы" (это ведь звучит совсем не так страшно, нежели "живые люди", правда?), разумно полагая, что ничего особенного в этом нет, бабы вполне способны нарожать новых солдат – на то они и бабы, дело их такое. А коли так, то и беспокоиться практически не о чем, совесть чиста и спокойна в своей классовой правоте. Уж коли любому человеку всё равно придется когда-то умирать, так пусть их солдаты умрут хотя бы с пользой для Родины, задержав продвижение гремящей и лязгающей траками огромной фашистской гусеницы. Потому и злились они на сдававшихся в плен толпами голодных бедолаг в дырявых ботинках с рваными обмотками, не желавших по своему скудоумию хоть на минуту задержать своими никчемными, пусть и почти безоружными телами лучшие в мире танки.

Впрочем, лучшими эти танки были лишь на просторах Европы и ровно до тех пор, пока не встретились с удивившими своей непробиваемостью "Климами Ворошиловыми", в сокращении – "КВ". Но это уже частности, ведь опыт и дисциплина со времен римских легионов, а то и гораздо раньше, всегда побеждают одиночных героев. А того и другого у немцев пока ещё было несравнимо больше.

Глава II

1941 год, СССР.

1 августа 1941-го года лишь недавно оправившийся от страха, охватившего его после первых известий о том, что немцы рвут на части его армию, захватывая один город за другим, Сталин позвонил первому секретарю ЦК КП(б) Украины и члену Политбюро ЦК ВКП(б) Никите Сергеевичу Хрущёву в Киев. Неторопливо расспросив его о делах и вежливо справившись, всё ли хорошо в семье, сообщил, что он, посовещавшись с товарищами, решил назначить Никиту членом Военного совета Главного командования Юго-Западного направления, курирующего Южный, которым командовал Кирпонос и Западный, под командованием Тюленева, фронта. Командующим направлением был назначен Семен Буденный. "Вот, с ним вместе и будете Родину защищать, – сказал Сталин, добавив – выезжай немедленно, время дорого".

За два дня сдав все дела своему заму Бурмистренко, и попрощавшись с семьей, Хрущёв вылетел в Полтаву. Однако там выяснилось, что штаб командования расположился в двадцати километрах западнее, в здании управления одного из совхозов. А потому уже через два часа, плотно пообедав и изрядно выпив с накрывшими "поляну" местными товарищами, Никита Сергеевич выехал из Полтавы на горкомовской "Эмке" в сопровождении взвода охраны, трясущегося в кузове двухтонного трехосного грузовика "ГАЗ – ААА".

* * *

Начальнику охраны старшему лейтенанту НКВД Сергею Акимову было уже под сорок, и он искренне надеялся, что возглавив охрану Хрущева, он нашел себе теплое местечко. Не без помощи брата, конечно, служившего в секретариате ЦК КП(б) Украины, но когда и у кого было иначе? Без своей руки никак не пробиться, что в царские времена, что сейчас. Главная задача для него на ближайшее время – понравиться Никите Сергеевичу и постараться закрепиться возле него. Тот, хоть и любит поорать и даже может, психанув, по морде заехать, но вообще мужик отходчивый, хотя и очень самолюбивый. Однако было у Сергея предчувствие, что этот маленький коротконогий толстячок далеко пойдет. А если это так, то и он, Акимов, с ним вместе. Ничего, он не подведет. Он эту школу прошел полностью и знает, когда надо польстить, а когда выставить себя этаким туповатым служакой. Очень важно создать впечатление полной надежности и абсолютной преданности хозяину, а это он умел. Этому он выучился, жизнь научила.

А потому старший лейтенант НКВД строгим начальственным взглядом осмотрел свой взвод, ощетинившийся штыками, поправил свой командирский ППШ и подумал о том, что надо бы перевооружить весь взвод на автоматы – для охраны лучше оружия не найдешь. При случае надо намекнуть Никите Сергеевичу, чтобы он распорядился – его же персону охраняем, значит, это в его собственных интересах.

– Бойцы! – крикнул он, стоя на подножке кабины и стараясь переорать рокот работающих двигателей двух машин, – помните, кого мы охраняем! Всем внимательно смотреть по сторонам, при малейшем подозрении стучите по крыше кабины. Помните, фронт рядом, вражеские диверсанты могут быть и в советской военной форме. А потому, увидел кто человека, неважно как одетого – стучи в кабину. Всем всё ясно?

– Так точно! – браво рявкнули бойцы. Они тоже были довольны службой, охрана высокого лица – это тебе не на фронте вшей кормить! Тут тебе и пайка сытная и обмундирование справное, да и опасности особой нет, в атаку на верную смерть никто не пошлет.

Еще раз строгим начальственным взглядом обведя взвод, и остановив глаза на каждом лице, чтобы каждый проникся до печёнок, Сергей уселся в кабину, рядом с шофером. Тот не был из их ведомства, просто в Полтаве реквизировали машину для доставки Хрущева в штаб направления, после чего водитель с машиной должны были вернуться. "По приезду на место надо будет сразу озаботиться собственным транспортом, – сделал себе заметку Акимов, – а то у водителя даже оружия нет. Непорядок".

А тут как раз прибежал посыльный от Хрущева и сказал, что можно трогаться, "Первый" отдал команду. Акимов кивнул посыльному, дав понять, что услышал и, обернувшись к шоферу, сказал:

– Ну, давай, браток, трогай помаленьку. Как машина-то, не подведет?

Шофер, с усилием и скрежетом переключая рычаг коробки передач на первую, пожав плечами, ответил:

– Да не должна подвести, только что с капитального ремонта пригнал. Но техника – дело такое…

И он покрутил ладонью над головой, иллюстрируя сложность, капризность и непредсказуемость управляемого им агрегата. На что Акимов, недолго думая, молча поднес свой внушительный, поросший черными волосками кулак прямо к носу шофера. Тот скосил глаз на кулак и уже совсем другим тоном, напоминавшим стиль старорежимных лихачей-извозчиков, произнес:

– Не извольте беспокоиться, доставим с ветерком.

В это фразе из прошлого не хватало только слова "барин" или, в данном случае – "ваше благородие". Старший лейтенант НКВД с подозрением посмотрел на водилу, но шофер, сделав лицо кирпичом, всем своим видом намекал, что водителя в пути отвлекать не следует.

– Ну, ну, – хмыкнул Акимов и замолчал. Однако поставил для себя еще одну заметочку – приглядывать за шофером. В деле охраны мелочей не бывает. Сейчас у него интересная фраза вырвалась, а там, глядишь, окажется, что он какой-нибудь засланный казачок из заграничных белогвардейских кругов, мечтающих о реванше. Об этом им постоянно комиссар на политзанятиях напоминал. Но это все потом.

* * *

В это же время Никита Сергеевич Хрущёв, трясясь и подпрыгивая на колдобинах проселочной дороги, от которых нисколько не спасали жесткие рессоры "Эмки", в одиночестве сидел на заднем сиденье этого шедевра отечественного Автопрома. Нет, вы не подумайте, машина для своего времени вполне себе ничего, без буржуазных излишеств, правда – все строго функционально. Конечно, не "Роллс-ройс", на котором в свое время разъезжал Ленин и не шикарный "Паккард" Сталина, но ведь и он сейчас не в Москве и даже не в Киеве, а в прифронтовой полосе. Поэтому задача у "Эмки" одна – доставить пассажиров из пункта "А" в пункт "Б", а все удобства будут после победы.

Если эта победа состоится – промелькнула крамольная мысль. Никита попытался прогнать ее подальше, но это плохо получалось. Как ни крути, ситуация была критическая, об этом он, первый секретарь компартии Украины, знал, в отличие от многих других, очень хорошо. Сведения доставлялись ему точные и подробные, он всегда требовал этого от своих подчиненных. В мирное время точные сведения были нужны для того, чтобы удержаться наверху, в ближнем круге вождя, куда ему удалось пролезть с большим трудом, умудряясь становиться, когда нужно – полезным и незаменимым, а когда нужно – шутом и объектом глумления на полуночных попойках главного грузина страны. Это помогало казаться верным и, что гораздо более важно, безопасным. Всё же эти кавказцы, что ни говори, очень любят подхалимов и льстецов, в этом их уже не переделаешь. И такими они остаются внутренне даже тогда, когда сумели вскарабкаться на самые вершины власти.

Никита все это знал и каждый раз спокойно и тщательно просчитывал ситуацию, решая, что, как и когда сказать, умудряясь при этом казаться всем простым и свойским мужичком недалекого ума. И в этом все они ошибались. Ум у Хрущёва был острый и сугубо прагматичный, для достижения вершин власти он ни мало не задумываясь шел по трупам – и это не оборот речи. Он был предан вождю на все сто процентов, до донышка. Но, это он о себе знал и ничуть не стеснялся такого знания, только до тех пор, пока тот был самым сильным зверем в стае. А пока что конкурентов Хозяину не видно. А там… в душе Никита строил далеко идущие планы – Хозяин не вечен, кто придет после него? И почему бы это не быть ему самому, он достоин не меньше, а, может даже и гораздо больше других.

Хрущёв покрутился на сиденье, устраиваясь удобнее, и отгоняя прочь мысли, пришедшие не вовремя. Сейчас главное выиграть войну, а это, он уже хорошо понял, будет совсем не просто. Шансы даже не пятьдесят на пятьдесят, а, скажем, восемьдесят на двадцать, где 80 % сейчас у Гитлера и его союзников. Да и то, это только лишь в том случае, если с востока не ударит Япония. Войну на два фронта они не потянут – нет, не потянут, Никита был в этом уверен абсолютно. Если япошки ударят, повалится СССР как карточный домик, – так он глубоко внутри считал. Не то, чтобы Хрущёв не верил в мужество и профессионализм Красной Армии, но прошедшие полтора месяца войны сильно пошатнули эту веру. Да, конечно, в Гражданскую они тоже были окружены со всех сторон. Но тогда все же война была другая, почти не было ни танков, ни самолетов. А те, что были, разве можно сравнить с нынешними? Да и люди были сейчас не те, не было того идейного накала в них, расслабились, пропаганда убедила, что они всех сильнее и разгромят любого врага на его же территории. Из-за этого сейчас у людей шок и страх: как же так, неужели, нас обманывали? А потому сейчас все висело буквально на волоске.

При мысли об этом, Хрущев громко и грязно выругался. Шофер от неожиданности вздрогнул и удивленно оглянулся, но наткнулся на такой угрюмый взгляд пассажира, что гимнастерка на спине моментально намокла от пота. Никита с отвращением посмотрел на эту намокшую гимнастёрку шофера и с досадой плюнул себе под ноги и растер сапогом плевок, не обращая внимания на телодвижения водителя и удивляясь сам себе: что это его так накрыло? Может отходняк от выпитой за обедом водки начинается? Да нет, пить водку ему не привыкать, а там он и выпил-то не так и много, меньше бутылки в совокупности, да под хорошую закуску – знатное украинское сало, которое Никита очень любил. Доза для него совсем небольшая, а потому дело не в водке, а в чем-то другом. Но в чем конкретно он понять не мог. Было какое-то предчувствие в нем, предчувствие чего-то очень и очень нехорошего, правильнее сказать – совсем плохого, что должно вот-вот произойти. Какая-то тоска (смертная – мелькнуло в голове) не давала ему покоя, что-то не так, чего-то он не знал и не предвидел. И эта тоска так придавила его, что он уже открыл было рот, чтобы скомандовать поворачивать назад, в Полтаву, но вовремя прикусил язык. Как он это обоснует – почудилось что-то? Нет, это совершенно невозможно, у него приказ Хозяина, а тот может и расстрелять под горячую руку, не таких героев и народных любимцев расстреливали – не ему чета! Особенно сейчас, когда тот, это Никита знал точно, сам в панике и мечется, не зная и не понимая, что делать. Никита выдохнул, расстегнул верхнюю пуговицу на кителе и попытался расслабиться. Получалось плохо, но все же стало чуть легче.

Внезапно он вспомнил всех своих трех жен. Первую – Ефросинью, которую он любил со всем пылом юности и с которой прожил всего-то шесть лет от свадьбы до ее смерти от тифа. Ефросинья оставила ему дочку Юленьку и сына Леню.

Вторую звали Марусей – мать-одиночка, которую Никита взял больше из жалости, чем от любви, потому и развелись они уже меньше, чем через два года. Никита и потом долго продолжал ей помогать, хотя детей она ему так и не принесла. Нельзя сказать, что он был совсем плохим человеком. Вовсе нет, просто жизнь так сложилась, – опять с удивившей его тоской, будто оправдываясь перед кем-то, подумал он.

Третья жена, его сегодняшняя супруга – Нина, её он уважал и тоже по-своему любил. Первый их ребенок – доченька, умерла совсем малюткой. Но потом Нина все же одарила мужа тремя детьми – дочерью Радой, сыном Сергеем и еще одной дочкой – Леночкой, самой маленькой, любимицей, всего-то ей сейчас четыре годика.

Никита невольно улыбнулся, подумав о детях, вспомнив шалости малышей и от этих мыслей, наконец-то расслабился. Что это и правда, так на него накатило? Все ещё будет хорошо, не может быть иначе, столько планов, столько дел впереди! Победим мы Гитлера этого окаянного, обязательно победим, пол страны угробим, да хоть две трети, но победим! Главное, не сомневаться в этом.

Он посмотрел в запыленное окно, потом хлопнув шофера по плечу, попросил остановиться и выйдя из машины, направился прямо за ближайший куст. Организм настоятельно потребовал избавиться от лишней жидкости.

Старший лейтенант НКВД Акимов приказал шофёру остановиться и, видя такое дело, отдал бойцам приказ оправиться. Думать о нуждах подчиненных – это первое дело для командира. Сам же он в туалет не хотел, а потому потянулся за папироской, внимательно рассматривая расположенную метрах в трехстах заброшенную, с отвалившимся давно ветряком, мельницу возле речки.

Та смотрелась очень живописно, проросшая кустами и молодыми деревцами. Стоит человеку уйти, природа тут же занимает освободившееся место – философски подумал Сергей. Мальчишкой, будущий старший лейтенант НКВД подрабатывал на мельнице и воспоминания юности захватили его.

Да, время летит быстро, тогда, в его детстве и первой юности была другая страна, другая власть, был царь, аристократы и помещики всякие. Но им, мальчишкам, всё было нипочем, они и не думали об этом, воспринимая такой порядок вещей естественным и незыблемым, установленным на века. По крайней мере, так говорил им их сельский батюшка на занятиях в церковно-приходской школе: царь, дескать, от Бога, власть от Бога, что они и выводили, высунув языки от усердия, на листках бумаги своим корявым почерком с неизменными кляксами, под диктовку отца Тихона.

От Бога или не от Бога, а вишь, как все повернулось, – думал Акимов. Так закрутило страну, так стало всё быстро меняться даже в их деревенской, веками размеренной и неторопливой жизни. Кем бы он был, если бы не революция? Да обычным, всеми понукаемым крестьянином, к тридцати годам уже приобретшим радикулит от тяжелой сельской работы. И мысли все его были бы о посеве, да урожае, о дожде и о детях, которых надо прокормить, обуть, одеть, пристроить к делу или к мужу, если девка родится. А сейчас, при новой, советской власти он кто? – Большой начальник, всеми уважаемый, дети в школу ходят, старший уже в институт поступил. Никакой тяжелой физической работы, никакого радикулита, хотя уже почти сорок лет без года. Тело еще полно сил и энергии от хорошей пищи и здорового образа жизни. А там, если всё пойдет как надо, получит он капитана, а там, глядишь, и майора. А майор НКВД – это вам не армейский майоришка, это уже почти генеральское звание! Там до старшего майора, считай – генерала, всего один шаг. А во время войны продвинуться в звании, особенно состоя при важном лице, гораздо проще, чем в мирное время. Конечно, на фронте ещё быстрее в званиях растут за счет гибели командиров, но ведь там и риск несравнимо выше. А мертвому звания ни к чему, это все знают. Поэтому, – подумал Акимов, внимательно осматривая окрестности в очередной раз, – лучше пусть медленнее, но зато надежнее.

Мысль о том, что мельница может быть отличным местом для снайпера не то, чтобы совсем не мелькнула у него, сказать такое было бы неправдой, но прошла эта мысль через голову начальника охраны как бы стороной и осталась почти незамеченной. Согласитесь сами, совершенно невозможно было предположить, зачем бы вдруг здесь и сейчас оказался снайпер? Каким образом это можно было бы вообще спрогнозировать? Никто заранее о поездке Хрущёва не знал. Да даже сам Хрущёв не знал – собрались в пять минут, не озаботившись даже предупредить штаб командования о своем прибытии. А потому и мелькнувшую мимолётную мысль о том, что надо бы отправить пару бойцов осмотреть мельницу, товарищ старший лейтенант госбезопасности отбросил как совершенно излишнюю. Пока они дойдут, пока вернутся, Хрущев уже даст команду на отправку. Вон, он уже из кустов выходит.

Да ведь, честно говоря, война только началась, да и не был старлей профессиональным военным, фронтового опыта не имел. К тому же, отстреливать из снайперской винтовки нежелательных фигурантов в это время было ещё не очень принято, не только в СССР, но и во всем мире. Сейчас больше полагались на взрывчатку, в крайнем случае – на ледоруб. А снайперская винтовка как способ устранения конкурентов войдет в моду лишь десятилетия спустя. Что, между нами говоря, странно. Но такие простые и, казалось бы, очевидные с точки зрения потомков, решения, часто не приходят и в голову современникам. Такова инерция мышления, ничего не поделаешь.

Глава III

1945 год, СССР.

Тем временем, снайпер ждал уже второй час, удобно вытянувшись на оборудованной по всем правилам лёжке на чердаке (или как там называется это помещение, он никогда прежде не видел мельниц) этой самой старой и полуразрушенной мельницы. Он не нервничал, не торопился, умение ждать – одно из главных в его профессии, если не самое главное. Изредка поглядывая на квадратный циферблат наручных часов "Командирские", он жевал травинку, уставившись в потолок, другой рукой поглаживая приклад верной СВД, аккуратно лежащей рядом. Если бы на чердаке той мельницы каким-то образом оказался историк вооружения из будущего, он бы очень удивился тому, что у снайпера в 1941-м году была винтовка, принятая на вооружение лишь спустя двадцать два года. Или, например, часы, выпущенные лишь через тридцать с лишним лет? Но, посудите сами, откуда здесь было взяться ушлому историку из будущего? Поэтому никто не удивлялся, не задавал коварных вопросов, и вообще вокруг стояла удивительная тишина, которая почти совсем не известна жителям городов. Пение птиц и еле слышное журчание воды в запруде у речки лишь подчеркивали эту тишину, удивительным образом делая её почти идеальной. Горожанам знакомо это ощущение, когда, попадая в лес или в деревню, ты в какой-то момент вдруг чувствуешь: что-то не так. И лишь спустя какое-то время, перебрав всё, ты, наконец, понимаешь, что именно не так, о чём кричат все твои органы чувств, – просто вокруг очень тихо, совершенно непривычно тихо, оглушающе тихо. И лишь поняв это, ты расслабляешься по-настоящему, отдаваясь этой тишине всем своим уставшим от шума телом.

* * *

Игорь Романов считался лучшим снайпером не только на курсе, но и во всем их Рязанском, высшем воздушно-десантном командном Краснознамённом училище имени Ленинского комсомола. Поэтому, когда перед самым выпуском в 1986 году его вызвал к себе начальник спецчасти и предложил после получения звания лейтенанта продолжить службу в одном суперэлитном подразделении, он даже раздумывать не стал. О том, что недавно был создан Центр Специального Назначения (ЦСН) КГБ СССР, куда отбирают лучших из лучших солдат и офицеров из всех частей и подразделений армии и госбезопасности, отдавая предпочтение тем, кто прошел Афганистан, у них только ленивый не говорил. И многие мечтали туда попасть, потому что, по слухам, эти ребята не отдыхали по гарнизонам и не занимались шагистикой с новобранцами, а делали реальные дела по специальности. По той специальности, по которой их и готовили и что они умели делать лучше всего. А Игорь срочную службу как раз воевал в Афгане, снайпером в составе разведроты 56-ой Отдельной десантно-штурмовой бригады. Возвратившись с этой войны, он и поступил в училище, просто потому, что ему понравилось воевать. Случатся, знаете, и такое. Он знал, что многие его ровесники, как и он, побывавшие "за речкой", проклинали и службу и эту бессмысленную войну, но для него лично было всё иначе. Он словно был рожден для войны, как говорил его комроты: "Какие-то люди рождаются в рубашке, какие-то с серебряной ложкой во рту, большинство – просто голые, как и положено. Но ты, Игорян, родился со снайперской винтовкой в руках". Там, на войне, всё было просто и понятно: есть свои, есть враги. И уходя в очередной рейд, они были все равны – командиры и рядовые, все связаны одной цепью. Это, конечно, не отменяло дисциплины, без дисциплины на войне вообще сразу смерть, но между собой в личных разговорах они обращались друг к другу по-простому. Поэтому и комроты сказал ему тогда не "сержант Романов", а просто – Игорян, как его называли пацаны у них во дворе, там, в далеком Ростове. Потому и Игорь в ответ лишь ухмыльнулся и погладил приклад своей винтовки. Они были свои, ближе любой родни, каждый был обязан друг другу жизнью не по одному разу. Комроты и написал ему характеристику в училище и, видит Бог, никто не смог бы написать лучше.

И тогда, год назад, в том кабинете начальника спецчасти он без раздумий дал свое согласие, подписав бумагу о неразглашении их разговора и сделанного ему предложения. И уже через месяц, сверкая парадными золотыми погонами с двумя маленькими лейтенантскими звездочками, он стоял перед КПП Центра специального назначения КГБ СССР под Москвой. И с тех пор ни разу не пожалел о принятом предложении.

Тогда он, помнится, еще удивился, что прямо с КПП его сопроводили не в штаб для представления, как это было положено, а в другой корпус, где он переступил порог кабинета штатного психолога Центра, тогда еще старшего лейтенанта (а сейчас уже капитана) Соколова. Так было написано на табличке, прикрученной к двери.

Старлей выглядел слишком молодо, точно младше его, но у Игоря тогда не было времени думать о постороннем. Он просто мельком отметил это, подумав, что некоторые люди, бывает, выглядят гораздо моложе своих лет, а некоторые, наоборот, старше. Ничего странного, просто личные особенности организма. А затем Романов сделал то, что уже привык делать на автомате. Он вытянулся по стойке смирно и отрапортовал, приложив ладонь к фуражке:

– Товарищ старший лейтенант, лейтенант Романов прибыл для дальнейшего прохождения службы.

Слова "лейтенант Романов" в очередной раз прозвучали музыкой в его ушах. Все ещё не мог привыкнуть к тому, что он теперь настоящий офицер. Нет-нет, да и косил глазом на погоны.

Хозяин кабинета кивнул и дружелюбно ответил, начав с представления:

– Старший лейтенант Соколов. Как вы, наверное, уже поняли, лейтенант, я здесь исполняю обязанности психолога. Вероятно, по прибытии в часть, вы ожидали увидеть не меня, но так уж у нас принято. У нас здесь свои правила, в этом вам ещё предстоит убедиться. Поэтому вновь прибывшие для прохождения службы всегда сначала проходят собеседование у психолога, то есть – у меня.

Он секунду помолчал и добавил:

– Впрочем, как и те, кто вернулся с боевого задания.

Увидев загоревшиеся при последних словах глаза Романова, Соколов усмехнулся и предложил ему пройти в дальний угол кабинета, где стояли два удобных кресла напротив друг друга.

– Прошу вас, Игорь, присаживайтесь. Вы не возражаете, что я вас по имени называю? Мы с вами почти ровесники, к тому же оба прошли Афган, поэтому у нас много общего. Да и в званиях тоже не сильно друг от друга отличаемся. Поэтому, предлагаю называть меня просто Егором. Ну, или, если уж совсем неудобно, Егором Николаевичем. Но лучше все же Егором.

– Так точно, то есть, эээ, хорошо, Егор, – немного запнувшись, произнес Игорь, усаживаясь в мягкое кресло.

– Вот и отлично, – потер ладони хозяин кабинета, – тогда, может, чаю? У меня есть настоящий индийский!

– Неужели, со слоном?

– Лучше, Игорь, гораздо лучше. Открою вам секрет: так называемый "Индийский" чай со слоном на пачке – это смесь индийского чая с краснодарским и/или грузинским. А у меня есть стопроцентный цейлонский. Цейлон – это такой остров у берегов Индии, на котором выращивают лучший в мире чай. Сейчас сам убедишься.

И чай оказался действительно очень вкусным и Игорь немного расслабился. Возможно поэтому первый вопрос старшего лейтенанта застал его врасплох:

– Скажи, Игорь, как ты относишься к чудесам?

– Извините, не понял, к чему? – в растерянности ответил он тогда и увидел, как губы Соколова раскрылись в довольной улыбке. Это уже потом он привык к неожиданным и слишком часто – странным вопросам психолога. А тогда просто не знал, что и ответить.

Игорь, улыбнулся всплывшей перед глазами картине и почти тут же, без перехода, прервав поток воспоминаний, перевернулся на живот и, приложив бинокль к глазам, внимательно осмотрел всё вокруг серьезными глазами, в которых самый предвзятый исследователь не нашел бы и тени сентиментальности. Ничто не должно помещать выполнению задания, никакая лирика воспоминаний. Потом посмотрел на часы и снова улегся на спину. Время ещё есть, а звук автомобильного двигателя он услышит издалека.

Да, ЦСН оказался действительно необычной воинской частью. Если, пройдя срочную в Афгане, а потом закончив военное училище, Игорь считал, что он уже всё знает о военном деле, то здесь ему быстро доказали, что это не совсем так. Нет, к примеру, что такое "тропа разведчика" он знал по училищу и неплохо её проходил. Но вот, например, с "полосой риска", когда ты преодолеваешь определенный участок местности под самым настоящим, боевым, а не холостым автоматным и пулемётным огнем, он столкнулся впервые. И ведь там был реальный риск, что тебя пристрелят, если только ты сделаешь хоть малейшую ошибку!

А ещё были упражнения из курса горной подготовки и переправы вплавь через реку c быстрым течением на подручных средствах. Их учили преодолевать проволочное заграждение под высоким напряжением и нырять на глубину, чтобы там, на глубине, успеть освободиться от оружия и снаряжения. А плавание в полной экипировке и с оружием? А наблюдение за вскрытием трупов в морге? А обучение способам обнаружения слежки и ухода от нее? И это далеко не всё, кое-что даже вспоминать небезопасно, такие подписки давал, что – мама, не горюй!

Он вновь улыбнулся. Да уж, готовили их крепко, а у него ещё были специальные занятия по снайперской подготовке. Которые, к сожалению, не освобождали от всего остального. К сожалению – это тогда так думалось. Сейчас он понимал, что к счастью.

Наверное, нет в мире такого оружия, из которого ему не пришлось пострелять за время подготовки в ЦСН – из самых разных положений при самых необычных обстоятельствах. Когда, например, два бойца стоят позади и стреляют по тебе из автоматов. Ну, не прямо в тебя, конечно, но совсем рядом. А ты доложен, не обращая на это внимания, спокойно выцеливать мишень, которая, кстати, на месте тоже не стоит.

Но самым сложным был экзамен на получение бирюзового билета. Игорь уже думал, что завалит его, а когда прошёл, то сначала даже не поверил что все испытания закончились и не почувствовал ничего, кроме смертельной усталости. Зато сколько было гордости на торжественном вручении этого берета, ибо он уже сам по себе говорил понимающим, что перед тобой не просто лейтеха-десантник, а настоящий волкодав, элита спецподразделений.

А дальше пошли командировки, одна удивительнее другой. И после каждой – обязательная беседа со старшим лейтенантом, а потом и капитаном Егором Соколовым. И, положа руку на сердце, Игорь признавал, что без этих бесед было бы гораздо сложнее перенести иногда очень даже неслабый стресс после очередного успешного выполнения задания командования. Именно – успешного, потому что других у них не было. Этот молодой и весёлый парень с глазами, которые умели мгновенно превращаться в глаза умудренного жизнью старца, воистину творил чудеса. И порой не в переносном, а в самом прямом смысле слова. Стоит лишь упомянуть вот такие задания, как сегодняшнее, которые без Соколова и его странных, и порой пугающих, умений были бы просто невозможны.

Глава IV

1941 год, СССР.

В окружающей пасторальной тишине звук моторов снайпер, как и рассчитывал, услышал издалека. Игорь посмотрел на часы и удовлетворенно кивнул, словно заранее знал всё, что должно случиться. Впрочем, он и правда, знал это. Вводная была проста и лаконична: "В 15.07 в квадрат… прибудут два автомобиля, где сделают остановку. В автомобиле ГАЗ М-1, в просторечии именуемый "Эмка", находится его цель (фото прилагается). Цель уничтожить". Ну, а дальше уже начиналась привычная работа. И то, что на этот раз его цель находится в прошлом, в котором сам снайпер ещё даже не родился, как и то, что целью является будущий руководитель государства, который в его прошлом десять лет правил страной – это всё мелочи, рабочий момент, к выполнению приказа отношения не имеющий. Игорь, конечно, сразу узнал человека на фотографии. Да и кто в СССР, а если точнее, то сейчас уже в Российско-Азиатской Федерации, как стала называться его страна с 1 января 1987 года, не узнал бы его? Но у лейтенанта Романова не дрогнула ни одна мышца на лице. На вопрос "Задание понятно, лейтенант?", он четко ответил: "Так точно. Разрешите выполнять?".

И вот он здесь. Как? – Хороший вопрос, на который у него не было ответа. Да и всё равно же не поверит никто. Просто два часа назад в полной снайперской экипировке он зашел в "Страну чудес" – так между собой военнослужащие называли большой ангар на территории Центра, прятавшийся в тени раскидистых сосен. Именно из этого ангара они порой отправлялись на выполнение заданий командования в такие места и времена, что лучше об этом вообще не думать, а то свихнешься наглухо. Однако им объяснили, что это не волшебство, а наука. Игорь вспомнил слова Соколова, сказанные ему сразу после вопроса о его отношении к чудесам: "Понимаешь, Игорь, достаточно продвинутая технология практически ничем не отличается от чуда". Он потом долго размышлял над этими словами "психолога" (а он уже давно сообразил, что эта должность капитана Соколова не более чем прикрытие, ширма для чего-то гораздо более секретного и опасного), и понял, что Егор прав. Скажем, человеку, живущему до Рождества Христова, невозможно объяснить, как многотонный железный самолет, да еще груженный многотонной железной техникой, взлетает в небеса и летит там с огромной скоростью. С его точки зрения, это совершенно невозможно и, если он это увидит, то, конечно, посчитает чудом. То же самое и здесь: Игорь видит что-то, что, с его точки зрения, совершенно невозможно, и только поэтому считает происходящее чудом. Хотя, на самом деле, он в этом случае ничем не отличается от далеких предков, увидевших взлетающий самолет. То есть, на первый взгляд – шарики за ролики закатываются, но уже на второй – всё становится на свои места. Да, суперсекретная, не имеющая аналогов в мире, очень продвинутая технология. Не чудо, а наука. А, как известно, чтобы совершенно успокоить современного человека, надо просто что-то непонятное назвать наукой и для него этого объяснения будет вполне достаточно. Он лишь подумает: вот, молодцы эти ученые, чего только не выдумают! Слово "наука", таким образом, превратилось для его современников в аналог слова "чудо" для предков. Те, услышав, что что-то является чудом, вопросы задавать сразу переставали: непонятно, конечно, но ведь чудо же! Так и наши современники поступают совершенно аналогичным образом, когда слышат слово "наука".

Не торопясь, Игорь перевернулся на живот, пристроил винтовку на приготовленный упор, и внимательно разглядев через оптику приближающиеся машины, хмыкнул.

– Кто же у нас сейчас захочет до ветру, а? Неужели сам Никита Сергеевич? – еле слышно прошептал он себе под нос. Оценить шутку было некому, что снайпера вполне устраивало. За годы службы он привык вести внутренний диалог с самим собой, который помогал ему коротать порой длительное время ожидания того момента, когда он сможет сделать один единственный выстрел. Второго обычно уже не требовалось. Второй выстрел нужен только плохому снайперу.

Словно услышав его слова, машины остановились и отлично видимый через оптику Никита Сергеевич Хрущёв, выбрался из салона "Эмки". Игорь посмотрел на часы – 15.07, и кивнул сам себе: всё идет так, как должно идти.

– Так вот ты какой, северный олень, – опять чуть слышно прошептал снайпер. Сам он застал времена правления Хрущева, будучи в совсем еще нежном возрасте и совершенно его не помнил. Почему-то запомнился только анекдот, который отец, думая, что сын не слышит, рассказал маме, и они оба долго смеялись. Анекдот Игорь запомнил:

Звонит какая-то женщина. Трубку снимает жена Хрущева Нина Петровна.

– Попросите, пожалуйста, Никиту Сергеевича, я его соученица.

– Потаскуха ты, а не соученица! Он же нигде не учился!

Игорь тогда ничего не понял в этом анекдоте, лишь долго размышлял над тем, кто такая "потаскуха" и, в конце концов, почему-то пришел к выводу, что потаскуха – это воровка, которая что-то у Хрущева утащила.

Анекдот, между нами говоря, был хоть и смешным, но совершенно неправдивым. Никита Хрущёв всё же учился. Например, летом 1920 года он окончил с отличием партийную школу при политотделе 9-й армии, хотя, чему там могли научить за несколько месяцев? Но, кроме этого, Никита Сергеевич, учился еще и на рабфаке Донтехникума в Юзовке, куда поступил в 1922 году, а осенью 1929 года он поступил в Промышленную академию в Москве. Другими словами, образование он имел высшее. Но анекдот есть анекдот! Возможно, тот, кто его придумал, таким образом обыграл воспоминания Хрущёва о своем детстве. Когда Никите исполнилось девять лет, отец забрал его из школы и отправил работать в поле. "Я выучился считать до тридцати, и отец решил, что учения с меня хватит, – вспоминал Никита Сергеевич. – Всё, что тебе нужно, – выучиться считать деньги, а больше тридцати рублей у тебя все равно никогда не будет".

Но всех этих подробностей Игорь Романов, конечно, не знал, хотя с тех детских пор значение слова "потаскуха" он таки выяснил. В школе его, правда, этому не учили, но ведь главная наша школа – это жизнь, а жизнь еще и не такому научит.

* * *

Прицел ПСО-1 рассчитан на стрельбу до 1300 метров, а здесь не больше трехсот, поэтому снайпер очень хорошо рассмотрел будущего главу СССР, который теперь никогда им не станет. Мимолетно Игорь подивился этой мысли: он точно знает, что Хрущев правил СССР целых десять лет и одновременно, он понимал, что этого теперь не случиться. Как может не случиться то, что уже произошло? Он даже зажмурился на мгновение от этого парадокса, но тут же отбросил все мысли в сторону. Сначала работа, всё остальное потом. И он слился с винтовкой, привычно став с ней одним целым. Глаза и руки делали своё дело, мозг обрабатывал результат и вносил поправки. Расчет траектории полета пули – и шкала барабанчика вертикальных поправок (БВП) прицела выставляется на тройку, что соответствует тремстам метрам.

Сам же Хрущёв сквозь прицел выглядел не слишком представительно. Небольшого роста – всего 160 сантиметров, в форменном генеральском кителе с петлицами без знаков различия, белая голова с маленькими ушами и уже приличной лысиной. Он не брился наголо, следуя тогдашней моде советских чиновников, поэтому через прицел отлично были видны светлые редкие волосинки, развеваемые теплым ветерком.

Никита Сергеевич зашел за куст и уже через пару минут выбрался обратно, но в машину садиться сразу не стал, видимо, решив размяться, пока солдаты оправляются. "Надо же", – подумал снайпер, – "прямо всё точно так, как было в инструкции. И откуда они всегда всё знают?". Удивление это стало уже привычным, но от этого не менее загадочным. Инструктировавший его офицер расписал всё, происходящее сейчас перед его глазами, буквально по секундам так, словно самолично отрепетировал с Хрущевым каждый его шаг.

Игорь прицелился точно в середину лба Никиты Сергеевича, когда тот, словно что-то почувствовав, вдруг медленно поднял голову и прищурив глаза, уставился в сторону мельницы. Именно этого момента снайпер и ждал. Не теряя времени, но и не торопясь, Игорь выдохнул и на выдохе плавно потянул спусковой крючок. Часть пороховых газов, следующих за пулей, устремилась через газоотводное отверстие в стенке ствола в газовую камеру, надавила на переднюю стенку газового поршня и отбросила поршень с толкателем, а вместе с ними и затворную раму в заднее положение. Снайпер четко рассмотрел в оптику вдруг появившуюся дырку во лбу падающего человека, которому уже не суждено было стать руководителем СССР (но ведь он уже был им!). И только после этого раздался звук выстрела. Никаких глушителей в данном случае не использовалось, не было необходимости, поэтому звук плеткой стеганул по ушам. Но это был привычный и ожидаемый звук.

Буквально за пару секунд до этого, сердце у Никиты Сергеевича так вдруг тоскливо защемило, а в голове словно вспыхнула красная лампочка – "Опасность!". Он успел лишь прищурить глаза, впившись взглядом в стоящую поодаль старую мельницу и подумать: "Да, ладно…", как кто-то со страшной силой врезал ему по лбу. И его не стало.

Вот только что был человек, большой начальник, охраняемый кучей солдат, полный планов и забот, как на ближайшее время, так и на годы вперед. И вот его уже нет. Лишь пустое тело, отброшенное мощной пулей, рухнуло в кусты, за которыми еще живой Никита минуту назад справлял нужду. А как же душа, спросит кто-то, что с ней? – Да кто ж его знает? Наука об этом пока молчит. А попы, как известно всем в СССР, это обычные мошенники, разводящие на деньги невежественных старушек. Потому и слушать их не стоит.

Не больше пары секунд полюбовавшись на поднявшуюся суету, Игорь довольно улыбнулся – работа сделана на отлично, как всегда, второго выстрела не понадобилось. Он подобрал гильзу, сунул ее в карман, встал, отработанными до автоматизма движениями свернул поролоновую подстилку в зеленом брезентовом чехле, пристегнул ее сбоку к рюкзаку специально предназначенной для этого петлей и закинул рюкзак за спину. После чего взял винтовку в руки и внимательно осмотрел все вокруг: не забыл ли чего? – и, не обращая внимания на доносящиеся с улицы крики и беспорядочную стрельбу, прошёл в противоположный угол чердака. Там он остановился, постоял несколько секунд, будто что-то выжидая, и вдруг, шагнув прямо в стену, исчез. А стена осталась – целая и невредимая.

* * *

Бойцы взвода охраны, подгоняемые сорвавшим голос старшим лейтенантом НКВД Акимовым, обшарили всё вокруг, прошерстили все кусты по обе стороны речки, нашли лежку на чердаке мельницы, но, сколько потом ни прочесывали местность, убив на это почти два часа, снайпера словно след простыл. Будто и не было его нигде, кроме как на самом чердаке. Делать нечего, погрузили тело Хрущева в автомобиль и поехали назад, в Полтаву. Пусть там, в горкоме решают, что с ним теперь делать.

Трясясь рядом с водителем в кабине грузовика, начальник охраны и старший лейтенант НКВД с тоской думал о том, что будет с ним – сразу расстреляют или просто разжалуют в рядовые и отправят на фронт? Ясно одно – началу блестящей карьеры в самом серьезном ведомстве СССР, кажется, пришел нежданный и трагичный конец. Потому как это именно он начальник охраны, не уберёгший охраняемое высокое лицо, с него и спрос – по всей строгости законов военного времени. Сергей снял фуражку, вытер рукавом гимнастерки обильный пот со лба и неожиданно подумал: а не приказать ли сейчас остановиться, пойти в кусты, якобы по нужде, да и рвануть в лес? Хватятся не сразу, будет какое-то время, вполне возможно скрыться. Немцы рядом, сдаться в плен, рассказать, как он всю жизнь ждал их прихода – авось, не расстреляют. Может, даже и к делу какому пристроят, а? Все лучше, чем безымянная могила позади и шеренга автоматчиков перед тобой.

Но мысль мелькнула и тут же исчезла. Все же старший лейтенант НКВД Сергей Акимов предателем не был и никогда им не станет. А за случившееся, что ж делать, ответит. Дальше фронта не пошлют, а если даже и под вышку подведут, то ведь всё равно когда-то умирать придется, правда? Так почему бы и не сегодня, день сегодня ничем не хуже и не лучше всех остальных…

Глава V

1978 год, СССР.

– Это ты Егор Соколов?

Егор, не спеша шагавший к кабинету физики и остановленный посредине широкого школьного коридора, удивленно поднял голову и поправив на плече ремень от сумки, на автомате ответил:

– Да, а что?

Перед ним стояли три десятиклассницы, с его, восьмиклассника, точки зрения, уже совсем взрослые девушки. Он их видел и раньше, они всегда втроём ходят. Две ничего так, красивые, третья – не то чтобы дурнушка, вовсе нет, но совсем не в его вкусе. А на вкус и цвет, как известно, товарищей нет. Он часто замечал такое, когда где-то по телевизору, например, говорили о какой-то актрисе, что она – эталон женской красоты, а он смотрел на неё и понимал, что она ему вообще как женщина не нравится. Или когда пацаны обсуждают какую-то красивую, с их точки зрения, девчонку, а он, опять же, не видит в ней ничего особенного – прошел бы мимо и внимания не обратил. Вот, примерно, и здесь было так же: третья подруга была вовсе не уродиной, но и красивой Егор её никогда бы не назвал. Хотя, кто-то, наверняка, посчитал бы, что именно она и была единственной красоткой среди этой троицы.

Та, что пониже, остановившая его и, несмотря на то, что вместе с каблуками и взбитыми волосами на макушке была ему чуть выше плеча, как-то умудрявшаяся (чуть прищуренные подведённые глаза, чуть сморщенный носик, чуть подернутые в усмешке уголки губ) смотреть на него сверху вниз, кивнула на свою подругу и вызывающе объявила, словно снисходя до него со своих небес и одаривая орденом:

– Это Ольга, ты ей нравишься, понял?

И опять с этой плохо скрываемой насмешкой, прищурившись, уставилась на него, ожидая реакции. Наглая, за словом в карман не полезет, сразу видно. Но сама ничего так, ничего…Стоп! Она что-то сказала?

– Э-э-э-э…, - протянул Егор, восстанавливая в памяти её слова, тут же удивляясь им и не в силах сообразить, что на них ответить, настолько это случилось неожиданно. Он взглянул на ту, о которой ему только что сказали, что он ей нравится и…

Скажите, вы верите в любовь с первого взгляда? Верите, конечно, все верят, хотя, что это такое и как должно происходить, никто толком не понимает. Вот, взглянули вы, допустим, на кого-то впервые, и она (он) вам понравилась. Даже очень понравилась. Это уже любовь или просто гормоны заволновались и через час (день, месяц) всё пройдет? Не знаете? Вот и автор не знает. Но чтобы дальше среди читателей не возникало никаких сомнений, скажу сразу: у Егора как раз оно и случилось. Любовь с первого взгляда, в смысле. Классическая, всё как положено согласно жанру.

И опять же, согласно этому самому жанру, все слова куда-то сразу пропали, едва он посмотрел на представленную ему Ольгу. Это при том, что, хотя он и не был записным балаболом, но вообще-то за словом в карман, как говорится, никогда не лез. Но здесь он сразу понял, что как раз вот эта Ольга, с его точки зрения, согласно его же внутренней шкале женской красоты и была самой красивой из всех трех девушек, стоявших перед ним. Очень красивой. Может быть, даже вообще самой красиваой в мире – пришла в голову неожиданная и паническая мысль. И тут же кто-то внутри него его же и поправил: бери выше – не в мире, а во Вселенной!

Это что со мной сейчас, мельком подумал Егор, это кто меня поправил? Ты сам и поправил, ответили изнутри, кто же ещё? Егор удивился, но ввязываться во внутреннюю полемику не стал. Потом разберёмся. Вместо этого, он внимательно осмотрел Ольгу, опять же, слово сравнивая её со своим идеалом. Всё сходилось так, словно идеал с неё и писался.

Она была немного повыше своей подруги, но всё же, конечно, гораздо ниже Егоровых 186-ти сантиметров. Волосы чёрные, немного вьющиеся (сама накрутила или настоящие?). Ноги не что от шеи, так сказать нельзя, но очень даже ничего, что коротенькое школьное платьице позволяло оценить наглядно. Грудь… Грудь была – и это всё, что он смог определить. И даже не так чтобы совсем маленькая. В размерах он, конечно, не разбирался, да и никогда размер груди на первое место не ставил, в отличие от многих своих друзей и одноклассников. Главное, чтобы она была, всегда считал он, а в данном случае она была однозначно, глаз ласкала и сердце волновала. Лицо…ох, тут Егор терялся в определении и если бы его заставили составить фоторобот, то запутался бы в самом начале, твердя лишь два слова: "очень красивая".

Заранее скажем, что впоследствии из всех его знакомых, оценивающих женские прелести новой подруги Егора, красоту лица не оспорил никто. К груди, кстати, тоже никто особых претензий не высказал, кроме совсем уж фанатов огромных размеров. Про ноги некоторые пытались что-то вякать, но – так, без энтузиазма. Вроде как – ну, надо же хоть к чему-то придраться? Впрочем, стоит отдать ему должное, Егор на чужие оценки своих подруг внимания вообще никогда не обращал, считая в этом деле лишь самого себя единственным критерием. Кому-то может показаться это завышенной самооценкой, ну так и пусть покажется.

"Хорошо, что она, а не другая", – отстраненно подумал он, всё еще мучительно подыскивая слова для ответа и не находя ни одного подходящего в данной совершенно неожиданной ситуации. В голову лезла либо какая-то приблатненная чушь, либо непонятно откуда прущие слова высокой поэзии. Поэтому он ещё раз повторил "Э-э-э-э" и окончательно замолчал, словно растратив до донышка весь свой словарный запас.

А между тем, все три девушки продолжали смотреть на него в упор, с нескрываемым интересом ожидая его реакции. Та, что с ним разговаривала – всё так же надменно и по-прежнему немного щуря глаза. Так обычно делают люди с не очень хорошим зрением, но не носящие очки. Другая – та, что на вкус Егора, не очень, смотрела с удивлением, словно и для неё самой только что произнесенные подругой слова стали полной неожиданностью, что было похоже на правду. А вот та, которую звали Ольгой, смотрела явно с вызовом, но, скорее, больше от смущения или даже какого-то отчаяния. Что проскальзывало хотя бы в том, как она сжала зубы – так, что даже скулы немного покраснели. Интересно, почему? Чтобы зубы от страха не стучали или, чтобы не засмеяться?

Пауза затянулась, и тут, спасая для откровенно затупившего Егора ситуацию, прозвенел звонок. Тогда первая, видимо, сообразив, что толку ни от кого сейчас не добиться, произнесла внушительным тоном, строго глядя Егору в глаза:

– Она тебе напишет записку. Жди!

И, словно будучи не до конца уверенной в том, что Егор не полный дебил и её услышал, добавила:

– Ты понял меня или нет?

На что Егор кивнул головой и, сглотнув комок в горле, выдавил:

– Да, – и сказав слово, уже смелее добавил, – я понял.

Сказал-то этой, а глаза не мог оторвать от другой, той, которая Ольга. Бойкая девица удовлетворенно кивнула и подруги, развернувшись, направились на урок, оставив ошеломленного восьмиклассника посреди пустеющего коридора. Отойдя на несколько шагов, они, оглянувшись на него, дружно засмеялись, от чего Егор совсем смутился и даже немного покраснел.

– Соколов, тебе особое приглашение нужно?

Строгий голос учительницы физики, в котором, однако, можно было услышать и некоторые насмешливые нотки (тоже женщина и всё, наверняка видела), вырвал его из оцепенения, и он поплёлся за ней в класс. Там, бухнувшись за последнюю парту, отмахнулся от Кузьмы (он же – Вовка Кузьмин, одноклассник и самый близкий друг), сразу что-то с энтузиазмом жарко зашептавшего ему на ухо, и глубоко задумался.

* * *

Подумать было о чем. Кем-кем, а дураком Егор себя не считал (а кто сам себя дураком считает?), да, в общем, и не был им. Даже в свои пятнадцать лет он хорошо понимал, что так вообще-то не бывает. Вернее, бывает, но ровно наоборот. В смысле, он знал, что иногда старшеклассники гуляют с девчонками на класс или даже на два младше. Не так часто, но и исключением такое не назовешь. Как для него, пятнадцатилетнего, тринадцатилетние девчонки кажутся соплячками, так же, наверняка, и для семнадцатилетней(!) десятиклассницы он должен выглядеть точно таким же сопляком. Да что там говорить, так оно наверняка и было! А потому всё это очень странно и похоже на какой-то розыгрыш или, возможно, девчонки о чем-то поспорили между собой. Такой вариант тоже исключать не стоит. Это даже больше похоже на правду, девки – они такие!

Например, Егор, как и многие другие, во время перемены постоянно оставлял свою сумку на подоконнике возле кабинета, в котором будет следующий урок. И нередко случалось так, что после звонка, сумки своей он на подоконнике не обнаруживал. В этом случае он, уже наученный опытом, шёл прямо в кабинет завуча школы – строгой дородной женщины с хорошим чувством юмора и явными следами былой красоты, и просил вынести его сумку из женского туалета. То, что девчонки нередко там его сумку прятали, завуч уже была в курсе и поэтому, привычно вздыхая и подтрунивая над Егором, сумку выручать шла. Или, если было совсем некогда, говорила, чтобы он попросил учительницу. Это потом уже Егор, наплевав на все правила, просто сам заходил в женский туалет после звонка и, не обращая внимания на девичьи визги, забирал свою сумку, которая обычно лежала в ближней к двери комнате (хорошо ещё не там, где унитазы) на низеньком шкафчике трюмо в углу. Вот, скажите, зачем они, в смысле – девчонки, это делали? Егор ответа не знал, но завучу, кажется, всё было понятно. Тоже ведь женщина и понимает своих!

Но будет очень, – здесь он подумал, возвращаясь мыслями к Ольге, и ещё раз добавил – очень жалко, если это обычный розыгрыш. Сердце Егора учащённо забилось: а вдруг всё же не розыгрыш, вдруг он ей и правда нравится? Ну, а почему, собственно, нет? Чудеса случаются и, может быть, это как раз тот случай? И здесь словно из тумана в голове отчетливо всплыла его прошлая подружка – Надя, с которой он недавно расстался. Просто подошёл и сказал, что ему нравится другая и он с ней больше не гуляет. Что, если честно, было неправдой, на самом деле она ему просто надоела. В ответ услышал, конечно, что-то про козла, но дело-то не в этом! Егор даже хлопнул ладонью по парте, чем заслужил вопросительный взгляд учительницы и недоуменный – от шарахнувшего в сторону Кузьмы.

– Напугал, блин! – прошипел тот. – Ты чего?

Но Егор только досадливо отмахнулся. Он в это время мысленно ругал самого себя за тупость. Действительно, рассуждает тут, понимаешь, о разнице в возрасте, о том, что так не бывает, что старшеклассницы не гуляют с младшеклассниками, а то, что его прошлая подруга Надька была десятиклассницей, только не из их школы, забыл напрочь! И правда, дебил!

Ладно, примирительно сказал Егор сам себе, был не прав. Вернее, почти прав, но не совсем. Скажем так: иногда, в его конкретном случае, подобные исключения происходят. Это воспоминание немного успокоило Егора в том смысле, что, может, на перемене был и не розыгрыш. Если одна десятиклассница в него втюрилась, то почему бы не втюриться и второй?

Почему-то слово "втюрилась" в отношении Ольги Егору не понравилось и он поморщился. Он уже очень хотел, чтобы она в него влюбилась – по-настоящему, по-взрослому! И здесь подростковый сленг показался совершенно неуместен. Но и слово "влюбилась" он пока произносить остерегался, не спугнуть бы!

Скажем сразу, что Егор, как и, наверное, большинство людей, особенно в столь юном возрасте, был о себе довольно высокого мнения. С его точки зрения, он был красивый, высокий, умный. Насчет последнего, ладно, это еще можно оспорить. А вот, что он высокий и красивый – достаточно объективно, первое – в силу своей очевидности, а второе неоднократно подтверждено представительницами противоположного пола. Но, даже учитывая всё это, не настолько он был самовлюбленным идиотом, чтобы думать, будто все девчонки спят и видят, как бы с ним замутить. К своим пятнадцати годам Егор, как это ни странно, уже успел сформировать точку зрения по данному вопросу и до сих пор опыт только подтверждал это его наблюдение. Он понял, что есть девушки, которым он нравится – он в их, так сказать, вкусе. Есть и такие, которые к нему равнодушны, словно его существование их совершенно не колышет. И есть третья категория, которым он почему-то активно не по душе. И согласно закону подлости, среди вторых и особенно третьих чаще всего попадаются те, которые нравятся ему самому. Нравятся, но недоступны, хоть ты наизнанку вывернись! А к нему, наоборот, то и дело липнут те, которые не нравятся уже ему самому. Жизнь несправедлива, правда? И вот сейчас, как ему только что объявили, он понравился девушке, которая ему не просто нравится, а такой, красота которой сразила его наповал! Такое совпадение, что даже подозрительно. Вот он и подозревает подвох, которого, может, и нет вовсе.

Конечно, мама часто повторяет о том, что любовь зла, полюбишь и козла, но это их, взрослые расклады. В его возрасте любовь пока еще являлась чувством бескорыстным. Да и что с него взять, какая выгода? Родители – обычные работяги, денег у него не водится, кроме тех двадцати копеек, что даёт ему мама на завтраки в столовой школы. "Хотя, стоп" – подумал Егор, – "о чем это я вообще, какие деньги"? И тут же, сам себе: "Как какие деньги, а вдруг она в ресторан захочет"?

Сам Егор в ресторане пока ещё никогда не был, обходясь со своими очередными подружками походами в кино и на танцы, а в основном вообще – традиционным для их возраста брожением по улицам города. Егор обдумал это со всех сторон и решил, что всё обойдется, никто их в ресторан не пустит, разве что днем пообедать комплексным за рубль двадцать. А какое может быть свидание с комплексным обедом?

– Тьфу ты! – досадливо шепнул он вслух собственным мыслям. Думает о какой-то ерунде. Причем здесь всё это? Сейчас-то что делать?

Учительница кинула взгляд в его сторону, а Кузьма вновь возбудился и пробубнил заинтересованно:

– Ты чего, а?

– Отлезь! – отмахнулся Егор, – не до тебя.

Кузьма обиженно засопел и отвернулся. Ничего, потом поговорим, надо будет с ним посоветоваться. Хотя, рассуждая логически, о чем с ним советоваться, что он может понимать в таких делах?

Нет, так-то Вован, конечно, пацан нормальный, надежный, но с девчонками ему фатально не везет. Один раз подфартило в прошлом году, когда староста класса Фомушкина предложила ему дружбу, и он даже ходил с ней на свидания, пока не выяснилось, что это она из чувства пионерского долга решила таким образом повлиять на отстающего и хулиганистого одноклассника. Вовка в тот раз, только раз глянув на её грудь, выдающуюся на фоне всех без исключения сверстниц и являющуюся предметом их тайной зависти, был сражен сразу и наповал. Но счастье продлилось недолго, как и быстро потерпевшие полное фиаско его планы эту грудь хотя бы потрогать. Фомушкина гулять с ним вечерами гуляла, до дома провожать себя дозволяла, разговоры разговаривала, помощь свою в усвоении учебного материала предлагала, но не то, что до груди своей допустить, она даже и поцелуев с Кузьмой, похоже, не планировала. Ну, или рассчитывала на более длительный и упорный приступ со стороны Вована. Он же, довольно быстро раскусив её хитрые пионерские планы и разочарованный до глубины души её коварством, отношения с ней прекратил, с видом опытного ловеласа рассказывая всем вокруг, что она ему, дескать, надоела – прилипла к нему, понимаешь, как банный лист! Народ слушал, кивал, но, в основном, в его версию не верил, зная его в этом плане совсем с другой стороны.

К сожалению, другого опыта в любовных вопросах у Кузьмы не было, так и старел друг нецелованным. А поэтому и дельного совета в сложившейся ситуации дать не мог в силу собственной некомпетентности. Так что получалось, что Егору рассчитывать надо лишь на себя самого.

Не то чтобы сам Егор был сильно компетентным в любовных делах, но на фоне товарища он выглядел почти специалистом. Опыт нескольких "гуляний" с девчонками и связанных с ними свиданий, поцелуев, обниманий и душевных записок, солидно смотрелся за его плечами и заставлял остальных с уважением прислушиваться к его мнению по такому важному вопросу.

Так что, в сухом остатке получается, что посоветоваться ему и не с кем, поскольку его достаточно скудный опыт в этом вопросе всё же явно превышал опыт практически любого из его знакомых. Ну, если, конечно, не принимать всерьез их хвастливые рассказы о собственных похождениях, рожденные в основном их же собственным подростковым воображением и частично почерпнутые из разных фильмов, книг, либо из таких же фантазий друзей.

Пока Егор рассуждал, прикидывал так и этак, прозвенел звонок. А на перемене, очень важная от порученной ей миссии пятиклассница вручила ему записку от Ольги. Чуть подрагивающими пальцами он развернул четвертинку тетрадного листа в клеточку и прочитал выведенные красивым девичьим почерком слова: "У нас сегодня вечер будет в 6 часов. Приходи, если хочешь. О.".

Сердце отчаянно заколотилось, Егор дважды перечитал текст, и аккуратно сложив записку, задумчиво убрал её в карман. Он знал, что сегодня у десятиклассников вечер, посвящённый предстоящему Новому году, и что там будет играть школьный вокально-инструментальный ансамбль. Объявление об этом висело на первом этаже. Вот только как он, восьмиклассник, будет чувствовать себя среди десятиклассников? С Надей, например, они только по улицам гуляли, иногда заходя к ней домой, когда родаков не было.

Однако мысли о том, чтобы не пойти, у Егора даже не возникло. Но надо было кого-то взять с собой для храбрости. Пожалуй, как ни крути, лучше всего подойдет Кузьма, его самый преданный друг, поскольку остальные могут на такое дело и не подписаться.

Глава VI

1978 год, СССР.

Оля Лаврентьева, которой вопреки уверенности Егора Соколова, семнадцать лет ещё не исполнилось, хотя до дня рождения оставалось лишь несколько месяцев, несмотря на этот факт, полагала себя человеком достаточно взрослым и вполне самостоятельным. Однако, случилось так, что она никогда ранее не слышала даже о том странном и необъяснимом серьёзной наукой феномене, когда женщины иногда влюбляются в тех, кого жалеют. Особенности сложной и противоречивой женской природы она пока ещё только постигала по большей части исключительно опытным путем. Поскольку ни в школе, ни дома об этом ничего не говорили, не считая, конечно, безобидных пестиков и тычинок на уроках ботаники. Видимо, разумно полагая, что, поскольку самих их (учительниц и маму) никто ничему такому в юности не учил, то нечего и ребёнку голову всякой ерундой забивать. Придёт время, сама всё поймет и во всём разберется. Так оно, в общем, испокон веков и получалось, независимо от того, хорошо это или плохо, через набивание шишек физических и сердечных, то есть – чувственных.

Но, кроме государственной средней школы имени Владимира Ильича Ленина, которую Оля уже заканчивала, была ещё другая школа – школа жизни, уроками в которой служили собственные ошибки учащихся этой всеобщей школы человечества, из которых по умолчанию и предполагалось извлекать для себя такой необходимый в будущем жизненный опыт. Схема, в общем, классическая, давным-давно озвученная гением русской поэзии Александром Сергеевичем: "опыт – сын ошибок трудных". Или, как образно выразился другой гений из Америки: "Кошка, однажды усевшаяся на горячую плиту, больше никогда не сядет на горячую плиту. И на холодную тоже".

А произошло вот что. Случай, надо сказать, неординарный в её жизни, в том смысле, что произошел сей казус, повлекший за собой цепочку неожиданных последствий, с нею впервые. Однажды Ольга с мамой, которую она сопровождала по ее просьбе-указанию, за какой-то надобностью (причина из Олиной головы вылетела напрочь) зашли к маминой знакомой в районную больницу, где та работала медсестрой, и в приемном покое встретили ещё одну мамину знакомую, которая была с сыном, на вид – Олиным ровесником. Это только потом она узнала, что внешность оказалась обманчивой и мальчишка на самом деле был младшее её на целых два класса. Но было уже, как пел тогда Высоцкий, поздно.

Из разговора родителей выяснилось, что этот парнишка сейчас пришёл с мамой для того, чтобы лечь в больницу, где ему будут делать операцию (аппендицит, кажется, или ещё что-то – такие мелкие подробности в её голове не задержались). Парнишка был симпатичный, слов нет. Здесь девичье сердце чуть дрогнуло в первый раз, как бы – пробный и потому не очень уверенный. И хотя, как мы с вами знаем, паренёк этот был младше Ольги, её необычайно поразило выражение мужественного безразличия на его лице (второй, более уверенный, сердечный толчок). Будучи женщиной, хотя и в подростковом ещё возрасте, Ольга тут же окончательно для себя решила, что он, наверняка, в душе очень боится. Да и кто вообще, скажите, не боится операций, если резать будут тебя самого, а не кого-то другого? Никакой лапароскопии в те времена не предполагалось, всё было по-честному – скальпелем, и чем разрез больше, тем удобнее хирургу.

Но мальчик, хоть и боялся, держался очень достойно, пусть даже лицо его весьма благородно побледнело. Ну, так тогда Оле показалось или, что вероятнее, она себе это просто придумала – для красоты (третий толчок сердечной мышцы на этот раз был заметно чувствительнее предыдущих). Она с детства была особой мечтательной и увлекающейся, с большой, можно даже смело сказать – необъятной фантазией. За что порой получала поучения от мамы в том смысле, что надо смотреть на жизнь трезво, вместо того, чтобы витать в придуманных мирах. Мама была, конечно, права по своему – по-матерински. Но кто, скажите, в этом возрасте, слушает мудрые советы родителей? В этом возрасте, именуемом переходным, поучения родителей кажутся такими далекими от современной жизни, в которой родители, будучи уже людьми явно престарелыми и отсталыми, конечно, ничего не понимают. Ведь в их молодости всё было иначе! Как именно было иначе – никто этим вопросом не задавался, но иначе было точно.

Это заблуждение с неизбежностью поражает каждое поколение молодых, без единого исключения, и проходит, к сожалению, часто лишь только тогда, когда что-то изменить уже сложно. Отсюда и народная пословица: если бы молодость знала, если бы старость могла. Народ в своих пословицах всегда очень мудрый, в реальной жизни умеет эти пословицы лишь изрекать с умным видом, но никто практически ими не руководствуется. Сначала потому, что смысл их ещё не доходит, потом – потому что слишком поздно дошёл.

Парень, между тем, казалось, её даже не замечал (как потом выяснилось, он вообще не помнил этой встречи, что она ему в конце концов, на первый раз простила), весь обращенный внутрь себя, видимо, готовясь к предстоящим нелегким испытаниям. И вот тут-то всё и случилось! Четвертый сердечный толчок был просто оглушительным, так что Оля словно бы оторвалась от земли и поплыла куда-то во внезапной тишине, не видя ничего, кроме его лица. Между нами говоря, были там ещё какие-то звёзды и даже как бы Млечный путь, отраженный почему-то в водах океана вечности. Но это уже мы окончательно отнесём к девичьей разыгравшейся фантазии. Ей вдруг стало его так жалко, так жалко, что даже слеза навернулась на глаза: ведь он был так красив и несчастен в этой своей мужественной борьбе с собственным страхом, в которой он явно побеждал!

Откровенно говоря, если бы в тот момент кто-нибудь описал Егору его собственные переживания и ощущения в таких выражениях, он бы, мягко выражаясь, очень сильно удивился. С его точки зрения, он просто стоял и ждал, думая о том, что под общим наркозом, как обещал врач, он даже ничего не почувствует. Но мысли мужчин, даже подростков, порой настолько просты и примитивны с женской точки зрения, что не стоит их вообще принимать во внимание. Главное здесь не то, что там на самом деле чувствовал он, а что за него придумала она. Это и было верным и правильным.

Ольге вдруг захотелось сказать ему что-то ободряющее или даже (о, Боже!) обнять его и погладить по волосам, успокаивая и утешая, но, конечно, ничего подобного она делать не стала. Хотя привычное к подобным заскокам воображение девушки уже несло ее галопом (нет, лучше – аллюром, так красивее) в страну мечты, подгоняемое пубертатной плетью молодого организма. Говоря проще: в своих мыслях она его обняла, погладила и утешила, получив за это его робкий поцелуй и полный восхищения взгляд. В реальности же, их мамы, наговорившись и обменявшись всеми новостями, наконец, разошлись и Ольга, взглянув последним туманным и уже наполовину влюбленным взором на героического подростка, которого, как она выяснила из разговора, звали Егором, ушла, увлекаемая родительницей, словно что-то учуявшей и с подозрением на дочь посмотревшей. И ночью был Ольге сон.

* * *

Это был очень красивый, пожалуй даже, самый красивый из всех снов, которые она до этого видела. Что странно, этот сон был вовсе не похож на сон. Будто она просто перенеслась в какое-то место в другой реальности, в которой всё это было правдой и происходило на самом деле. В этом сне (или не сне?) они вдвоем с Егором шли по тополиной аллее, пронизанной насквозь солнечными лучами, взявшись за руки, а вокруг не было ни души. Егор что-то весело рассказывал, а она хохотала, не сводя с него влюблённых глаз. В этом сне он был её долгожданным принцем, о котором она когда-то в детстве мечтала, как и все девчонки. И пусть белого коня поблизости не наблюдалось, во сне она точно знала, что он у него есть. Да и разве в коне дело? Ведь она давно не ребенок и в сказки не верит. Ну, или почти не верит.

А потом он её очень красиво целовал, почему-то уже увлекая в головокружительном вальсе под музыку невидимого духового оркестра посреди громадного, украшенного яркими цветами и разноцветными лентами зала. А вокруг них, словно летний теплый снег, летал и кружился в вихре музыки тополиный пух, и голова её так же кружилась от счастья вместе с этим летним снегом!

* * *

Проснулась Оля наутро полностью и окончательно влюблённой – так, как это бывает только в ранней юности, в пору первой любви, которая одна только и есть любовь настоящая, истинная, единственная, безрассудная, сумасшедшая – такая, о которой слагают стихи, пишут книги, поют песни, снимают кино. И пусть мы, взрослые, знаем, что потом тоже случаются другие разные любови, но знаем мы так же и то, что они уже никогда не могут сравниться с любовью первой, хотя бы просто потому, что они уже не первые и не имеют ни новизны, ни остроты чувств.

Страдала она от этой неразделённой и тайной любви, никому ничего не рассказывая (кроме своего дневника) целых три недели, прежде чем решилась открыться лучшей подруге. Может быть, вы уже и не помните, но эти сладостные страдания первого настоящего чувства так же дороги и прекрасны, как и первые поцелуи, и с ними так трудно расстаться! Их хочется длить и длить, разрывая себе сердце желанием ответной любви и не решаясь сделать шаг, в страхе услышать отказ. Пусть лучше так, пусть лучше неизвестность! Ведь, пока этот шаг ещё не сделан, есть надежда, есть вера, есть мечта, есть прекрасные сны. Но если после сделанного шага ты получаешь отказ, то жизнь на этом прекращается, ибо без него не может быть никакой жизни, неужели вы не понимаете этого? Неужели вы этого уже не помните?

Но момент, когда она уже больше не могла скрывать свои чувства, когда она решилась узнать свою судьбу, проверить, что там, впереди – счастье или горе, жизнь или смерть, пан или пропал – наконец, наступил. Неизвестность и мечты увлекательны и полны чувственности, но сердцу всё же хочется знать правду. И однажды на перемене она, наконец, решилась, и рассказала всё Ленке Герасимовой, с которой они с детства вместе – и в садике на соседних горшках сидели, и потом десять лет учились в одном классе. Да и жили рядом, всего через три дома друг от друга. Ближе неё у Оли не было никого, и если она кому и могла открыться, то, конечно, только ей одной.

О, Ленка Герасимова – девушка боевая и не привыкшая тянуть кота за…, скажем, хвост, поначалу удивилась такому необычному выбору подруги. Но потом, рассудив, что любовь зла, полюбишь и… восьмиклассника, тут же пообещав подруге всё уладить, отправилась на разведку. Пройдя пару раз мимо Ольгиного избранника, и проведя полный визуальный осмотр, она, наконец, решила, что на самом деле всё не так уж и плохо, как ей представилось вначале. Мальчонка был высокий, смазливый и выглядел старше своих лет. А потому и подруга рядом с ним не будет смотреться как старшая сестра и пара из них, пожалуй, получится вполне себе симпатичная. Успокоившись сама и уже увлечённая предстоящей интригой, она пошла успокаивать подругу.

Вернувшись к Оле, она тут же изложила ей свой план, от которого та пришла в ужас, но зная Ленку и ее опыт в подобных вопросах, покорно кивнула: была – не была, пусть вопрос, наконец, проясниться. И чем быстрее, тем лучше. А там – будь что будет!

– Никуда он от тебя не денется, – между тем авторитетно вещала подруга. – Поверь мне, как только он тебя увидит, влюбится разом, за уши потом будет не оттащить. Уж я-то в таких делах разбираюсь, ты меня знаешь!

Лена в их компании действительно считалась признанным экспертом в любовных вопросах. И хотя мальчиков, с которыми она гуляла, у нее было всего на одного больше, чем у Оли (три против двух), как-то так получилось, что её авторитет в этих делах признавали все. В смысле – и Оля, и третья их неразлучная подруга Лариса.

Впрочем, Лена, сделав таинственное лицо, не стала посвящать Ларису в тонкости вопроса, лишь скомандовала всем следовать за ней. Они и последовали, Лариса с нарастающим интересом, Ольга – с дрожащими коленями.

А вот и Егор идет, вероятно, в кабинет на урок. Их пути пересеклись ровно посредине коридора, где и произошел тот самый роковой разговор, который вы, дорогие читатели, уже слышали.

Вы слышали, а Ольга не слышала. Она стояла, не в силах оторвать взгляд от Егора, если точнее – от его лба, за который зацепилась глазами, крепко сжав зубы и сосредоточив все свои усилия, во-первых, на том, чтобы они не клацали от страха, а, во-вторых, на том, чтобы ноги не дрожали и колени не подкашивались. В ушах была вата, непонятно кем и когда туда засунутая, поэтому до неё доносился лишь тихий звук разговора, смысл которого она совершенно не улавливала.

Поэтому, когда Ленка взяла ее под руку и, развернув, куда-то повела, она автоматически последовала за ней, словно какая-то ходячая кукла. Немного отойдя, Ленка обернулась и прошептала:

– Девочки, вы только посмотрите на него. Застыл как столб, вот умора!

И сама засмеялась первой. Вслед за ней, обернувшись, засмеялась и Лариса. Ольга тоже обернулась, ничего в тумане не увидела, однако подруг своим нервным хихиканьем поддержала. Выглядело это немного истерически, но то уже мелочи, не стоящие абсолютно никакого внимания.

Только уже у самого входа в класс, немного придя в себя, она спросила:

– Что он сказал?

– Всё оʹкей, подруга, – весело ответила Ленка, – он твой с голову до ног. Когда я тебя обманывала?

И Олино сердце вновь куда-то провалилось, а перед глазами поплыли очень красивые разноцветные шары. Возможно, вы такие когда-нибудь видели.

Глава VII

1978 год, СССР.

И вот, в начале седьмого вечера этого же дня Егор с Кузьмой заходят в актовый зал школы – бывшей дореволюционной мужской гимназии. Вован горячо предлагал для храбрости купить бутылку "Агдама", он уже тогда пристрастился к этому благородному напитку. Что, забегая вперед, Вована в конце концов и сгубило. До своих сорока лет он дотянул лишь благодаря собственной маме, неустанно принимавшей его сторону в любых обстоятельствах и ухаживающей за ним до конца его жизни, хотя, например, своего мужа, Вовкиного батю, в которого он и пошел этой своей беззаветной любовью к алкоголю, она ровно за то же самое давным-давно выгнала. Хотя, между нами говоря, Вован уже годам к двадцати пяти далеко обошёл своего батю в этой погоне за смертью. Но, вы же понимаете, одно дело – муж, а другое дело – сын. Муж – человек практически посторонний и случайный в жизни женщины, а вот сын – это своё, родное, кровинушка. Так, потакая кровинушке, она его и похоронила, под конец уже полупарализованного и очень мало напоминающего того веселого мальчишку, который вместе с Егором заходил сейчас в актовый зал средней школы ╧1 имени В. И. Ленина. Похоронила, так и не дождавшись ни невестки, ни внуков. Конечно, женщины у нас, а особенно в те застойные времена, существа излишне самонадеянные и отчаянные, готовые выйти замуж во чтобы-то ни стало, понимая, что все мужики всё равно козлы, но в надежде, что уж она-то своего козла выдрессирует как ей нужно. Но даже этим мечтам есть предел, который Вован перешёл очень рано. В результате, даже самые отчаянные и самонадеянные женщины не рискнули связать с ним свою жизнь узами Гименея. Но это всё дела будущие и пока ещё вилами на воде писаные.

От "Агдама" Егор, прикинув все "за" и "против", отказался, твердо решив оказать на Ольгу хотя бы самое первое положительное впечатление. Откуда в нем взялась эта так несвойственная ему, в общем-то, расчётливость, он и сам не понимал. Но решил и решил, правильно сделал.

Школа их, как было уже сказано, в девичестве была мужской гимназией, построенной ещё до революции на средства какого-то купца, имя которого в советское время не афишировалось. Однако, купец, видимо, был человеком совсем не бедным, потому как даже актовый зал в построенной им гимназии был просто огромным, явно рассчитанным на балы, а не на пионерские линейки. Его закругленные сверху широкие окна возвышались на целых два этажа, каждый из которых высотой был не меньше пяти метров, и выше этих гигантских окон были ещё одни окна меньшего размера, овальные, в красивой лепнине снаружи. А свисавшие с высоченного потолка большие стеклянные люстры с множеством висюлек в несколько рядов на вид ничем не уступали дворцовым. Сейчас таких не строят, в других школах их небольшого города, сложенных уже по советским проектам, нет ничего даже близко сравнимого по размаху. Поэтому немногочисленные десятиклассники, привычно расположившиеся у стен, в зале этом почти терялись. Их и всего-то два класса, большинство уходили из школы после восьмого – кто в техникум, кто в училище.

Может быть, кто-то другой на его месте и побаивался бы наезда со стороны десятиклассников, но только не Егор. Егора данное обстоятельство волновало лишь в самую последнюю очередь. А, скорее всего, не волновало вовсе. Не тот, как говорится, случай. В 9-й класс идут, пусть и не одни ботаны, как считают некоторые его приятели, но всё же главные школьные хулиганы отсеиваются после восьмого класса, либо по собственному желанию (в подавляющем большинстве), либо по желанию педсовета с директором. Ибо, до восьмого класса школа обязана обучать всех, а вот в девятый уже есть возможность брать лишь самых успевающих и, главное – послушных. Для остальных есть многочисленные советские техникумы, ПТУ и вечерние школы.

Нельзя сказать, чтобы Егор был отъявленным хулиганом, вовсе нет, да и двоечником он тоже не был. В отношении учебы он относился, скорее, к твердым середнячкам. Да и то, не потому, что ума не хватало, а потому что учиться ему было откровенно лень – вхождение в подростковый возраст открыло перед ним множество гораздо более интересных занятий. Но если ему надо было поднять оценки, например, за четверть, он быстро и легко усваивал материал. Вот с поведением всё обстояло несколько хуже, выше трояка ему практически никогда не ставили во все годы его обучения в школе. Просто любил он порой выпендриться на уроке, что никаким учителям никогда не нравится. Хотя, повторю, к хулиганам его и учителя не относили, да и сам он себя к ним не причислял. Однако почти со всеми основными школьными и уличными лидерами молодежных компаний он был или в приятельских отношениях или просто знаком и при встречах они жали друг другу руки и справлялись, как жизнь. Были, конечно, и такие, которым он не нравился, но это уже дело житейское, для его возраста вполне нормальное. И десятиклассники, собравшиеся в зале, конечно, были в курсе такого положения, всё же в одной школе учатся, да и городок у них небольшой. А потому Егор чувствовал себя уверенно в том смысле, что не боялся каких-то стычек с потенциальными конкурентами. Они, скорее, сами побоятся приставать к нему. Тут уж, как и везде, репутация, если она есть, играет за тебя.

К тому же, он занимался боксом с четвертого класса. Не сказать, чтобы его сильно привлекал этот вид спорта, но так уж сложилось, что выбора у него, считай, что и не было. Ему, например, гораздо больше нравилась спортивная гимнастика, в секцию которой во Дворце пионеров он ходил с первого по третий класс. Но в четвертом классе Егор стал усиленно расти, и уже стало понятно, что будет он высоким парнем. А потому тренер его из секции попёр, посоветовав записаться на волейбол. В гимнастике с его ростом делать было совершенно нечего, там все малорослые. Но и в волейбол ему играть не хотелось.

Увидев такое дело, его отец, большой поклонник бокса, быстро подсуетился и подарил ему на день рождения две пары боксерских перчаток – тренировочные и боевые, боксерские лапы для отработки ударов вдвоём и, конечно, боксерскую грушу, которую он сразу и повесил у Егора в комнате, предварительно набив песком. А тут и дядька, двоюродный брат отца, подкатил, видимо у них с батей договоренность на этот счет имелась. А дядька у него не абы кто – мастер спорта по боксу и тренер боксерской секции в клубе им. Ленина (что, между нами говоря, Егор активно использовал для поднятия своего авторитета – кто захочет связываться с племянником такого дяди?). В общем, Егора Соколова, считай, никто и не спрашивал, да он и сам не сопротивлялся, всё же навыки боксера являются одним из лучших аргументов в пацанских драках. А драки район на район – это будни мальчишек семидесятых годов двадцатого века. В общем, драться Егору приходилось нередко, можно даже сказать – частенько, и не только на ринге. Удар у него был поставлен хорошо, особенно ловко получался апперкот – снизу вверх, гарантированно разбивающий сразу и губы и нос противника, заливая его грудь кровью. Тренер часто ставил своего племяша в пример по части отработки чистоты удара. Первый взрослый разряд Егор получил еще год назад, но вот дальше делать карьеру в боксе он не собирался. Давно понял свои границы в этом виде спорта: может, мастера он и заработает, поднапрягшись, но чемпионом не будет никогда. А раз так, то какой смысл пыжиться?

* * *

Однако, несмотря на всё вышеперечисленное, Егор сильно робел, входя в зал. Но боялся он не стоявших вдоль стен старших парней, боялся он Ольгу. Она ему очень понравилась, и это добавляло ему какого-то даже мистического страха. Мистического – в том смысле, что если трезво рассудить, то бояться нечего, а вот однако ж!

Несмотря на свою привлекательную для многих девчонок внешность, Егор вовсе не был ни Дон Жуаном, ни Казановой. Как нам уже известно, до этого дня он гулял с несколькими девочками, в основном – ровесницами. Само собой, были и поцелуи в темных углах, и обжиманцы. Дальше этого дело, правда, не доходило, но какие его годы! Как сказал поэт: "надежды юношей питают". В общем, кое-какой опыт у него был и он бы, может, не повелся на данное приглашение (а, может, и повелся – это же сразу поднимало его статус не только в собственных глазах, перед собой-то что лукавить?), если бы это была какая-то другая старшеклассница, а не она. Нет, не так – ОНА. Вся его внешняя показушность, все его понты, рассчитанные на публику, трещали по швам, стоило ему лишь посмотреть на Ольгу. Что для него самого вдруг оказалось полной неожиданностью.

Несмотря на свои юные годы, Егор хорошо понимал, что вот это приглашение на сегодняшний вечер в первый же день знакомства – это своего рода проверка для него со стороны троицы подружек. Так сказать, попытка взять на "слабо": а слабо тебе, паренёк, придти туда, где все старше тебя, и как ты себя там поведешь?

Не знаю, думал он, кто из этой троицы такой хитрый, но ясно, что все три подруги будут внимательно наблюдать за ним в этой необычной ситуации – покажет ли себя мужчиной и кавалером или сопляк так и останется сопляком. Девчонки вообще любят подобные провокации, это у них в крови.

Но, несмотря на всё своё понимание складывающейся ситуации, Егор никак не мог одолеть робость, овладевшую им ещё на подходе к школе. А поэтому они с Кузьмой скромно встали в сторонке, поглядывая на немногих топчущихся в середине зала танцоров и не зная, что делать. Троица подруг зашепталась, что-то обсуждая между собой. "Меня, – похолодел Егор, – это они меня сейчас обсуждают".

Ансамбль, между тем, играл быстрый танец, под который в то время молодежь мужского пола в их городе исполняла довольно вялые телодвижения. Модно было становиться в кружки по компаниям и топтаться на месте, навесив на лицо маску полного безразличия – дескать, мне всё равно, так, зашёл от нечего делать. Ещё можно было для форсу одну руку засунуть в карман. Правда, это было сложно, поскольку по моде тогда на брюки клёш нашивались крохотные накладные карманы спереди, в которые можно было положить пачку сигарет или коробок спичек, но руку точно не засунешь. Зато можно зацепиться за карман большим пальцем, это даже круче смотрелось. Поза – полностью расслабленная, выражение лица – скучающее, движения – вялые. Короче, крутяк полный!

Девчонки, конечно, танцевали шустрее и энергичнее, да и личики у них были не в пример веселее. Но на то они и девчонки, правда? А серьезный пацан должен быть выше этого. Ну, или, по крайней мере, всем своим видом демонстрировать. Понятно же, что это девушки ходят на танцы для того, чтобы танцевать, парни ходят на танцы исключительно потому, что туда ходят девушки. Вы где-нибудь видели, чтобы танцевала компания из одних парней исключительно ради собственного удовольствия? Вот и я не видел. Ни разу в моей юности никто в нашей пацанской компании не предложил вдруг: а чё, парни, может, пойдем, оторвемся, потанцуем от души? Такое предложение звучало бы дико и, согласитесь, крайне подозрительно. Зато компания одних девчонок вполне может весело отплясывать, прекрасно проводя время и ни у кого это не вызовет никаких подозрений. Нравится им это почему-то.

Егор незаметно, как ему казалось, косился в сторону подружек, остановивших его утром в школьном коридоре. Он и раньше встречал эту троицу на переменах. Они всегда выделялись своим модным прикидом, умудряясь даже из школьной формы сделать что-то привлекательное: то свиторок из воротника платья моднячий выглянет, то какие-нибудь колготки с узорами, что в магазине не купишь. Они явно были неформальными лидерами своего класса. Почти в каждом классе есть такие, как среди парней, так и среди девчонок, за которыми остальные признают некое первенство. И за их острый язык, которым они могут отбрить так, что хоть плачь (что с некоторыми одноклассницами порой и случается) и, чего уж там, за то, что они могут, в крайнем, конечно, случае, и за волосы оттаскать непокорных. Поэтому с ними все желали быть в хороших отношениях, особенно те, кто послабее духом и не имеет поддержки. Ведь если они выберут тебя в жертвы своих острот, пусть даже пальцем не тронут, всё равно – хоть в другую школу переводись. А что вы хотели, детство только старикам представляется безоблачным, ибо они уже давно подзабыли все свои детские проблемы и заботы, которые когда-то были для них очень важными и портили им жизнь совсем не по-детски.

Впрочем, насчет неформального школьного статуса этой троицы Егор мог и ошибаться, но это вряд ли, всё же, восемь лет школьных коридоров – это опыт, основанный на практике. И его намётанный глаз его редко подводил в таких вопросах. Думаю, это подтвердил бы не только он, но любой школьник, понаблюдавший за ними какое-то время.

Вот и сейчас все три девчонки были в джинсе, и это в конце семидесятых в их провинциальном городке тоже ясно указывало на статус. Всё же джинсы у них мог позволить себе далеко не каждый взрослый, а не то что школьник. У Егора, например, не было. И у Вована не было. И ни у кого в их классе не было. (Вот в соседнем классе у знакомого – были, но у него родители какие-то шишки и бабушка – пенсионер союзного значения.) И так было не только потому, что джинсов не было в магазинах, в этом как раз ничего странного. В магазинах много чего тогда не было, но кому надо, находили всё, что нужно. Те же джинсы, например, можно было купить у фарцовщиков, вот только стоили они у них очень дорого – в районе двух сотен полноценных советских рубликов. И это при средней зарплате по стране в сто двадцать рублей! Поэтому джинсы в СССР того времени были мечтой каждого подростка, да и не только подростка, а каждый обладатель джинсовой шмотки только одним этим фактом мгновенно поднимал свой статус в глазах окружающих. Лишь во второй половине восьмидесятых с этим стало чуть получше.

Что ж, Егор не ошибся, эта троица – явные лидеры. Две в потёртых по моде джинсах, а Ольга – в джинсовой юбке выше колена. Да, это было время уже уходящей моды на мини – хорошее время, красивое. По крайней мере, никто из его друзей против этой моды не имел абсолютно никаких возражений. Говорят, в Москве она уже совсем ушла, передав эстафету миди и макси, но у них здесь всё было ещё по-старому: длинные волосы парней, брюки клёш и мини юбки у девчонок. Невольно взгляд Егора задержался на стройных Олиных ногах, обтянутых черными колготками. Ничего так ножки, то, что надо! Огромным усилием воли он заставил себя отвести взгляд в сторону, но глаза, жившие своей жизнью, снова соскальзывали туда, куда им так хотелось смотреть, стоило Егору чуть ослабить контроль. Не смотреть на красивые девичьи ножки для мужчины – это всё равно, что не думать о желтой обезьяне из "Повести о Ходже Насреддине" Леонида Соловьёва, перечитывая которую Егор неизменно хохотал до колик в животе.

Глава VIII

1978 год, СССР.

В это же самое время Ленка с Лариской обсуждали Ольгин выбор, а сама Оля, делая вид, что ей всё безразлично, поддерживала их ехидные смешки, стараясь не показывать насколько сильно она в этого Соколова втюрилась. А втюрилась она, что называется, по пояс, как стало модно в последнее время в их среде выражаться, вместо привычной ранее идиомы "по уши". Такое с ней случилось впервые в жизни. Она, конечно, гуляла с парнями, многие на неё заглядывались, девушкой она была красивой и прекрасно понимала это. А понимая, пользовалась этим даром природы вовсю, зная где-то внутри, что бабий век недолог и красота молодости, как и сама молодость не вернётся больше никогда. Как говорила лучшая подруга Ленка Герасимова: надо от жизни брать всё, пока мы молодые и красивые, потом будет поздно. И Оля была с ней согласна. Она крутила романы с парнями и крутила самими парнями, как хотела и могла, наслаждаясь их телячьей покорностью. Даже самые крутые из них, те, которых другие боялись, становились с ней шелковыми и выполняли все её капризы. Это было приятно, ей нравилась такая игра, она тешила самолюбие и позволяла покрасоваться перед менее удачливыми подругами. С Ленкой у них было негласное соревнование: за кем больше парней будет волочиться. Та тоже была очень даже ничего, но при этом на язык гораздо язвительнее Оли, да и смелее, что следует признать.

Но до этого самого случая с Соколовым, как выяснилось, она вообще никогда по-настоящему не влюблялась. То чувство, что свалилось на нее сейчас, не шло ни в какое сравнение со всеми, вместе взятыми, её прошлыми романами. Вот, оказывается, как оно бывает, – думала она, – вот о чем пишут в книгах про любовь. Но и угораздило же её – по-настоящему влюбиться в мальчишку, на два класса младше! Вот уж правду говорят, что сердцу не прикажешь.

Она, конечно, понимала, что Ленка придумала пригласить Егора на этот вечер с целью поставить того в неловкое положение и посмотреть, как он из этой ситуации будет выкручиваться. Понимала, но возразить против коварного плана подруги не могла, боясь показаться смешной (ох уж, эти юношеские понятия!). Оставалось лишь надеяться на то, что Соколов не подведёт. Если честно, ей и самой было интересно посмотреть, что будет. И постепенно она заразилась от подруг их весельем и уже по-настоящему, а не притворно присоединилась к их смеху.

В это раз спор зашёл о том, пригласит Соколов её на танец или сдрейфит. Ленка Герасимова, само собой, ставила на то, что сдрейфит, и Лариска – постоянная ведомая в их компании, ей поддакивала.

– Ну что, Оль, спорим? – приставала Ленка, уставившись на нее своими немного прищуренными глазами (зрение у неё было не очень, а те очки, что продавались в советских аптеках, она носить отказывалась). – Если он тебя ни разу не пригласит, ты мне даешь поносить свою юбку на месяц.

– А если пригласит? – вяло поинтересовалась Оля. Спорить ей не хотелось, поскольку она вовсе не была уверена в решительности Соколова в подобной ситуации. Выглядел он, конечно, старше своего возраста, в отличие от друга, пришедшего с ним, но по факту-то всё равно был всего лишь восьмиклассником. А её и ровесники далеко не все решались приглашать, небезосновательно боясь нарваться на отказ. Нет, Соколову она, конечно, ни за что не откажет, но он-то этого не знает. Хотя, если не дурак, понимать должен – зачем-то же она его приглашала на этот вечер! Он же пришёл, не побоялся. Так что шанс есть и, возможно, совсем такой уж и маленький, как кажется.

– Если пригласит, – Ленка сделала вид, что задумалась, – так и быть, отдам тебе свой флакон духов "Дзинтарс".

– Да там у тебя и осталось-то чуть! – возмутилась Ольга.

– На месяц точно хватит, – пожала плечами подруга, – а если не пыжить, то и дольше.

Предложение было соблазнительным. Духи "Диалог" фабрики "Дзинтарс", что ставила на кон Лена, производились совместно с Францией и стоили дорого, рублей восемнадцать за флакон, ей такие деньги взять негде. Правда, вряд ли она этот спор выиграет. С другой стороны, а вдруг? Она же ничего не теряет. Ну поносит Ленка её юбку месяц, обычное дело между подругами.

Ольга ещё раз посмотрела на противоположную сторону зала, где от всех в сторонке ютились два друга, ещё раз пожалела о том, что согласилась на Ленкин план и, вздохнув, кивнула:

– Согласна.

– Ларис, ты свидетель, – тут же закрепила договор Герасимова, в уме уже прикидывая, что одеть с юбкой. Та довольно и утвердительно хихикнула.

Ты-то, гадина, чему радуешься? – с неожиданной злостью подумала Оля, но, само собой, вслух ничего не сказала. Лишь сжала скулы и гордо задрала подбородок, всем своим видом показывая, что ей все равно.

* * *

Троица подружек шушукалась, без стеснения бросая взгляды в их сторону. А с Егором вдруг случилось что-то вроде раздвоения или, не знаю, как это ещё объяснить. Такое с ним в последние два-три года случалось всё чаще. Начиналось это всегда одинаково. Сначала казалось, что все окружающие звуки в его ушах становились всё громче и громче, на пике переходя почти в визг. В голове начинало что-то ритмично постукивать, а зрение становилось как бы бинокулярным: он видел мир как через трубу – то, что в центре сильно приближенным и четким в мельчайших деталях, а по бокам всё словно в тумане. Но самое главное, что в такие моменты он очень ясно будто бы "вспоминал" будущее, так он это для себя называл. Ему вдруг начинало казаться, что всё это с ним уже было. Что-то подобное, он читал, случается со многими людьми. Когда ты, например, идёшь по незнакомой улице, точно зная, что ты никогда здесь не был, и вдруг понимаешь, что вот сейчас ты завернёшь за угол, и там будет то-то и то-то. Говорят, это генная память или еще что, наукой пока до конца не выясненное. Но у Егора всё было намного больше и глубже, что ли, нежели просто воспоминания о том, что будет за углом. Как будто он переносился в собственное будущее и вспоминал, что и как происходило в прошлом, которое для него пока ещё будущее или настоящее. Поначалу, когда с ним в первый раз такое приключилось, он сильно испугался, даже маме рассказал. Та предложила сходить в поликлинику к врачу, но, кажется, не очень поняла, что он имеет в виду. Да он и сам затруднялся пересказать свои ощущения. К врачу он тогда так и не пошел, в глубине души понимая, что тот ему ничем не поможет. А маме просто сказал, что всё прошло и она, погруженная в свои заботы, успокоилась.

Вот и сейчас музыка вдруг стала звучать всё громче и громче, ударник уже словно находился не на сцене, а у него в голове. Зрение сузилось и резко приблизило Ольгино лицо, позволяя рассмотреть даже маленькие комочки туши на её ресницах, при этом всё остальное вокруг отступило в туман. Ольга посмотрела на него и сквозь грохот музыки в голове он ясно услышал ее шёпот (при том, что губы у нее не шевелились и слова словно шли напрямую – от сердца к сердцу): "Егор, пригласи меня, пожалуйста, не бойся, ты мне очень нравишься".

И тут же грохот в голове утих, зрение вернулось к норме, а он с поразительной ясностью "вспомнил" этот вечер, "вспомнил", как всё (было? будет?) сегодня. И ничего хорошего это воспоминание с собой не принесло. Он тогда (тогда?) так и не решился пригласить Ольгу на медленный танец, лишь пару раз отважился потоптаться вместе с Кузьмой в их кругу на танцах быстрых. Он вспомнил, что, почему-то, достаточно раскованный с другими девчонками, с Ольгой он всегда будет скованным до предела. Под самый конец вечера, когда объявят очередной "белый танец", она сама его пригласит, видимо, потеряв всякую надежду. И они будут танцевать, придерживаясь, как тогда говорили – "пионерского" расстояния, не касаясь друг друга даже одеждой. Он весь танец будет мучительно думать о том, что надо что-то сказать, но так ничего и не скажет. Она тоже будет молчать, будто заранее решив предоставить эту инициативу ему в виде последнего шанса. Потом подруги, в ответ на их робкие попытки, объявят, что не надо их провожать, и они с Кузьмой отправятся по домам, он – понимая, что упустил всё самое важное в своей жизни и кляня себя за собственную трусость.

А ещё он "вспомнил", что так и будет любить Ольгу всю свою жизнь, страдая даже десятилетия спустя, сочиняя неуклюжие стихи, делая такие же неуклюжие попытки поджидать её на улице и пытаться что-то объяснять, но вместе они так никогда и не будут. И однажды она просто потеряет к нему всякий интерес, вычеркнет из собственной жизни словно очередную ошибку.

А он, в конце концов, женится на другой, но брак их не будет долгим, а после развода вся его жизнь вообще покатится под откос и докатится до самого дна. Но начало краха его жизни – это не момент развала страны (какого еще развала страны? – мелькнула и исчезла мысль), не развод с женой и разлука с дочерью. Даже не его пристрастие к бутылке, ибо всё это по отдельности и взятое вместе – лишь следствие его сегодняшнего страха, который не даст ему пригласить Ольгу на танец. Кто-то скажет, что этого просто не может быть, тоже мне причину нашел! Да такое случается сплошь и рядом!

И Егор был согласен, что причина не выглядит такой уж ужасной. Ни на первый, ни на второй, ни даже на третий взгляд. Ну, подумаешь, он сегодня девчонку на танец не пригласит! Пригласит завтра, не эту, так другую, вон их сколько, а впереди целая жизнь! Но так же точно в этот самый момент он знал, что причина вовсе не обязана казаться страшной или даже хоть сколько-то важной для того, чтобы породить невосполнимые последствия. Когда крохотный камушек на вершине горы под дуновением лёгкого ветерка вдруг сдвинется со своего места и покатится вниз, это тоже выглядит совсем безобидно. Камешек-то меньше ногтя на мизинце! Но ударится он о другой такой же камешек и толкнет его вниз. А вместе они уже сдвинут камешек побольше – с ноготь среднего пальца. И так, задевая все больше и больше камней, в конце концов, огромный обвал обрушится на лагерь туристов, расположенный под горой, и завалит его полностью, унося с собой человеческие жизни тех, кто, ложась вечером спать, вовсе не планировал предстоящей ночью собственную смерть. Наоборот, все планы были на завтрашний день, много планов, ни один из которых не исполнится. А причина этого – всего-то маленький, меньше ногтя мизинца, камушек, который сдвинуло легким ветерком. Кто бы мог предположить, что у такой ничтожной причины могут быть такие фатальные последствия? И поэтому, не стоит обольщаться видимой мелочностью причины, причина вовсе не обязана выглядеть ужасной.

И все эти неожиданные мысли, это воспоминание о будущем, как вспышкой, ударившее по глазам, вдруг, в мгновение ока превратило Егора в совсем другого человека – смелого, опытного, абсолютно уверенного в себе, совершенно раскрепощенного. Человека, который знает, чего он хочет, и умеет добиваться поставленной цели любыми возможными средствами, невзирая ни на какие препятствия. Особенно такие смешные препятствия, как собственный страх, мешающий пригласить девчонку на танец. В баню этот страх, вот, он был – и вот, его нет! Словно никогда и не было. Скажете, так не бывает? – Да много вы в этом понимаете!

И этот другой он, едва дождавшись окончания быстрого танца, решительным шагом подошёл к сцене и, пристально глядя прямо в глаза солисту произнес: "Парни, сделайте сейчас "Клён". И объявите, что песня посвящается Ольге Лаврентьевой, самой красивой девушке в мире, очень надо".

За свою короткую жизнь Егор уже успел понять, что наглость – это и правда второе счастье в том смысле, что если с человеком говорить так, будто ты имеешь на это полное право, он почему-то подчиняется. И сейчас это тоже сработало, и Егор знал, что сработает, даже не сомневался, хотя не заплатил им не копейки. Он бы дал денег (что деньги, когда тут такое!), да где же их взять? Полностью уверенный в себе, он не видел, как переглянувшись, музыканты молча пожали плечами и дружно взялись за инструменты.

Развернувшись, он прямо через середину зала, под устремленными на него со всех сторон взглядами – изумленными, заинтересованными, презрительными и одним лишь Вовкиным – восхищенным, направился к Ольге, не глядя по сторонам, а глядя только на неё одну. Он шел словно по прямой линии, образованной их соединившимися взглядами, и улыбался – только ей одной. И пока он шел, солист склонился к микрофону и его голос, усиленный динамиками, разнесся по залу:

– Следующая песня посвящается Ольге Лаврентьевой, самой красивой девушке в мире!

Глава IX

1978 год, СССР.

И когда прозвучали эти слова, он увидел, как вспыхнули её глаза и ответная улыбка озарила её лицо. Она верила, что будет так, она знала, что он всем им покажет! "Ничё се, – услышала она Ленкин голос, а мальчонка-то крут не по годам!", но не обратила на это никакого внимания, прикованная взглядом к его глазам.

Прозвучали первые аккорды и над залом поплыли слова популярного медляка:

Там, где клён шумит над речной волной,

Говорили мы о любви с тобой…

Егор остановился перед Ольгой, улыбнулся так широко, как только смог, и произнес:

– Потанцуем?

Та, будто опомнившись от нахлынувшего на неё наваждения, как-то вздрогнула сразу всем телом, оглянулась на подруг и вновь, на этот раз – удивленно уставилась на него, словно не узнавая ещё недавно скованного мальчишку и сомневаясь – он ли это, но протянутую руку приняла, и Егор вывел её прямо в центр зала. Прямо в самый центр и никак иначе. Потому что это их музыка, их вечер, их танец, их жизнь. Все остальные – просто зрители. Пусть все видят, пусть все смотрят и завидуют. Пусть обсуждают или пусть валят отсюда на хрен, пусть вообще делают всё, что хотят. Для него сейчас их нет, никого нет, есть только она одна – самая совершенная во времени и пространстве. Есть красивая музыка и красивые слова, есть её блестящие глаза, есть кружащий голову запах волос и тепло ее руки, что ещё надо для счастья? – Абсолютно ничего, ибо и без того всего в избытке.

Напомню, это был всего лишь второй танец этого вечера. В это время народ обычно ещё в большинстве своем топчется по углам, только приглядываясь и строя планы. Поэтому, так уж вышло, они оказались одни посреди огромного зала и абсолютно все глаза устремились на их пару.

* * *

И Ольге вдруг показалось, что они танцуют не посреди этого школьного зала, а посреди целого мира и весь этот мир с удивлением и восхищением смотрит на них. Зажглись и немного ослепили невидимые никому, кроме неё одной, гигантские софиты, а на сцену, вместо их откровенно слабенького школьного ансамбля, вышли – она это видела словно во сне и одновременно наяву – музыканты группы "Eagles". И после волнующего гитарного вступления под мерцающим звёздами небом прозвучали слова известной всему миру и, конечно, её самой любимой, песни "Hotel California":

On a dark desert highway

Cool wind in my hair…

Голова у Ольги закружилась, и она поплыла среди звезд вместе с этим волнующим голосом на волне гитарного перебора, стараясь лишь покрепче держаться за Егора, потому что было всё же немножко страшно лететь среди этих мерцающих огненных шаров, и ещё, потому что ощущение его близости оставалось единственной привязкой к реальности. А восторг переполнял всё её тело – от кончиков волос до кончиков пальцев на ногах, пронзая мягкими молниями где-то внизу живота. Так, что она вдруг физически почувствовала приближение жаркой волны на пике чувственности, хотя и не понимала ещё, что это такое. И только это непонимание и удерживало её на самой грани, заставляя балансировать и балансировать на пике наслаждения, не срываясь в пропасть безумия, когда ты, падая в эту пропасть, кричишь во всё горло, и в этом крике есть всё – от пылающего восторга до горького сожаления о том, что восторг не вечен. Так могла бы она описать свои чувства, если бы была в состоянии их понять. Но иногда именно непонимание добавляет остроты нашим переживаниям счастья.

* * *

А в это же самое время Егор, не переставая удивляться тому, что делает, совершенно естественно и уверенно, как будто отработанным миллион раз движением, обнял Ольгу за талию и мягко притянул хрупкое тело к себе. Она, кажется, немного даже шокированная его поведением, но не оттолкнула, не посмела, но, наоборот, доверчиво прижалась к его груди. И вот они поплыли в обнимку на глазах у всего зала под звуки песни, ставшей хитом. Впрочем, "новый" Егор времени зря не терял. Прижавшись щекой к её щеке, вдыхая и впитывая в себя ее запах, наполняясь им как батарейка энергией, он шептал:

– Я люблю тебя, Оля. Оля! Я тебя всегда любил, очень давно, всю жизнь или даже две жизни. Но боялся подойти к тебе. Ты знаешь, когда кого-то очень сильно любишь, всегда так страшно подходить, потому что боишься услышать отказ. Боишься увидеть презрение и равнодушие в глазах любимой. Уж лучше пребывать в неведении, мечтать и не терять надежды. И сегодня вдруг случилось чудо, ты подошла ко мне сама, первой! Этого не могло быть, но это произошло. Я поначалу сильно растерялся, я не мог поверить в свое счастье. Ты меня извини, пожалуйста, это я от неожиданности повел себя как полный идиот. Я тебя сегодня провожу, хорошо?

Она кивала, молча и очень серьёзно слушала заливавшегося соловьем Егора, прижимаясь, нет – едва касаясь своей щекой его щеки. Она слушала, правда, по её туманящимся глазам было непонятно, слышала ли. Но разве смысл слов важен? – Конечно нет! Важны интонации, важно щекочущее ухо дыхание, а смысл она и так знала – сердцем. Он же, удивляясь, откуда берутся слова, говорил и говорил без остановки. Тот, второй Егор, который восьмиклассник, со страхом сжался где-то в самом углу сознания и смотрел на происходящее так, как смотрят увлекательное кино, не веря, что всё это с ним происходит на самом деле и боясь, что вот сейчас его обнаружат в этом его углу и выгонят, не дав досмотреть.

И весь вечер Егор не отпускал её руки – они то танцевали, то просто стояли рядом, держась друг за друга, словно боясь потеряться в этом огромном и чужом мире – два родных, нашедших друг друга человека. Боясь, что отпустив любимую руку, они упустят и что-то очень важное и неповторимое. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, отказываясь верить, что всё это происходит с ней на самом деле и одновременно понимая, что она без него умрёт. И от этого ей хотелось сразу и смеяться и плакать, все эмоции перепутались и кружили её юную голову словно на некой сказочной карусели.

А ему казалось, что в её глазах он видит отблеск далеких звезд, среди которых они танцуют вечно. И этот земной танец и эта земная музыка всего лишь смутная тень их истинного звездного танца и мелодии самих небесных сфер. Он смотрел в эти глаза и видел (или ему казалось, что видел) в них нечто совершенно невероятное: её словно раздуваемые ветром волосы, в которых мерцали звезды, складывающиеся в бриллиантовый узор Млечного пути. Её улыбку, в которой сияли тысячи солнц и слова, читаемые в движении губ: "я люблю тебя, супруг мой". Он даже прикрыл глаза и чуть помотал головой, чтобы прогнать видение, но оно не уходило, словно настаивая: это я настоящее, всё остальное – только тень, только сон, иллюзия, майя.

* * *

Так они и танцевали все танцы без исключения, будто погруженные в самих себя, словно объединённые в одно тело и как будто не здесь и не сейчас, а сразу всегда и везде. А уж совершенно заодно, не отрываясь от основного, познакомились с её подругами, а те с Кузьмой, робко топчущимся рядом и, в основном, предпочитающим помалкивать. Ту, которая завела с ним утром разговор, звали Леной, а вторую – Ларисой. И после окончания вечера они всей компанией отправились провожать девушек. Причем, Оля сразу подхватила Егора под руку и больше уже не отпускала. Егор всю дорогу рассказывал анекдоты (и откуда он только их знал столько, сам удивлялся) и разные смешные истории, девчонки с готовностью смеялись и совсем немножко (а может и не немножко) завидовали подруге. Странно, но этот Соколов вовсе не казался им сейчас малолеткой, в которого по какому-то странному недоразумению угораздило втюриться Ольге. Он почему-то сейчас казался даже взрослее и гораздо опытнее их самих, и они никак не могли избавиться от этого навязчивого впечатления. Такой себе когнитивный диссонанс, неожиданно посетивший их этим вечером.

Сначала всей весёлой компанией проводили Ларису, она жила дальше всех, потом Лену, жившую по соседству с Ольгой, буквально через три дома. А потом Егор протянул Кузьме руку и с большим намеком в голосе сказал:

– Ну, давай, до завтра!

Тот намек понял, подмигнул приятелю и растворился в светлых зимних сумерках. До дома Ольги было совсем близко, поэтому влюбленные буквально плелись нога за ногу, то и дело останавливаясь и любуясь знакомыми с детства видами, словно заметили их впервые. Егор всё так же болтал без умолку, а Оля весело смелась, глядя на него восхищенными глазами и крепко вцепившись в его руку.

Но сколько бы они ни тянули время, оно всё же оказалось не резиновым, вот и Ольгин подъезд. Остановившись возле дверей, она с явной неохотой отпустила его руку.

– Ну что, я пошла? – с надеждой в глазах произнесла Ольга своим особенным – он такого не слышал ни у кого – слегка хрипловатым голосом.

– Иди, – пожал плечами он.

Ольга явно ожидала чего-то другого, потому что лицо её вдруг неуловимо изменилось, как и сам голос, в котором резко добавилось хриплости:

– Ну, всё. Пока!

И она, распахнув дверь, шагнула в темноту подъезда. Лампочка, наверное, перегорела. Или соседи выкрутили на свои нужды. Однако Егор, перехватив закрывающуюся дверь, быстро шагнул вслед за Ольгой и, развернув ее за плечи, крепко прижал к себе, впиваясь губами в мягкие, теплые и сладкие от помады губы. Она, на мгновение, закаменев всем телом, тут же расслабилась и губы их сплелись в одно целое, так, словно и были лишь для этого созданы, после долгих скитаний найдя, наконец, свое настоящее предназначение. Голова у Егора кружилась, морозный воздух пьянил почище "Агдама", и он куда-то плыл и плыл и плыл в этом восхитительном тумане, которому не было видно конца и края. Сколько они так стояли, он не знал. Или пару минут или пару вечностей. Он знал лишь, что от неё пахнет земляничным мылом, а помада на вкус напоминает клубнику. Все остальное не имело значения в этом разноцветном пьянящем мареве.

К сожалению, всё рано или поздно заканчивается, особенно – всё хорошее. И на самом деле это вовсе неплохо, поскольку не успевает перерасти в привычную и надоевшую обыденность.

Где-то вверху хлопнула дверь, и Ольга испуганно отшатнулась от него.

– Всё, всё, я побежала, пока, – шептала она.

– Я люблю тебя! – шептал в ответ он.

– Я люблю тебя! – вторили её губы.

– Тогда до завтра?

– Да, до завтра!

И она, оглянувшись, быстро чмокнула его в щёку, оставив еле заметный след почти стершейся от поцелуев помады, и побежала вверх по лестнице.

А он вышел на улицу и всей грудью вдохнул морозный декабрьский воздух, глядя вокруг счастливыми глазами. На улице было тихо-тихо, лишь где-то вдалеке виднелся силуэт запоздалого прохожего. Редкие фонари желтели в по-зимнему светлом ночном небе. Под ногами хрустел снежок, а Егор глубоко дышал, жадно и шумно, словно задыхаясь от счастья, обрушившегося на него этим вечером. Снег валил и валил с небес огромными хлопьями, будто задался целью засыпать все дома до самых крыш. Егор долго стоял и смотрел на улицу, укрытую снегом, на желтые фонари, отбрасывающие круги света, на окна домов, в которых голубыми отблесками мерцали включенные телевизоры. Смотрел, словно стараясь навеки запомнить картину вечера этого дня, в который на него так неожиданно свалилось счастье. Смотрел, словно боялся, что больше никогда в его жизни ничего подобного не повторится. И это правда. То, что бывает впервые, иногда повторяется, но это всегда не так и не то.

"Да, и зимы сейчас совсем не те, что будут через сорок лет" – пришла в голову странная мысль. Он удивился ей, но не придал значения. И без того с чудесами на сегодняшний вечер был явный перебор.

Глава X

25 июня 1945 года, СССР, Подмосковье, Ближняя дача.

Сталин устало опустился на стул у открытого окна и с удовольствием вдохнул свежесть утренней прохлады. Глаза слезились, и веки были тяжелыми. Хроническое недосыпание явно не шло на пользу уже немолодому организму. Хотя, пятьдесят семь лет – это еще не старость, но тот, кто с молодости не заботился о собственном здоровье, рано ощущает тяжестью наваливающиеся на плечи годы. Было ещё очень рано, он давно привык вставать засветло и ложиться поздно. Бессонница – обычная подруга пожилого человека, нелюбимая, но уже давно привычная и почти родная. Иногда, правда, удавалось вздремнуть часик – другой днем, но разве это может заменить полноценный ночной отдых? Вчера он очень сильно устал, а потому сегодня чувствовал себя особенно разбитым. Все эти хлопоты с проведением парада Победы, потом долгое стояние на трибуне Мавзолея, невзирая на ломящую от боли поясницу, пока не закончатся все запланированные мероприятия, большой приём в Кремле и уже вечером здесь, на ближней даче, празднование узким кругом, затянувшееся далеко заполночь.

Как это всё надоело и, тем не менее, с его точки зрения, было необходимо. Он сам когда-то взвалил на себя груз руководства страной, дрался за него, людей скольких извел – друзей, соратников, близких. Оправдано ли всё это? Иногда он сомневался, но чаще верил, что иначе было нельзя. Сталин вдруг усмехнулся, а ведь он теперь император! Неважно, как называется сейчас его должность, но, по сути, он император, почти единоличный правитель огромной империи и множества её сателлитов, образовавшихся после войны. Единственная разница – власть нельзя будет передать по наследству. Поэтому, подумал он, нельзя больше откладывать. Он ещё не совсем старый, но уже и далеко не молодой. Пора, пора приступать к операции "Преемник"! Нельзя допустить, чтобы всё, чего он добился, просрали те похмельные морды, что дрыхнут сейчас в гостевых комнатах. Сталин поморщился: ни на кого нельзя положиться, ни на кого… Где взять этого преемника? Не видит он ни одного в своем окружении, такого, кто сможет, кого не сожрут зубастые ветераны внутрипартийной борьбы, рвущиеся к власти даже сейчас. А что будет, когда его не станет? Хм, а интересно было бы посмотреть, как они будут друг друга топить. Джугашвили хмуро улыбнулся.

А, может, пошло оно всё? Как там: после нас хоть потоп? Если Бога нет, то нет и посмертия, а это значит, что его, когда он умрет, не будет. И какая ему разница, что случится тогда? Раз уж они объявили, что смерть – это конец всего, то когда она придет, его уже не будет. Совсем ничего не будет. И какой смысл беспокоиться о том, чего не будет для него? Жалко сделанного? Так это пока живой жалко, когда умрет, жалеть будет некому.

И все же, какую войну прошли, а сколько надо еще сделать всего! Он вспомнил свой ужас, когда узнал о нападении Гитлера. Он знал, что это случится, но верил, что у него есть хотя бы год – до следующей весны. А там многое что могло случиться. Можно было попробовать сделать, чтобы Адольф так застрял на Западе, что о Востоке и не помышлял бы. Но, к сожалению, думал Сталин, империалисты, своей тайной помощью, кредитами и прочим, убедили его идти на СССР. И тогда, летом 41-го, четыре года назад, было время, когда он, слушая доклады о поражениях, о продвижении Вермахта, о наших потерях, порой в душе испытывал самую настоящую панику и ему хотелось убежать, спрятаться: пусть другие воюют, решают вопросы, отдают приказы. И многие это его состояние тогда видели, но большинства из них уже нет. Как он сумел тогда взять себя в руки, он и сам не знает. Только своей железной волей, той самой, которая позволила ему из обычного боевика, грабежами добывающего деньги для партийной верхушки, барствующей в Швейцарии, прийти к самой вершине власти в самой большой стране мира.

И сейчас, глядя на буйство зелени за окном, Иосиф Виссарионович вспомнил вдруг родную Грузию и время, когда он был молодым, здоровым, дерзким и глупым, как все молодые. Он привычно, совсем уже по-стариковски вздохнул и подумал: что можно отдать за молодость?

* * *

У Бесо и Кеке Джугашвили было всего трое детей – три сына. Первого назвали Михаил, и он прожил всего одну неделю. Второму досталось имя Георгий, этот всего лишь пять дней де дотянул до своего полугодия. Выжил и вырос лишь третий – Иосиф, будущий "вождь народов". Почему именно он из троих? – Судьба, предначертание, рок? Иосиф последнее время часто размышлял об этом.

Первые пять лет своей жизни он не помнил, но мама рассказывала, что жили они хорошо. Потом между родителями что-то произошло, он никогда особо не интересовался, но подозревал, что мать застала отца с другой женщиной. А, может, было наоборот или вообще не так, дело давнее. Отец уехал в Тифлис и, как рассказывали, стал там сильно пить. За последующие десять лет жизни, Сосо, как его называла мама и друзья, пришлось сменить больше десяти квартир. У мамы постоянно не хватало денег, она была прачкой и зарабатывала мало, а отец совсем ничего не присылал. Иногда приезжал, пил и бил маму. Правда, сына не трогал ни разу, Иосиф такого не помнил.

Когда Сосо исполнилось шесть лет, он, играя с ребятами, сильно ушибся и получил гнойное воспаление локтевого сустава левой руки. Денег на докторов не было и в результате локтевой и плечевой суставы атрофировались. Из-за этого многие профессии для него теперь были закрыты. В том числе и поэтому, несмотря на протесты отца, видевшего сына сапожником, как и он сам, мать выбрала для него духовное поприще.

* * *

Вдруг Сталину очень ясно вспомнилось духовное училище, где их, ещё совсем сопливых мальчишек, строгий сторож пугал дьяволом, когда они шалили. Что, если бы вдруг дьявол существовал и сейчас заявился к нему с заманчивым предложением о хотя бы ещё лет тридцати жизни в здоровом теле и остром уме? Скривившись, он подумал, что отдал бы многое, очень многое и даже, может быть, всё, чего добился за эти годы. А, может, удалось бы перехитрить дьявола! Тот, по слухам, главный в мире лжец, так ведь и Сталин тоже прошел такую школу интриг, что ещё неизвестно кто бы кого обдурил. Сталин усмехнулся этой мысли в пожелтевшие от никотина усы.

Когда-то у него были друзья, настоящие, преданные. Сейчас лишь враги и подхалимы вокруг. Сердце вдруг по особенному тоскливо сжалось и, громко бухнув, остановилось, пропустив, как минимум, пару ударов. Он схватился за грудь, попытался вдохнуть и не смог. Успел даже сильно испугаться, когда сердце застучало вновь, и воздух пробился в легкие. Сталин глубоко, с наслаждением вдохнул и подумал, что такое случилось с ним впервые. А ещё он подумал, что это, возможно, какой-то знак для него, но тут же отбросил эту мысль, как глупую и непродуктивную. Ничего, поживу ещё, сколько дел впереди! А сколько возможностей открывается по итогам победы! Да, тогда, в 41-м, он сильно испугался, но сейчас у него полная рука козырей в международной политике. Как бы не прогадать, как бы правильно этими козырями распорядиться! Политическая игра – одна из самых завлекательных игр, ведь на кону стоит так много всего! А здесь, в СССР, после войны у него непререкаемый авторитет. Нет больше тех, кто мог бы составить ему конкуренцию, кончились все. Иосиф вновь мягко улыбнулся неожиданному каламбуру.

Да, сегодня совсем не так, как было в середине тридцатых, когда его власть висела на волоске. Реально висела, он, в отличие от многих, это знал точно. А потому и не сомневался, отдавая приказы на устранение при любом, самом крохотном подозрении. Некоторые говорят, что он тогда перегнул палку. Нет, сейчас уже не говорят, конечно, но, он знал, что думают. Может, и перегнул, соглашался он про себя. Может и зацепила чистящая метла НКВД невиновных. Даже наверняка зацепила. Кое-что удалось, правда потом исправить. Но, если бы довелось всё повторить, он повторил бы так же, не сомневаясь ни секунды. Когда на кону стоит будущее всей страны, жизнь потомков, церемониться совершенно преступно. Он, сын сапожника и недоучившийся священник, в отличие от разных либералов с университетским образованием, белоручкой никогда не был. И прав он, а не они.

Но, мелькнула мысль, может быть, он оторвался от реальной жизни народа, почувствовал себя сверхчеловеком, поверил лживым комплементам окружения? Нет, не может быть, он сам крайне скромен в быту, и о семье его никто не скажет, что он своих детей пристроил в тылу. Хватит уже рефлексировать как юная гимназистка или гнилая интеллигенция. Они проводят величайший социальный эксперимент в мире и здесь не место ни для сомнений, ни для сантиментов.

Иосиф Виссарионович тряхнул головой, прогоняя предательские мысли, затянулся из трубки и выдохнул клуб табачного дыма, усмехнувшись про себя: "Называется, решил свежим воздухом подышать". Но дальше уже потекли привычные мысли. Сердце давно стало беспокоить, врачи предупреждают, но разве время сейчас заботиться о своем здоровье? "Надо будет сказать Молотову, чтобы усилил цензуру западной прессы, война кончилась и их тлетворное влияние вредно для государства. Обойдемся без их мнения". Сталин недобро прищурился, но мысль тут же перескочила на другое: "Лаврентия придется отстранить от руководства НКВД. Он сделал много, молодец, такую чистку в ягода-ежовском аппарате устроил! Руки у них у всех в крови по локоть, но именно Лаврентий исправил многое в этом гадюшнике, под названием НКВД. Сотни тысяч пересмотренных дел, почти двести тысяч реабилитированных только за 1939-40 годы. Это те люди, которые потом пошли на фронт и ковали победу в тылу! Еще посмотрю на него немного и решу окончательно. Надо кого-то из русских поставить на этот пост, а Лаврентию оставить только атомный проект, как наиболее сейчас срочный и важный…".

* * *

И в этом момент открылась дверь комнаты, и вошел Берия:

– Доброе утро, батони! Вот ты где спрятался. Что, опять не спится, да? – с сочувствием в голосе спросил Лаврентий.

"Помяни черта, он и появится" – усмехнулся про себя Сталин, а вслух сказал:

– Проходи, Лаврентий! Что сон? Только время тратишь. Бессонница нам, старикам, давно привычна.

– Зачем там говоришь, батони? Какой ты старик? Ты еще любого сопляка за пояс заткнешь, какие твои годы!

Сам Лаврентий был на одиннадцать лет младше Сталина, а это немало. Потому он рассчитывал, и небезосновательно, не только пережить Кобу, но и занять его место. Родом Берия был из горного села недалеко от Сухуми, из бедной крестьянской семьи. Чтобы отдать его учиться в сухумскую школу, пришлось продать половину дома деда. Как и в жизни Сталина его воспитанием тоже занималась мать, а отец в нем не участвовал. Он остался в селе, когда мать с сыном и младшей дочкой переехала в Сухуми. В этом они были похожи с Хозяином – оба были воспитаны женщинами, у обоих отцы сильно пили и семью не содержали. Мальчиком он рос смышленым и школу закончил с отличием, после чего поступил учиться дальше, в механико-строительное училище, но уже в Баку. Там он тоже себя показывал с хорошей стороны и даже был избран старостой класса. Но потом его увлекла политика и было уже не до учебы. Тем более, в Империи грянул 1917-й год, и Лаврентия понесло по волнам Революции. Хотя, если быть до конца честным, он еще дважды будет писать заявления с просьбой отпустить его из ЧК-ГПУ-НКВД. Он хотел учиться и стать архитектором. Не отпустили.

Берия, по своему, был предан Сталину и даже любил его и уважал, во многом считал своим учителем. Но сейчас, глядя на руководителя государства, Лаврентий в который уже раз с удовлетворением отметил про себя, что тот выглядит совсем больным. Но придворный этикет, пусть даже большевистского пошиба, никто не отменял. Тем более, они были люди восточные.

Сталин только махнул рукой на его слова, он не то, чтобы не любил такую открытую и, как ему казалось – простую лесть, она ему просто временами надоедала. Со временем и возрастом, надоедает очень многое, даже то, о чём не мог и мечтать в юности. Хотя, что там говорить, слышать подобное было всё же приятно.

– Ты сам-то, Лаврентий, поспал? – спросил он с неожиданно прорвавшейся заботой в голосе.

– Все хорошо, спасибо. Отлично выспался. Здесь, на природе спиться прекрасно, не то, что в душном городе. Ты же знаешь, батони, я парень деревенский. Эх, сейчас бы в наши горы махнуть, а? Вот где воздух самый чистый в мире, а красота какая! И море совсем рядом. Нет места в мире лучше!

Сталин лишь покивал, но взгляд его затуманился, и уголки губ дернулись в еле заметной улыбке.

– Может, чаю попросить, чтобы сделали? Как думаешь, батони? – спросил Берия.

– Ну, скажи там, пусть сделают на террасе. Да пусть большой самовар, скоро, наверное, и остальные просыпаться будут.

– Сделаю, батони!

Берия повернулся, чтобы отдать распоряжение, и в этот момент прямо из стены вышел человек.

Глава XI

1987 год, Российско-Азиатская Федерация.

Лейтенант Игорь Романов стоял по стойке смирно и ел глазами командира ЦСН генерал-майора Федотова. Антон Ильич говорил тихим, ровным и четким голосом:

– Задание понятно, лейтенант?

– Так точно, товарищ генерал!

– Ну, тогда все подробности и контроль исполнения за капитаном Соколовым. С этого момента поступаешь в его распоряжение.

– Есть! Разрешите выполнять?

– Будь там осторожнее, лейтенант, народ там ушлый, войну прошли, такое повидали, что тебе и не снилось! Реакция на стрельбу будет быстрой, очень быстрой. Но ты должен быть быстрее, мы вас здесь тоже кое-чему научили. И запомни, вы мне все нужны живыми и здоровыми, слишком много сил вложено в вашу подготовку. Но задание должно быть выполнено любой ценой. Усвоил?

– Так точно, усвоил, товарищ генерал!

– Ладно, иди сейчас к Соколову, он тебя ждет.

– Есть!

Игорь лихо козырнул, чётко развернулся через левое плечо и вышел из кабинета. Пока шёл до соседнего здания, где располагался психолог, внутренне офигевал. Нет, ну это ж надо такому с ним приключиться! Они что, всю верхушку СССР решили ликвидировать его руками? Ну, ладно, Хрущёв! "Кукурузник" особыми подвигами, кроме разоблачения культа Сталина и клоунским номером с собственной туфлей, которой он отхлестал трибуну ООН, ничем больше лейтенанту Романову не запомнился. Берия тоже персонаж неприятный, хотя и коллега, но репутация у него даже в СССР неоднозначная. Не просто же так его расстреляли, в конце концов.

Но Сталин! Здесь Игорь никак сам в себе разобраться не мог. К Сталину он, если честно, не знал, как относиться. С одной стороны, он помнил, что им рассказывал заместитель командира части по воспитательной работе, которого они по привычке называли "замполитом": и народа Сталин сгубил немало, и наступление немцев профукал, в общем, тиран ещё тот был! А с другой стороны, Игорю с детства был памятен фильм "Освобождение", вернее, знаменитая эпопея из целых пяти фильмов, где Сталин был представлен очень умным и вполне положительным героем, победителем фашизма.

Вообще, в позднем, как потом будут говорить – "застойном" СССР имя Сталина старались вообще лишний раз не поминать, даже вроде, как получалось из пропаганды, Брежнев, в военные времена еще полковник, и то намного больший вклад в победу внёс – героически выиграв битву на "Малой земле". Но при этом Сталина и не ругали, и фильмы снимали, где он выглядел вполне себе молодцом. А ещё недавно, в начале и середине 80-х, как отлично помнил Игорь, было очень модно выставлять на ветровое стекло автомобиля фотографию Сталина в мундире генералиссимуса. После роспуска СССР и создания Европейско-Азиатской Федерации, эта мода прошла, но память осталась. Поэтому заходил он в кабинет капитана Соколова в чувствах смятенных, но в полной готовности к выполнению задания командования.

Тот, как обычно, усадил его в удобное кресло, сам сел напротив, угостил настоящим цейлонским чаем и, внимательно посмотрев в глаза лейтенанта, спокойно произнес:

– Ты, Игорь, не волнуйся так. Задание тебе дано правильное и почётное. На твой невысказанный вопрос "Почему я, там же не нужен снайпер?", отвечу так. Ты уже начал эту работу по изменению параллельной реальности, тебе её и продолжать. Чем меньше людей в курсе, тем надежнее. А ты все подписки давал, да и любым видом оружия владеешь не хуже, чем снайперкой.

– Параллельной реальности? – удивленно переспросил Романов, выхватив из речи капитана нужные слова.

– Именно, – ответил тот и широко улыбнулся. – Понимаешь, Игорь, реальностей на самом деле столько, сколько вообще возможно вариантов развития всех событий в мире.

– Но, это же…

– Вот именно. Ты всё понял верно, их бессчетное количество. Мы даже представить себе не можем, сколько.

– И откуда это известно?

– Скажем так, это научная гипотеза. Но хорошая такая гипотеза, по крайней мере, в случае с двумя конкретными реальностями – нашей и ещё одной, подтвержденная практикой. Другими словами, это уже факт, который наша служба давно и активно использует.

– Вы знаете ещё одну реальность?

– И не я один. И, поверь, там сценарий развития событий Перестройки и роспуска СССР, прошёл, в отличие от нашей с тобой реальности, в очень жёстком для простого народа варианте. А ты, кстати, устранив Хрущёва, тем самым собственными руками создал новую реальность, направив события в новое русло. Ведь там Хрущёв никак уже не будет генсеком, а у нас-то он был!

– Ничего себе! Я об этом как-то не думал.

– А вот это плохо. Думать надо всегда, вас этому учили, – нахмурился Соколов. – Ладно, ты просто не знал и, я понимаю, что звучит всё фантастически. Зато теперь знаешь, что именно ты – создатель новой реальности и я верю, что лучшей реальности, нежели даже та, что реализуется сейчас. Как тебе такой поворот?

Романов сидел, открыв рот, пораженный свалившимся на него откровением.

– Спокойнее, товарищ лейтенант, думаю, по итогам выполнения следующего задания, вы станете старшим лейтенантом и, глядишь, получите медаль, – Егор подумал, и неуверенно добавил, – а то и орден…

Игорь молчал, что-то обдумывая и Соколов заговорил уже другим, мягким и доверительным, тоном:

– Не молчи, Игорь, ты у психолога. Говори, что не так? Давай разберемся вместе.

– Даже не знаю, как сказать, товарищ капитан. Спрошу прямо: а зачем вообще нужно их убивать? Как-то иначе нельзя было? Не то, чтобы я сомневаюсь в приказе, приказ будет выполнен в любом случае, но мысли возникают. Сами сказали, что нас учили думать.

Соколов покивал головой и откинувшись на спинку кресла, потёр пальцем бровь. Какое-то время сидел молча, потом начал говорить:

– Давай, все же, как договаривали, на "ты" и без чинов?

Романов согласно наклонил голову.

– В общем, ты прав, Игорь, можно было иначе. Всегда существует выбор хотя бы из двух вариантов. Да и Сталин с Берией, пусть и злодеи, но вовсе не такие злодеи, какими их сделали в другой реальности после развала СССР. Руки у них, конечно, по локоть в крови – это точно, здесь, поверь мне, не поспоришь. Невинных людей по их приказам загубили немало. Тот же Берия, до того, как начал чистку НКВД и организовал реабилитацию (а реабилитировали того десятки, если не сотни тысяч невинно осужденных), целый год был заместителем Ежова. А это значит, что в арестах этих невинных людей он и сам был замешан по уши. А Сталин тем более, ведь он главный, значит, всё делалось с его ведома и согласия, а то и по прямым приказам. Но тот же Берия сделал немало хорошего для СССР, с этим тоже трудно спорить. Один только пример, но он не единственный. Это он первым узнал о важности атомного оружия, это он дважды подавал Сталину рапорты о необходимости начала его изучения и разработки. Первый раз еще до войны, второй раз – в 1942 году. И убедил-таки Сталина, тот поручил ему курировать этот проект, с чем тот, надо сказать, блестяще, практически с нуля, справился. А тем самым – что? Правильно, защитил СССР от уже спланированного нападения США и их союзников. А это, согласись, многого стоит. Значит ли это, что Берия был хорошим человеком? Нет, не значит, подлец был еще тот, но и ничем не больший подлец, чем те, кто ему противостояли в аналогичных ведомствах Великобритании, Германии, США. И он и Сталин, жили и действовали в то время, по законам и правилам того времени. А времена были жестокие. С другой стороны, они заслужили расстрел не меньше, чем те, кто был расстрелян по их приказам. А расстреляны и репрессированы были не только невиновные, это тоже факт.

Соколов опять помолчал, вздохнул и продолжил:

– Убрать их надо потому, что это слишком скомпрометировавшие себя люди. Причем, не в мире, плевать на мир, в той реальности скоро такое начнется, что про этих двух и не вспомнят. Они скомпрометированы внутри страны, пусть даже у них много поклонников. Материалы рано или поздно всплывут. А на них столько негативного материала, что по любым законам их надо к стенке ставить. Даже по тем, что были в их время. Вернее, особенно по тем законам. Вот, считай, Игорь, что ты и приведешь приговор в исполнение. Это нужно для страны и людей, в ней проживающих, пусть даже такое решение далось мне не легко.

Лейтенант Романов сразу выцепил для себя эту оговорку Соколова о решении, которое далось ему не легко, он уже давно подозревал, кто здесь на самом деле главный. Но, конечно, промолчал, а вслух сказал просто:

– Товарищ капитан, я всё понял и готов к выполнению задания.

– Я в тебе и не сомневался, – серьёзно кивнул Соколов и тут же добавил совсем другим тоном, – куда ты из подводной лодки-то денешься!

И оба невесело улыбнулись немудрёной шутке с большим намеком: подписки Романов давал такие, что даже за нарушение одного пункта – расстрел без лишних разговоров. Причём, найдут в любой точке мира – без вариантов.

– Ладно, – хлопнул рукой по колену "психолог", – давай ближе к делу. Пойдешь в нашей полевой форме, всё равно по расчётам никто, кроме целей, тебя не увидит. Оружие – ППС и пистолет ТТ, оба выпуска 1944-го года. Гильзы подбирать времени не будет, поэтому они не должны ни у кого вызвать подозрений. А расследовать это дело будут, понятно, самые лучшие сыскари. На выполнение задания у тебя, максимум, пятнадцать секунд после начала стрельбы, запомнил?

Романов сосредоточенно кивнул.

– Через двадцать секунд там будет охрана, если не раньше на пару – тройку секунд. В случае, если они тебя увидят, придется тебе устранять и их. Что крайне нежелательно, эти люди здесь ни при чем. Поэтому, постарайся уложиться. Стрелок должен остаться для них загадкой.

* * *

1945 год. СССР.

Лаврентий от увиденного даже споткнулся на ровном месте. "Нет, пить надо всё же меньше, не хватало ещё белую горячку подхватить" – успела промелькнуть мысль, но тут он заметил, что и Сталин уставился в ту же сторону, вытаращив свои желтые как у старой рыси глаза так, словно увидел дьявола в плоти, привставая со стула и явно собираясь что-то сказать.

Человек, вышедший из стены, был, несомненно, в военной форме, камуфляжной, но при этом какой-то странной, Берия никогда такой раньше не видел – пятнистой и словно бы немного размытой, в ботинках, похожих на те, в которых американские и английские солдаты ходят, но гораздо выше, почти до середины голени. Всё лицо его закрывала странная то ли маска, то ли ещё что другое – черного цвета, с прорезами для глаз и рта, на голове – пятнистое матерчатое кепи с длинным козырьком и той же камуфляжной расцветки. А вот в руках он держал вполне привычного вида ППС, который был направлен стволом, как показалось сразу обоим вождям, портреты которых носили на демонстрациях советские трудящиеся, прямо им в лоб.

Всё это промелькнуло в голове Берии в один миг, и он уже стал открывать рот, чтобы что-то сказать, когда неизвестный, так и не произнеся ни слова, открыл огонь.

* * *

Лейтенант Романов, выпустив весь рожок в первых лиц СССР, отбросил ППС в сторону и одновременно плавным движением выхватил из кобуры пистолет "ТТ". Быстро подошел к лежащему возле окна залитому кровью Сталину и выстрелил тому точно в середину лба. После чего одним длинным прыжком переместился к раскинувшему руки возле дверей Берии и сделал второй выстрел. Это было совершенно не нужно, оба были уже явно мертвы, Игорь это ясно видел, но приказ есть приказ: контрольный выстрел в голову обязателен. Тут же, не теряя времени, лейтенант из будущего подбежал к стене, из которой появился ровно пятнадцать секунд назад, и исчез. Словно его и не было.

И почти сразу послышался топот сапог, а в распахнутую ударом тяжелого сапога дверь ворвалась охрана. Представшая перед их глазами картина ввергла бывалых бойцов, много повидавших за свою службу, в ступор. Прямо посреди комнаты, посверкивая больше не нужным ему пенсне, чудом удержавшимся на переносице, раскинув руки и ноги в стороны, весь в крови и с дырой во лбу лежал тот, одно лишь упоминание о котором ещё какую-то минуту назад внушало страх многим и многим людям как в СССР, так и за его пределами. А дальше, у самого окна, возле кресла, лежал человек, имя которого с восхищённым придыханием произносили миллионы людей не только в Советском Союзе, но и прогрессивное человечество всего мира. Впрочем, немногим меньшее и совсем не прогрессивное количество народа произносило это имя с ненавистью. Это был ни кто иной, как сам почётный красноармеец 1-й Конной армии, почётный депутат Городского совета города Донецка, почетный забойщик города Донецка, почётный курсант Чирчикского высшего танкового командно-инженерного училища, почётный ректор Коммунистического университета трудящихся Востока им. И. В. Сталина, почётный член АН СССР, почётный член ВАСХНИЛ, почётный гражданин города Будапешта, почётный гражданин города Ческе-Будеёвице, почётный гражданин города Кошице, почётный гражданин города Варна, почётный гражданин города Щецин, почётный гражданин города Вроцлав, герой Советского Союза, герой Монгольской Народной Республики, генералиссимус и друг всех советских пионеров, шахтеров, лётчиков, танкистов и всех остальных людей – Иосиф Виссарионович Сталин. Весь изрешеченный пулями и с такой же дырой во лбу, как и у своего земляка и соратника.

* * *

А в то (или не в то) время (или не время) как онемевшая охрана глазела на его труп, сам Сталин с удивлением смотрел на окружающие его родные горы Грузии, знакомые с детства, и вдыхал чистейший и пьянящий, словно молодое вино, горный воздух. Он переступил с ноги на ногу и вдруг понял, что стоит на мягкой траве босиком. Глянув вниз, увидел точащие из коротких штанов тонкие босые ноги подростка и вдруг услышал голос, такой знакомый в детстве, но, казалось, совершенно забытый за столько прошедших бурных лет:

– Что, Сосо, доволен ты своей прошедшей жизнью?

Он обернулся и увидел еще не старого, как он теперь понимал, хотя в детстве ему казалось иначе, священника Христофора Чарквиани, чьи дети когда-то обучали его русскому языку, без знания которого он не смог бы поступить в духовное училище.

– Почему я здесь? – воскликнул Сталин срывающимся мальчишеским голосом.

– Потому что ты умер, мальчик мой, – строго ответил священник.

– Умер? – удивленно переспросил вдруг обретший так давно желанную молодость Иосиф Виссарионович. Впрочем, какой еще Иосиф Виссарионович? – Так, мальчишка Сосо, ничего ещё не сделавший в своей жизни: ни хорошего, ни, что более важно, плохого.

– Умер, умер, даже не сомневайся, – пожевал губами отец Христофор и как-то уж слишком удовлетворенно добавил, – убили тебя, слава Те, Господи.

– Убили…как убили? И что дальше? – растерянно пробормотал Сосо, припоминая вышедшего из стены автоматчика и болью разрывающие грудь пули. Он непроизвольно провел рукой по груди, но мальчишеское тело было целым и невредимым.

– А ты сам-то как думаешь? – недобро прищурился знакомый из детства, – Чему-то ведь учили тебя в духовном училище и потом в семинарии?

И в этот момент молния расколола до того абсолютно ясное и чистое небо, грохот ударил Сосо по ушам, едва не порвав барабанные перепонки и будущий (бывший?) диктатор ощутил, что его куда-то всё быстрее и быстрее потянула некая непреодолимая, пугающая сила. Завертела, закрутила и, наконец, бросила на горячий песок.

Сосо вскочил, сплевывая попавшие в рот песчинки, потирая ушибленный локоть и оглядываясь вокруг. Пустыня, бескрайняя, лишь где-то очень далеко в синеватой дымке кажется, парят далекие горы.

– Сядь, Иосиф, не мельтеши.

Сосо резко повернулся, он мог поклясться, что мгновение назад здесь никого не было. Но сейчас на песке сидел человек с густыми черными вьющимися волосами и небольшой черной бородкой. Человеку было лет тридцать или немного более, и он с жалостью смотрел на мальчишку.

– Ты…, вы… кто такой?

– Зови Меня "Учитель", – сверкнул белоснежными зубами из-под полоски черных усов Тот, Кто сидел перед ним на песке, – ибо Я истинно Он и есть.

У Сосо подкосились ноги и, падая на пятую точку, он уже всё понял.

– Ну, что замолчал, Иосиф? – спросил Учитель. – Ты ведь у нас непревзойденный оратор, всемирно известный вождь всего прогрессивного человечества, генералиссимус! Да ещё и писатель, тринадцать томов настрочил! Неужели тебе нечего сказать Мне?

– Я…, - горло у Сосо пересохло, и он судорожно сглотнул. А потом вдруг устало и совершенно по-стариковски пожал плечами и уже спокойно ответил. И в этих его словах вновь послышался отзвук великого и грозного Сталина:

– Что говорить? Ты и так все знаешь. Я же ни о чем не жалею, кроме того, что многое не успел сделать.

Сосо замолчал, Учитель тоже не спешил ничего говорить. Так они и сидели довольно долгое время молча, думая каждый о своем. Солнце светило ярко и было видно, как над раскалившимся песком струится горячий воздух. Но вот странность, Сосо совсем ничего не чувствовал: ни жары, ни холода – вообще ничего. А в какой-то момент понял, что он и не дышит.

Наконец, уже не Сосо, а Сталин поднял голову, и твердо взглянув в глаза Учителя, спросил:

– Куда меня, в ад?

– Ад? – искренне удивился Учитель и тут же рассмеялся. – А, понял, это ты про книжку, комедию Данте Алигьери?

– При чём здесь Данте? – в свою очередь удивился Сталин. – Ты Сам говорил про ад в Евангелиях.

– Ничего Я такого не говорил, а за то, что Мне приписано и как истолковано, не отвечаю, – подмигнул Сталину Учитель.

– Я всегда был уверен, что попы врут! – азартно воскликнул Иосиф.

– Неправда, долгое время ты был уверен в обратном. А попы… попы, Иосиф, тоже разные бывают, как и все люди. Многие искренно верят, вопрос только: во что? – спокойно ответил Учитель и вдруг добавил:

– Я про тебя, Иосиф, знаю больше, чем ты сам о себе.

И Иосиф повесил голову. Да, правда, было время, когда он был очень набожным, сильно верил и очень боялся попасть в ад. Верил, повторил он про себя, конечно, верил, что скрывать, как и во всё остальное, чему учила Церковь. Впрочем, и потом, встав на путь сознательного атеизма, нет, нет, да и приходила ему в голову неприятная мыслишка: а ну как ошибся он, а попы всё верно говорили? Ведь, если они правы, тогда ему прямой путь в Геенну огненную. Это была неудобная мысль, и постепенно Иосиф убедил себя в том, что нет никакого Бога, а значит, нет ни ада, ни рая. Так для него было выгоднее считать. Люди вообще часто верят в то, во что им выгодно верить.

– Тогда что? – наконец, спросил он.

– Каждому по вере его, – ответил Учитель, – ты последние годы верил в небытие после смерти, вот, небытие и получишь. Согласись, это справедливо.

И вдруг всё померкло перед глазами Иосифа, исчез мир, тьма поглотила его. Исчез он сам. Осталась лишь одинокая мысль, которая вдруг юркнула быстрой ящеркой и исчезла в нигде. О чём была эта мысль? Да кто ж теперь скажет, раз нет никого? Небытие – значит, небытие.

Глава XII

1945 год, СССР.

Вечером того же дня срочно собралось на внеочередное заседание Политбюро ЦК ВКП(б). Впервые за долгие годы на этом заседании не было товарища Сталина. Сталина вообще больше не было нигде, не существовало, но страна пока не знала об этом.

За столом сидели, заинтересованно посматривая друг на друга, народный комиссар внешней торговли Анастас Иванович Микоян, заведующий сельскохозяйственным отделом ЦК, Председатель Совета Союза Верховного Совета СССР, Председатель Комитета Партийного Контроля при ЦК ВКП(б) и глава Народного комиссариата земледелия СССР Андрей Андреевич Андреев, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Иванович Калинин, член Главного Военного совета ВМФ СССР и Председатель Верховного Совета РСФСР Андрей Александрович Жданов, заместитель председателя Совета народных комиссаров СССР и председатель Союзной контрольной комиссии в Венгрии, маршал Советского Союза Климент Ефремович Ворошилов, заместитель председателя Совета народных комиссаров СССР, первый секретарь и член политбюро ЦК КП(б) Украины Лазарь Моисеевич Каганович и народный комиссар иностранных дел СССР Вячеслав Михайлович Молотов.

Кроме членов Политбюро в кабинете присутствовали маршал Советского Союза, главнокомандующий Группой советских оккупационных войск в Германии и глава Советской военной администрации в Германии Георгий Константинович Жуков и первый заместитель, а с сегодняшнего утра исполняющий обязанности народного комиссара НКВД СССР Сергей Никифорович Круглов.

Самое интересное, что на стуле возле окна сидел не кто иной, как генерал-майор, начальник Политуправления 4-го Украинского фронта Леонид Ильич Брежнев, с каким-то веселым удивлением осматриваясь вокруг.

Как здесь оказался молодой в сравнении со всеми остальными (кроме, конечно, Круглова), 38-летний генерал? Самый "юный" в Политбюро Жданов был старше его на 11 лет, а самому пожилому, как его называли – "всесоюзному старосте" Калинину – исполнилось семьдесят. Впрочем, дедушке (говорили за глаза) Калинину оставалось жить уже меньше года, и был он, чего уж там скрывать, чисто декоративной фигурой в Политбюро. Что он и сам, в общем-то, прекрасно понимал, ибо глупым никогда не был.

Круглов, конечно, был младше Брежнева на год, но ведь он представлял здесь чуть ли не самое могущественное ведомство СССР, хоть и членом Политбюро, как и Брежнев, не был. Однако, как казалось, Брежнева не смущала ни разница в возрасте, ни огромная пропасть в положении на иерархической лестнице государства. Он, прекратив вертеть головой по сторонам, стал вдруг пристально рассматривать всех присутствующих, словно пытался найти в чертах их лиц что-то знакомое. Рассматривал не как младший по возрасту и должности, а как самый главный здесь, как тот, кого эти присутствующие, если и не уважают, то боятся точно. Да и все остальные нет-нет, да и поглядывали на Брежнева с таким видом, словно чего-то ожидали от него и ожидали именно как подчиненные от начальника. И, что интересно, дождались-таки.

Брежнев вдруг легко встал, мимолетно улыбнулся и расправил плечи, будто наслаждаясь своим еще совсем не старым телом, зачем-то посмотрел в окно, и уверенно прошел к месту, которое раньше всегда занимал Сталин. Прошел с таким видом, как будто не только имел на это полное право, но и давно уже привык к своему главенствующему положению в государстве. Если бы сейчас его увидели те, кто его давно знал, они удивились бы тому, как изменилась походка Брежнева. Он шел по кабинету быстро, уверенно, чуть пригнув голову и немного покачиваясь, как ходят спортсмены – борцы или самбисты. Отодвинув стул он, ни мало не смущаясь, уселся, чуть поерзав, словно пробуя стул на прочность. После чего опустил локти на стол и не торопясь, теперь уже открыто внимательно оглядел каждого. Члены Политбюро, а так же Жуков с Кругловым, под взглядом Брежнева подобрались, выпрямили спины и повесили на лица предельно внимательное выражение – словно приготовились слушать указания. Лишь дедушка Калинин всё удивленно шептал, подталкивая под локоть сидящего рядом Кагановича:

– Слышь, Лазарь, а это кто, а?

Тот убирал руку подальше и раздраженно шептал в ответ:

– Сейчас всё сами узнаете, Михаил Иванович.

Но Брежнев заметил эти перешептывания и, на секунду задумавшись, вдруг встал и таким же быстрым и уверенным шагом молча вышел в коридор. Все проводили его удивлёнными взглядами, но никто не решился подать голос и спросить, в чём дело. Впрочем, уже через минуту он вернулся в сопровождении двух офицеров НКВД. Леонид Ильич вновь сел во главу стола, а офицеры подошли к Калинину, и ловко ухватив его под локти, мягко подняли со стула. Один из них, с погонами майора произнес:

– Михаил Иванович, прошу вас, пройдемте с нами.

Тот недоуменно осмотрелся, хотел что-то сказать, но потом как-то сразу обмяк, повесил голову и покорно пошел за нквд-шниками.

Брежнев снова вскочил, подбежал к нему и приобняв за плечи, улыбнулся:

– Михаил Иванович, вы не думайте ничего такого, это не арест, просто врачи сообщили о вашем плохом здоровье и необходимости срочной госпитализации. Товарищи доставят вас в больницу. Уверяю вас, всё будет хорошо.

Калинин ошарашено посмотрел на Брежнева, хотел что-то сказать, но передумал. Покивав головой, он вышел из кабинета вместе с офицерами.

А Леонид Ильич, в третий раз усевшись на бывшее место Сталина, наконец, произнес, обращаясь ко всем сразу:

– Ну что, товарищи, вот мы и собрались, наконец, вместе. Надеюсь, все прошло штатно?

И собравшиеся как-то все одновременно и облегченно заулыбались и загомонили.

– Ага, вижу, что всё нормально, – улыбнулся и Брежнев, – тогда приступим к работе. Её у нас в этом мире непочатый край.

* * *

Леонид Брежнев родился, как уже было сказано, в 1906 году на Украине, в деревне Каменское, что под Екатеринославом и был первым ребёнком в семье потомственных рабочих. В 1915 году родители отдали его учиться в классическую гимназию, которую он благополучно в 1921-м году и закончил. Уже через два года будущий руководитель государства вступает в ВЛКСМ и в этом же году поступает учиться в техникум, где он и познакомился со своей будущей женой Викторией. В 1927-м году они расписались и, получив диплом землемера, по распределению уехали на Урал, где карьера Брежнева быстро пошла вверх и уже через короткое время его назначили первым заместителем начальника в окружном Земельном управлении.

В 1930-м году Брежнев поступает в Московский сельскохозяйственный институт машиностроения, где учится на вечернем отделении, днём работая слесарем-кочегаром на металлургическом заводе. А спустя небольшое время Леонид становится членом партии большевиков.

В 1935-м он получает диплом инженера и его призывают в армию, где по окончании курсов моторизации и механизации Красной Армии, ему было присвоено первое офицерское звание – лейтенант. После демобилизации Брежнев возвращается в родной город и устраивается на должность директора металлургического техникума. Его партийная карьера начинается в 1937-м, который потом назовут пиком сталинского террора, а уже к 40-му Леонид Ильич входит в состав Днепропетровского бюро обкома партии.

Во время Великой Отечественной войны его бросали с одной ответственной работы на другую. Сначала он занимался мобилизацией граждан в ряды Красной армии, потом руководил эвакуацией предприятий в тыл, пока, наконец, его не назначили начальником Политотдела в 18-ю десантную армию. В 1944-м году Брежнев получает звание генерал-майора, а с июня 1945 года Леонид уже начальник политуправления 4-го Украинского фронта.

И вот вчера, сразу после Парада Победы, в котором он принимал участие в качестве заместителя командира по политической части сводного полка 4-го Украинского фронта и шёл во главе колонны вместе с командующим фронтом генералом армии А. И. Ерёменко, когда уже собрались праздновать своей компанией, Леониду Брежневу вдруг стало плохо, и он потерял сознание. Его быстро доставили в госпиталь, где он несколько часов пролежал без движения, а врачи разводили руками, не понимая, что случилось. Вроде, все органы в порядке, сердце работает как у молодого, анализы ничего не показывают, а человек в полной отключке.

Однако никто из них даже не подозревал, что не подающий признаков сознания молодой генерал в это самое время вёл довольно активную жизнь. Правда, в каком-то другом, недоступном для докторов, то ли месте – то ли не месте, то ли пространстве – то ли не пространстве, в общем – где-то там, непонятно где.

* * *

Сначала, споткнувшись на ровном месте, Брежнев ощутил резкое головокружение и тошноту. Он стал падать, но самого падения на руки подхвативших его сослуживцев, уже не ощутил. Он несся и несся в нигде и в никогда, пока вдруг не осознал себя стоящим на белом песке огромного пляжа, тянущегося вдоль побережья океана (он как-то сразу понял, что это именно океан, а не море, например). А ощутив себя, сразу понял, что он не один. Вернее, не так. Правильнее сказать, что он присутствовал здесь сразу в двух разных лицах одновременно. Рядом с ним стоял совершенно непохожий на него, невысокий, спортивного телосложения, с лысеющей светлой головой человек, на вид – гораздо старше его. Но при этом Леонид понимал, что каким-то образом этот человек тоже он сам.

И вот он смотрел на другого себя и не знал, что сказать. Начал говорить другой он:

– Вот мы и встретились, Лёня. Как тебе здесь? Никогда прежде не бывал на Кубе? Это побережье провинции Варадеро, а перед нами Атлантический океан. Красиво, правда?

Не было совершенно никакого волнения. Леня посмотрел на белый песок бескрайнего пляжа, на склоненные над ним пальмы, на накатывающие с другой стороны небольшие лазурные волны и вдруг понял, что он уже здесь бывал. "Только не сам я, а тот, другой я", – подумал Брежнев, наблюдая за скользящими над водой пеликанами.

– Красиво, – ответил он. – А как я здесь оказался? И кто ты? Такое ощущение, что ты – это я, но как это возможно?

– Пройдемся? – предложил другой, и они пошли вдоль кромки прибоя. Что интересно, сам Леонид был в парадной военной форме, в которой был на Параде победы, но при этом почему-то босиком. Он глянул вниз и увидел, что тот, второй "я", тоже босиком, хотя и в костюме с галстуком. Брежнев удивился, но не так чтобы уж сильно, видимо, лимит удивления подходил к своему пределу. При этом кожу ног приятно ласкал мелкий, чуть теплый песочек и было очень комфортно.

– Зови меня Володей или Владимиром, да хоть Вовой – как тебе удобнее, – начал говорить другой. – Я – это не ты, но часть меня станет тобой. Скоро наши с тобой сознания сольются окончательно так, что ты не будешь ощущать больше раздвоения, но при этом получишь все мои знания и весь мой опыт, оставаясь при этом самим собой. Мои знания и мой опыт сольются с твоим знанием и опытом, станут одним целым, а я исчезну. У меня много дел, поверь. Но совсем в другом месте и времени. Когда произойдет слияние, ты обретешь знание о том, что должен делать и в чём заключается твое предназначение в мире. Я даже завидую тебе. Ты узнаешь так же обо всех своих верных соратниках, обретших такое же слияние с другими сознаниями, и все вы станете одной командой. Ваша задача – сделать страну крепкой и комфортной для жизни её населения. Если не сможете этого сделать, её, в конце концов, не станет. Поверь мне, я это знаю точно. Вот такие два варианта. Но я верю, что вы справитесь. С теми знаниями и опытом, что будут у вас, вы обретёте такое преимущество над всем миром, какое там сейчас не имеет никто.

Владимир замолчал, молчал и Леонид, пытаясь осмыслить только что услышанное. Потом тот, второй, остановился и, тронув за плечо Брежнева, произнёс:

– Ты, Леонид, будешь руководить СССР с завтрашнего дня, станешь Генеральным секретарем ВКП(б).

– Как? – вырвалось у Леонида.

– Не беспокойся, всё узнаешь. Очнешься совсем другим человеком, но одновременно тем же самым собой.

– А как мы оказались на Кубе? – зачем-то спросил Брежнев, не зная, что спросить.

– Да это, в общем-то и не Куба, а лишь иллюзия Кубы. Но очень качественная иллюзия, согласись?

Владимир подмигнул ему и продолжил:

– На самом деле мы оба сейчас в твоей голове, точнее – в твоем сознании. Но, как говорит один интересный человек: если иллюзию невозможно отличить от реальности, то для тебя иллюзия – это и есть реальность.

Владимир улыбнулся каким-то своим мыслям и добавил:

– Ты скоро познакомишься с этим человеком. Его зовут Егор Николаевич Соколов. И, несмотря на то, что он выглядит как молодой человек, он совсем не так молод, поверь. И запомни – он твой самый лучший друг, который всегда поможет и никогда не предаст. Если ты на кого-то и можешь рассчитывать полностью, безоговорочно и не сомневаясь, то это только на него. Не знаю, как он будет выглядеть в твоём мире, но ты его узнаешь сразу.

– А кто он? – вырвалось у Леонида.

Володя покачал головой:

– Не знаю. Знаю лишь, что для нас, для нашей страны, как бы она ни называлась, и какое бы общество ни строила, он всегда – добро. Поэтому, всегда исполняй всё, что он тебе посоветует, твердо зная, что это на пользу стране, да и тебе лично.

– А…, - Брежнев запнулся, – Володя, ты говорил о том, что будут и другие, чьё сознание сольется с другим сознанием, кто они?

– В основном это политики, военные и ученые в самых разных областях наук. Все они знают столько важного, до чего ещё всем остальным людям в мире, даже гениальным ученым твоего времени идти долгие десятилетия путем проб, ошибок, тупиков. А они будут знать, как и что надо делать с самого начала. И это очень важно, потому что, скажу тебе прямо, грядет самая большая война, Леонид.

– Война? Опять война? Да мы же только что победили в самой страшной войне за всю историю человечества! – услышав о новой войне, Леонид даже забыл, хотя хотел, спросить о том, почему Володя всегда говорит о "твоём" времени, словно сам живет в каком-то другом.

– Рано или поздно эта победа обратится поражением, – вздохнул его собеседник, – если главного противника не раздавить уже сейчас, пока есть силы и возможности. К тому же, вам помогут, очень сильно помогут, поверь.

– А…, - начал, было, Леонид, но вдруг все померкло, закрутилось, на него навалилось знание будущего и еще много всякого знания о людях, вещах и событиях. А Володя исчез, но его память и его опыт слились с памятью и опытом Брежнева. И тогда он открыл глаза – то же самый генерал Брежнев, но при этом уже во многом совсем другой человек.

– Он очнулся! – закричала дежурившая рядом с кроватью медсестра и побежала за врачом.

Глава XIII

1987 год, Европейско-Азиатская Федерация.

Президент Европейско-Азиатской Федерации Владимир Владимирович Путин нажал кнопку селектора и, дождавшись ответа секретаря, сказал:

– Как только появится капитан Соколов, пусть сразу проходит в кабинет без доклада.

Услышав подтверждение распоряжения, он выключил селектор и посмотрел на сидящих тут же министра иностранных дел Сергея Викторовича Лаврова и Председателя ФСБ Александра Васильевича Бортникова:

– Думаю, он появится ровно в три, любит пунктуальность, – улыбнулся Путин.

– О чём пойдет речь? – поинтересовался Лавров.

– Всё обсудим на острове, – ответил Путин, – так надежнее.

– Отвечаю головой, здесь нет никакой прослушки, – поднял голову Бортников.

– Я тебе верю, – ответил Путин, – но, как говорится: бережёного Бог бережет.

– А не береженого конвой стережёт, – хмыкнул Лавров.

– Вот именно, – совершенно серьезно подтвердил Путин, – к тому же, на этом настаивает Соколов.

– Не много ли себе позволяет этот мальчишка? – вскинулся Патрушев.

– Ну, во-первых, он не мальчишка. Он только выглядит так. И что-то подсказывает мне, он может выглядеть, как захочет. А, во-вторых, не забывай, Саша, он мне дважды жизнь спас. Хотя это вообще-то твоя обязанность.

Путин хмуро посмотрел на Председателя ФСБ и тот отвел глаза.

– Я думаю, – вместо него ответил Лавров, – этот парнишка нам всё равно не по зубам.

– Посмотрим, – Путин взглянул на часы, – там, где не берёт сила, порой берёт хитрость. В любом случае, пока он на нашей стороне и такими людьми только клинические идиоты разбрасываются.

Все замолчали, обдумывая сказанное, когда открылась дверь, и в кабинет заглянул капитан госбезопасности Егор Николаевич Соколов. "Слово специально дожидался, пока мы его обсудим", – подумал Патрушев и тут же отмахнулся от этой мысли, как от нелепости.

– Разрешите войти, господин президент?

– Заходите, Егор Николаевич, мы вас уже давно дожидаемся.

– Извините, господин президент, но назначено было на 15.00…

– Знаю, знаю, – махнул рукой Путин, – не оправдывайтесь. Вы точны как всегда, это нам не терпится. Ну, что, не будем терять времени, которого никогда и без того не хватает?

Егор кивнул и уже в следующее мгновение, без всякого перехода, вместо электрического света кремлевского кабинета по глазам резанул свет утреннего солнца тёплых широт, а в ушах загудел шум прибоя.

– Эх, хорошо-то как здесь! – вздохнул Лавров и озабоченным тоном добавил: – Плавки все взяли?

Остальные давно привыкли к его шуточкам, но вокруг было действительно очень красиво и дышалось так легко, что улыбки дружно расцвели на лицах. А шутка, если что, заключалась в том, что все нужное для купания, в том числе, конечно, плавки, у них хранилось здесь, на острове – чтобы не таскать туда-сюда.

– Накупаешься ещё, – шутливо проворчал Путин, – сначала дела.

И они дружно направились в сторону небольшого шале, спрятавшегося в тени крохотной рощицы из нескольких пальм возле такого же словно игрушечного водопада, бьющего из скалы и образовывавшего маленький прудик чистой прохладной воды. Здесь всё было небольшим, как и сам островок посреди Тихого океана, вдали от всех транспортных маршрутов. Однако он уже давно стал для них местом обсуждения самых секретных вопросов и, в том числе, местом преображения соратников.

Плотно прикрыв за собой двери, чтобы не охлаждать, как пошутил Лавров, улицу, и включив кондиционер, заговорщики сняли пиджаки и галстуки, и расселись на уютные диваны и кресла, расставленные по комнате. Кто-то достал из холодильника бутылки и банки с "Байкалом" и "Тархуном" и поставил на столик в углу. После чего Путин выжидательно уставился на Соколова и произнес:

– Мы слушаем вас внимательно, Егор Николаевич. Чем удивите на этот раз?

Егор встал, взял со столика запотевшую бутылку "Байкала", вновь уселся в кресло, как-то задумчиво посмотрел на остальных, непроизвольным жестом потер бровь, и заговорил:

– Если вы не против, вначале немного теории. В популярном изложении, естественно. Я и сам в этом почти ничего не понимаю, поэтому только азы. Как будут говорить в будущем: в изложении для чайников. Это необходимо для того, чтобы вы поняли суть самого моего предложения.

Все согласно кивнули и Егор продолжил:

– Не знаю, интересовались ли вы этим вопросом, но в научной среде уже достаточно давно, а в будущем, которое мы с вами помним, ещё больше обсуждается теория Мультивселенной. Суть ее в том, что наша Вселенная является лишь одной из множества существующих Вселенных или, как их называют еще – параллельных миров, которые все вместе и составляют этот слоеный пирог под названием Мультивселенная. Различные гипотезы о существовании Мультивселенной высказывались космологами, физиками, философами и являются предметом давних дискуссий как в прошлом, в нашем настоящем, так и в том будущем, которое нам известно.

Космолог Макс Тегмарк в своем труде от 2005-го года под названием "The Multiverse Hierarchy" высказал предположение, названное гипотезой математической Вселенной, о том, что любому математически непротиворечивому набору физических законов соответствует независимая, но реально существующая Вселенная. Это предположение, хотя и не поддаётся экспериментальной проверке по той причине, что мы не можем изменить набор физических законов, привлекательно тем, что снимает вопрос о том, почему наблюдаемые физические законы и значения фундаментальных физических постоянных именно такие, какие есть. Среди сторонников идеи Мультивселенной такие известные учёные, как Стивен Хокинг, Ли Смолин, Брайан Грин, упомянутый уже Макс Тегмарк, Алан Гут, Андрей Линде, Дэвид Дойч, Леонард Сасскинд, Александр Виленкин и многие другие.

Есть, конечно, в учёном мире и влиятельные противники этой теории, поскольку сама теория в настоящее время представляется неверифицируемой, следовательно – как бы, не совсем научной, если следовать этому, на мой взгляд, давно устаревшему критерию научности. Однако уже с начала 2000-х годов концепция Мультивселенной начнёт всерьёз рассматривается в связи с изучением природы тёмной энергии. Это связано ещё и с тем, что наука подошла к такому уровню, где верифицируемость как способ проверки научности всё больше теряет свою актуальность по мере развития самой науки, которая постепенно забирается в такие глубины познания, проверить и опровергнуть которые опытным путем порой невозможно в принципе. Поэтому на первый план всё больше выходит другой критерий научности: не верифицируемость, а предсказательность, то есть – способность теории предсказывать новые открытия исходя из данных самой теории без обращения к эмпирическим доказательствам или свидетельствам.

Трое внимательно слушали, а Соколов продолжал говорить:

– Модель Мультивселенной, основанная на физической реальности комплексных чисел, кстати, впервые предложена советским физиком А. А. Антоновым. Для экспериментальной проверки существующих теорий тёмной энергии в 2015 году в США будет запущен проект Dark Energy Spectroscopic Instrumenten (DESI). В число проверяемых гипотез этого проекта входит и гипотеза Мультивселенной. Пока всё, что я говорю, понятно?

Егор поднял голову и осмотрел присутствующих. Двое промолчали, видимо, пытаясь определить для себя, поняли они или нет, но за всех ответил Путин:

– Мы не ученые, но вы излагаете очень популярно. Так что мы слушаем.

– Ну, собственно, что касается научных гипотез, это всё. Теперь о том, что известно лично мне. Только не спрашивайте, откуда. Я и сам это не смогу сформулировать. Просто знаю и всё тут.

Он развел руками и вновь простодушно улыбнулся, как бы прося прощения. Однако в этой его улыбке, как показалось всем, промелькнуло что-то такое, что в корне глушило любые шутки или сомнения в сказанном. К тому же, все они знали о Соколове достаточно для того, чтобы не сомневаться в его словах.

– Итак, я продолжаю, – Егор глотнул из бутылки "Байкала" и с удовольствием выдохнул. Он любил пить прямо из горлышка, а не из стакана, – чай, не баре!

– Это то, что касается ученого мира с их исследованиями, гипотезами, догадками и т. д. Я очень уважаю науку, без неё нам никуда, но, в отличие от ученых, я точно знаю, что параллельные миры существуют. И доказательством этого являемся мы с вами, тот мир, в котором мы находимся и тот мир, который мы все помним. Мир, в котором Перестройка закончилась развалом СССР в 1991-м году, а не аккуратным его роспуском в 1987-м, как здесь у нас.

– Так все же это параллельный мир, а не изменение истории того мира? – спокойно переспросил Путин.

Соколов лишь кивнул, впрочем, как-то не совсем уверенно. А Лавров хмыкнул:

– Лично я всегда склонялся к этой версии.

– А я, скажем так, допускал такую вероятность, – добавил Бортников.

На минуту воцарилось молчание, нарушенное вопросом Владимира Владимировича:

– Значит ли это, что мы не изменили историю, а она такой здесь и должна была быть?

– Нет, конечно, не значит, – ответил Егор. – Более того, если бы мы не вмешались с нашим послезнанием, вероятнее всего, история этого мира ничем не отличалась бы от истории мира того. Ну, может, лишь в каких-то мелочах, совершенно непринципиальных для хода истории. Просто поверьте, но все те миры, в которых существуем мы с вами, практически идентичны. Повторю, они могут отличаться лишь в мелочах, с точки зрения мировой истории, конечно. К примеру, в этой реальности Автономная республика Крым в составе УССР, как вы помните, существовала до 1985 года, пока не перешла в состав РСФСР. А в другой реальности, о которой вы тоже помните и в которой СССР развалился в 1991 году, крымская автономия была упразднена еще в 1945 году Сталиным, и в состав УССР Крым вошел уже как Крымская область и таковой оставался вплоть до развала СССР. В остальном же все будет точно так же. И ещё, что важно, нельзя изменить ту историю, которая уже случилась в данном и конкретном мире.

Соколов немного замялся, но всё же неуверенно добавил:

– По крайне мере, нельзя с теми возможностями, которые есть у меня.

Он опять задумчиво почесал бровь и через минуту продолжил уже увереннее:

– Скажем, в том мире, о котором мы с вами помним, нельзя вернуться назад во времени и всё переиграть. Прошлое не имеет сослагательного наклонения. Но дело в том, что время в параллельных мирах течет не одинаково. Именно потому в этом мире можно было изменить ход событий, поскольку здесь еще не случилось то, что случилось в другом мире, который по, скажем так, некой умозрительной шкале времени, ушел на 36 лет вперед.

– То есть, вы хотите сказать, – медленно начал Бортников, – что у нас есть теоретическая возможность попасть в те параллельные миры, которые отстают от нашего, как вы выразились, по умозрительной "шкале времени"?

– Вот что значит аналитический ум профессионального разведчика! – улыбнулся Соколов. – Все верно, Александр Васильевич, с одним уточнением. Не вы сами, а матрицы вашего сознания, которые теоретически возможно подселить практически в любого человека параллельного мира. Не обязательно в вас самих, поскольку вы сами там можете ещё даже не родиться или быть пока в совсем нежном возрасте.

Егор замолчал, словно давая возможность обдумать сказанное, и это молчание затянулось. Лавров, Путин и Бортников обдумывали и переваривали услышанное. Наконец, когда Егор уже почти допил бутылку "Байкала", Путин остановил свой взгляд на Соколове и произнес:

– Хорошо. Будем считать, что теорию мы в общих чертах усвоили. Непонятно пока, что из этого следует. Вы хотите что-то предложить?

Егор глубоко вздохнул и кивнул:

– Да. Недавно я, скажем так, нашёл полностью идентичный нашему миру параллельный мир, но отстающий от нас на 42 года.

– 1945-й? – быстро подсчитал Путин.

– Именно, сейчас там февраль 1945-го. И мы можем внедрить туда матрицы вашего сознания. Собственно, именно это я и хотел вам предложить, – очень серьезно ответил старший лейтенант.

И вновь все замолчали, обдумывая предложение. Наконец, общий вопрос озвучил Бортников:

– А зачем нам это надо, Егор Николаевич? Ведь это никак не скажется на истории нашего мира, так?

– Так, – кивнул Соколов, – но…

Он замялся, поерзал в кресле и выпалил совсем по-мальчишески:

– Неужели вам не интересно? Я обещаю изыскать возможность следить за развитием событий в том мире. Да, мы не сможем на них влиять, но какова интрига, а? И какой опыт, какой теоретический материал! К тому же, всё это никак не коснется вас здешних. Вы спокойно можете работать и строить государство в этой реальности. Неужели у вас нет ни капли авантюризма, ведь менять историю – что может быть интереснее? Кому, как не вам, политикам, понимать это? И самое главное…

Последнюю фразу Егор произнес уже другим, совершенно серьезным голосом и замолчав на минуту, внимательно посмотрел на каждого и продолжил:

– Там не "тоже люди", а те же люди, что и здесь. Те же самые. Там ваши родители и там, родившись, тоже будете жить вы. Те же самые вы, что и здесь или в реальности, о которой вы помните как о собственном будущем. А ведь, если подходить к вопросу строго, это не ваше будущее. А с другой стороны, оно именно ваше, поскольку там тоже вы. Не "такие же, как вы", а именно вы. И сейчас вам предоставляется возможность сделать жизнь ваших родителей и вас самих, как и всех остальных людей в том мире лучше, спокойней, богаче, наконец! Всех людей богаче, а не только некоторых.

Здесь Егор вновь замолчал и посмотрел в глаза Путину так, что у того по спине потекла капля пота и ладони стали мокрыми. Но Соколов уже говорил дальше:

– А так же наказать тех, кто творил нашим людям зло, что здесь, что там – это одни и те же люди. Разве этого мало?

Все надолго замолчали, глубоко задумавшись каждый о своем. Наконец, ВВП поднял голову и сказал:

– Думаю, друзья, такому аргументу мне просто нечего противопоставить. Если это и правда не будет мешать нашей жизни и работе здесь.

– Я лично "за"! – азартно крикнул Лавров, привставая на кресле. – Мне предложение нравится, тем более что можно будет за всем наблюдать. А там, глядишь. Егор Николаевич, изыщет возможность и самим поучаствовать, а, Егор Николаевич?

– Нет ничего невозможного для творца реальностей, – загадочно произнес Соколов, – ибо он сам решает, что возможно в его сне, а что нет.

Все удивленно уставились на капитана, но в его словах опять промелькнуло что-то такое, что и в этот раз никто не решился переспросить. И молчание затянулось. Наконец, заговорил второй президент ЕАФ, обращаясь к своим соратникам:

– Мы с вами знаем Егора Николаевича, он никогда нас не подводил. Более того, по сути, мы все знаем, что он и есть главный архитектор всех перемен, что сейчас происходят в нашей стране…

– Извините, Владимир Владимирович, – перебил Соколов, хотя и увидел, как недовольно поморщился Путин (а кто любит, когда его перебивают?) – но это не совсем так или даже совсем не так. Главные архитекторы – это вы, я лишь даю толчок и предлагаю возможности. И без вас ничего бы не изменилось, поверьте. Вы – те самые люди, которые находятся на нужных местах и могут совершать то, что мне не под силу. И здесь и в том мире, которому, как мы знаем, ещё только предстоит выжить во многих трудностях.

Лицо Путина смягчилось и трое переглянулись – это были важные слова, очень нужные для них сейчас. Не столько льстящие самолюбию, сколько предлагающие осознать ответственность, лежащую на их плечах. И плечи у троих расправились.

– Хорошо, – мягко согласился Путин, – не буду спорить, хотя в этом вопросе и остаюсь при своём мнении. Однако хочу продолжить. Мы поверили Егору Николаевичу однажды и у нас всё получилось. Я думаю, что мы должны верить ему и в остальном. Если он считает для чего-то необходимым менять историю СССР в параллельном мире и ему требуется наша помощь, неужели мы откажемся ему помочь? Как вы считаете, друзья?

– Я уже своё мнение высказал, – подал голос Лавров, – я за любой кипишь, кроме голодовки!

И эта его шутка разрядила атмосферу. Все засмеялись, зашумели, задвигались. Бортников, улыбаясь, кивнул:

– Я с вами, ребята! Куда ж я без вас? У меня только один вопрос к Егору Николаевичу: как вы собираетесь, э-э-э, снимать наши матрицы?

– Не беспокойтесь, Александр Васильевич, я мог сделать это так, что вы даже не узнали бы об этом. Но во Вселенной есть правила, которые не могу нарушить даже я: требуется согласие реципиента.

– Это такой закон? – заинтересовался глава ФСБ.

– Да, – ответил Соколов, – называется "закон свободы воли".

Он видел, что Бортников ему не совсем поверил, но в этом не было ничего удивительного, ведь у него работа такая – не верить на слово никому.

Все как-то примолкли после слов капитана, и в наступившей тишине Путин предложил:

– Ну, что, раз все согласны, предлагаю обсудить детали. Вам слово, Егор Николаевич.

Глава XIV

1978 год, СССР.

Егор долго не мог уснуть, ворочаясь с боку и на бок, вновь и вновь переживая события прошедшего вечера. Картинки этого вечера, одна за другой, всплывали перед его глазами, вызывая восторг и томление плоти. Ну, какой сон в таком состоянии, сами посудите?

Он думал о том, откуда взялась у него эта уверенность в себе, ведь он мог только мечтать о таком свидании? И как он только решился? Вот бы никогда о себе не подумал. Нет, конечно, как всякий подросток (да и не только подросток, конечно), в своих мечтах он именно таким себя и представлял, но мечты чаще всего так и остаются лишь мечтами. Реальность практически всегда очень далека от мечты. Но сегодня мечта и реальность совместились, разве только одно это не удивительно?

Заснул он далеко за полночь, естественно, как это любят говорить возвышенно, с её именем на устах. И был ему сон.

* * *

Он лежал на чём-то одновременном мягком, упругом, тёплом, бесконечно огромном и живом. И в то же самое время он лежал, качаясь на легких волнах бескрайнего океана. Высоко в небе горели яркие южные звёзды. И звёзды были вокруг него – вверху, внизу, с боков. Откуда-то сверху он смотрел на себя, лежащего на водах океана и любующегося звездами. Он был здесь и там одновременно. И во сне, как это и бывает во снах, это не казалось ему необычным. Кто-то нежно провел рукой по его щеке, и он повернул голову. Рядом лежала Ольга и одновременно не Ольга. Лакшми, вспомнил Егор, это моя жена и её зовут Лакшми.

– О чем задумался, супруг мой возлюбленный? – спросила его Ольга-Лакшми своим приятным мягким голосом с легкой, еле улавливаемой хрипотцой. Её волосы простирались меж звезд, сливаясь с ними и составляя то, о чем Егор, лежа на океанских волнах, думал как о Млечном пути. Нет, не так. Её черные волосы сливались с чернотой космоса, а звезды Млечного пути мерцали в них, словно бриллианты. Её волосы и были этим бескрайним космосом.

Он улыбнулся ей и ответил:

– Почему все женщины, солнце моё, даже если они богини, так любят задавать этот вопрос мужчинам?

– Потому что мы очень любопытны и хотим, чтобы мужчины ответили, что они думают о нас.

– Даже если это неправда?

– Кому интересна правда о том, что в этот момент мужчина думает, как бы ему починить свою машину? Женщины не хотят такой правды, они любят такую правду, которая нравилась бы им.

Лакшми расхохоталась, и Нараяна невольно улыбнулся навстречу ей:

– Ты опять шутишь и смеёшься надо мной. Кажется, это твое самое любимое занятие.

– Вот и нет. Вы, мужчины, даже будучи богами, не понимаете женских мыслей и не знаете, когда мы шутим, а когда говорим чистую правду. В отличие от нас, женщин, вы, мужчины, просты и прозрачны. Мы читаем вас как открытую книгу, а вы нас прочитать не можете. Мы подаем вам знаки, понятные любой женщине, но вы их не понимаете. А мы из-за этого расстраиваемся, когда любим вас.

– Да, – отозвался Нараяна, – женщины всегда непонятны, даже дочери. Но вы всегда привлекательны для нас, как привлекателен сыр в мышеловке для мыши. Нас тянет к вам, и мы теряем голову, иногда – в буквальном смысле. Не зря же все разведки на Земле и на других планетах активно используют "медовую ловушку", чтобы завербовать нужного человека. Мы, мужчины, знаем об этом, опасаемся, но всегда неизбежно попадаем в расставленный капкан. Вероятно, это выше нас. Интересно, что это понимают и активно пользуются своими возможностями даже совсем маленькие девочки, манипулируя мальчиками как им вздумается.

Смех Лакшми разнесся по просторам Вселенной, порождая магнитные бури и вспышки Сверхновых. Нараяна смотрел на нее, свою вечную подругу, и не мог насмотреться. Любовался и не мог налюбоваться. И Лакшми, зная и видя это, наслаждалась упоительным чувством безраздельного владычества над мужчиной, когда стоит лишь шевельнуть мизинчиком, и он с радостью бросится совершать подвиги, сражаться с драконами и умирать счастливым, прижимая к губам крохотный платочек, как бы случайно оброненный дамой его сердца.

Но в глазах её Нараяна видел и другое: она его никогда не предаст, она всегда останется ему верной, она будет его ждать даже тогда, когда перестанут надеяться на чудо все остальные люди и боги. Ее любовь к нему вечна, как вечна и его любовь к ней. Проживая жизнь за жизнью в своих снах-иллюзиях, кем бы он ни был, когда бы ни жил, он всегда встречал её в самых разных образах. Неизменно всегда было лишь одно – её внешность и ее имя: Ольга или Хельга – Святая. Во всех жизнях она была его светом и его роком, его проклятием и его спасением. Приходила она к нему в виде девочки в школьном коридоре или в виде спившейся бомжихи в подвале, в виде инкарнации Серафима или боевой подруги – она всегда становилась спасением для него и частью его. А когда он выныривал из очередной иллюзии, умирая в придуманном и воплощённом мире, она всегда встречала его здесь, среди звезд, неизменно красивая и ласковая. И когда они сливались во всегда первом, даже если он был миллиардным, поцелуе, их слияние было таким полным, какого никогда не могут достичь мужчины и женщины из его иллюзий, как бы плотно они не прижимались и как бы глубоко не проникали друг в друга. Здесь, в их Вселенной, они просто становились частью друг друга, единым целым, одни новым существом. И от их близости рождались новые Галактики – еще такие смешные в своей юности, как и все дети.

Егор повернул голову и посмотрел на Ольгу, качающуюся рядом на волнах, раскинув руки в стороны:

– Оль, я люблю тебя.

Ольга только сладко зажмурилась, словно кошка. Егор подумал, что, если бы они не лежали на поверхности воды, она бы ещё и потянулась.

– Ну, что, гребем к берегу?

– Ага.

– Кто быстрее?

– А на что?

– На желание.

Ольга хохотнула:

– Знаю я твое желание, оно всегда одно и то же. Ну, ладно, догоняй!

И она рванула саженками к берегу как заправская пловчиха. Егор чуть замешкался, а она уже далеко впереди. Ну, ничего, сейчас он ее сделает!

Нараяна смотрел вниз и улыбался: дети, какие они все же еще дети!

– Как думаешь, кто приплывает первым? – азартно спросил он у Лакшми, возлежащей рядом с ним, среди сияющих звезд размером с его кулак, и тоже смотревшей вниз.

– О чем тут спорить? Конечно, я буду первой! – улыбнулась Ольга.

– Это мы еще посмотрим! – крикнул, догоняющий её Егор.

– А что тут думать, – пожала плечами Лакшми, всё и так ясно.

– И каково же будет твое желание? – не стал спорить Нараяна, не отводя глаз от состязания.

– Скоро узнаешь, любимый, – прозвучал в ответ голос с такой милой хрипотцой.

* * *

Утром Егор проснулся сам, даже раньше, чем обычно, несказанно удивив маму, привыкшую к его долгим побудкам. Отец был, как всегда, в рейсе.

Проснулся свежий и бодрый, заранее предвкушая, как он увидит Ольгу в школе, как подойдет, как обнимет! Эта картинка стояла перед его глазами, пока он завтракал, одевался, шел в школу. Но когда, наконец, дошёл и на перемене увидел её, понял, что все вернулось – страх, робость, нерешительность, густо перемешанные с обожанием. Он сидел на уроках и писал во всех тетрадях и учебниках только одно слово в разных вариантах – "Ольга, Оля, Оленька, Олечка" и даже (только никому!) – "Оленёночек". Обалдеть! Все это он обводил причудливыми вензелями, в которые вплетал буквы "ЯТЛ", что, как многие догадываются, значило: "я тебя люблю". Все-таки ему было всего лишь 15-ть, черт побери! Думать ни о чем другом он, понятно, был просто не в состоянии, хорошо, что учителя его сегодня не спрашивали, как будто сговорившись, решили войти в положение влюблённого юноши. Правда, Кузьма периодически делал попытки выпытывать у него о том, что там было вчера, когда он ушел, но Егор отговаривался тем, что ничего не было. Дескать, довел, попрощались, разошлись.

– Целовались хоть? – с затаенным восхищением, прикрытым видимостью безразличия и юношеского цинизма, спрашивал Кузьма.

– Ну, а как иначе? – с видом бывалого ловеласа солидно отвечал Егор.

– Ну и как оно? – опять допытывался Кузьма, жаждущий подробностей.

– Что как? – тянул время Соколов.

– Чётко, да?

– Нормально, как обычно, – отчего-то раздражаясь, отвечал Егор. Точно зная, что всё было вовсе не как обычно, всё было иначе. Но как, скажите, объяснить товарищу про розовый туман, в котором он плыл, про сердце, которое, то замирало, то неслось вскачь, про щенячий восторг, переполнивший его? Не поймет ведь, засмеет. Егор ощущал себя неофитом, приобщённым к древним тайным знаниям, которые Кузьме никак нельзя объяснить. Придёт время – сам поймет. Ну, или не поймет, если не повезёт.

А потом на перемене, бегом взлетая по лестнице, на повороте чуть не столкнулся с тремя подругами. И замер как вкопанный, успев выдавить на автомате: "Привет!". И всё, дальше забыл сразу все слова. Голова была пустая и звонкая как дом, давно оставленный жильцами. Егор пошарил там по углам, пытаясь найти хоть что-то и находя лишь голые стены. А подружки стояли на верхней ступеньке, и смотрели на него сверху вниз. Гомонящая толпа школьников обтекала их со всех сторон, как некую скульптурную композицию, которую зачем-то поставили посреди лестничного пролета. Олег смотрел на Ольгу, не отрываясь от ее лица, и уже даже думать не мог, не то чтобы еще и говорить. Первой не выдержала, конечно, язвительная Лена:

– Ну и что ты здесь встал? Давай уже – туда или сюда. Чего молчишь? Язык проглотил? Вчера уж больно разговорчивый был! – и они все трое дружно и весело захихикали.

– Что? – невпопад спросил Олег, слышавший, что она говорит, но не понимающий смысла слов.

– Щтё? – передразнила его Лена, уморительно тряся головой. Лариса при этом даже согнулась от хохота. И уже обращаясь к Ольге:

– Ладно, мы пошли, вы тут воркуйте, голубки. Хотя, вижу, что слова вам уже не нужны.

И взявшись с Ларисой под руку, они вдвоем стали спускаться вниз по лестнице, продолжая хихикать, видимо, в его адрес.

– Ну, что скажешь? – с вызовом, задрав подбородок, наконец, спросила Ольга, нарушив затянувшееся молчание.

И в этот самый момент опять – бинокулярное зрение, вата в ушах, нарастающий гул и последовавшее за ним раздвоение сознания. И вот уже не он, а тот, другой Егор, глядя на Ольгу, ясно увидел, что она сама очень боится, стесняется и именно от этого её вызывающий тон. А вовсе не от того, что она над ним посмеивается, как думал первый Егор, который – восьмиклассник. И тогда он сказал еще раз, громко и совершенно не стесняясь никого вокруг:

– Здравствуй, любимая!

Егор-восьмиклассник чуть в обморок не упал, услышав, как его губы произнесли этот страшный секрет при всех, да еще так громко, что проходящие мимо с любопытством стали оборачиваться на них. А второй Егор, опытный, старший, лишь спокойно улыбаясь, смотрел на свою Олю и говорил:

– Я тебя встречу после школы, провожу. У вас сегодня сколько уроков?

– Пять! – растерянно ответила она, тут же смутилась и вновь натянула маску снисходительности, – посмотрим, может, и проводишь. Ладно, я пошла, сейчас урок начнется.

– Я буду ждать тебя у ворот школы! – крикнул Егор вслед легко поскакавшей стройными ножками по ступенькам Ольге, вновь непроизвольно к этим ножкам прилипая взглядом. "Да ладно тебе, – была ему мысль или голос в голове, – это просто гормоны". Про гормоны Егор не очень понял, но решил на этом не зацикливаться.

Она не повернулась, лишь помахала поднятой рукой. А Егор вновь остался один, счастливый от того, что она не отказалась и, наверное, разрешит нести свой портфель. Тот, старший внутри него, лишь снисходительно хмыкнул. Ну и пусть! Это его любовь, а "старший" может что-то подсказать, если хочет, или вообще проваливать.

* * *

Сама же Оля Лаврентьева, придя на урок и усевшись за парту, в очередной раз задумалась о приснившемся ей сегодня необычном сне. Она обычно не помнила своих снов или быстро забывала, но этот врезался в память намертво.

Темный подвал (она откуда-то знала, что это именно подвал, а не что-то другое), весь пропахший запахами мочи, блевотины и ещё чего-то такого же тошнотворного, что она не могла даже определить. Тусклый свет огрызка свечи в алюминиевой кружке без ручки позволял рассмотреть лишь небольшое пространстве вокруг лежащей на полу бесформенной кучи тряпья – настолько грязного и засаленного, что цвет его невозможно было определить. На этом тряпье лежал человек (БОМЖ – всплыло незнакомое слово или, скорее, даже аббревиатура, она чуть напряглась и "вспомнила" расшифровку – Без Определенного Места Жительства) и он был мертв, как минимум, уже пару часов. Человек был грязным, заросшим длинными волосами и с такой же длинной и грязной бородой. И на голове и в бороде были сплошные колтуны, видимо, человек уже забыл, когда последний раз пользовался расческой. Руки, торчащие из рукавов грязного пиджака на голое тело были в цыпках и в расчесанных прыщах. Человек очень давно жил на улице, в таких вот подвалах или, может, в коробках, как показывают американских бездомных в программе "Международная панорама". Хотя в нашем климате в коробке зимой не проживешь.

Ольге почему-то совсем не было страшно. Наоборот, она была предельно собрана и деловита, как будто ей предстояло совершить какое-то чрезвычайное важное дело. Она всмотрелась в лицо бомжа и узнала его. Это был Егор. И опять кто-то в ее голове подсказал, что это Егор через сорок два года, Егор будущего. Она с жалостью всмотрелась в его лицо и слеза покатилась по щеке. Ольга подняла руку и растерла ладонью соленую влагу. Увидев собственную ладонь, мелькнувшую перед глазами, она рассмотрела ее внимательнее. Ладонь была грязной с коротко обкусанными ногтями и черной полосой грязи под ними. Осмотрев себя, насколько это было возможно в тусклом свете оплывшего свечного огарка, она поняла, что и сама одета в какие-то грязные тряпки, мало похожие на нормальную одежду. Я тоже бомж, поняла она, вернее – бомжиха. Открытие это не шокировало ее, простая констатация факта. Еще она "вспомнила", что давно уже живет с Егором в этом подвале, потому что, потому что…

Мысль ускользала и Ольга никак не могла уцепить ее за тонкий хвостик. Она словно бы видела эту мысль, как та проскакивала в пустой голове, а когда она хотела ее остановить (чем?), та юрко шмыгала между пальцами (пальцами?). Наконец, изловчившись, Ольга накрыла ее ладошкой и сразу все стало ясно.

Это очередная майя, иллюзия Нараяны и ей необходимо завершить этот этап. Она почувствовала как ее лицо, тело, одежда – все стало меняться усилием ее воли. Вокруг стало очень светло и этот свет исходил от нее самой – она светилась. Поднеся руки к лицу, она с улыбкой посмотрела на белую нежную кожу ладней с ухоженными ногтями. А где же бомжиха? – подумала она и сама себе ответила: – её нет и никогда не было, иллюзия развеялась.

Она еще раз внимательно посмотрела не мертвое тело на грязных тряпках и на этот раз не увидела в нем Егора – лишь пустая оболочка, иллюзия, майя – то, чего на самом деле нет. Как и этого подвала. Но для тех, кто живет внутри иллюзии, всё реально – вспомнила она и подумала, что даже она, божественная Лакшми, не сразу смогла избавиться от её пут. Нараяна, ее вечный супруг, создавал очень качественные иллюзии. Хотя сам предпочитал называть их реальностями. И она, прижимая к нему и целуя родные губы, называла его Творцом Реальностей, чтобы польстить ему. Он, понимая это, всё равно был всегда ей благодарен. А как иначе, ведь он – это она, а она – это он, они неразделимы.

Что ж, пора уходить. Она в последний раз окинула взглядом грязный подвал и грустная улыбка тронула ее губы. Несмотря ни на что, им было хорошо даже здесь, потому что вдвоем им хорошо везде и всегда. Но ничего никогда не кончается, просто одна иллюзия сменяет другую.

И вдруг, как это часто бывает во сне, перспектива мгновенно изменилась. Теперь уже Ольга видела этот подвал и лежащее на грязном тряпье пустое тело откуда-то сверху, с огромной высоты, но, тем не менее, очень четко и ясно.

Пламя на огрызке свечи вдруг вспыхнуло нестерпимо ярко и через секунду весь подвал одновременно полыхнул огнем. Всё, она сделала то, что должна.

Лакшми повернула голову и встретилась взглядом с Нараяной. Он улыбался и в его улыбке светилась такая любовь к ней, что она даже зажмурилась на мгновенье, но уже в следующий миг прижалась к нему, вдыхая его такой родной запах.

И проснулась с улыбкой на губах.

* * *

Егор поднялся выше и бросил сумку на окно у кабинета химии, где у них сейчас должен быть урок. Он положил локти на подоконник и прижался горячим лбом к холодному стеклу, всматриваясь в панораму школьного двора. Приятная прохлада остудила разгоряченный разум. А там, за окном, шел снег – какими-то невероятно крупными хлопьями, словно кто-то встряхнул стеклянный шар с игрушечным городом внутри и он сейчас оказался посреди сказочного мира. Егор смотрел на этот снег, на школьный двор, сияющий белизной. На засыпанную снегом хоккейную площадку. На невидимые сейчас беговые дорожки и торчащие из-под снега гимнастические бревна и лесенки. На утопающий в белом Комсомольский парк вдали, на укрытые снегом буденовки скульптурных комсомолки и комсомольца, вознесенных на белой стелле. Все это было знакомо с детства, каждая деталь открывающегося ландшафта, привычное и повседневное. Можно даже сказать будничное. Но в груди щемило и щемило так, словно он видит что-то такое далекое, очень родное, но давно почти забытое, что было когда-то, в далекой юности, полной своих юношеских проблем, забот, страхов и разочарований, которые кажутся смешными для взрослого человека. Как на свою собственную юность, где он встретил первую любовь, пронесенную через всю жизнь. Была ли эта любовь счастливой? – Да, была, поскольку она была взаимной и осталась в памяти зарубками незамутненной и чистейшей, как этот снег, радости. И – да, она была несчастной, поскольку у них не случилось быть вместе. Счастье было очень коротким. Что, в итоге, прекрасно.

Он думал о том, что это правильно. Первая любовь должна быть несчастной. Она никак не может выливаться в семейный быт, который её обязательно убьёт. Она должна остаться недосягаемым идеалом, несбывшейся мечтой, в щелочку увиденным раем. Тем, о чем ты всю свою жизнь будешь вспоминать, когда тебя спросят: был ли ты когда-нибудь счастлив? Тем, что напитает твои стихи и твою прозу, если случится. Или просто тем, что будет приходить во снах, если жизнь сложится иначе.

Девочка и мальчик, впервые испытавшие сладость поцелуя и томление страсти, никогда и ни за что на свете не должны вырасти, не должны превратиться в лысого небритого мужика и дородную крикливую тётку в бигудях. Они должны навсегда остаться там, в нашем прошлом – чистыми, юными, светлыми, не испорченными взрослой жизнью, которая портит всё, о чем мы мечтали в детстве.

* * *

Резкий хлопок по плечу выбил его в реальность.

– Ты чего тут застыл? Смотрю, пялится и пялится в окно, чего хоть там показывают-то интересного? – орал Кузьма в самое ухо.

А Егор с удивлением пытался понять, чьи это мысли он только что думал? Вроде бы, свои, но он сейчас совершенно так не считал. Более того, он был убежден в том, что они с Ольгой обязательно поженятся и проживут всю жизнь вместе и обязательно счастливо. А как иначе, они ведь любят друг друга!

– Звонок был? – повернулся он к Кузьме.

– Да давно уже! Может, не пойдем? Ну её, эту химию!

– Я пойду, а ты как хочешь, – ответил Егор, закидывая сумку на плечо.

И Кузьма, вздохнув, поплелся за ним.

Глава XV

1978 год, СССР

Восемь часов вечера, на улицах почти никого – зима, лёгкий морозец, градусов так десять – двенадцать. Вдали светится стадионными прожекторами городской каток и доносится музыка. Совсем рядом, за спиной Егора – детская музыкальная школа, с правого торца которой притулилась двумя кабинетами детская художественная школа. В художку Егор ходил уже пару лет, ему нравилось рисовать. Он бы и в музыкалку пошел, но его не взяли, сказали, что нет слуха. Хотя их старая школьная училка пения, когда Егор пожаловался ей в порыве вызванного обидой откровения, успокоила его:

– Не переживай так, Егор, – сказала она, – скорее всего, у них просто был перебор поступающих. Со слухом у тебя и правда дело плохо, но есть один секрет, который я тебе открою: людей совсем без музыкального слуха не существует. Есть те, у которых он ярко выражен, а есть такие, как ты, у которых он почти не развит. Однако не все так печально, музыкальный слух можно развивать. Просто для того, чтобы развить его у тебя, требуется гораздо больше усилий и при этом с намного меньшим результатом. А зачем им это в музыкальной школе, когда хватает других, более одаренных? Вот, скажи, тебе какая музыка нравится?

– Pink Floyd, – не задумываясь, ответил Егор, – а еще Space.

– А почему они тебе нравятся?

– Ну, не знаю, музыка клёвая.

– Вот видишь, ты слышишь, что это действительно клёвая музыка, – рассмеялась учительница, – значит, слух у тебя есть. Если бы на свете существовал человек, у которого полностью отсутствовал бы музыкальный слух, такой человек просто не воспринимал бы никакую музыку. Он слышал бы только шум и беспорядочный грохот.

– Что же мне делать? – растерялся Егор.

– Делай то, что у тебя получается лучше всего. К сожалению, если даже развить твой слух, ты никогда не станешь даже просто хорошим певцом или музыкантом, а всегда будешь лишь посредственностью, это в лучшем случае. Кроме музыки в мире есть еще целая куча самых разных прекрасных занятий. Зачем тебе стараться и всё равно становиться посредственностью, когда можно стать хорошим специалистом в другой области? Стараться придется и там и там, но с совершенно разным результатом. Понял?

– Понял, – кивнул головой Егор и с тех пор музыкантом стать больше не пытался.

Сейчас, когда они с Ольгой стояли возле музыкальной школы, он вдруг вспомнил этот разговор. И вспомнил, как это называется – воспоминание по ассоциации. Цепочка проста: он видит музыкальную школу – она напоминает ему проваленный экзамен, что, в свою очередь, будит чувство перенесенной обиды, а так же чувство избавления от нее, дарованное старой училкой пения. Но на самом деле сейчас все это совершенно неважно и Егор выкинул это лишнее воспоминание из головы, потому что они с Олей сейчас целовались. А это у него точно получалось гораздо лучше, чем, скажем, петь песни.

Они целовались, и им было жарко. Он неуклюже обнимал ее, старательно и нежно, хотя было и не очень удобно. Сам он в зимней куртке, в перчатках, в кроличьей шапке с завязанными сзади ушами. Она тоже в зимнем пальто, вязаном шарфе, обмотанном вокруг шеи и свисающим концами спереди, в вязаной шапочке и в вязаных же варежках. Однако это комфортное неудобство невозможно было променять ни на что на свете. Попытавшись обнять Ольгу крепче, Егор, не желая того, уронил любимую спиной в сугроб, но не разжал рук. Так и упали вместе – она внизу, он получился сверху. Мягкий снег принял их в свои холодные объятия и так они лежали долго, не отрывая губ от губ. Время остановилось, время понеслось вскачь, время вообще не имело никакого значения. Времени не было.

Потом, через тысячу лет и несколько минут, он испугался, что ей тяжело под ним. Он вскочил, подал ей руку, поднял, рассмеялся:

– Я, наверное, тебя совсем раздавил? Тебе не больно?

Ольга молча прижалась губами к его щеке и прошептала в самое ухо:

– Глупый, мне было совсем не тяжело, зачем ты встал?

– Не знаю, я испугался…, думал…, хотел как лучше.

Она улыбнулась, ей была приятна и смешна его неуклюжая забота. На миг в ней, семнадцатилетней наивной девчонке словно проснулось что-то глубоко женское, древнее, передающееся с генами от бабушки к матери, от матери к дочери, но что трудно объяснить словами. Здесь и безумная любовь к этому мальчишке, и жалость к нему же, и даже какие-то чувства, сродни материнским. Ей захотелось прижать его голову к груди, но в этом не было никакой эротики, – прижать как голову ребенка, защитить своим телом от всех опасностей, обогреть, накормить, пожалеть и пообещать, что всё будет очень хорошо. Вот только сама она в этом вовсе не была уверена. Ведь она, что бы там ни думал Егор, и что бы ни думала она сама о себе, была всего лишь подростком. Она бережно поправила его шарф, аккуратно заправив под куртку выбившиеся концы, стряхнула с его шапки снег, очень удобно чувствуя себя в его руках.

А потом Ольга мягким, но твердым движением оттолкнула его и зашла прямо в сугроб, утонув в нем почти по краешек высокого сапога на "молнии". А Егор смотрел на нее и откуда-то точно знал, что она сейчас сделает, словно всё это уже было с ним однажды. Он знал, что она сейчас, сняв рукавичку, выведет пальцем на белом полотне снега слова "я тебя люблю" и поставит целых три восклицательных знака. Потом он ее спросит: "А кого – "тебя"?". Тогда она припишет перед фразой его имя и поставит запятую.

Ольга оглянулась на него, посмотрев очень серьезно, словно предупреждая взглядом: только попробуй рассмеяться! Потом сняла варежку с правой руки и ровным девичьим почерком вывела на снегу большими буквами такую знакомую фразу "я тебя люблю" и поставила один восклицательный знак. Егор замер, с сомнением глядя на этот единственный знак – нет, неправильно, не так! И Ольга, словно услышав его мысли и внимательно оглядев свое творчество, опять наклонилась и приписала еще два – всё, как он помнил!

Не веря самому себе, Егор произнес деревянными от холода и воспоминаний будущего губами:

– А кого – "тебя"?

И тогда она наклонилась в третий раз и приписала впереди фразы – "Егор" и поставила запятую. После чего выбралась из сугроба и прижалась к нему, словно враз замерзнув. Он крепко обнял ее за плечи и так они стояли, рассматривая снежное признание. Егор медленно, словно вспоминая слова, однажды им уже сказанные, произнес:

– Теперь нам надо пожениться.

Она задумалась, потом серьезно кивнула и, словно тоже вспомнив что-то, стянула варежки, сунула их в карман пальто. "Сейчас она даст мне колечко из набора "Неделька", – замирая подумал Егор и почувствовал, как мурашки побежали по его спине". А Ольга молча и торжествующе покрутила перед его лицом левой рукой, словно предлагая полюбоваться на два колечка "Неделька", украшавшие ее средний палец. Убедившись, что он увидел, она медленно и торжественно сняла с пальца одно из них:

– Давай руку.

Он засуетился, тоже снял перчатки, запихивая их в карман. Одна из них упала на снег, он быстро поднял и опять попытался засунуть в тот же карман, что никак не получалось. Тогда он сообразил, что карманов у куртки два и сунул злополучную перчатку в другой. Все это время Ольга очень серьезно следила за его мельтешением, лишь один раз, в нетерпении притопнув ногой.

Он протянул ей левую руку, но она хлопнула по ней ладошкой и, округлив глаза, с возмущением сказала:

– Ты что, вообще ничего не понимаешь? Правую давай!

Он протянул правую руку, и Ольга как-то очень торжественно надела на его безымянный палец тоненькое колечко "Недельки". Оно было немножко маловато, но на морозе, как их учили в школе, все тела сужаются. Поэтому с трудом, но колечко залезло на замерзший палец. "Потом будет не снять" – отчего-то радостно подумал Егор и тут же "вспомнил", что колечко лопнет, но будет держаться на пальце еще не один год. До тех самых пор, пока он сам не снимает его, решив, что с этой страницей его жизни покончено навсегда.

А в это время, всё так же торжественно, вытянув руки перед его лицом, чтобы он всё видел, Ольга стянула оставшееся колечко со среднего пальца своей левой руки и передала ему. Он повертел колечко в пальцах, не сразу сообразив, что должен делать, но потом понял и надел его на безымянный палец правой руки Ольги. На этот раз колечко было чуть великовато.

– Видишь? – строго сказала она Егору. – Теперь это наши обручальные кольца. Когда потом поженимся, ты купишь золотые.

Он согласно кивнул и опять вспомнил, что там (где "там"?) была еще булавка, не дававшая Олиному колечку слететь с пальца, и стал шарить по карманам. А Ольга, внимательно наблюдая за его суетливыми поисками, в это время все тем же очень серьезным голосом говорила:

– Теперь ты тоже должен что-то мне подарить. Так полагается.

– Кем полагается? – не удержался он.

– Полагается и все, не спорь! – тем же строгим голосом отрезала Ольга.

Он и не собирался спорить. Он, наконец, вспомнил. Точно, мама же ему на всякий случай всегда пристегивает к карману булавку. Какой может быть такой случай он не знал, но с мамой не спорил. Как не спорил сейчас с Ольгой. Какой смысл спорить с женщинами, если это всегда бесполезно? Но теперь Егор подумал, что, наверное, это и есть тот самый случай, который имела в виду мама. Нашарив пальцами булавку, он расстегнул ее и протянул Ольге:

– Вот, у меня больше ничего нет.

Но она вовсе не расстроилась, а, наоборот, удовлетворенно прошептав под нос "то, что надо", взяла булавку и застегнула ее на своём колечке сверху. Вот теперь кольцо село на пальце плотно. И Егор опять "вспомнил", что она будет носить это колечко вместе с булавкой, пока они не расстанутся, и она не уедет из города учиться. Что будет потом, он не знал, поскольку больше никогда в жизни её не видел.

"Да что такое со мной?" – вновь подумал он, но сейчас было не до размышлений.

Он правой рукой взял ее правую руку, колечки коснулись друг друга, булавка чуть слышно звякнула, и Егор вдруг произнес, сам даже не подозревая, что скажет такое:

– Властью, данной мне Богом, объявляю нас мужем и женой. Аминь.

– Аминь, – твердо ответила Ольга, но потом все же не выдержала:

– Это откуда? Из какого-то фильма, да?

Он пожал плечами:

– Не помню. Наверное.

– Красиво…, - протянула она.

А потом они гуляли по городу, засыпанному снегом. Они шли прямо по дороге, игнорируя тротуары. В это время, в их небольшом городке образца 1978 года машин на дорогах уже почти совсем не было. Казенные автомобили дремали в казенных огромных гаражах автопредприятий, а немногочисленные частные авто большинство счастливых обладателей вообще на зиму ставили на прикол в личном гараже. Это потом машина станет не роскошью, а средством передвижения и автомобили забьют все дворы без всяких гаражей, а пока она больше статусный знак владельца. И ее надо беречь, другой может и не быть, учитывая, что автозапчасти – дефицит.

– Оля, – заговорил Егор, – ты куда после десятого собираешься?

– Хочу в пед поступить, в Москву.

– В Москву? – глупо переспросил он. – А мне же еще два года в школе… Хотя, знаешь, я могу уйти после 8-го и тоже рвануть в Москву, в какой-нибудь техникум. Тогда мы опять будем вместе.

– Здорово! А в какой техникум? – азартно воскликнула она.

– Не знаю, – ответил он, – еще не думал. – Там, наверное, много всяких, есть из чего выбирать.

– Наверное, – согласилась она, – Москва большая.

Так они и шли, освещенные редкими фонарями – молодые, счастливые, верящие, что вся жизнь впереди и эта жизнь будет интересной и обязательно счастливой. А сверху падал снег, он шел сегодня целый день, заваливая город огромными мягкими хлопьями. И с непостижимой высоты, из самых глубин космоса, двое смотрели на них и улыбались:

– Ты помнишь этот вечер, любимый?

– Конечно, помню, любимая. Как я могу его забыть?

– А колечко не потерял? – хитро прищурилась она.

– Нет, вот оно! – Он протянул ей правую руку, и на безымянном пальце прямо из ничего появилось то самое колечко из набора "Неделька", лопнувшее посредине, но вполне державшееся на пальце.

– А где моя булавка? Покажи!

Но она важно ответила:

– Нельзя. Я храню ее в шкатулке для самых ценных вещей.

Секунду они смотрели друг другу в глаза, а потом вместе расхохотались.

– Тише, тише, любимый, – оборвала она смех, – смотри, они опять целуются. Такие милые, правда?

– Правда, – ответил он, прижимая любимую к себе. И они опять смотрели вниз.

А там всё падал тихий снег и влюбленные девочка и мальчик всё так же шли по дороге. Они держали друг друга за руки, а чтобы руки без варежек не замерзли, Егор засунул их в глубокий карман свой куртки. Карман немного треснул по шву и порвался, на что никто из них не обратил никакого внимания. Иногда они останавливались и целовались, а потом шли дальше. Вот они уже идут мимо стадиона, на котором всю зиму залит бесплатный общественный каток. Там ярко горят прожектора, и громко звучит музыка.

– Ой, – вскрикнула Ольга, – это же моя самая любимая песня!

Он прислушался, песня и правда была хорошей и очень грустной:

Было небо выше, были звёзды ярче

И прозрачный месяц плыл в туманной мгле.

Там где прикоснулись девочка и мальчик

К самой светлой тайне на земле.

Пусть сегодня вновь нас память унесёт

В тот туман голубой.

Как же это всё, ну как же это всё

Мы не сберегли с тобой…

– Это ведь не о нас с тобой, правда? Мы свою любовь сбережем, да? – спросила Оля.

– Даже не сомневайся в этом, – уверенно ответил Егор.

Глава XVI

26 июня 1945 года, Аргентина, Буэнос-Айрес

Семнадцатилетний Эрнесто Гевара, будущий товарищ Че, только что закончил государственный колледж имени Деан-Фунеса в Кордове и приехал в столицу страны Буэнос-Айрес с целью поступления на медицинский факультет университета.

Примерно в это же время другой молодой человек по имени Фидель Кастро, будущий бессменный руководитель республики Куба, возглавлявший ее 49 лет, которому по документам было 19, а на самом деле 18 лет, блестяще окончил привилегированный иезуитский колледж "Белен" и приехал в Гавану для поступления в университет на факультет права.

В нашей реальности первая встреча Фиделя и Че произошла лишь через 10 лет, 9 июля 1955 года на конспиративной квартире сторонников Фиделя. На ней обсуждались подробности предстоящих боевых действий в кубинской провинции Орьенте. Фидель утверждал, что Че на тот момент "имел более зрелые по сравнению со мной революционные идеи. В идеологическом, теоретическом плане он был более развитым. По сравнению со мной он был более передовым революционером". К утру Че, на которого Фидель произвёл, по его словам, впечатление "исключительного человека", был зачислен врачом в отряд будущей экспедиции.

Но в этой реальности они должны были встретиться сегодня. Так решил Егор Соколов, неторопливо шедший навстречу Эрнесто по шумной улице столицы Аргентины, и разглядывая будущего легендарного команданте Че. Пока еще в этом симпатичном молодом человеке ничто не выдавало его будущую героическую биографию, воспетую во множестве стихов, песен, книг и фильмов. Не было ни бороды, ни длинных волос, ни сигары во рту, ни даже знаменитого берета со звездочкой. В общем, ничто пока не напоминало тот знаменитый образ, который десятилетия спустя будет растиражирован на футболках, многочисленных плакатах, иллюстрациях, картинах и даже на здании МВД республики Куба на главной площади Гаваны. Сейчас ему навстречу шел обыкновенный симпатичный молодой парень, борода которого, наверняка еще и не росла толком, а те редкие кустики первой растительности на лице выглядели настолько смешно, что их приходилось сбривать. Такой, знаете, воспитанный и культурный молодой человек с короткой стрижкой и аккуратным пробором слева, гладкой симпатичной мордашкой отличника в строгом сером шерстяном костюме и белой рубашке с галстуком.

* * *

Егор смотрел на этого парнишку, а в голове шумела каскадами река в ущелье Кебрада-дель-Юро в Боливии, ближе к тому месту, где она сливается с рекой Сан-Антонио, а в глазах стояла картина из восьмого октября 1967-го года другой реальности, когда дважды раненый Че, бросив разбитое оружие и превозмогая боль, пытался вытащить товарища, потерявшего сознание. Их выдала правительственным войскам та самая крестьянка, за счастье которой и таких же, как она простых людей, сражались партизаны и которой Эрнесто накануне заплатил 50 песо за молчание. Грустное знание, правда? Его, легендарного товарища Че, схватят, раненого, безоружного, с мёртвым товарищем на руках, а уже на следующий день расстреляют. Но перед этим команданте Че с простреленной насквозь голенью и связанными за спиной руками умудрится ударить головой боливийского офицера по имени Эспиноза, когда тот решится вырвать у него изо рта его знаменитую трубку себе на сувенир, а потом еще и плюнуть в лицо контр-адмиралу Угартече. И уже перед самой смертью Эрнесто крикнет своему палачу: "Я знаю: ты пришёл убить меня. Стреляй. Сделай это. Стреляй в меня, трус! Ты убьёшь только человека!".

Он был прав, человека Эрнесто Гевару тогда убили. Но легендарный товарищ Че останется жить, и его образом будут бредить молодые умы будущих поколений всего мира.

Говорят, что за месяц до казни Че Гевара напишет сам себе эпитафию: "Даже если смерть придёт неожиданно, пусть она будет желанной, такой, чтобы наш боевой крик мог достичь умеющее слышать ухо, и другая рука протянулась бы, чтобы взять наше оружие".

Тело убитого команданте привязали к полозьям вертолёта и доставили в городок Вальегранде по соседству, где выставили напоказ прессе. После того как военный хирург ампутировал и поместил в сосуд с формалином кисти рук Че (с целью подтверждения идентификации отпечатков пальцев убитого), офицеры боливийской армии вывезли тело в неизвестном направлении и отказались сообщить, где оно было захоронено. Только в 1997 году из-под взлётно-посадочной полосы около Вальегранде были эксгумированы останки тела с ампутированными руками и захоронены на Кубе с воинскими почестями.

* * *

Но вот сейчас он, живой и здоровый, молодой и полный сил шел навстречу Егору. Соколов встряхнул головой, отгоняя незваные воспоминания. Когда Гевара поравнялся с ним, Егор, остановился, и легко дотронувшись рукой до рукава костюма Че, чтобы обратить на себя внимание глазевшего по сторонам молодого человека, спросил:

- ¡Hola! Disculpe, ¿es por casualidad Ernesto Guevara?

– Si, soy yo. ¿Quién eres tú? – ответил Эрнесто.

– Разрешите представиться, – продолжил по-испански Егор. – Меня зовут Егор Соколов, я русский из СССР.

– Очень приятно, – недоуменно ответил Эрнесто.

– Еще раз прошу прощения, но мне необходимо с вами переговорить. Это не займет много времени. Что скажете насчет чашечки кофе? – Егор кивнул головой на столики уличного кафе, возле которого они остановились.

– Ну-у, я не знаю… Впрочем, хорошо, давайте выпьем кофе, – решился заинтригованный Гевара. Он, конечно, насторожился: с чего бы это какому-то русскому потребовалось с ним поговорить? Но он был молод и еще, он никогда не видел русских. В общем, ему стало интересно, и любопытство перебороло настороженность.

Они уселись за свободный столик на четверых, заказав подскочившему официанту два кофе. Пока официант не принес заказ, Эрнесто растерянно молчал, а Егор пристально рассматривал одного из самых легендарных в будущем революционеров мира и думал, подобно булгаковскому Воланду, о том, как причудливо тасуется колода судьбы. Этот молодой человек мог бы стать хорошим врачом, которым он, впрочем, и стал в той истории, но – всего лишь одним из множества хороших врачей мира. Героем и легендой его сделала врожденная романтичность характера и обостренное чувство справедливости.

– Мы кого-то ждем? – не выдержав молчания, вызывающе спросил Эрнесто.

И в это время к столику подошел высокий парень с мужественным, но еще очень молодым лицом. Он молча сел за свободный столик и так же молча кивнул всем. В это время официант принес заказ, и незнакомец произнес, обратившись к нему:

– Por favor toma otro café.

И только после этого обратился к остальным:

– Здравствуй, Егор! Привет, Эрнесто! Меня зовут Фидель Кастро.

– Откуда вы оба знаете меня? – удивленно и даже немного настороженно воскликнул Гевара. – Мы где-то встречались?

– Вы были лучшими друзьями и верными соратниками в борьбе, – улыбнулся Егор.

– Что значит "были"? Сколько можно говорить загадками? – уже откровенно раздражаясь воскликнул Эрнесто.

И в это время официант принес кофе для Фиделя.

– Не волнуйся, Эрнесто, очень скоро ты все вспомнишь, – ответил Фидель.

Егор кивнул и вдруг мгновенно все вокруг изменилось. Они по-прежнему сидели за столиком, и перед ними стоял кофе, но вокруг больше не было шумного Буэнос-Айреса. Их столик стоял на каком-то возвышении под натянутым сверху полотняным навесом, а внизу лазурные волны накатывали на белый песок бесконечного пляжа.

Эрнесто замер в шоке и тут прозвучал веселый девичий голос, в котором проскальзывала легкая хрипотца:

– Привет, Егор! Привет, ребята! Меня зовут Ольга.

– Где мы? – прошептал Гевара, уставившись на внезапно появившуюся за их столиком красотку.

– Мы на Кубе, Эрнесто, – ответил Фидель, – провинция Варадеро, побережье Атлантического океана.

– Но как…, - начал будущий товарищ Че, и вдруг откинулся на спинку стула – то ли потеряв сознание, то ли просто внезапно уснув.

– Посмотри, – сказал Егор Фиделю, – он спит?

Тот подергал Эрнесто за плечо и улыбнулся:

– Как младенец.

– Что ж, – Егор посмотрел на Ольгу, – твой выход, любимая.

– Положите его на землю, – попросила девушка, кивнув на расстеленное рядом со столиком покрывало. Что и было очень быстро выполнено. А когда двое парней выпрямились, то перед ними предстало зрелище настолько неожиданное и дивное (по крайней мере, для Фиделя), что даже у неоднократно видевшего подобное Егора захватило дух. Что уж говорить про Кастро, колени которого непроизвольно подогнулись и, если бы не Егор, он точно упал бы рядом с Эрнесто. Рядом с ними возвышался на добрый десяток метров в синеву неба блистающий и весь переливающийся в свете солнца Серафим. Одежды его были белы как свет и ниспадали складками в землю. Лицо его сверкало так ярко, что на него невозможно было смотреть, а по бокам трепетали сразу шесть крыльев, каждое из которых было усеяно внимательно смотрящими на них глазами.

– Кто это? – благоговейно прошептал Фидель.

Егор пожал плечами и с сомнением ответил:

– Ольга.

– А кто она? – вдруг занемевшими губами выдавил из горла слова Кастро.

– Если не ошибаюсь, то сейчас она Серафим, – повторно, словно был не уверен в том, что говорил, пожал плечами Егор.

И в этот миг Серафим склонился над лежащим на земле Геварой и полностью закрыл его крыльями, очи которых по-прежнему пристально наблюдали за Егором с Фиделем.

– Так было и со мной? – вновь спросил Фидель.

Егор только кивнул, внимательно следя за происходящим.

И вот, в какой-то совершенно неуловимый взглядом миг, блистающий Серафим исчез, и с коленей поднялась красивая девушка Ольга. Очень красивая, но просто девушка. Во всяком случае, с виду.

– Посадите его на место, он сейчас очнётся, – устало сказала она.

Фидель вскочил и, подняв своего лучшего друга, вновь усадил его на место. А Егор небрежно махнул рукой и внезапно дунувший ветер моментально очистил костюм Гевары и, кажется, даже погладил его.

* * *

Они сидели за столом и молча ждали, неторопливо потягивая кофе. Наконец, Эрнесто Че Гевара открыл глаза, внимательно оглядел сидящих друзей и, остановив свой взгляд на Фиделе Кастро, хитро улыбнувшись, сказал:

– Привет, Эль-Кабальо!

Кастро захохотал и крикнул в ответ:

– Привет, Че!

Они вскочили на ноги и крепко обнялись, хлопая друг друга по плечам:

– Как я рад видеть тебя, товарищ!

– Взаимно, брат!

– Теперь ты всё помнишь?

– Это странно, но я помню всю свою будущую жизнь до самой смерти.

– Надеюсь, в этот раз ты не покинешь нас так рано.

– В этот раз они меня так подло не возьмут, теперь я всех предателей знаю заранее.

– Мы снова молоды и мы снова их всех сделаем!

Когда они, наконец, разжали объятья и обернулись, столик уже был накрыт простой, но вкусной пищей, посредине стояла бутылка рома "Сантьяго-де-Куба", а обалдевшим друзьям улыбалась очень красивая девушка по имени Оля.

– А вот глупостей делать не стоит, брат, – тихо сказал сидящий рядом Егор, увидев загоревшиеся глаза Фиделя.

– Да я ничего такого и не думал, – пробормотал Фидель, с усилием отводя взгляд. И над безлюдным пляжем прозвенел веселый девичий смех.

* * *

Ольга смотрела не радость этих мальчишек, смеялась сама, но какая-то ее часть грустила. Егор подал ей стакан, наполненный на два пальца ромом, и она повертела его в руке, слушая легкий перестук кусочков льда. Она не сомневалась в том, что все у них получиться и в этот раз даже гораздо лучше, нежели в прошлой реальности. Ведь теперь им помогает она и, конечно, Егор.

Она взглянула на весело улыбающегося и что-то громко рассказывающего Егора и подумала: вот они уже и друзья. Молодость, ром и общее дело сблизили их и притянули друг к другу, словно магнитом.

– Мальчики, вы поговорите о своих важных делах, а я пока пройдусь, полюбуюсь на океан.

Фидель тут же что-то закричал о том, что они немедленно умрут без ее общества, лишенные всей красоты мира, но Ольга лишь улыбнулась и легко сбежала по крутой тропинке к берегу. У кромки пляжа она скинула легкие туфельки и, ступив на теплый белый песок голыми ступнями, позволила волне погладить свои ноги. И так она и пошла дальше вдоль пустынного берега навстречу уже опускающемуся к воде солнцу, держа в одной руке стакан с ромом, а другой рукой ловя ласковый ветерок раскрытой ладошкой. Солнце еще грело, но уже не слепило, поменяв свой блестящий дневной наряд на красное вечернее платье, так хорошо сочетающееся с белизной песка и голубизной океана.

Взгляд Ольги остановился на белой пене, прибиваемой волнами к берегу и внезапно перед её глазами лёг снег, белый снег средней полосы России, которого никогда не видели эти края. Зима не любила ярких и разноцветных красок, они казались ей слишком легкомысленными и несерьезными, склонными к интригам и изменам. Зима всегда предпочитала только белое, как символ чистоты и непорочности.

Она вспомнила, как выводила на этом белом снегу под светом торчащего поодаль фонаря, слова: "Егор, я тебя люблю!!!" и мимолетно ощутила как замерз ее палец, согретый потом в ладони любимого. Фантомные чувства, – подумала она, – подобны фантомным болям, когда ты ощущаешь то, что давно прошло. Ольга оглянулась на Егора, еле заметно улыбнулась самыми кончиками губ и прошептала: прошло, но не закончилось.

А в тот далёкий зимний вечер она очень остро поняла, что, если они когда-то расстанутся, то та часть ее, что предавалась сейчас светлой грусти по ушедшей юности и остроте первого чувства, все равно останется с ним. А она без этой части всегда будет чувствовать себя неполноценной, не целой, потерявшей что-то жизненно важное. И тогда же она решила, что никогда не отдаст Егора никому. Чего бы это ни стоило ей, ему, всему миру и даже всей этой Вселенной.

Красивую все же иллюзию придумал тогда Нараяна, настоящий шедевр! И, что более важно, эта иллюзия так переплелась с самой их сущностью, что они и вправду стали Ольгой и Егором и продолжают ими оставаться, вовсе не страдая от какой-либо раздвоенности. Иллюзия стала их истинным прошлым, не исчезая и не развеиваясь, как все прочие иллюзии, которые они переживали и забывали. Но почему-то, именно эта иллюзия (нет, реальность – так называет Егор) наоборот, всё более и более обретала очертания подлинной реальности, словно подтверждая уверенность любимого.

Она все чаше думала о себе как об Ольге, она помнила свое детство именно как детство Ольги – в общем, обычное веселое и беспечное советское детство, хотя и не лишенное своих детских трудностей и проблем. И переходный возраст, принесший, вместе с первым красным цветком, украсившим однажды ее трусики, первую любовь и незабываемую сладость первого поцелуя с человеком, в которого ты безумно влюбилась.

Большинство первых поцелуев случается в подъездах или – парадных, если вы из Питера. Как ни крути, но это самое подходящее для них место, закрытое от посторонних глаз и одновременно возбуждающее ожиданием могущей внезапно открыться двери.

А потом ей опять вспомнился снег, укрывающий все вокруг возле здания музыкальной школы, лежащий на ее вязаной шапочке и на его – кроличьей, с завязанными не сверху, а сзади ушами. Снег лежал на откинутом капюшоне его куртки и откинутом капюшоне её пальто, продолжая падать, медленного кружась крупными хлопьями под музыку, доносящуюся от городского катка поблизости.

И они целовались, а снег уже лежал даже на ее ресницах, тая и, казалось, что это слезы текут по ее щекам – слезы несказанной радости, слезы счастья, чистая вода с неба. Его губы были чуть обветренными и она касалось кончиком языка этих маленьких кусочков отвердевшей кожи, размягчая их, позволяя им вновь почувствовать себя живыми и нужными. Они, когда целовались, не закрывали глаза, но всегда смотрели друг на друга, словно боясь хоть на миг потерять любимый образ. И от такого близкого расстояния глаза сливались и Егор шептал: "У тебя один глаз", а ей это казалось таким смешным, что она давилась смехом, но не желая отрывать губ, лишь легонько стукала его по плечу, как бы говоря: не смеши, мы делаем очень важное дело, здесь нужна полная серьезность и сосредоточенность. И от собственных таких мыслей ей становилось еще смешнее и она крепче прижималась к нему губами, чтобы не расхохотаться.

Ах, первая любовь! Ты никогда не думаешь в тот момент, что запомнишь эти мгновения на всю жизнь. Ведь жизнь впереди кажется огромной и удивительной, безусловно счастливой и почти бесконечной. Молодость знает о смерти, но никогда не верит в собственную смерть. Какая еще смерть, о чем вы говорите? Это же то, что случается со стариками, которым уже так много лет – тридцать или даже больше, которые уже пожили свое, родили детей и вообще, все в их жизни уже случилось. Осталось лишь доживать остаток.

Ольга не выдержала, всё же захохотала и смех ее разнесся над пустынным пляжем звонким колокольчиком. Она задрала подол платья повыше и побежала навстречу красному солнцу – звезде, которая уже жеманно прижималась к океану, начиная свой последний в этот вечер танец на волнах. Ольга бежала и смеялась, шлепая ступнями по накатывающим волнам прибоя, а тучи брызг разлетались во все стороны, заставляя еще громче кричать носящихся над волнами чаек.

* * *

Трое молодых людей, сидящим за столиком со стаканами в руках, смотрели на эту картину и улыбались: закатное солнце над океаном, девушка, бегущая вдоль прибоя и смех, перемешанный с брызгами воды. Вот за это я и буду бороться всю свою жизнь, подумал Эрнесто, чтобы девушки смеялись в свободной от гнета богатеев стране.

И Фидель, словно прочитав его мысли, вдруг хлопнул его по плечу и сказал:

– Клянусь, что отдам всю свою жизнь борьбе за свободу и счастье народа!

– Клянусь! – эхом отозвался Эрнесто, кладя свою руку на плечо товарища.

– Клянусь! – серьезно повторил Егор и его руки легли на руки не просто друзей, гораздо больше – соратников в смертельной борьбе.

Глава XVII

1987 год, где-то посреди Тихого океана.

Они все же искупались, слишком манил океан после духоты московских кабинетов. Потом обсохли, заодно немного позагорав, дав своей коже насладиться витамином D. Но именно немного – неожиданный загар мог вызвать недоумение: с утра были бледные, как и положено кабинетным чиновникам такого высокого уровня, а потом – раз и странные взгляды сослуживцев обеспечены. Искусственный загар в их время не практиковался даже руководством государства. А врагов у них хватало, пусть внешне они себя никак не проявляли. Закулисная борьба за власть даже в первом мире социалистическом государстве не прекращалась ни на один день с момента его создания. А тем более теперь, когда они ввели элементы капитализма в экономику, у них появилось очень много врагов.

Потом опять собрались в той же комнате, блаженно вдыхая кондиционированный воздух. Откуда здесь кондиционеры из будущего, вопросов никто не задавал, Соколов и не на такое горазд. Когда все расселись, слово взял президент:

– Итак, друзья, давайте подведем итоги. Мы договорились, что для нормальной и, главное – эффективной работы в 1945-м году нам требуется выполнить несколько предварительных условий. Николай Платонович, пожалуйста, перечислите их.

Патрушев взял исписанный мелким почерком лист бумаги, лежавший на журнальном столике рядом, встал, откашлялся и зачитал:

– Итак, первое. Устранение Хрущёва как одного из конкурентов во власти. Мы договорились, что матрицу ему подсаживать не будем. И лучше провести ликвидацию в первые месяцы войны, там такая неразбериха будет – спишут на немецких диверсантов. Фигура он в истории неоднозначная, не Сталин, конечно, да и "оттепель" при нём была, под ручку с волюнтаризмом, правда. Но руки у него по локоть в крови – это известно совершенно точно. Во избежание разного рода недоразумений в будущем, пусть лучше останется в истории павшим героем войны, искупившим свои преступления собственной кровью.

Остальные согласно кивнули.

– Второе. Устранение Сталина и Берия. Причина: они слишком скомпрометированы историей, пусть даже немалая часть народа и стоит за них горой, да и деятельность их неоднозначна. Поэтому, пусть тоже останутся героями, уничтоженными вражескими диверсантами.

– Прошу прошения, – перебил Лавров, – а почему нельзя устранить их раньше, как с Хрущевым?

– Как уже говорил Егор Николаевич, нельзя изменить историю, которая уже случилась. Устранение Хрущёва в 1941-м году – это исключение, обусловленное тем, что на истории войны это вообще никак не скажется. Да и то, как сказал капитан Соколов, это потребует серьезных усилий с его стороны. Я правильно излагаю, Егор Николаевич?

– Совершенно правильно, – серьезно подтвердил Егор, в душе чуть улыбнувшись. На самом деле, ничего особенно трудного для него в этом не было – в своих реальностях он главный. Другое дело, что не стоит злоупотреблять законами реальности, им же для нее и установленными. Это грозит нестабильностью всей ткани реальности. Но об этом он рассказывать, конечно, не стал.

Тем временем Патрушев продолжал:

– Но главный наш выход сейчас именно на 1945-й год той реальности. К тому же, есть еще один важный аргумент. Под их руководством СССР выиграл войну, это мы знаем. Но мы не знаем, что будет, если их устранить в начале войны. Устранив Сталина с Берией в 41-м, мы очень сильно рискуем. Кто придет на смену? Что произойдет вообще? Как пойдет война? Даже с подсаженными матрицами менять то, что уже произошло, крайне опасно. Возможно, все будет лучше, но равно же возможно, что будет гораздо хуже – внутрипартийная борьба в руководстве и в результате – хаос, в то время как в случае войны необходимо сохранить командование в одном центре и исключить разногласия. А потому мы не можем рисковать, независимо от наших возможностей и нашего личного отношения к этим людям.

– Спасибо, понял.

– Третье. Мы решили, что новым главой СССР после Сталина будет Леонид Ильич Брежнев. Фигура в 1945-м никому не известная, как в стране, так и за рубежом. Никаких осуждаемых мировой общественностью "подвигов" за ним не числится. Относительно молод и симпатичен, ветеран войны и, в то же время – истинный патриот и коммунист. Ему подсаживаем матрицу Владимира Владимировича.

Все оглянулись на Путина, но он лишь коротко улыбнулся и кивнул.

– Четвертое. Нам, вернее – вам (поклон в сторону Соколова) понадобиться пересадить до сотни, может, немного меньше, матриц в самых разных людей. Первое – во всех членов Политбюро ЦК ВКП(б), далее – во всех ключевых наркомов, военачальников, а также – ученых во всех отраслях науки. Кроме этого – в ведущих конструкторов техники различного назначения, специалистов в военной науке, в гражданском строительстве, в космической отрасли, атомной, электронной и много-много других. Список будет необходимо уточнить и согласовать.

– Пятое. Матрицы решили копировать не из нашего времени, а из 2020 года соседней реальности, которую мы все знаем, и где сейчас существует Российская Федерация. Причина элементарна: необходимых знаний матрицы будут содержать больше. Но здесь возможны варианты. Скажем, некоторые матрицы, например, наши, лучше скопировать здесь, поскольку мы имеем весь опыт до 2020-го, включая опыт Перестройки той реальности, но так же у нас есть опыт и новой Перестройки этой реальности.

– И последнее у меня. Необходим четкий план в отношении того, чего именно и каким образом мы хотим добиться. Понятно, что реальность будет его корректировать, но без плана никак.

И опять все согласно кивнули.

– Садитесь, Николай Платонович, – произнес Путин и обернулся к Соколову:

– Вам слово, Егор Николаевич. Только давайте уже не вставать, надоело задирать голову на докладчика.

Дружный мужской хохот сотряс помещение. Отсмеявшись со всеми, Егор начал говорить:

– Я прошу прощения, но моя функция в данном случае, чисто техническая. Если можно так выразиться. Я копирую матрицы сознания избранных вами людей и пересаживаю их выбранным клиентам. Что касается меня, то я смогу находиться там в своем собственном теле. Вопрос с моей легализацией, я надеюсь, будет решен быстро.

– Даже не сомневайтесь, – без всякой улыбки произнес Патрушев.

– Спасибо, Николай Платонович, – Егор изобразил что-то вроде поклона в его сторону. – Всё остальное – это ваша работа. Я могу лишь, с учетом моих возможностей, помогать в меру сил. Возможности мои широки, но не беспредельны, я тоже человек.

На последнем слове Егор ощутил скрестившиеся на нем внимательные взгляды троих, но спокойно продолжил говорить дальше:

– Поэтому, работать там придется всем и в полную силу. Поскольку, несмотря на мои экзотические умения, я не политик и не государственный деятель, не конструктор, не ученый и эти "не" можно перечислять долго. Но самое главное – я не лидер. Я не был им в СССР той реальности, потом, уже в Российской Федерации, стал вообще никем. Короче – не обладаю нужными качествами. Прошу с этим не спорить, я говорю сейчас о вещах очевидных и несомненных. Да, я тот, без кого у вас ничего не получилось бы здесь и ничего не получится там, в 1945-м. Но в известной нам реальности именно вы, а не я, добились всего сами, став реальными лидерами государства. А это значит только одно – вы прирожденные лидеры, а я – нет. Выражаясь иначе, у вас есть лидерский дар, а у меня совсем другие дары. Поэтому, пусть каждый выполняет свою работу и не мешает другим выполнять свою, – закончил он с неким намеком, который каждый истолковал по-своему, но главный посыл уловили все: не пытайтесь мной манипулировать, вы парни крутые, но я все равно круче.

– Хорошо, мы вас услышали, Егор Николаевич. Не во всём с вами согласен, но спорить пока не буду, – посмотрел на него Путин (ох, не нравились ему подобные намеки!). – Хотелось бы подробностей о том, как будет работать матрица, каким образом она будет оказывать воздействие на реципиента? Будет ли это полной заменой личности или как-то иначе?

– Нет, матрица не подменит сознание. К примеру, тот же Брежнев останется Брежневым, а не превратится в Путина в теле Брежнева. Но при этом он будет считать, что неким образом он получил знания из будущего от вас – главы государства этого будущего. И даже неким образом будет ощущать объединение двух сознаний. Он будет знать всё, что знаете вы, но не о вашей личной жизни, а об истории страны, политических процессах и т. д. Грубо говоря, он ничего не узнает о вашей личной жизни, но все остальное, что знаете вы, будет ему доступно. Кроме этого он получит те навыки и таланты, которые есть у вас.

Здесь Егор немного покривил душой, скорее всего, реципиенты воспримут всю личность донора со всеми воспоминаниями, но зачем нужны лишние знания? – Многие знания – многие печали.

– Например? – задал вопрос Патрушев.

– Например, они воспримут лидерские качества вашего типа, ваше умение работать с людьми, с информацией, ваши способности добиваться поставленных целей. Даже ваши умения в спортивной области, по крайней мере, в теории. Чтобы стать борцом или хоккеистом, ему надо будет тренировать тело.

И Соколов послал Путину хитрую улыбку. Тот ответил ему улыбкой еще более хитрой – профессионал!

– Но при этом он сохранит и свои собственные знания, привычки, способности и личные привязанности (например, к жене, детям, родителям, друзьям). Помимо всего прочего, все реципиенты будут одарены сверхзадачей, которую нам и надо для них сформулировать. Они будут знать "своих" – то есть, тех, кто, как и они является носителем дара, кому можно доверять, будут держаться друг друга для выполнения поставленной сверхзадачи. Для них это будет так же естественно, как дышать.

– Помимо собственной воли? – не выдержал Лавров.

– Сверхзадача и станет их волей, их мечтой, их выбранной целью, – вздохнул Соколов. – Иначе нельзя, Сергей Викторович, речь идет обо всей стране, о благе всего народа, о выживании нации.

Тот лишь задумчиво кивнул:

– А сверхзадача – построение сильного и комфортного для жизни людей государства, имеющего лидирующие позиции в мире?

– Так точно! – почему-то по-военному ответил Егор Николаевич. – Вы очень четко сформулировали. Именно такую сверхзадачу мы для них и определяем, согласно договоренности.

– В общем и целом понятно, – сказал Путин и перевел глаза на Лаврова:

– Вам слово, Сергей Викторович.

– А я согласен с Егором Николаевичем в том плане, что у нас свои способности или, как он сказал – дары, а у него – свои. И мы все хотим употребить их на общее дело служения нашей стране, в каком бы из миров Мультивселенной она ни находилась. Я вот, например, совершенно не понимаю, каким образом было возможно даровать нам память о том, чего ещё с нами не случилось, а для него это плевое дело. Так же я ничего не понимаю в том, как он провернёт перенос матриц в 45-год в другой Вселенной и подсадит их нужным людям, но не заморачиваюсь этим, зная, что у нас есть лучший в мире специалист по этим вопросам, неоднократно доказавший свою компетентность. И я в нем полностью уверен. Точно так же и Егор Николаевич имеет право и даже вынужден полагаться на то, что мы сможем справиться со всеми проблемами в тех областях, где мы с вами, коллеги, являемся специалистами. И, с другой стороны, совершенно не обязан заниматься вопросами, в которых он сам специалистом не является. На это есть мы.

И Лавров замолчал. Путин сделал несколько хлопков ладонями, как бы аплодируя сказанному и добавил:

– Вот за что я тебя уважаю, Сергей Викторыч, так это за умение ясно и одновременно туманно выражаться. Одно слово – дипломат. Что ж, все высказались, я же от себя могу лишь добавить пожелание удачи всем нам. Давайте уже решим этот вопрос, а там пусть наши матрицы в том параллельном мире сами разбираются. У нас и здесь и у самих дел непочатый край, спать некогда. Жену с дочерями вижу не каждый день.

* * *

Апрель 2020-го года, Российская Федерация.

Егор шел по удивительно пустым улицам Москвы. Здесь действовал карантин или, как его предпочитали называть – "режим самоизоляции". Хрен редьки не слаще. Неважно, он даже не хотел разбираться в том, что здесь происходит, хотя, с его точки зрения, все было как-то подозрительно и непонятно. Даже более того – все было очень странно с этой "пандемией", как-то не очень концы с концами срастались. Но ведь он не специалист в медицине, а потому нечего себе и голову забивать. У него своя задача, а здесь справятся без него. Или не справятся, значит – не судьба. Он же, по понятным причинам, к этой реальности особых симпатий не испытывал. Как, впрочем, и она к нему, если судить по его прошлой жизни здесь.

Соколов своё дело сделал. Ровно 90 матриц сознания очень нужных в 1945 году людей, собраны, переправлены на место и уже подсажены. На это он потратил больше двух месяцев, поскольку условием копирования и переноса было обязательное согласие человека, копией личности которого он желал распорядиться. Он мог изменить это условие, но не стал. Он не любил менять правила, если на то не было острой необходимости. Поэтому почти всех пришлось убеждать, многих откровенно уговаривать. Люди просто боялись за себя. И хотя он мог быть очень убедителен, в данном случае не считал возможным использовать насилие, пусть даже в виде небольшой промывки мозгов. Несколько человек отказались. Ничего, как-нибудь обойдемся без них, не боги горшки обжигают.

Сейчас он просто шёл вдоль Чистых прудов и вспоминал о том, как всё начиналось. Как он только еще знакомился со своими новыми способностями в этом именно месте. Егор улыбнулся своим прошлым опасениям и восторгам. Ошибок, конечно, было сделано много, дважды всё вообще висело на волоске, однако, Бог милостив.

И в этот миг сильнейший удар обрушился на его голову словно ниоткуда.

* * *

Вернее, должен был обрушиться, поскольку тело Егора среагировало быстрее, чем он успел что-то понять и принять какое-то решение, мгновенно телепортировав его на десять метров в сторону. А на том месте, где он только что был, зияла огромная яма, на вид, не менее пяти метров глубиной. Егор успел удивленно повести бровью, и его тело вновь прыгнуло в сторону. И опять там, где он стоял миллисекунду назад, зиял огромный провал. И такая игра в злобного невидимку продолжалась секунды три реального времени, за которые всё вокруг покрылось ямами, разрушенными бордюрами, вырванными с корнем деревьями, разломанными в щепки лавочками, кусками асфальта и тротуарной плитки. Хорошо, народа не было почти вообще, а поблизости совсем никого – режим самоизоляции в этом смысле оказался только на руку. Лишь к концу третьей секунды мозг Егора среагировал, и он мысленно сдвинул "рычажок ускорения" до упора. Всё вокруг замерло, стало очень тихо, и в этой тишине Соколов услышал свист раздираемого с огромный скоростью воздуха и, наконец, заметил темную фигуру, черты которой невозможно было разобрать, и движения которой сливались в одно, длинное и как бы визуально размазанное в воздухе. В руках у фигуры и правда было что-то типа громадного молота, с которым она управлялась как с детской пластмассовой игрушкой, которая практически ничего не весила. Все, что Егор мог в данной ситуации – это бегать, вернее, с помощью телепортации прыгать в разные стороны, ибо не был джедаем и не умел сражаться с подобными тварями. Кто это или что это такое вообще, времени подумать у него, пока просто не было.

Наконец, в начале четвертой секунды, решив, что разрушать красивейшее место Москвы нет никакой необходимости, к тому же, можно попытаться удрать, он мгновенно переместился, куда-то в безлюдное место пустыни Сахара. Но не тут-то было, тварь, словно была привязана к нему невидимой нитью, и переместилась в Сахару вместе с ним. Уходя от её всё ускоряющихся ударов, Егор вдруг понял, кто это. Да это же та самая тварь из его прежних и давних кошмаров! Только теперь в лапах у неё не топор, а огромный молот, как у какого-то гнома-акселерата из фэнтезийных романов про попаданцев в магические миры.

И что получается, он спит? Или тварь из снов проникла в реальность? Правда, особо размышлять было некогда, тварь все ускорялась и ускорялась, так что Егор уже еле успевал уходить от ударов. Эх, сейчас сюда бы его родной АК-74, с которым он в такой далекой солдатской юности носился по горам Афганистана! Впрочем, кажется, эта новая тварь сейчас уже быстрее пули, летящей со скоростью 900 метров в секунду. Блин, что же делать?

Мысли в голове понеслись с огромной скоростью, перерабатывая всю доступную информацию. Информации были критически мало. Егор уже решил исчезнуть из этой реальности вообще, хотя и не был уверен в том, что тварь не последует за ним. Однако попробовать стоило, он точно знал, что тварь принадлежит именно этой реальности, а вот может ли она путешествовать в Мультивселенной – это можно было узнать только на практике.

И в это самое мгновение белая молния прорезала воздух и впилась точно в размазанный силуэт этого долбаного монстра. Взрыв – и только ошметки бешеной твари разлетаются во все стороны, тут же словно растворяясь в воздухе. А перед потрясенным Соколовым возникает громадная фигура блистающего на ярком полуденном солнце Серафима. Но не успел он произнести и слова, как уже Серафим исчез, а на его месте, иронично улыбаясь, возникла Ольга в каком-то слишком уж несерьезном топике и бледно-розовых пляжных шортах.

От всего перенесенного Егор, как стоял, так и шлепнулся задом прямо в горячий песок.

– А…, - сказал он и замолчал.

– Может, рванем на Кубу, искупаемся? А то здесь такая жара! – предложила Ольга.

– Давай, – отстраненно кивнул Соколов.

Глава XVIII

Мир крутанулся вокруг него, и он оказался на пустом пляже в провинции Варадеро островной республики Куба.

С удовольствием вдохнув запах океана, Егор посмотрел по сторонам – никого. И тогда он тихо позвал "Оля!", сразу ощутив холодные ладошки на своих глазах.

– Угадай, кто? – раздался такой знакомый голос с легкой хрипотцой.

Но он не стал играть в эту игру, слишком соскучился. А потому, резко обернувшись, стиснул Ольгу в объятиях, жадно покрывая поцелуями ее лицо. Наконец, с трудом оторвавшись от любимой, он задал тот вопрос, который и собирался задать:

– Оль, что там было, а?

Вместо ответа, она скинула с себя одежду и побежала к прибою, крикнув: "давай купаться!". Егор, путаясь в футболке и джинсах, тоже освободил свое тело и кинулся за ней.

Наплававшись и нанырявшись, они по привычке раскинули руки и замерли, качаясь на волнах и подставляя лица теплому солнцу. И лишь после этого Ольга ответила:

– Это страж времени. Даже не существо, а функция, совершенно безмозглая и запрограммированная лишь на одну задачу.

– Какую?

– Я не знаю, Егор. И Лакшми этого не знает и Нараяна, уверена, не знает тоже. Не наш уровень, любимый, мы всего лишь иллюзионисты.

– Не говори так, я не творю иллюзии, мои миры настоящие, они реальны, – прошептал Егор.

Ольга только пожала плечами и, помолчав, сказала:

– Даже сам Серафим не в курсе. Могу лишь предположить, что это некий ограничитель для таких, как ты. Может быть, ты слишком задержался в той реальности, которую покинул.

– Но это моя реальность!

– Но её уже нет. Совсем нет или для тебя нет – не знаю, говорю же.

– Если нет для меня, значит, нет совсем.

– Но ты там был и жил некоторое время!

– Значит, она есть.

Ольга опять лишь пожала плечами, плеснув при этом соленой водой прямо в лицо Егору.

Он долго думал, а Ольга молчала, с наслаждением качаясь на ласковых океанских волнах и щурясь под ярким солнцем. Наконец, Егор задал следующий вопрос:

– И почему этот страж постоянно мне снился в моих похмельных кошмарах в мою бомжово-алкогольную бытность?

– Не знаю, это твоя реальность, – безмятежным голосом ответила Ольга, – может, предупреждал на будущее, предвидя твои игры со временем? Или твое эго предупреждало тебя, показывая стража. Сны – это сплошная территория загадок и далеко не на все я знаю ответ. Особенно, если это не мой сон.

И они опять надолго замолчали, думая каждый о своем.

Страж времени, – размышлял Егор, – зачем он вообще нужен и кому? Он защищает реальность от искажений? Но реальность – это мой сон! Или не совсем мой, или не только мой? Почему тогда не проявился раньше? Почему всё это время позволял ему действовать там, как хочется? Почему напал именно сейчас, в реальности, в которой он ничего не менял и вообще собрался её покинуть? Потому что хотел покинуть? Потому что задержался в уже не существующем? Но если я здесь, то реальность существует. Или, что более вероятно, он только здесь и может меня достать? Тогда почему не объявился раньше, а лишь тогда, когда всё было уже сделано?

В общем, вопросов много, но по опыту он знал, что Ольга не станет отвечать на них. Скорее всего, потому что сказала правду: она и сама не знает ответов. Все же она не всеведущая. Но вот о чём следует подумать уже сейчас, так это о защите от подобных тварей. Ведь если бы не Ольга, он бы наверняка погиб в этой реальности, силы были уже на пределе. Но как он может от них защититься, ведь, несмотря на свои навыки, он вовсе не Супермен с планеты Криптон? Когда-то давно, во сне он сумел пристрелить тварь, но, исходя из новых данных, это было не так. Или не совсем так.

– Оля, мне нужно как-то научиться сражаться с подобными тварями. Мне не нравится, что они могут появиться внезапно и напасть на меня в любое время.

– Ты воин, Егор, ты всё умеешь, – спокойно ответила Ольга, словно ждала этого вопроса. – К тому же Страж подвластен тебе, как и всё в твоих иллюзиях, которые ты называешь реальностями.

– Не понял? Ты же сказала, что Страж – это создание Высшего?

– Я не сказала, что Высшего, я сказала, что не наш уровень знания. Но, несмотря на это, в твоих иллю…, прости, реальностях, главный ты. Иначе, как я вообще могла бы его убить? Тебе надо просто вспомнить свои истинные умения. Все они внутри тебя, это человеческая плоть расслабляет, по себе знаю, улыбнулась она. – А во время сражения тебе надо просто отстраниться от всего и дать своему телу и душе свободу действий, вместо того, чтобы пытаться контролировать их разумом.

– Но как? – крикнул Егор и его крик пронесся над водой, напугав охотящихся поблизости пеликанов.

* * *

И в то же самое мгновение он оказался на широком каменном плато со всех сторон окруженный злобными тварями с маленькими красными глазками. Низкое сумрачное небо, периодически освещаемое красными, словно огненными сполохами, казалось, висело над самой головой.

Твари были огромны, метра под два с половиной ростом, и покрыты буграми просто каких-то исполинских мышц, выпирающих из-под закрывающей их тела брони. Тварей было шесть. Одна держала в руках снаряженный болтами арбалет, в руках другой был длинный меч, третья помахивала кривыми саблями в каждой из четырех конечностей. У четвертой было что-то типа топора, но огромные лезвия сверкали с каждой стороны древка, которое тварь лихо крутила, мерзко ухмыляясь при этом. На руках пятой твари лежал огромный пулемет с множеством стволов, очень похожий на тот, с которым герой Шварценеггера отстреливался от Хищника в одноименном голливудском фильме. Только пулемет был раза в три больше, как и калибр стволов, да и снаряженная патронами коробка с лентой не висела сбоку. И Соколов откуда-то знал, что количество выстрелов этого пулеметного монстра вообще не лимитировано.

А вот шестая тварь была самой опасной, Егор просто знал это и всё. Несмотря на то, что внешне она была самой тщедушной – всего-то пару метров или даже чуть меньше высотой, да и особо большими мышцами похвастаться не могла – так, на уровне какого-нибудь среднего земного качка. В сравнении с остальными это казалось совсем не страшным. Да и в руках тварь держала всего лишь небольшой жезл, покрытый какими-то узорами и письменами. Но Егор не ошибся, самой большой опасностью веяло именно от нее.

Он посмотрел на себя и ужаснулся, ибо стоял в окружении этих тварей ровно в том виде, в каком купался в океане – то есть, голым. Здесь уже работает чистая психология – голый человек ощущает себя гораздо слабее и уязвимее, нежели одетый. И Егор запаниковал, он уже хотел врубить телепорт, как услышал голос Ольги, которая, как оказалось, сидела в кресле чуть в стороне на небольшом помосте. Этакая зрительница предстоящего шоу, в умопомрачительно красивом белом платье до пят и со сверкающей диадемой в черных блестящих волосах:

– Не делай этого, любимый, таким образом от них не уйти, они не хуже тебя владеют телепортацией. Вспомни то, что я тебе сказала: расслабься, отпусти страх, которым охвачен разум, дай свободу своей душе и телу. Они сами знают, что нужно делать.

То ли от звука родного голоса, то ли от вида любимой, перед лицом которой совершенно невозможно спасаться бегством, то ли от всего вместе, а, может, и по какой другой причине, но Егор вдруг успокоился и волевым усилием расслабился. Он верил своей божественной супруге, она не может обмануть просто потому, что не умеет врать. А это значит, что надо делать так, как говорит она. Он поднял голову, посмотрел прямо в темные клубящиеся тучи и неожиданно увидел за ними звезды. Огромные, сверкающие, переливающиеся, словно бриллианты. И где-то там, среди звезд был он сам. Он был зрителем, таким же, как Ольга. А здесь просто слепок тела, душа которого умеет управляться с ним намного эффективнее медлительного и подверженного куче стереотипов разума. А раз так, то разум пусть сейчас отдыхает, пусть присоединится к зрителям. Но самое главное, что он понял: это его мир, его иллюзия, ставшая реальностью, он ее творец и создатель, другими словами – он здесь самый главный и все решает. Как он решит, так и будет. И Олег разделился. Он стоял посреди арены, и он же сидел в кресле рядом с Ольгой, одетый в белый костюм под стать её платью.

Ольга повернула к нему голову, подмигнула и удовлетворенно улыбнулась, одновременно наблюдая за тем, как там, на арене, обнаженное тело её супруга стремительно покрывается броней, сияющей, словно начищенное золото на солнце, не оставляя ни одного открытого места. Смотрела, как его голову укрывает полностью закрытый шлем, и как ладони его сжимаются на рукоятях прямых мечей средней длины. Он стоит посреди круга демонических существ, словно о чем-то задумавшись и совершенно расслабленно опустив руки. Она знала и видела, что он отпустил разум, ибо его разум сейчас сидел рядом с ней в качестве зрителя. Разум в таких боях только помеха, думать надо до боя и после боя, во время боя – только инстинкты, работающие на автомате. В боях, подобных этому, разум просто не успевает. Если точнее, не успевают пропускать сигналы синапсы, обеспечивающие связи не только между нейронами головного мозга, но и между нервными клетками органов чувств. Поэтому, думать, чувствовать боль, страдать от ран, если таковые будут, и моральных метаний – всё это после.

Она посмотрела на сидящего в задумчивости рядом с ней Олега. Он понял незаданный вопрос и кивнул: можно начинать. Ольга чуть шевельнула пальцем и твари, слово только и ожидая этого сигнала, с невероятной скоростью бросились на молчаливого и, словно о чем-то глубоко задумавшегося, рыцаря. Но в то же самое мгновенье сверкающая фигура рыцаря словно взорвалась серией настолько быстрых ударов, что их невозможно было отследить взглядом – взгляд просто не успевал за ними. Не прошло и секунды, как его золотая броня стала темно-красной от крови, а на ровную каменную поверхность падали порубленные на мелкие части тела пяти демонов, так и не успевших нанести ни единого удара, ни сделать ни единого выстрела.

Рыцарь опустил руки и расслабился, кровь чудесным образом исчезла с его брони и мечей, словно мгновенно испарившись, и неожиданно пробившееся сквозь тучи солнце весело заиграло на их зеркальной поверхности. И тут в бой вступила шестая тварь.

Жезл взлетел в вверх, и сам воздух взорвался вокруг молчаливо стоящего рыцаря. Это было что-то подобное объемному взрыву, когда топливо распыляют в воздухе, а потом подрывают. Одновременно ровное плато под его ногами выстрелило вверх тысячей острейших каменных стрел, а со всех сторон в то место, где он стоял, появившись просто из ничего, мгновенно ринулись какие-то чудовищно-хищные морды с огромными оскаленными клыками. Там, где стоял рыцарь, просто не могло остаться ничего живого, всё было в один краткий миг взорвано, прошито тысячей каменных осколков и растерзано стальными клыками.

Вот только там никого и не было, а рыцарь стоял рядом с шестой тварью, опустив мечи, в то время как тело твари падало в одну сторону, а отделенная от него голова – в другую.

– Браво! – раздались хлопки с помоста. И рыцарь, воткнув свои мечи в землю, очень изысканно, но всё так же молча поклонился в сторону своей прекрасной дамы.

* * *

Лакшми смотрела на поединок, она любила разные зрелища, но мысли ее были о другом. Мужчины как дети, думала она, даже если они боги. Просто они стали больше и их игрушки тоже выросли. Большие дети – все равно дети, а дети любят играть. Кем бы они ни были: инженерами, рабочими, генералами, президентами или даже богами, одиночками или отцами больших семейств, любой мужчина без женщины (матери или жены) – сирота, потерявшийся в жизни, запутавшийся в своих играх и обреченный на жалкое существование.

И как любой ребёнок, мужчина нуждается в материнской, то есть – женской поддержке и заботе. А умная мать или жена всегда воспитывает свое дитя (мужа) так, чтобы он думал, будто это он всё решает и всем руководит. Что его решения – это именно его решения, а вовсе не то, к чему его подтолкнула женщина, как оно часто бывает на самом деле. Но воспитание ребенка ли, мужа ли – это сложная и тонкая работа. Она требует таланта и не у всех женщин такой талант есть. Поэтому так много глупых и нерадивых матерей и скандальных и сварливых жен. Поэтому институт брака в этой реальности XXI века практически уничтожен. На Западе мужчины даже стали бояться женщин, которые, потеряв остатки свойственного женщинам разума, кажется, решили настолько унизить мужчин, насколько это вообще в их силах. Они считают себя победительницами несправедливости, неравенства, не желая понимать, что, во-первых, равенство полов – это иллюзия: не могут быть равны те, кто имеет разное предназначение, и каждый сильнее в своей сфере. Мужчины сильнее женщин в том, для чего они созданы. А женщины сильнее мужчин в том, для чего созданы они. И лишь в этом они равны – в силе собственного предназначения. К сожалению, и это во-вторых, грань уже перейдена и маятник скоро качнется в обратную сторону. Вот тогда мало не покажется уже мнимым победительницам. Дети бывают очень жестоки и мстительны. Это пока мужчины в растерянности, и боясь проблем с идиотскими законами, стали предпочитать себе подобных, утопая в пучине греха, в который их женщины же и загнали – умышленно или по дурости.

Она вспомнила прочитанную недавно статью в одном английском издании этой реальности – The Guardian. Жена ушла на работу и забыла дома свой iPad. Муж, уже собираясь тоже уходить, услышал звук входящего сообщения, и случайно прочитав его на экране, вдруг узнал, что жена, с которой, как он считал, у них всё хорошо, собирается с ним разводиться. Это оказалась переписка с адвокатом, которого она наняла для бракоразводного процесса. Сама по себе такая новость стала шоком для мужчины, и не подозревавшего о подобных планах своей жены. Но больше всего его поразило обвинение, которая она против него выдвигала. По её уверениям, она считает себя жертвой психологического и эмоционального насилия со стороны своего мужа. И в современной Европе это серьезное обвинение. Мужчина в статье признаётся в своем страхе, ведь их суд априори всегда считает любые обвинения женщин, выдвинутые против мужчин, доказанными и не подлежащими сомнению.

Люди этой реальности сошли с ума, – подумала Лакшми, и, похоже, вернуть им ум может лишь какая-то серьезная катастрофа. Истории известно немало подобных прецедентов, но, в конце концов всё всегда возвращается на круги своя – к своему изначальному предназначению. Женщины вновь становятся женщинами, а мужчины – мужчинами. Как и было задумано Творцом. Сейчас же те и другие остаются детьми в любом возрасте и, конечно, ребенок не может воспитывать ребенка. Он сам нуждается в заботе и направлении матери. Но если женщины не желают этого делать, то подобное общество можно только пожалеть. Ибо, несмотря на весь свой прогресс, показушную силу и благополучие, оно стоит на самой грани катастрофы. Варвары рано или поздно, но обязательно приходят в такое общество и рвут как собака грелку его многочисленные и, как казалось этому обществу, непобедимые легионы.

Лакшми тряхнула головой и отогнала ненужные мысли: всё идет так, как должно идти и по-другому идти не может. Называйте это судьбой, роком, предназначением – разве дело в названии? Ольга поправила раздуваемые ветром волосы и вновь сосредоточилась на предстоящем поединке Егора с тварями. Она не волновалась, ибо победитель был известен ей заранее.

* * *

Потом они шли вдоль полосы прибоя, держась за руки и щурясь от яркого солнца.

– Как я это сделал? – спросил Егор.

– Не знаю, – пожала плечами Ольга, – это ты воин, а не я. Я лишь подсказала, как вспомнить твои же умения. Кстати, это далеко не всё, что ты можешь в этой плоти, но не все сразу. И, знаешь что, ты супер! Со стороны это смотрелось просто блестяще.

А про себя подумала: умная женщина знает, когда надо похвалить мужчину, вселить в него уверенность в собственных силах, почувствовать себя героем – а я женщина умная. И она улыбнулась этим своим мыслям, но улыбка её была направлена Егору, он так увидел и так подумал. Ну и хорошо.

И Егор вдруг остановился, повернул Ольгу лицом к себе и крепко-крепко прижал ее к груди, ощутив ответные объятия. Потом чуть отстранился, посмотрел в любимые глаза и словно провалился в детство, в ту их самую первую необыкновенно снежную зиму.

– Оля, почему у тебя всегда холодные руки?

– Не знаю, – беспечно пожала плечами она.

– Совсем как той нашей зимой…

– Егор!

– М-м?

– Ты еще пишешь стихи? У тебя иногда неплохо получалось.

– Очень редко. Почти никогда.

– Почему?

Он пожал плечами и улыбнулся:

– А почему ты вспомнила об этом сейчас?

– Не знаю. Наверное, потому, что воин и поэт в чем-то похожи друг на друга.

Егор задумался, потом все же спросил:

– В чем, например?

– В том и другом случае нужно умение. В том и другом случае нужна решимость. В том и другом случае нужна смелость.

– Хм. С воином, понятно, а как это относится к поэту?

– Чтобы написать стихотворение, нужно уметь писать стихи. Иначе, как сказала Марина Цветаева, получаются не стихи, а просто рифмованные строчки. Для того, чтобы однажды взять перо, чистый лист бумаги, и покрыть их словами, сложившимися в твое голове, нужна решимость. Чтобы прочитать то, что ты написал, людям, нужна смелость.

– Ну, не знаю, – протянул он, – тоже мне, подвиг!

– Неважно, что ты сейчас об этом думаешь. Лучше, прочитай мне что-то, что я ещё не слышала.

Егор долго молчал, потом сказал:

– Это старые стихи, но ты их не слышала. И сегодня, как и в день написания, я посвящаю их тебе.

Они остановились, повернулись лицом к океану, обнялись, и над волнами поплыли слова:

Женщина в белом, женщина в белом…

В белом на белом – платьем и телом.

Женщина пахнет духами и садом.

Пахнет постелью, вином, листопадом.

Пахнет грехом полуночных желаний.

Пахнет запретностью воспоминаний.

Чем-то до боли ужасно знакомым,

Но ускользающим и невесомым.

Пахнет волнующей, сладкой загадкой.

Пахнет стихов нелегальной тетрадкой.

Пахнет Шекспиром, Есениным, Блоком.

Горечью пахнет и первоистоком.

Пахнет забытостью откровений.

Пахнет церковностью песнопений.

Пахнет Лаурой и пахнет Джульеттой.

Пахнет ладонью в ладони согретой.

Пахнет рассветом и яблоком спелым.

Женщиной пахнет, женщиной в белом.

Когда Егор замолчал, то какое-то время стояла тишина, нарушаемая только шумом прибоя и криком чаек. Потом Ольга вздохнула, словно очнувшись, встала на цыпочки, поцеловала его в губы и прошептала:

– Спасибо, родной. Я всегда знала, что талантливый человек талантлив во всем.

– Если бы…, - прошептал он в ответ. Но очень тихо, так, что за шуршанием волн Ольга не услышала. Или сделала вид, что не услышала.

Глава XIX

1978 год, СССР.

Ольга хорошо умела кататься на коньках – и боком, и задом, и с переворотом. Она любила это дело, любила красоваться перед людьми, чувствуя себя в это время очень ловкой, быстрой и, конечно, неотразимой. Жалко только, что своих коньков у нее не было. Ну, то есть, были, конечно, но такие – смешные, старые, мальчишеские. Когда Егор пригласил ее на завтра покататься на коньках, не забыв похвастаться, что у него настоящие "канадки", первое, о чем она подумала – это то, как она будет смотреться рядом с ним в своем облезшем и раздолбанном старье, доставшемся ей от отчима, а тому, наверное, еще от своего отца.

Поэтому, хочешь – не хочешь, но придется идти на поклон к лучшей подруге Ленке Герасимовой. Ленка вообще была девчонкой хипповой, ей родители все покупали, не то, что у нее. Ольга вздохнула – у её родителей никогда не было лишних денег, как любила выражаться мать. Вот, вырастешь, любила повторять она, будешь работать, можешь тратить свои деньги на что угодно. А пока скажи спасибо, что мы тебя поим, кормим, обуваем, одеваем. Отчим, хотя и был неплохим человеком, но сидел под плотным каблуком жены и своего мнения в семейных вопросах не имел. Поэтому Ольге по мере взросления всё чаще приходила в голову мысль о том, что, может быть, не нужен ей никакой институт, на котором настаивает маман, сама так и не получившая высшего образования, и потому твердо решившая самореализоваться через дочь. Это же ещё целых пять лет без своих денег! Тем более что несколько лет назад у них в городе открылся оптико-механический завод, а при нём училище, готовящее работников для завода. Учиться после десятого класса всего один год. И многие говорят, что там зарабатывают очень неплохие деньги: рублей двести, двести пятьдесят – запросто! А на двести пятьдесят рублей можно много всего себе купить.

Ольга вздохнула, понимая, что этот её план практически нереализуем. Ну, конечно, если она не хочет смотреть уже давным-давно надоевший спектакль с маминой истерикой, её слезами взахлеб и истерическими выкриками о том, что они с отцом всю жизнь вкалывают как проклятые, не покладая рук для того, чтобы она могла выйти в люди, что у неё подразумевало получение дочерью высшего образования. А эта неблагодарная негодница решила сломать свою жизнь, а заодно свести в могилу и собственную мать. Ну и далее в том же духе: отчим бегает с валерьянкой, бросая на Ольгу укоризненные взгляды, а главная актриса этого семейного шоу кричит уже на него, чтобы он не молчал, как рыба об лед, а сказал свое мужское слово. На что отчим очень неубедительно мямлил: "Оля, ну, мама же только добра тебе желает, зачем ты так с ней…".

Ольга вздохнула ещё раз и отправилась к Ленке на поклон за коньками. Та, конечно, дала, всё же лучшая подруга, они всегда всем делились. Ну, для вида повыделывалась, конечно (Ольга другого от нее и не ждала), этого у Герасимовой не отнять, выделываться она всегда любила – мол, вообще-то, она сама собиралась сегодня на каток, но что не сделаешь для подруги. Это при том, что Оля точно знала, что ни на какой каток та сегодня не собиралась, потому что на каток они ходили всегда вместе, а парня у Ленки уже месяца полтора не было.

Наконец, подруга дала ей свои коньки – настоящие, женские, фигурные, самого белого цвета! Как хорошо, что у них один размер ноги, а то бы совсем беда. Но, естественно, не обошлось без вопросов.

– С мелким своим идешь? – ехидно поддела Ленка.

– С мелким, – покорно согласилась Ольга, понимая, что сейчас неподходящий момент для споров, которые могут дойти и до ругани, что с ними периодически случалось, ведь тогда коньки придется оставить. Хотя бы из гордости.

– И что ты в нём нашла, подруга? – не успокаивалась Герасимова. – Мальчик, он, конечно, смазливый и прикольный, но ведь у вас целых два года разницы! У него, наверное, еще и пипка-то не стоит!

Ленка заржала собственной шутке, а Ольга лишь кисло улыбнулась, вяло выдавив:

– С чего это ты взяла?

– Так мелкий же ещё! Не веришь, возьми, да сама проверь.

– И проверю! – вырвалось у Ольги, которой вдруг стало обидно за Егора.

– Ага, проверит она, как же, так я тебе и поверила, – ехидно сощурила глаза Ленка.

– Да запросто! – спокойно ответила Ольга, ужасаясь про себя собственным словам.

– Может, поспорим? – ещё больше прищурилась подруга.

Ольге спорить совсем не хотела. Она знала, что у подруги уже было "это" с ее прошлым парнем, и она так смешно рассказывала им с Лариской о том, как выглядит у него та штука, что они хохотали до колик в животе. А когда Ленка с серьезным видом, как умела только она, заявила: "Знаете, девки, если бы у меня между ног дрягалась такая фиговина, я бы с ума сошла", они буквально согнулись пополам, давясь от смеха.

Сама же Ольга ничем подобным похвастаться не могла и потому ощущала в таких разговорах с Ленкой некоторую собственную ущербность. Ленка всегда говорила на эту тему свысока – типа, она такая вся из себя опытная женщина, а они еще сопливые девчонки, жизни не видевшие. Еще и поэтому она выпалила:

– Да без проблем, если хочешь, давай поспорим.

– На что?

– Ну-у…, скажем, на шоколадку.

– Большую "Алёнку"! – уточнила Ленка и, дождавшись Ольгиного кивка, добавила:

– А как докажешь?

Здесь Оля задумалась: действительно, а как это докажешь? Не приведешь же Егора, чтобы он подтвердил – типа, да, все верно. Представив себе эту сцену, она чуть не прыснула от смеха, но вовремя сдержалась.

– Ладно, – снизошла Ленка, с тем же идиотским видом все познавшей женщины, – всё равно я сразу пойму, врёшь или нет. Просто опишешь мне все подробно.

– Угу, – кисло буркнула Ольга, – но учти, случится это не так быстро.

– Да я уже поняла, – хмыкнула подруга, – ты у нас та еще волынщица. Короче, срок тебе до выпускных экзаменов, годится? Но если вы до этого времени расстанетесь, то шоколадка все равно с тебя.

– Годится, – с облегчением ответила Ольга. До выпускных еще несколько месяцев, а там, как говорил Ходжа Насреддин, или ишак сдохнет, или падишах. Может, и сам этот дурацкий спор, в который она позволила себя втянуть, забудется. С Ленкой всегда так, вечно она ее в какое-нибудь приключение втянет. Но пока Оля успокоилась, экзамены летом, а сейчас еще только конец декабря, времени – вагон и маленькая тележка. Так зачем ломать себе голову над тем, что совсем не к спеху? Пока пусть все идет своим чередом.

Быстро распрощавшись с подругой, она побежала домой, с коньками подмышкой. Время поджимало, а нужно было еще привести в порядок собственное лицо. И уже сидя перед зеркалом и наводя "боевой раскрас", она вновь подумала о том, что эта её внезапная и такая страстная любовь действительно, выглядит со стороны, вероятно, очень странно.

Но, знаете что? Ей было на это глубоко наплевать. В смысле – на то, кто и что там об этом думает. Она вспомнила его губы, его руки, крепко обнимающие ее за плечи и талию, их жаркие объятия и его глаза, в которых просто светилось восхищение при одном лишь взгляде на нее. Губы ее невольно раздвинулись в мечтательной и совсем немножко – горделивой улыбке. Она внимательно осмотрела свое лицо в зеркале и решила, что сойдет. Экономно брызнула на виски духами, выигранными у Ленки, как бы нанося последний штрих, и только после этого взглянула на часы. Она опаздывала уже на десять минут – совсем некритично, можно не особо и торопиться, стадион совсем рядом, даже музыка слышна, подождет, никуда не денется. Но вновь вспомнив восхищенные глаза Егора, она быстро вспорхнула со стула и, торопясь и путаясь в рукавах от спешки, стала одеваться.

* * *

В раздевалке на стадионе было шумно и весело. Просто представьте сами, какой шум может создавать толпа подростков, из которых кто-то, конечно, уже глотнул винца, и вы всё поймете. То здесь, то там вспыхивал удалой матерок, лишь совсем немного приглушаемый громкой музыкой с улицы. Егор с Ольгой заняли места в самом углу – повезло, как раз двое уходили, достали из сумок коньки и торопливо переобувались. Еще вчера вечером, проходя мимо стадиона, они договорились, что этот вечер проведут на льду. Выяснилось, что они оба любители покататься на коньках. И лучшего места, чем городской стадион, на всю зиму заливаемый льдом, и по вечерам открытый для бесплатного катания, не найти. Впрочем, и днем тоже, если нет соревнований. Правда, днем одевать коньки придется не в теплой раздевалке, а прямо на улице – на трибунах. Но коньки! – Егор с любовью посмотрел на свои настоящие "канадки". Если бы только кто знал, чего стоило ему выпросить их у родителей! Пришлось даже вывернуться наизнанку, но получить оценку "удовлетворительно" за поведение в первой четверти, вместо постепенно становившегося привычным "неуда". Только после этого все втроем с мамой и отцом они поехали в областной центр, в специальный спортивный магазин – отец рулил, а мама "держала банк". В их городке такие коньки не продавались.

Но все это проносилось в его голове параллельным потоком, в то время, как они с Ольгой возбужденно переговаривались:

– Ты в куртке пойдешь или здесь оставишь? – спрашивала Оля.

– Я в куртке, она у меня легкая. А ты?

– У меня же пальто до пят, как в нем кататься? Я специально надела теплый свитер, а под ним еще вязаная кофта. Пальто оставлю в раздевалке.

Здесь следует сказать, что в те, сегодня почти уже доисторические, времена в нашей стране еще не додумались брать деньги за катание на коньках на городском стадионе и за то, что ты переодеваешься в раздевалке, для того именно и построенной, или оставляешь здесь одежду и обувь. И что удивительно, их не воровали. Впрочем, если уж совсем честно, что там было воровать? Дешевые и в большинстве своем не новые подростковые тряпки, сапоги, ботинки и валенки? Кому они нужны? Нет, кошелек, конечно, если он у кого был, надо было брать с собой, его утянуть могли запросто. А вот все остальное просто лежало на лавках и стояло под ними – бесплатно и безопасно.

Переобувшись, они выбрались по коридору на лед и покатились под ярким светом стадионных прожекторов, среди шумной и весёлой толпы. А в морозном воздухе заливалась смехом тоже еще молодая в те времена и никакая еще не "Примадонна" Алла Пугачева:

Ах, Арлекино, Арлекино!

Нужно быть смешным для всех!

Арлекино, Арлекино,

Есть одна награда – смех.

А-ха-ха-ха, а-ха-ха-ха,

А-ха-ха-ха…

Егор взял свою любимую за руку, и они кружили по стадиону парой, старясь выбирать дальние местечки, куда свет прожекторов не доставал и где народа было не в пример меньше. И кататься удобнее и обниматься приятнее. Темнота, как известно, друг молодежи. Ольга кричала, и легкая хрипотца в ее голосе сводила его с ума:

– Это моя самая любимая песня!

Егор удивлялся:

– Как же так? Ты говорила, что самая любимая – "Клён".

– Эта тоже самая любимая, – отмахивалась Ольга.

Егор, по неопытности пытался разобраться в хитросплетениях женской логики:

– Нет, подожди, любимых может быть много, а самая любимая бывает только одна.

Но разве возможно обычной логикой противостоять логике женской? Наивный… И потому сразу получил в ответ:

– Так значит, у тебя много любимых? И кто же из них самая любимая?

– Причем тут я? – бормотал он, оправдываясь и недоумевая, что именно в его словах могло привести Ольгу к такому причудливому выводу. Он еще не знал, что оправдание вообще, а в разговоре с женщиной особенно – это самая проигрышная тактика. Женщины, в отличие от мужчин, мыслят выводами. А вот выводы эти они делают, следуя своим, замысловато и непредсказуемо вьющимся в прекрасных головках рассуждениям, следующих путями, для мужчин полностью непостижимыми и часто шокирующими.

– Нет уж, отвечай, раз заговорил! Значит, любимых у тебя много?

– Да я же про песни, Оля! – запаниковал он.

– Ладно, – смилостивилась она, – так и быть, на первый раз прощаю.

Выяснять, за что его простили, Егор так и не решился, опасаясь угодить в очередную ловушку, неуловимую логическим путем. Хотя вопрос так и вертелся на языке. Однако в этот раз он поступил мудро, видно и в нем проснулся некий древний мужской опыт общения с прекрасным полом, поскольку он резко перевел разговор на другую тему:

– Оль, а ты любишь зиму?

– Очень люблю, но больше люблю лето. Вот, если бы лето смешать с зимой так, чтобы было тепло как летом, но ночи были такие же длинные, как зимой!

– Зачем? – удивился Егор.

– Ну, как ты не понимаешь? Можно было бы гулять в темноте и целоваться, чтобы никто не видел – и было бы тепло.

– Да? А ведь, точно! – в очередной раз поразился он непредсказуемости ее мышления. И хотел уже еще что-то добавить, но в этот момент Ольга, заехав со спины, толкнула его в сугроб на краю ледяного поля, мимо которого они проезжали. Олег и нырнул в него, успев, однако, как-то ужом перевернуться в воздухе и упасть на спину. И тут же поймал прыгнувшую на него сверху Ольгу.

– Попался! – крикнула она, подражая голосу злодеев из мультиков, и принялась целовать его. А он лежал в снегу и ловил кайф от такого неожиданного поворота событий, улыбаясь до ушей и пытаясь ловить своими губами ее вездесущие губы, оставлявшие мокрые отметины то на его глазах, то на ушах, то на щеках.

– Эй, лентяй! Ты что это разлегся тут? Давай, тоже целуй свою самую любимую!

И его губы тоже стали целовать все, что попадалось на ее лице: нос, подбородок, лоб. А Ольга опять кричала грозным голосом:

– Так кто твоя самая любимая? Быстро говори!

– Ты, ты, ты и только ты одна, – смеялся он, пытаясь поймать ее мягкие губы, а если не получалось, целуя туда, куда придется.

– А как же остальные любимые? Ну-ка, быстро отвечай! – и она закрыла его губы долгим поцелуем. Ответить Егор не мог, поэтому с удовольствием отдался поцелую. В голове шумело, сердце радостно стучало, музыка гремела, Пугачева смеялась:

А-ха-ха-ха, а-ха-ха-ха,

А-ха-ха-ха…

Но тут Ольга оторвала губы и прошептала:

– Почему молчим? Отвечай быстро!

Но только он набрал воздуха и открыл рот, чтобы что-то ответить, как эта хитрюга вновь впилась в него поцелуем. И так ей понравилась эта игра, что она, казалось, готова была играть в нее долго.

Но долго им не дали. Вы не замечали, что самые лучшие минуты жизни всегда как-то быстро заканчиваются? Часто потому, что счастливые моменты чужой жизни, к сожалению, имеют свойство не нравиться окружающим счастливчиков людям, в этом празднике жизни не участвующим, и потому эти моменты с удовольствием обрывающим. Да и действительно, что такое, они тут счастливы, целуются, понимаешь, а мы должны это терпеть? Да с какой стати? А давайте-ка испортим им этот праздник, нечего тут своим счастье козырять! – А, давайте! Действительно, нечего тут! В конце концов, равноправие – это не когда все одинаково счастливы, а когда все одинаково несчастны. И в этом есть своя извращенная справедливость.

– Это кто это тут у нас внаглую развалился? Пацаны, да они тут, никак потрахаться собрались! – делано удивился чей-то наглый голос, в котором через слово звучал мат. Его я воспроизводить не буду, вы и сами в состоянии представить, не маленькие. Ничего хорошего, правда?

– Эй, чувак, может, и с нами бабой своей поделишься, а? – продолжил тот же голос. – От неё не убудет, а нам развлекуха!

И грохнул издевательский хохот, как минимум, нескольких человек.

Егор осторожно отодвинул Ольгу в сторону, шепнув прямо в ее побелевшее лицо: "Не бойся, я разберусь".

С трудом встав на коньки под все более хамские, пересыпаемые матом шуточки явно поддатой молодежной компании, он помог подняться Ольге и спокойно сказал ей:

– Поезжай, Оля, я тут сам разберусь.

– Ты что? – возмутилась она. – Я тебя не брошу.

И уже повернувшись к компании:

– А ну, валите отсюда!

Да, девчонка она смелая, привыкшая командовать всеми вокруг. Вот только не учла того, что ребята сейчас были в неадеквате, выпитое вино добавило смелости и они поймали кураж. К тому же, они были не из их района. Егор узнал пару знакомых лиц и самого их главного, по кличке "Свист". С ним у Егора были отношения довольно натянутые, но до драки никогда дело не доходило. Однако, сейчас, похоже, лимит нейтралитета исчерпан и без потасовки не обойдется. Были бы они трезвые, еще можно было бы попробовать разрулить, но трезвые, они, скорее всего, и не полезли бы. И сейчас их восемь человек, он один. Плохо, что он на коньках, а они нет. Впрочем, будь он и в обычной обуви, это помогло бы ненамного. В другой ситуации Егор, может быть, предпочел бы свалить – оттолкнуть крайнего и пешком они его не догонят. В таких случаях, когда восемь на одного, убежать не позорно, а, наоборот, разумно. А там можно было быстро найти знакомых парней и еще быстрее вернуться, чтобы разговаривать уже на равных.

Но это в другой ситуации, в которой не было бы с ним Ольги. Сейчас же он себе такого позволить не мог. А потому просто стоял напротив шумной и смелой от выпитого вина компании и хмурым взглядом сверлил Свиста. Тому его взгляд не понравился, и он заорал, рисуясь на публику:

– Ну что уставился, Соколик? Поделишься девкой, а? Она, вроде не против, по глазам вижу. Как вы считаете, парни? – это он уже своим.

Те, конечно, поддержали своего другана, шумно и матерно заорав:

– Точно, она сама хочет, глазки-то выдают…!

– Эй, красотка, пойдешь со мной? У меня больше всех, тебе точно понравится!

Ну и все в том же роде.

А дальше они стали обходить их со всех сторон. Только сейчас Ольга, видимо, испугалась по-настоящему. До этого не верила, наверное, что они решатся.

Егор из своего опыта самых разных драк вывел правило: если драки нельзя избежать, и силы неравны, бей первым. Потому что потом можешь уже и не успеть. А так хоть кому-то сумеешь вмазать – и будь, что будет. Поэтому он резко ткнул ближайшего к нему парня, а когда тот, поскользнувшись на льду, упал, в образовавшийся проем вытолкнул Ольгу, умоляюще крикнув;

– Беги!

Слава Богу, в этот раз она испытывать судьбу не стала и, резко оттолкнувшись лезвием конька, унеслась к середине стадиона. Кататься на коньках она и правда умела хорошо и сейчас это умение спасло ее, как минимум, от неприятностей. Егор, увидев, как Ольга стрелой умчалась прочь, облегченно вздохнул. Он был уверен, что она покатилась за помощью, а не просто убегала. Но, пока она найдет кого, пока соберутся, пока доедут… В общем, ждать некогда, да и не даст ему никто ждать.

Он повернулся к Свисту и со словами "Свист, ты чего?" без замаха, как на тренировке, резким ударом снизу провел ему свой коронный апперкот. И не таких бойцов он на ринге ловил на свой удар, а уж Свист даже и заметить ничего не успел. Он взмахнул руками и полетел назад, разбрызгивая вокруг кровь из разбитого носа и губ.

Егор с удовлетворением посмотрел на дело рук своих, но, к сожалению, как он и предполагал, это было почти все, что он успел. Кто-то толкнул сзади по ногам, коньки поехали, он грохнулся спиной об лед, падая, махнул рукой и в кого-то, кажется, попал, судя по ответной ругани. А дальше…, дальше он мог только прикрывать руками лицо, локтями – почки и поджимать колени к груди, защищая самые уязвимые места. Здесь вам не на ринге, где удары ниже пояса запрещены, здесь можно запросто без потомства остаться.

В общем, отпинали его классно, как говорится – не по-детски. Пару раз хорошо пришлось носком ботинка по голове. Еще повезло, что он не отрубился и до конца старался, как мог закрываться от ударов. Встать он даже не пробовал, был бы не на коньках, можно было попытаться, а так не стоило и трепыхаться.

Однако всё когда-нибудь заканчивается, закончилось и это избиение лежачего. Если кто-то сейчас будет рассказывать вам, что в драках 70-х лежачих не были, не верьте этому фантазеру.

Раздался крик:

– Атас, пацаны, валим!

И бесстрашная против одного Егора компания как-то очень быстро свалила, едва на горизонте показалась подмога. Все же, они были в чужом районе и только за одно это могли лишиться зубов. Подростковые нравы порой очень жестоки и их городок не был исключением из правила. Ольга, молодец, не подвела и вернулась с подмогой, жаждущей крови своих извечных противников. Тут же организовалась погоня, но Егора уже не интересовали ее результаты. Он знал, что Свист ему, лично ему, ответит по полной. Но в другое время и в другом месте. И Свист, когда завтра проснется и вспомнит сегодняшний вечер, тоже поймет это. Иначе Егора просто уважать перестанут, а в его возрасте подобные мелочи представляются важными.

Когда Оля, подъехав, склонилась над ним и упала на колени, он лежал на спине, раскинув руки и улыбаясь, смотрел на звезды. Почему-то он был твердо уверен, что оттуда, из глубины космоса кто-то, кому он совсем не безразличен, с гордостью и ободрением разглядывает его, словно говоря: "Ты молодец и это главное, у тебя все будет хорошо". Да и ребра, вроде бы, были целы.

А Ольга плакала и целовала его, время от времени прося кого-то вызвать скорую – и опять плача, и опять целуя.

Он повернулся к ней и сказал:

– Не надо скорую, любимая, все нормально.

– Да как же нормально, – всхлипнула она, – у тебя всё лицо в крови.

– Это просто бровь разбили, – серьезно объяснил он, – когда бровь разобьют, всегда много крови бывает. Но на самом деле, рана пустяковая. Я же боксер, разбираюсь в этом.

– Тоже мне, боксер, – плакала она, – вон, как тебя побили.

– Ну, я же просто боксер, а не Бэтмен, – опять улыбнулся он.

– Это еще кто такой? – мимоходом удивилась Ольга.

– Есть такой персонаж американских комиксов, – ответил Егор, про себя удивляясь тому, с чего он это взял. Ни про какого Бэтмена он знать не знал, и слышать не слышал. Но сейчас было не до рефлексии, надо вставать и строить из себя раненого, но не сдавшегося героя. Таких героев почему-то девчонки всегда жалеют и любят. Это он тоже откуда-то знал.

– Ну, вставай же, мой хороший, – тянула его Ольга, – хватит на льду лежать, простынешь. Здесь есть травмпункт на стадионе. Пусть они посмотрят.

– Пусть, – согласно кивнул Егор, принимая чью-то, протянутую руку помощи.

Глава XX

Июль 1945 года, Куба.

Фидель Кастро – молодой, резкий, веселый, командовал погрузкой оружия на тентованные грузовики в арендованном кубинскими товарищами огромном, но уже сильно обветшалом амбаре, расположенном в глухой провинции горной Кубы. Вчера они с Эрнесто Че Геварой наблюдали за тем, как молодые парни в гражданской одежде, но с явно военной выправкой, появляясь из воздуха прямо внутри амбара, затаскивали ящики с винтовками, автоматами, пулеметами, гранатометами, патронами, гранатами, минометами, минами к ним и обычными противопехотными и противотанковыми минами. Оружия было очень много, оружия разного, и обещали по необходимости доставить еще. И в конце к полному восторгу Эрнесто и Фиделя из темного провала в амбар заехали и с трудом поместились в нем десять противотанковых самоходных артиллерийских установок СУ-85.

Егор Соколов, стоящий рядом с ними, объяснял:

– Экипажи ПТ САУ сформированы из испанских товарищей, бежавших в СССР после победы франкистов в Испании, берегите их. Они настроены на то, что придется обучать местных товарищей, поэтому подготовьте группу бойцов для обучения танковому делу.

– Сделаем, – кивнул Кастро, – уже есть ребята – трактористы, желающие учиться.

– Отлично! – Егор внимательно посмотрел на друзей, – Помните, начало выступления 10 августа, одновременно с нападением Мексики на США. А мы вас не оставим, Куба будет свободной, обещаю.

– Мы верим тебе, брат, – ответил Че Гевара, – однажды мы уже сделали это, сделаем и сейчас. Не сомневайся, мы пойдем до конца.

– В вас двоих у меня точно нет сомнений, – подмигнул Соколов, – потому что вы – лучшие. Может быть, лучшие в мире. Только не задавайтесь!

Он крепко хлопнул Че по плечу и все трое громко захохотали.

Все это Фидель вспоминал сейчас, наблюдая за погрузкой вооружения. Груженые машины, рыча моторами, разъезжались в разные районы Кубы, где концентрировались отряды повстанцев: в провинциях Гавана, Орьенте и Пинар-дель-Рио.

Че отправился с первой небольшой колонной грузовиков из четырех машин, а Фидель остался здесь. Такой у них был договор. Но Фидель думал не об этом, он думал о странном человеке по имени Егор. Кто он вообще такой? Выглядит как русский, но по-испански говорит как испанец. Впрочем, у Фиделя почему-то сложилось такое впечатление, что этот Хорхе (так по-испански привычно он называл про себя Егора) на любом языке мира будет говорить как на родном. Кто он такой и кто такая его девчонка Ольга? До сих пор перед глазами у Кастро стоял ритуал пробуждения памяти о будущем у Че. Огромный сияющий Серафим поразил воображение будущего адвоката. Фидель хмыкнул: нет, в этот раз вряд ли он сможет окончить Гаванский университет, и стать адвокатом. Хотя, почему нет? После победы революции все пути будут открыты!

Сейчас же он вспоминал последующие события, как они с Егором, Ольгой и другом Че мотались по Кубе и пробуждали память во всех тех товарищах по оружию, которых они с Геварой смогли вспомнить. Здесь помог и Егор, подарив ему его же собственные мемуары о революции. В общем, им удалось поставить под ружье больше двух тысяч человек. А это огромная сила, учитывая, что каждый из них помнит, что они один раз уже победили. Причем, в гораздо более сложных условиях. А уж сейчас-то, вооруженные до зубов, получившие свой же будущий опыт, который они в той истории нарабатывали годами, они принесут освобождение Кубе, пусть и не в два счета, но, он уверен в этом, гораздо быстрее.

А советские товарищи помогут, в этот раз даже больше, чем в прошлый/будущий. Да и гринго будет в этот раз точно не до них. При мысли о том, что ненавистные США, возможно, в скором времени развалятся как карточный домик, белозубая улыбка раздвинула черные, еще не такие густые, как станут потом, усы Фиделя. Пусть даже не развалятся, подумал он, но на долгие годы им будет, чем заняться у себя дома, вместо того, чтобы врываться туда, где им никто не рад. Глядишь, история в этот раз повернется совсем иначе, нежели в тот, который он помнил, и они смогут освободить часть США, дабы иметь свой плацдарм на материке. Это было бы просто великолепно, лучшего и желать нельзя!

Но всё же, опять сделали круг его мысли, кто такой Соколов? Иногда Фидель видел в нем простого парня – веселого, свойского, преданного друга. Как там говорят русские – своего в доску? Почему в доску? Да кто этих русских поймет! Главное, что без их помощи им не обойтись, а они готовы ее предоставить. Да. Но порой проскальзывало что-то этакое во взгляде или в голосе Егора, от чего даже у него подгибались коленки. И тогда он шкурой чувствовал, что Егор… не то чтобы не человек, но…, скажем так, не просто человек. Или лучше даже: не только человек. Такие мысли Фидель предпочитал хранить при себе и ни с кем не делиться ими, даже с другом Эрнесто, помня пословицу: En boca cerrada no entran moscas.

Впрочем, все вопросы потом, сейчас не до рассуждений. Всё постороннее – после войны, сейчас наступает время действовать!

И Фидель отбросил все мысли, не относящиеся к тому дело, делать которое он призван здесь и сейчас. Хотя, если бы он мог предположить, что тот, о ком он только что размышлял, сейчас наблюдает за ним…, но этого он предположить не мог, а потому не стоит и гадать, что бы он подумал или сделал.

* * *

Егор действительно следил за погрузкой и в некотором смысле был рядом, хотя и находился в Москве, в кабинете Брежнева. Вместе с Леонидом Ильичом они наблюдали за происходящим на Кубе через одностороннее телепортационное окно, открытое Егором.

– Как думаете, Егор Николаевич, есть у них сейчас шанс? – напряженно спросил Брежнев.

– Думаю, что шансов у них сейчас гораздо больше, чем в прошлой истории. Причем, в разы больше. Более того, я уверен, что власть сама упадет им в руки. Во-первых, до государственного переворота, прихода к власти Фульхенсио Батисты и установления в стране военно-полицейской диктатуры еще целых семь лет. Батиста сейчас после прошлогоднего проигрыша на выборах Рамону Грау, ведет роскошную жизнь в Дайтона-Бич (штат Флорида, США) и пока не помышляет возвращаться на Кубу. А Рамон Грау Сан-Мартин, нынешний президент Кубы, вы сами знаете, в прошлой истории после переворота Батисты в 1952 году возглавил правое крыло Кубинской революционной партии. Сейчас мы ему вернули память о будущем, и он не только не будет мешать Фиделю с Че, но и поможет. Тем более, как заслуженному революционеру, ему обещано высокое место в будущем социалистическом правительстве Кубы.

– Да, Егор Николаевич, вы отлично все продумали.

– Не я, Леонид Ильич, вы должны знать. Все это спланировали товарищи из Евразийско-Азиатской Федерации. Над этим планом, как и над всем остальным, чем мы сейчас заняты, работали лучшие спецы из СВР, ГРУ и ФСБ. Были подняты все архивы, привлечены историки. Я просто помогаю претворить эти планы в жизнь, поскольку обладаю некими способностями, недоступными никому другому, – здесь он задумался на секунду и добавил, – из известных мне людей. В лучшем случае, я могу подать идею, но разработать план и поэтапно его осуществить – это не мое. Я, скорее, поэт и романтик, а вовсе не аналитик. Не тот склад ума, знаете ли… Вот помочь теми способностями, которые имею – это моё, это я всегда – пожалуйста.

Брежнев покачал головой, явно не согласный с такой оценкой, но спорить не стал. Зачем спорить, если всё идет по плану? И он, согласно этому плану, находится во главе государства уже сегодня, а не через долгих 18 лет, как в прошлой истории. А что это значит? А это значит, что он на целых 18 лет моложе, практически здоров и полон сил. Плюс ко всему, он знает, как всё было в прошлый раз и поэтому постарается не допустить прошлых ошибок. И в этом ему в помощь матрица ВВП, как его там называют, со всеми его знаниями, умениями и навыками. И вдвоем они сделают страну великой. Настолько великой, что его, Леонида Брежнева, имя навсегда войдет в историю не только страны, но и всего мира!

Вот только все равно боязно, они затевают такое дело, какого еще не видела история никогда. Шутка ли – переустройство всего мира! А ну как не получится даже с помощью матрицы из будущего и возможностями Соколова?

Видимо, сомнение отразилось на его лице, поскольку Соколов вдруг заговорил и Леонид Ильич даже испугался, что озвучил сомнения вслух.

– Я понимаю, Леонид Ильич, – сказал Соколов, – ваши опасения и сомнения. Но и вы должны понимать одну очень важную вещь: или мы сейчас раздавим США или они рано или поздно раздавят нас. И не только нас. Вы должны помнить, что к концу двадцатого века той реальности они обрели такую мощь, что диктовали свои условия всей планете. Посудите сами – более семисот военных баз по всему миру, вы только вдумайтесь в эту цифру! И вспомните о том, что стало с СССР, полностью проигравшей гонку вооружений, специально навязанную США в расчёте на развал экономики Союза.

Соколов помолчал и сухо добавил:

– Наверное, Леонид Ильич, вам это известно, но нелишне вспомнить о том, что еще в апреле этого, 1945 года, воюя бок о бок с нами, будучи союзниками, Черчилль отдал приказ Объединенному штабу военного командования Великобритании разработать план наступательной войны против СССР. А первый американский план войны против СССР, если мы не подсуетимся, будет готов уже к концу года и получит название "Totaliti".

– Да помню я, всё помню! – немного раздраженно бросил Брежнев и чуть спокойнее добавил, – потому, наверное, и боюсь, что память ВВП даёт мне представление об их мощи.

– Об их мощи к двадцать первому веку, Леонид Ильич, не забывайте об этом! Именно поэтому я и повторяю вам: если мы сейчас не сделаем то, что запланировали, то потом будет поздно. Сейчас самый удобный момент.

– Да я понимаю…, - протянул генсек и опять замолчал, мрачно задумавшись.

Егор пил из стакана минералку и наблюдал за лицом собеседника. Он легко читал все его мысли по мимике и мысленно невесело улыбался. Да, товарищ Брежнев, конечно, немного трусоват, но при этом очень самолюбив и одержим властью. Ему вспомнились "застойные" года и анекдоты про Брежнева, разные присказки и частушки, типа:

Если девушка красива и в постели горяча,

Это личная заслуга Леонида Ильича!

Егор еле сдержал улыбку. Да если б даже засмеялся, похоже, герой анекдотов параллельной реальности и не заметил бы, погруженный в свои мысли. Впрочем, это всё о позднем Брежневе, Брежневе, который во многом уже потеряет связь с реальностью, отсечённый от неё сворой окруживших его подхалимов. Так случается со многими, если не со всеми без исключения правителями. Даже с ВВП, который начал и довольно долго держался совсем неплохо. А что делать? ВВП тоже человек и ничто человеческое ему не чуждо. Уже к 2020-му, похоже, он не понимал реального положения дел в государстве, реального положения простого народа, сосредоточившись на борьбе с внешней угрозой. И потому постепенно всё больше и больше терял электорат, несмотря на рекордные проценты, получаемые на выборах. Или не мог ничего сделать. Или мог, но не хотел. Егор пожал плечами. Человек другого склада ума до такой власти просто никогда не дошел бы – не было бы ни единого шанса. В этом смысле все правители в мире похожи друг на друга и один другого стоит. Егор считал, что это тоже талант, как, скажем, талант поэта или музыканта. А то, что правители порой сущие мерзавцы, так ведь и поэты с музыкантами зачастую вовсе не ангелы. Просто у них нет таких возможностей, как у первых лиц государств. А дай им власть, глядишь, развернулись бы и похлеще! Поэтому Егор вовсе не комплексовал по этому поводу, помня слова 36-го президента США Линдона Джонсона, сказанные им о дружественном США диктаторе: "Самоса конечно негодяй, но это наш негодяй!".

Цель у Егора одна: процветание народов России, как бы пафосно это ни звучало. Да вообще плевать, кто что думает об этом! И все эти люди со своими талантами политиков, военных и т. д. – лишь средство для достижения этой его цели. Цинично? Ну, ещё бы! Самые циничные люди на земле – это романтики, даже не сомневайтесь в этом, сие многократно подтверждено историей: допусти романтика до власти и он весь мир кровью зальет – проверено.

И Егор, прерывая молчание, поднял бокал с минералкой:

– За победу СССР во всем мире!

– Аминь! – почему-то ответил Брежнев, сам удивился тому, что сказал, и одной рукой лихо опрокинул рюмку водки в рот, а другой потянулся за папироской.

– Вы бы завязывали с этим, Леонид Ильич, – чуть поморщился Соколов, – вы же знаете точно, что алкоголь и табак превратят вас рано или поздно в ходячую мумию, бряцающую челюстями и звенящую медалями.

– Да помню я, Егор Николаевич! – махнул рукой Брежнев. – Все эти анекдоты про мою дикцию и т. д. И не хочется мне для себя такого будущего, ей Богу! Но силы воли не хватает бросить.

И Леонид Ильич вдруг неожиданно хитро прищурился:

– Поможете, Егор Николаевич?

– Да не вопрос! – ухмыльнулся Егор. – Вы попросили, я сделал.

– Что сделал? – удивился Брежнев. – Уже сделал?

– Ну, а что тянуть? – пожал плечами Соколов, наблюдая за тем, как Брежнев с отвращением плюется, затянувшись папироской, и давит ее в пепельнице.

А тот, затушив папиросу, с мистическим ужасом в глазах уставился на Егора и пролепетал:

– Это как это, а?

– Как сказал персонаж одного известного нам с вами романа: "Бойтесь своих желаний. Они ведь могут и исполниться!".

И Егор громко захохотал, глядя, как Брежнев недоверчиво нюхает пачку с папиросами и с отвращением морщится. Курить он точно теперь не будет никогда и, пожалуй, запретит это делать в его присутствии. Так, глядишь, и Кремль станет территорией, свободной от курения. Это вам не "Минздрав предупреждает…", это генсек предупреждает, что намного надежнее!

Соколов ещё раз хмыкнул и задумчиво посмотрел в телепортационное окно на Фиделя Кастро, как раз раскуривающего сигару, но потом подумал, что тот и с курением доживет до девяноста лет, и мысленно махнул рукой: сигары хороший бизнес, а Фидель и Че с сигарами в зубах – отличная реклама этого бизнеса. И этот бизнес в этой реальности будет приносить доход СССР, наравне с сахаром, ромом и туризмом. А что? – подмигнул он Фиделю, и не подозревающему что кто-то его видит, – за всё надо платить, дорогой товарищ! Дураков в СССР, готовых платить за идею и позволяющих доить свой бюджет за пустые обещания, больше нет. Так-то.

Глава XXI

1978 год, СССР.

Если вы ещё не в курсе, то знайте, что всем героям, пострадавшим за честь своих прекрасных дам, от этих дам полагается награда. Так уж повелось издревле, такова традиция. А традиции – это наше всё. И награда не заставила себя долго ждать.

На следующий день Егор явился в школу с распухшей и заштопанной в травмпункте бровью, нависающей над глазом. На вопросы отвечал просто, как сказал и родителям: "на тренировке неудачно подставился". Он, как уже было сказано, не собирался оставлять без ответа команду Свиста, зная, что безнаказанность порождает беспредел. Но это было его дело и к нему надо было подготовиться, переговорить с парнями из секции, чтобы уже наверняка запомнился урок, и в дальнейшем судьбу в его лице испытывать разным "свистунам" не захотелось. Однако всем об этом знать совершенно не нужно, к тому же пока не до этого, у него – любовь!

После уроков он уже привычно дождался Ольгу и, подхватив ее портфель, отправился провожать до дома. Она жила в стороне, противоположной той, где жил он, но такова участь всех влюбленных и он не собирался отступать от правил.

Всё в их городке было относительно рядом, поэтому через полчаса они уже подходили к дому, в котором жила Ольга. Дом был старый, в два этажа, нижний – кирпичный, второй этаж – деревянный. Как пел полуподпольный тогда Владимир Высоцкий – "система коридорная, на тридцать восемь комнаток всего одна уборная", но так в их городе жило большинство людей. Конечно, по окраинам уже росли кварталы хрущовок, перемежаемые редкими кооперативными домами, но пока это еще была капля в море. Егор и сам жил в похожем доме, как и абсолютное большинство его знакомых, а потому ничего плохого в этом не видел. Как говорится, всё познается в сравнении, но сравнивать-то как раз было и не с чем.

Семья Ольги занимала небольшую квартирку в две крохотные комнатки на первом этаже. Два их окна, выходящие на улицу, Егор выучил давно. Уже привычно парочка зашла в подъезд, дабы скрепить недолгое расставание крепким поцелуем. Но в этот раз Егора ждал сюрприз. Вместо поцелуя, Ольга вдруг предложила зайти к ней домой, попить чаю.

– А предки? – затаив дыхание, поинтересовался Егор.

– Они с работы только к шести подойдут.

Егор взглянул на часы – еще и двух не было, времени море. И он пошёл за Ольгой по темному после улицы коридору, привыкая глазами к тусклому свету лампочки. Но вот и нужная квартира под номером четыре. Дважды провернулся ключ и мучимый сладостными предчувствиями Егор вступил на доселе запретную для него территорию.

* * *

Решение пригласить Соколова в квартиру Ольга приняла не то, чтобы спонтанно. Она еще с утра предполагала такой вариант развития событий, а потому, как только родители ушли на работу, соскочила с кровати и стала лихорадочно наводить чистоту в квартире. Даже на первый урок опоздала, что для нее было случаем исключительным. Поэтому и классная, чей предмет стоял первым в расписании, удивленно поглядела на нее, но выговаривать не стала, резонно предположив, что если уж Лаврентьева опоздала, значит, у нее точно была на то веская причина.

Ага, подумала Ольга, знала бы Валентина Николаевна, что причиной той было наведение лоска в доме перед предполагаемым визитом ухажера, ещё не известно, промолчала бы она или нет. Их классная славилась своим острым языком и Ольга знала, что, Егора она уже вовсю и при всех называла "зятьком", намекая на то, что у него роман с ученицей её класса. Химию-то она и восьмиклассникам преподавала. Правда, классная была человеком хоть и любящим пошутить, но не злым, и шутки у нее всегда были добрые и смешные.

Но все же, до самого последнего момента Ольга колебалась: пригласить или нет? Даже уже когда зашли в подъезд, она не думала, что скажет в следующий момент. И только услышав собственный голос, приглашавший Егора выпить чаю, успокоилась. Так с нею было часто: она волновалась до той секунды, пока решение не было принято. Но сразу после того, как на что-то решалась, действовала смело и напористо. Кто-то скажет – глупо и необдуманно, но это будем точно не мы.

Вот и сейчас, открывая дверь своим ключом, она заранее знала всё, что произойдет дальше, более того – сама всё спланировала, была к этому готова и ждала развития событий с каким-то даже нетерпением и любопытством.

Она не боялась, зная, что всё сможет остановить в любой момент, и не собиралась доводить игру, которую затеяла, до финала. Егор сейчас полностью в ее власти, Ольга очень хорошо это понимала, да и она на собственной территории. Однако от одной только мысли о задуманном она почувствовала как моментально затвердели соски и, касаясь ткани лифчика, вызвали странные ощущения в низу живота, которые она вовсе не назвала бы неприятными. Румянец, конечно, выступил на щеках и жар ударил в голову, но такое с ней уже случалось. Переходный возраст – гормоны словно с цепи сорвались.

Увидев, что он зашел в ее комнату, она крикнула ему, чтобы он не выходил оттуда, пока она не разрешит. А сама быстро скинула школьную форму, прикрываясь дверцей шкафа, и натянула белую блузку с короткими рукавами, круглым воротом и без пуговиц. Так же быстро и не думая, ибо все было продумано и приготовлено заранее, она натянула джинсовую юбку и уставилась на себя в зеркало.

* * *

Что сказать? С точки зрения современного читателя, убранство квартирки, конечно, смотрелось бедновато. Но Егор этого не заметил. Повторю, тогда все жили, примерно, одинаково. Он и потом, спустя многие годы после развала СССР, на жалобы о том, как плохо живется в России, неизменно задавал один и тот же вопрос: в сравнении с кем? Потому что это было очень важно, с кем именно сравниваешь. Если сравнивать средний уровень жизни в России и в США или той же Европе, то, наверное, – да, простому народу жить было, в среднем, хуже. Но, кроме Старой Европы и США в мире есть еще огромное количество стран, для аборигенов которых средний уровень жизни в России показался бы недостижимой мечтой. А потому, сравнивая что-то, всегда нужно помнить о том, с чем именно ты сравниваешь и какая есть обратная альтернатива.

Но сейчас Егор, естественно, ничего подобного и в мыслях не держал, как и все советские школьники, он был твердо уверен, что СССР – это навсегда, а впереди ждет коммунизм и ничто иное. Лет, как он прикидывал, через десять – пятнадцать, максимум – двадцать. Ведь двадцать лет в пятнадцатилетнем возрасте – это больше, чем вся твоя уже прожитая жизнь, а потому представляется просто невероятно огромным сроком, за время которого можно построить не только коммунизм, но заодно покорить и всю Галактику. Правда, о чем он не думал, так это о том, что за тот же срок, можно не только всё построить, но и всё прос…, извините, разрушить. Причем, разрушить получится гораздо быстрее, ведь всем известно, что ломать – не строить.

Впрочем, мысли Егора сейчас были заняты совсем другим. В них, сказать по правде, царил полный бардак с присутствием отдельных ноток паники. Он был как в тумане (причем туман этот был не в глазах, а в мозгах) и ожидал, что должно произойти что-то такое, такое… чего ты всегда хочешь, но никогда не ждешь так быстро. Это называется предчувствием, механизм которого неясен и крайне подозрителен.

Он снял обувь и осмотрел сначала Олину комнату. Что это именно ее комната он догадался сразу, тут было трудно ошибиться: письменный стол со склоненной над ним настольной лампой, над которым – полка с книжками и учебниками вперемежку, так же учебники и тетради лежали на столе.

Едва зайдя в комнату, он услышал голос Ольги, которая попросила его не выходить, пока она не разрешит. Прихорашивается, наверное, подумал он и ответил, что все понял и готов ждать.

После чего Егор благоговейно остановив взгляд на узкой кровати с панцирной сеткой – "она здесь спит!". Подошел поближе и принюхался, подобно загулявшему коту, вдыхающему вожделенный запах, источаемый гуляющей кошкой. Здесь везде пахло Олей: ее телом, немножко потом, но не неприятно, скорее – волнующе, ее волосами, немножко – её недорогим парфюмом, запах которого он запомнил навсегда (как выяснится гораздо позже – на всю жизнь). Замерев на какое-то время, он постоял, будто желая пропитаться этими запахами, и лишь после этого, услышав голос любимой, разрешающий войти и словно оторвавший его от важного ритуала, вернулся в "большую" (на самом деле, совсем ненамного большую, чем "маленькая" Ольгина) комнату, в которой спали родители. Где и обнаружил свою возлюбленную, лежащую на диване. Ольга была полностью одета, но уже не в школьную форму, а во что-то белое и голубое, он точно не разглядел, было не до этого, да и какая разница? Хрипотцы в ее голосе как-то сразу стало намного больше, а когда она произнесла, глядя ему в глаза: "Иди сюда!", дыхание у него перехватило и он сделал первый шаг.

* * *

Оля взяла подушку из шкафа, кинула ее на валик дивана и легла. Несколько раз сменила позу, наконец, выбрав наиболее, как ей казалось, подходящую: не слишком вызывающую, но с неким намеком. Мужчинам, читающим эти строки, могут показаться смешными ее заботы. Мужчины грубы и прямолинейны, им наплевать на такие тонкости, они видят только лежащую женщину. Но для Ольги поза была важна и это неотъемлемое её право – как ей обставлять для себя первую близость. Ольга её ждала, одновременно желая этой близости и боясь её. Она не хотела, чтобы всё случилось сегодня. Она лишь совсем немножко попробует, как это. Даст ему возможность. Проверит, как далеко он осмелится зайти. А уж воспользуется он этой возможностью или нет, это дело его. Девушка не должна проявлять слишком большую активность. Так это было, по крайней мере, в ее представлении. Главное, контролировать саму себя, не давать себе слишком расслабиться, а то она девушка слабая (об этом Оля подумала со смешком, хоть и несколько нервным, ибо вовсе не считала себя слабой). Но самое главное, она понимала, что всё её тело очень хочет этой близости, хочет почувствовать его ладони на своей коже. И от этих мыслей она непроизвольно сжала ноги, ощутив тепло, разливающееся там, где они сходятся вместе.

А когда Егор, наконец, вышел из ее комнаты, она смогла лишь произнести, как ей показалось, слабым голосом:

– Иди сюда!

* * *

– Иди сюда! – услышал он уверенный голос Ольги.

Дыхание у Егора перехватило и он сделал первый шаг. Черт, кто-то, кажется, успел привязать к его ногам тяжеленые гири, так что он плелся до дивана, по собственным ощущениям, целую вечность. А сердце в это же самое время, казалось, решив проломить грудную клетку, грохотало так, словно там сидел взбесивший ударник, так что Егору даже уши закладывало. Наконец, добравшись до места, он осторожно присел на самый краешек, не зная, что делать дальше и что вообще говорить. Ольга тоже молчала, решив, видимо, поддержать игру в пантомиму. Но рука ее при этом потянула его за локоть так, что он вынужден был повалиться рядом. Он открыл рот, поскольку казалось, что сердце, сменив тактику, решило теперь пробиться наружу через горло, и ему стало трудно дышать.

Может быть, кто-то из читателей скажет: ну, что за тюфяк такой, право-слово! Однако я думаю, что вы и сами, несмотря на ваше хвастовство перед друзьями, на его месте вели бы себя не лучше. Тем более что большинству из вас в пятнадцать лет такое, скорее всего, только присниться и могло. Ну, если будем, конечно, честны хотя бы перед самими собой.

Тем временем, превратившийся в неуклюжего увальня-медведя Егор плюхнулся на диван так, как до этого сидел, то есть – спиной к Ольге. Упал и замер, боясь пошевелиться. Но Ольга не была бы Ольгой, если бы не добилась того, чего хочет. Если уж она решила взять счастье в свои руки, то так просто его не упустит.

– Ну и что ты там интересного увидел? – поинтересовалась она. – Может, все же лицом к любимой повернуться изволишь?

И вот тут-то, именно в этот самый важный момент опять на Егора накатило "воспоминание". Он снова ясно "вспомнил" этот день и всё, что тогда произошло на этом самом диване. Если выражаться точнее, он вспомнил всё, что могло бы произойти на этом диване, но тогда не произошло по его же собственной вине. Он в тот (в этот?) день даже не обнял ее, побоялся прикоснуться, вытянув руки по швам. Так и пролежали. Они, конечно, целовались и, скатившись под уклон к спинке дивана, он непроизвольно прижался к ее телу, почувствовав набухающую выпуклость девичьей груди, отчего одеревенел еще больше. Но это и всё. В общем, вспоминая пошловатую народную шутку, если от кого в тот день и пахло лесом, то точно не от Ольги, ибо это он лежал как бревно. "Вспомнил" он так же и то, как клял сам себя потом за собственную трусость. Хотя, если между нами, он и правда, в тот день банально струсил. Потом, много раз в жизни, он думал, что было бы, поведи он себя тогда совсем иначе, представлял это себе, видел во снах. Но что сделано, то сделано и сделанного, или, если точнее, – не сделанного однажды, уже не вернуть. Он был уверен в этом, по крайней мере, до самого последнего момента.

И опять, как тогда на школьном вечере, в него словно кто-то вселился. Тот, кого он про себя уже называл "старший я", потому что ему отчего-то казалось, что это и правда он сам, только гораздо старше и опытней, старается исправить то, что так бездарно профукал в юности, используя дарованную свыше вторую попытку. Эх, кто из нас не мечтал вернуться назад во времени и что-то там исправить? И вот теперь, кое у кого это, похоже, получилось.

Очнувшийся от спячки медведь-Егор так, будто делал это много раз, поражаясь собственной дерзости и одновременно от этой дерзости шалея, повернулся лицом к Ольге и, просунув одну руку ей под голову и прижав ее к себе, вжался губами в ее губы. Другая рука в это же самое время, ни мало не робея и совершенно привычно, залезла под блузку сзади, и одним натренированным движением расстегнув лифчик, стала гладить нежную девчоночью спину.

И вдруг Ольга, сама от себя такого не ожидая, зачем-то тихонько укусив его за губу и не прерывая поцелуя, стала стягивать с него рубаху – не расстегивая пуговиц, а прямо через голову.

Егор же, словно только и ждал этого сигнала, тут же потянул ее блузку вверх. Так, извиваясь, словно две змеи и почти не отрывая губ от губ, они освободили друг друга от одежды по пояс.

"Форма два – голый торс" – отстраненно подумал Егор, вспомнив армию, уже даже не удивившись этому "воспоминанию", да и не до того было. Он стянул и отбросил куда-то в сторону только мешающий лифчик, и они прижались друг к другу этими самыми голыми торсами, продолжая целовать и ласкать друг друга. И вот уже рука Егора, мимолетно погладив и чуть сжав упругие выпуклости, что расположены чуть ниже спины, и продолжая движение, потянулась под юбку. Но здесь Ольга, буквально из последних сил, будто бы с разбегу остановившись на самом краю пропасти так, что камушки из-под ее ног полетели в бездну, собрав всю свою волю в кулак, тихонько попросила:

– Не сегодня, хорошо?

Возможно, где-то очень глубоко внутри, она и надеялась, что он ее не послушает, но Егор лишь кивнул, боднув ее лбом, промычав что-то невнятное и словно нехотя вернул руку ей на спину. Ольга на мгновение испытала сильное разочарование, впрочем, тут же исчезнувшее без следа, стоило ей подумать о том, что было бы, если бы он не остановился.

А Егор в это время размышлял о том, не стоит ли все же сделать вторую попытку? Как там в песне – "только смелым покоряются моря"? Но вдруг ощутил свое тело чуть ниже пояса, натянутое как струна, только дотронься до которой и – бабах! А ощутив, понял, что не смог бы даже донести свой огонь до такого близкого и желанного костра.

От этой мысли Егор покраснел до кончиков волос, а в душе проснулась благодарность к Ольге за то, что она не дала ему пойти дальше в своем инстинктивном стремлении, и тем самым показать себя не мужчиной (как ему очень хотелось), а неопытным и облажавшимся мальчишкой.

Словно почувствовав его замешательство и, видимо, поняв его по-своему, Ольга прошептала:

– Не обижайся, хорошо? Просто… пока рано. Пока, понял? – она сделала ударение на "пока".

Он опять согласно кивнул, вновь забыв, что они лежат лицом к лицу, и они вторично столкнулись лбами. Задев шов на брови, он зашипел от боли.

Ольга в ответ лишь хихикнула и, не проявив никакой жалости к его травме, повернулась спиной. Он прижал ее к себе и…

* * *

Когда рука Егора потянулась ей под юбку, Ольга откуда-то знала, что сможет остановить его. Проблема была в другом – ей совсем не хотелось этого делать, ей хотелось ровно противоположного: чтобы его рука продолжила свое движение и стянула с нее отчего-то совсем уже мокрые трусики, выпустив на свободу пылающий между ног костер. Она даже замешкалась на мгновение, борясь с этим непреодолимым желанием, но все же разум взял верх над чувствами. В этот раз.

– Не сегодня, хорошо? – прошептала она, всем сердцем желая, чтобы это было сегодня, прямо сейчас, и чем быстрее, тем лучше. – Не обижайся, хорошо? Просто… пока рано. Пока, понял?

Он что-то промычал, она не разобрала, поскольку была сама не своя или, вернее, сама не в себе, не в ладах с собой, со своим телом, со своими желаниями и противоречащим этим желаниям рассудком. Ольга повернулась на другой бок и прижалась спиной к Егору, тут же почувствовав, как его руки заскользили по ее груди. Она выгнулась, ища губами его губы, и в этот момент ладони Егора сжали ее грудь и пальцы надавали на ставшие такими чувствительными соски. Тут же что-то, похожее на внутренние взрывы фейерверков, толкнулось в внизу живота, еще раз и еще. И она, непроизвольно вздрагивая бедрами в такт этим внутренним толчкам, почувствовала, как через брюки Егора в зад ей упирается что-то очень твердое. И от одного только осознания того, что это такое, уже все ее тело сотрясла дрожь и она застонала, крепко сжав зубы.

* * *

Ольга выгнула шею, он приподнял свою голову, и они опять встретилась губами в бесконечно долгом поцелуе. Руки Егора при этом словно бы жили своей собственной жизнью, занятые изучением ее тела, запоминая все впадины и выпуклости, словно важнее этого занятия ничего на свете не было. Наконец, его ладони, уже не в первый раз скользившие по ее груди, не в силах больше сопротивляться желанию, сжали эту грудь и твердые соски словно сами собой оказали между его пальцев. Егор тихонько сдавил их и почувствовал, как Ольга выгнулась еще сильнее, так, что ее бедра буквально вжалась в его твердое и пылающее огнем. После чего крупная дрожь пробежала по всему телу любимой, словно через неё пропустили ток. И уже не отдавая себе ни в чем отчета, потеряв всякий контроль над собственным телом и следуя одним лишь голым инстинктам, он изо всех сил прижался бедрами к её дергающимся бедрам и там, внизу, и одновременно в голове, наконец, принося несказанное облегчение, прозвучало долгожданное "бабах!" и сразу еще раз: "бабах, бабах, бабах!".

* * *

Что сказать? Все когда-то заканчивается, в том числе – сказки. Особенно сказки. Ольга развернулась лицом к Егору, ещё раз крепко поцеловала его и твердо произнесла:

– Спасибо тебе, Егор, я любою тебя. Но сейчас, мой хороший, всё. Скоро родители придут с работы, а мне еще надо привести себя в порядок. Тебе надо уходить.

Ему бы тоже надо было привести себя в порядок, но он постеснялся сказать об этом, а она, видимо, не подумала. Ладно, обойдется как-нибудь.

И он ушёл. Он брел по заснеженным улицам в ранних сумерках конца декабря, а снег опять валил с неба сплошной стеной. Он ловил снежинки губами, они падали на его лицо и тут же таяли, настолько оно было горячим. Ему хотелось кричать на всю улицу: "Оля, я тебя очень-очень-очень люблю!", но крик, доходя до губ, превращался в еле слышный шепот – "…очень-очень…" и таял облачком в морозном воздухе.

А снег все падал и падал, словно в какой-то снежной сказке. Заканчивался 1978 год. В этом году в Женеве возобновились переговоры между СССР и США о ядерном разоружении, и весь мир обрел надежду на жизнь. В этом же году, двадцать пятого июля, родился первый в мире человек "из пробирки", а точнее, в результате искусственного (экстракорпорального) оплодотворения. Девочку назвали Луиза Браун, ребенок родился здоровым. Мир гудел, шумел, смеялся и плакал. Где-то то и дело случались государственные переговоры, расстрелы демонстраций. В западном мире начинались Рождественские каникулы и приуроченные к ним распродажи. Люди врывались в магазины и хватали первое, что подвернется под руку. В Африке все так же голодали люди, которые молились и просили у Бога пищи для своих детей. Бог, который с радостью помогал толстозадой американке найти забытые на полке ключи от ее третьего автомобиля, о чем она с радостью возвещала в церкви, и весь приход благодарно воспевал "Аллилуйя!", почему-то совсем не реагировал на просьбы голодных африканцев. Да и то, что к Богу взывать, работать надо! Вон, белые буры или, как они сами себя называли – африканеры, приехали в Африку, создали там страну, назвали ее ЮАР, и страна процветала ровно до тех пор, пока власть вновь не перешла к черным аборигенам. Так кто виноват в голоде, Бог или лень? У каждого свой ответ на этот вопрос. Только вот, причем здесь дети? Кто его знает, сложно всё…

Егор шёл по белому городу, такому красивому под снежным покровом, и верил, что всё в мире будет хорошо. Иначе нельзя, ведь у него теперь есть Оля. Его Оля.

* * *

В это время Ольга, быстро наведя порядок в квартире (впрочем, никакого беспорядка и не было, кроме как на диване), внимательно осмотрев все еще раз, вдруг упала лицом в подушку и в голос заревела. Сама не понимая, то ли от счастья, то ли от горя, то ли просто так – от того и другого разом. Она ни о чем не жалела, лишь вдыхала оставшийся после него запах, одновременно привычный и непривычный. К привычному примешивалось что-то новое, терпкое, незнакомое, но инстинктивно понятное. Так она и лежала, плакала, вдыхала его запах и шептала сквозь слезы: "Я люблю тебя, Егор, очень-очень люблю!".

Потом, вдруг опомнилась, взглянула на часы, вскочила и, открыв форточку, чтобы проветрить комнату, поставила греться чайник. Ей сейчас понадобиться теплая вода. При этом она, то задумчиво улыбалась, то опять пускала слезу.

Спрашивается: о чем же тут плакать? Но кто их, девчонок, поймет? Существа они донельзя загадочные, а потому и не стоит удивляться такой её реакции. Просто примем как есть и запомним.

Глава XXII

Август 1987 года, Европейско-Азиатская Федерация.

Наталья Васильевна Норикова, майор Следственного управления ФСБ ЕАФ и без пяти минут жена полковника Немировича, умирала. Нет, не бандитский нож и не пуля шпиона сразили ее. Обычное, если так можно сказать о причине ужасной трагедии, ДТП. Кто виноват, так сразу и не скажешь. То ли она сама, выскочившая на проезжую часть, не посмотрев по сторонам. То ли водитель "Волги ГАЗ-24", выруливший из-за поворота и не успевший вовремя среагировать. Милиция выяснит, но самой Наталье от этого уже не полегчает.

Она так спешила и суетилась все последние дни. Свадьба на носу, а еще столько всего нужно сделать, купить, подшить, прибрать – да всего и не перечислишь! Она верила, что ее свадьба будет первая и последняя. Как и муж – один на всю жизнь. Подруги, уже побывавшие замужем и разведенные, пошучивали над ней, завидуя ее счастью, мол: ничего, не получится с первого раза, будут еще попытки. Но Наташа их не слушала, уверенная, что уж у нее-то точно все будет совсем не так, как у них. Ее Коля совсем-совсем другой! Нет, она была совсем не дура, одна из лучших следователей ФСБ, которой доверяли такие дела, с которыми не могли справиться все остальные. Она понимала, что эти ее мечты могут не сбыться, что жизнь сложнее, но думать об этом не хотела. И правильно делала, нечего здесь думать, надо просто верить и наслаждаться своим счастьем. Счастье в жизни человека – вещь достаточно редкая и быстротечная, иногда измеряющаяся даже не днями и не часами, а минутами. Поэтому счастье надо ценить превыше всего, ибо мы и живем лишь для этих вот ощущений счастья и воспоминаниями о них. А без них нет в жизни никакого смысла, без них жизнь – просто отрезок времени между рождением и смертью, когда умирая, и вспомнить-то особо не о чем.

Вот только для самой Наташи теперь это уже не имело никакого значения. Множественные переломы и повреждения внутренних органов никак не хотели совмещаться с жизнью, сколько врачи ни старались. Так и сказал хирург ее жениху, полковнику Николаю Вениаминовичу Новикову, который должен был стать мужем Наташи ровно через два дня.

– Сколько? – сухо спросил Николай, когда до него, наконец, дошло, что сделать ничего невозможно и медицина бессильна. Современные врачи, возможно, сразу подумали бы о том, что полковник интересуется ценой вопроса – сколько им надо заплатить, чтобы они спасли любимую? Но в те времена все было иначе, и люди понимали что вопрос "сколько?" относится не к финансам, а ко времени, оставшемуся до смерти.

– Трудно сказать, но я думаю, до вечера не дотянет, – ответил врач и сочувственно сжал плечо полковника, – держитесь.

И ушел. А Николай сидел рядом с кроватью умирающей любимой женщины, слушал ее прерывистое дыхание и никак не мог отбросить приставшую к нему как репей ужасную мысль о том, что похоронить Наташу надо будет в только что сшитом свадебном платье. Потому что именно так хоронят невест. Он не плакал, он вообще ничего не чувствовал, внутри словно все одеревенело. Он просто сидел, смотрел на свою любимую женщину и думал о свадебном платье в гробу. И больше ни о чем. Тот, кто, не дай Бог, однажды оказался в его положении, поймет. Остальным даже пытаться понять не стоит.

Когда за спиной открылась дверь палаты и кто-то вошел, он даже не обратил на это внимания. Просто не услышал. Вошедший, подошел к нему сзади и положил ладонь на голову Николая. Тот хотел обернуться, посмотреть, что происходит, кто это его тревожит, но вдруг разом обмяк всем телом и, уронив подбородок на грудь, крепко уснул.

Капитан госбезопасности Егор Соколов (а это был он) внимательно осмотрел полковника и убедившись, что тот в прочных объятиях Морфея, присел на кровать умирающей Нориковой. Некоторое время он смотрел на нее молча, потом тихонько позвал:

– Наталья Васильевна!

И случилось чудо, она открыла глаза. Этого не могло быть, любой врач вам авторитетно сказал бы, что в данном случае она должна умереть, не приходя в сознание. Однако если уж даже мудрецы, по мнению Шекспира, о многом не имеют представления, то, что сказать о врачах, пусть даже очень хороших врачах?

Наталья повела головой вокруг, посмотрела на спящего на стуле жениха, снова вернулась глазами к Соколову:

– Что со мной, Егор Николаевич? Я не чувствую своего тела.

– Да там, между нами говоря, и чувствовать нечего, Наталья Васильевна, – пожал плечами капитан Соколов, – всё переломано и порвано в клочья. А случилось с вами то, что вас сбила машина, и вы умираете. Осталось вам жить, по моим прикидкам, не больше пары часов, максимум – три.

Майор Норикова прислушалась к себе и удивленно сказала:

– Но я и правда не чувствую никакой боли. Совсем-совсем никакой. Хотя при этом даже пальцем не могу пошевелить. Я пробовала. Это меня так обезболивающими накачали?

– Не совсем, – ответил Соколов, – дорогие обезболивающие на вас переводить не стали, если уж вы все равно без сознания и ничего не чувствуете. Это я заблокировал все центры боли в вашем мозгу перед тем, как, скажем, разбудить вас. В любом другом случае вы сейчас бы кричали от боли и, скорее, всего, опять бы потеряли сознание. И тогда никакого разговора у нас с вами не получилось бы. А поговорить нам есть о чем.

– Спасибо, – поблагодарила Наташа и совершенно спокойно, словно речь шла о ком-то другом, незнакомом, а не о ней самой, спросила, – меня и правда нельзя спасти, я умираю?

Егор грустно улыбнулся. Он, конечно, мог бы попытаться, но, как это мерзко ни звучит, ему нужно было другое. Не для себя, для того дела, что они все вместе делали. Поэтому он спокойно произнес:

– Зачем беспокоиться о том, что нельзя изменить? Собственно, я здесь для того, чтобы сделать вам предложение. Готовы выслушать?

Наталья Васильевна всерьёз задумалась о том, стоит ли ей хоть что-то слушать, когда остался всего час жизни? Может быть, лучше провести это время как-то иначе? Например, подвести какие-то мысленные итоги? Но тут же решила, что это очень грустное занятие. Гораздо интереснее выслушать предложение Соколова. Женщина всегда остается женщиной, даже на пороге смерти. Библейской Еве от самого Бога было известно, что в плодах запретного древа таится смерть, но любопытство оказалось сильнее. И Наташа ответила:

– Я слушаю вас.

– Понимаете, Наталья Васильевна, я тут на днях подумал, что мне бы не помешал свой человек в 1945-м году в окружении американского президента Трумэна. И вдруг узнаю, что с вами случилась эта ужасная трагедия, и вы умираете. И я посмел предположить, что, поскольку уж вы все равно обречены в этой реальности, то возможно, захотели бы мне помочь. Знаете, близким человеком Трумэна могла бы стать его единственная дочь, любимица Маргарет. Куда уж ближе, согласитесь? В общем, моё предложение заключается в следующем: я мог бы взять ваше сознание, сущность, матрицу, душу – называйте, как хотите, это роли не играет – после того, как вы умрете, разумеется, и поместить ее в тело Мэри Маргарет Трумэн.

– В 1945-м году, вы сказали?

– Да, ей как раз сейчас там двадцать один год и она студентка Университета Джорджа Вашингтона.

– Вы это серьезно?

– А вы считаете, что я пришел развеселить умирающую женщину?

– Ну, как вариант такое вполне возможно, – улыбнулась Наташа. Вернее, её тон предполагал улыбку, но мышцы не послушались и лицо так и осталось словно застывшим. Но Соколов понял и вернул ей улыбку:

– Поверьте, это не тот случай.

– Но как возможно то, о чем вы говорите?

– У меня нет объяснений, приемлемых для вас, но, поверьте, у меня это точно получится. В первый раз, что ли? Впрочем, можно назвать это чудом или технологией будущего, как вам угодно.

– То есть, вы не шутите и действительно способны на такое?

– Да, – просто и спокойно ответил Егор. Но так, что Наталья поверила. Впрочем, думаю, на пороге смерти намного легче поверить в чудо, нежели когда ты здоров и полон сил.

– И что произойдет? Я стану ею или она станет мною?

– Сложный вопрос. Скорее, все же, вы станете ею. Но при этом вы будете знать, что на самом деле, вы Наталья Васильевна Норикова, помнить всю свою прошлую жизнь и понимать, что вы разведчица, служите своей Родине и у вас есть задание. Вы так же будете помнить всю жизнь и сохраните все привычки и привязанности младшей Трумэн, но будете рассматривать их, скорее, с точки зрения целесообразности и полезности для выполнения поставленной задачи. Я тоже буду там и обещаю, мы с вами будем видеться.

– И в чем же будет заключаться мое задание?

– Я должен буду знать всё, что знает Президент США Гарри Эс Трумэн. Для этого, считаю, вам стоит уговорить его взять вас к себе секретарем. Думаю, он согласится. А если нет, я ему помогу принять правильное решение. В те времена такое еще было вполне возможным и никто даже не стал бы его осуждать за это.

– Зачем вам это, Егор Николаевич?

– Не мне, Наталья Васильевна, а нашей с вами родине, как бы она ни называлась – Российская империя, СССР, Евразийско-Азиатская Федерация или Социалистическая Россия, как в том мире, в котором вы окажетесь.

– В том мире?

– Это параллельный мир, полностью идентичный нашему миру. По крайней мере, до 24-го июня 1945-го года, когда состоялся легендарный парад Победы на Красной площади. А вот на следующий день как раз и произойдет развилка, после которой история наших реальностей пойдет разными путями.

– Все равно не понимаю, как я там буду одна?

– Вы будете не одна, вас будут окружать родные и друзья. Ведь вы будете Мэри Маргарет Трумэн. Просто – не только ей.

– Не буду ли я чувствовать себя предательницей?

– Нет, вы будете чувствовать себя тем, кем и будете являться на самом деле – советской разведчицей в тылу врага. Но при этом и Маргарет Трумэн, что очень удобно для выполнения задания.

– Но в 45-м мы, кажется, еще были союзниками?

– Вы и сами знаете, что это ненадолго, даже в нашей истории. А уж в той… дружба закончится еще быстрее.

– Я буду помнить эту свою жизнь?

– Да, я уже пообещал. Не только помнить, вы сохраните все свои знания и навыки. Вы ведь один из лучших следователей Управления! Впрочем, если вы этого не хотите…

Здесь Егор, конечно, схитрил, он никогда не стал бы лишать матрицу Нориковой ее памяти, знаний и навыков. Просто потому, что в этом случае в операции не будет никакого смысла. Но вот чего он ее лишит обязательно, так это чувства любви к ее жениху Немировичу. Иначе ей там будет плохо и она не сможет полностью сосредоточиться на задании, напрасно терзая собственное сердце и страдая о том, что вернуть нельзя. Но он так же понимал, что сейчас для Натальи очень важно психологически, чтобы сохранялась хотя бы иллюзия выбора, иллюзия того, что это ее личное решение. А в её ответе он нисколько не сомневался и оказался прав.

– Нет, я хочу! – быстро перебила Наташа.

– Значит, вы согласны?

– А у меня есть выбор?

– Конечно, выбор есть всегда. Вы можете отказаться и просто умереть. И, честное слово, я не знаю, возможно, для вас это было бы лучше. Видите, я не скрываю от вас ничего. Поэтому – да, выбор есть и он за вами. Как решите, так и будет. Обещаю, без вашей воли я не буду предпринимать ничего. И, прежде чем вы этот выбор сделаете, я хочу предупредить, что вы станете Маргарет Трумэн навсегда, обратного пути не будет.

– Это всё равно лучше, чем смерть, – прошептала Наташа.

– Вот как раз в этом я вовсе не уверен, – вздохнул Соколов, – что бы вы ни думали об этом, Наталья Васильевна, поверьте, смерть далеко не всегда самый плохой выбор.

Норикова закрыла глаза и замолчала. Можно было подумать, что она уснула, но капитан Соколов знал, что это не так. Он спокойно ждал, не мешая ей, не пытаясь повлиять на ее выбор. Сейчас, он был уверен в этом, блестящий аналитический ум Нориковой просчитывает варианты. Он знал, что она согласится, но если бы вдруг отказалась, то принял бы и такое ее решение. В конце концов, можно и самого Трумэна завербовать, хотя это было бы очень грубо и могло привести к его преждевременной отставке. Однако право на выбор является неотъемлемым правом любого человека. Даже если этот выбор – смерть. Другое дело – последствия выбора, но это уже совсем другая тема.

Наконец, она открыла глаза, посмотрела на него и мечтательно произнесла:

– Я никогда не была в Америке. Наверное, там интересно. В общем, я согласна.

– Спасибо, Наталья Васильевна! Обещаю, скучно вам не будет, – подмигнул Соколов.

– Да уж, – прошептала Наташа, – покой нам только снится… И почему я вам верю, ведь того, о чем вы говорите, не может быть?

– Может быть абсолютно всё, что угодно, – заверил ее Егор.

– Егор Николаевич, скажите честно, она, эта Маргарет, хотя бы не уродина?

– Ну, что вы! Я бы сказал, что она очень даже хороша, к тому же совсем молода! – уверил Егор вслух, вздохнув про себя: "Женщины!"

* * *

Июль 1945 года, Мексика.

Сорокавосьмилетний президент Мексики или, как это звучит официально – Мексиканских Соединенных Штатов, Мануэль Авила Камачо был человеком дела. Уже в четырнадцать лет он стал участником восстания против диктатуры генерала Викториано Уэрты, а в свои двадцать три года получил звание полковника. В 1940-м при поддержке правого крыла партии мексиканской революции он победил на президентских выборах. Лозунгом его президентской компании была идея "национального единства". Он часто вспоминал свою молодость и гордился тем, как прожил жизнь, тем, чего достиг. И, между нами говоря, ему было чем гордиться, хотя бы в плане карьеры.

Но конкретно сейчас его мысли были заняты другими проблемами, тем, что отменять чрезвычайное законодательство, действующее во время войны, пока рано, как бы на этом ни настаивали некоторые члены правительства. Да, Германия разбита, но осталась еще Япония. Мексиканская лётная эскадрилья сейчас бьет япошек на Филиппинах и острове Тайвань. Но уже ясно, что войне скоро конец – как ни крути, и надо бы уже думать об экономике больше, чем о политике. Но отменять военное положение всё же пока рано.

Совсем недавно, 21 февраля – 8 марта 1945 года в Мехико была проведена конференция американских государств, получившая название Чапультепекской. И на этой конференции была принята Чапультепекская декларация, провозгласившая принцип взаимной помощи и солидарности стран американского континента. А так же, по предложению США была принята Экономическая хартия, в которой говорилось о постепенной отмене таможенных барьеров, гарантиях иностранному капиталу, недопущении дискриминации. А потому пора, пора, – думал он, – провозгласить начало государственных программ индустриализации, промышленного развития регионов, ирригации и внедрения новых аграрных технологий. Всё уже подготовлено, осталось лишь дать отмашку. Собственно, именно это он сейчас и собирался сделать.

Мануэль стоял у окна своего рабочего кабинета и смотрел на птиц, прыгающих с ветки на ветку, когда вдруг почувствовал рядом чье-то присутствие. И одновременно на него снизошло какое-то чудесное умиротворение, покой и радость. Если бы Мануэль был очень верующим человеком, он сказал бы, что это благодать. Но Мануэль был довольно поверхностным католиком. Он повернул голову и увидел Учителя. Он не знал этого человека и одновременно понимал, что знает его всю свою жизнь. Это его Учитель и Наставник, которому он обязан всем хорошим, что было в его жизни, да что там, он и самой жизнью ему обязан. Его Учитель – это человек (человек ли? только ли человек?), ослушаться которого совершенно невозможно. Лучше сразу достать пистолет и застрелиться – да, это будет гораздо лучше, нежели ослушаться Учителя. Учитель всегда и во всем прав, Учитель желает ему, Мануэлю, только добра и всегда печется о нем. Мануэль обожал Учителя, он любил его больше своей матери и своих детей. И это было такое чудесное понимание, что широкая улыбка раздвинула его черные густые усы и обнажила белоснежные зубы. Он повернулся и упал на колени, а из глаз его потекли слезы счастья.

Учитель положил ему руку на плечо и сказал:

– Мануэль, отныне я – это ты и ты – это я. Мы едины.

– Да, Учитель, – твердо ответил Мануэль.

– У нас с тобой одни цели и одни желания.

– Да, Учитель.

– И главная цель – сделать Мексику великой!

Мануэль улыбнулся и мечтательно посмотрел в божественное лицо Наставника.

– Именно так, Учитель!

– И для этого мы уничтожим США.

– А сможем? – вдруг забеспокоился Мануэль.

– Конечно, сможем, ведь мы вместе!

И безмятежная улыбка вновь раздвинула усы Камачо.

– Ты хороший парень, у тебя всё получится, я в тебя верю! – Егор Соколов похлопал Мануэля по плечу. Впрочем, если бы мы посмотрели глазами самого Мануэля, то увидели бы вовсе не Егора Соколова – молодого, высокого, русоволосого парня славянского типа внешности, а чуть ниже среднего роста пожилого мексиканца с совершенно седой головой и седыми усами.

– Спасибо, Учитель! – с чувством произнес президент.

– И я тебе помогу, поэтому, ты не беспокойся ни о чем. Собери мне к понедельнику людей, военачальников и прочих лидеров, которые будут отдавать приказы и поведут за собой людей. Пусть они тоже проникнутся духом Великой миссии!

– Сделаю, Учитель! Пора уже нанести решающий удар нашему историческому врагу, пока его войска далеко от континента. Они заплатят нам за все унижения, выродки преступников и сектантов! Они залили Америку кровью, вырезав коренное население, пусть сами сейчас умоются своей кровью.

– Наши братья индейцы в США нам помогут, они начнут восстания и беспорядки. Им помогут угнетаемые веками негры. Многие из них вернутся с войны с оружием в руках и вспомнят, что даже в армии они не были равны с белыми. Не бойся, Мануэль, мы победим, наше дело правое! Будь готов, мы должны вторгнуться в США 10 августа и ни днем позже. Отзови летчиков, они будут нужны здесь, придумай причину. Все равно какую причину, янки уже ничего не успеют.

– Я все сделаю, Учитель. Можешь на меня положиться.

– Я верю тебе, Мануэль, ты хороший парень. Амира назовет тебя своим героем!

* * *

Учитель давно исчез, но Мануэль так и продолжал смотреть в окно и улыбаться.

Глава XXIII

3 июля 1945 года, СССР, Подмосковье, ближняя дача.

На ближней даче собрались все старые члены Политбюро, кроме Калинина (он и правда был принудительно госпитализирован и его здоровьем занимались лучшие врачи), а так же буквально на днях введенные в Политбюро Брежнев, Жуков и Круглов. Пора было начинать строить новую историю мира, кардинально новую.

Все собравшиеся вот уже несколько недель жили с подселенными матрицами и отлично представляли себе будущую историю СССР, историю его побед, противостояний и гибели. Их задачей было предотвращение трагедии для страны, как бы она ни называлась в будущем. Для этого было необходимо выполнить два условия: обезвредить всех главных потенциальных противников государства, пока такая возможность существовала, и обеспечить СССР экономическое процветание на многие десятилетия вперед. И каждый из собравшихся понимал, что два этих условия жестко взаимосвязаны. Нельзя наладить экономическое процветание в условиях навязанной государству гонки вооружений, непомерной тяжестью давящей на бюджет страны. Поэтому на первом месте, как это ни прискорбно, стояла война. И эта война должна быть быстрой и победоносной, страна просто не выдержала бы еще одного долгого и кровавого противостояния. Каждый из собравшихся за длинным столом для совещаний первых лиц государства понимал это очень хорошо.

Только что закончились траурные мероприятия, связанные с похоронами Сталина и Берии. Официальной версией их смерти стало отравление внедренными еще годы назад гитлеровскими шпионами, как месть за победу Германии. Похоронили Сталина, кстати, (как и Берия) сразу у кремлевской стены, а не в мавзолее. В дальнейшем планировалось принять специальное постановление правительства для переноса всего этого кладбища вместе с мавзолеем Ленина от стен кремля в центре Москвы в более подходящее место. Например, какой-нибудь мемориальный комплекс на окраине города или даже за его пределами.

Но пока еще было рано думать об этом, необходимо было подготовить общественное мнение. Все же Сталин у большинства людей пользовался большой любовью. Что бы там ни писали потом оппозиционеры, достаточно посмотреть хронику его похорон, взглянуть на заплаканные лица простых людей, чтобы понять, как всё было на самом деле. Народную любовь к Сталину очень сильно подняла победа в войне, которую советская пропаганда приписывала, в первую очередь, чуть ли не исключительно его гению и лишь во вторую – беспримерному героизму советского народа. Для начала следовало исправить этот перекос. А потому торопиться тут не стоило, не горит. На повестке дня стояли гораздо более насущные вопросы.

Стране уже объявили, что новым генеральным секретарем ЦК ВКП(б) был избран верный ленинец и герой войны Леонид Ильич Брежнев. Центральные газеты на первых страницах опубликовали его не слишком даже мифологизированную биографию. Если у кого-то среди простого и не очень простого народа и были вопросы, связанные с таким выбором, то вслух их никто не озвучивал, не принято было такое в то время – партии виднее. Что касается внутрипартийной оппозиции, то она пока прижала хвост, поскольку все главные лица государства, как оказалось, единодушно желали видеть на этом посту именно Брежнева. В частности, за него проголосовало не только всё Политбюро, но весь секретариат ЦК ВКП(б) в полном составе.

Председателем Совета народных комиссаров был избран Андрей Андреевич Андреев. Маршала Жукова вернули на должность наркома обороны, а заместителя Берии Круглова утвердили в должности наркома НКВД. Впрочем, в дальнейшем этому ведомству предстояла большая реорганизация. И не только ему одному – всей стране. Да что уж, пожалуй, что и всему миру. Но об этом пока знали немногие.

– Товарищи, предлагаю начать заседание Политбюро, – произнес ритуальную фразу Брежнев, – с обсуждения международных вопросов, а потом уже обсудим вопросы внутренние. Есть у кого-то возражения по повестке?

Брежнев оглядел окружающие его лица. Они были разные, знакомые и незнакомые одновременно. О каждом из них Леонид Ильич знал всё – как об их основной личности, так и о личности подсаженной. За последние месяцы он уже привык к тем изменениям, что произошли с ним самим и, как он знал, не только с ним. Когда впервые в нем появилась вторая личность он, по правде говоря, сильно испугался. Подумал, что сошел с ума – шизофрения или что там еще бывает? Но Владимир Путин (так звали ту личность, что поселилась у него в голове), сумел убедить его в обратном. А уже после знакомства с другими людьми, получившими матрицы сознания из будущего (Леонид не понял бы этого слова раньше, но теперь он знал всё, что знал Путин, кроме его личной жизни, скрытой специально, как объяснил ВВП), всё встало на свои места. Получив знание обо всей истории своей страны до 2020 года включительно, в том числе – о своей собственной истории в будущем, он реально стал другим человеком. И не только потому, что узнал будущее – хотя одно это изменит кого угодно, но еще и потому, что получил в свое распоряжение опыт Путина, его знания, образ мышления и все его умения и навыки.

Но, что более важно: он получил представление о том, что следует делать, став руководителем огромного государства, каким путем идти. Так получилось, что сознания двух руководителей, каждый из которых правил страной многие годы и имел в этом деле огромный опыт, слившись в единое целое, создали новую личность. Что-то третье, что вобрало в себя все лучше от обоих. Это не был уже, по сути, ни Брежнев, ни Путин, ни по отдельности, ни взятые вместе. Это был совершенно новый человек, слияние сущностей создало неожиданный прорыв сознания, который позволял этому новому Брежневу смотреть много дальше и разбираться во всех вопросах государственного и мирового устройства много лучше, чем оба они вместе взятые.

А еще теперь у него были настоящие и преданные соратники, так же получившие матрицы сознания далеко не самых последних и, главное, имеющих большой политический опыт людей из будущего. С такой командой действительно и вполне реально можно попытаться изменить не только СССР, но и весь мир. Что он, собственно, и собирался сделать.

Еще раз оглядев собравшихся, Брежнев продолжил:

– Если нет возражений, то слово предоставляется товарищу Молотову.

Вячеслав Михайлович Молотов, в качестве главы внешнеполитического ведомства СССР получил матрицу сознания Сергея Викторовича Лаврова и то, что ему предстояло озвучить сейчас, хотя и являлось, можно сказать, их совместным трудом, но воспринималось им как плод личной работы. Поэтому он волновался, несмотря на то, что вокруг были единомышленники – это он знал точно.

– Товарищи, – начал Молотов, – я хочу ознакомить вас с предложениями по внешней политике, которые я считаю на данный момент приоритетными целями для СССР.

Он оглядел присутвующих и увидел лишь доброжелательные и заинтересованные лица. Брежнев даже подмигнул ему – мол, давай, не робей, все свои! И он продолжил:

– В настоящий исторический период, по моему убеждению, СССР должен поставить перед собой две внешнеполитические цели и добиваться их исполнения любыми средствами. Подчеркну – любыми средствами, поскольку от достижения этих целей зависит выживание нашего государства пусть не в самой ближайшей, но и не в таком уж дальней по историческим меркам перспективе. Цель номер один заключается в том, чтобы не допустить военной, политической и экономической гегемонии США или любого другого государства (кроме СССР, конечно) в мире. Цель номер два – не допустить создания Европейского Союза в любом его виде. Европа должны оставаться территорией, на которой существует множество разных государств, решающих собственные национальные задачи. Для достижения этих целей я предлагаю следующее.

Да, подумал Брежнев, о Европейском Союзе он сказал верно, это я как-то упустил. Но это все же дело не самого ближайшего будущего, однако, задача и правда чрезвычайно важная. ЕС, как ни крути, потенциальный противник России. И без сильных США, без НАТО, чего они с товарищами в этой реальности постараются не допустить, как это ни странно, Европейский Союз может стать даже сильнее, чем в будущем, о котором помнит ВВП, поскольку будет рассчитывать только на свои силы, а не на дядюшку Сэма, который придет из-за океана и все разрулит. А это значит, что, если такой союз все же возникнет, то он будет в первую очередь обеспокоен не вопросами сытой жизни для своих граждан, а вопросами обороны, следовательно – вооружением. И тогда, вместо гонки вооружений с США, они могут получить гонку вооружений с объединенной Европой. Нет, Вячеслав Михайлович мыслит совершенно верно. Это не задача далекого будущего, это насущная современная проблема. И Брежнев стал прислушиваться к словам Молотова с удвоенным вниманием.

– Во-первых, – продолжал тем временем тот, – следует немедленно прекратить переброску советских войск из Европы на Дальний Восток, а также отменить демобилизацию фронтовиков. Во-вторых, мы знаем, что после того, как 26 июля 1945 года на Потсдамской конференции США, Великобритания и Китай выступят с требованием безоговорочной капитуляции Японии, угрожая в случае невыполнения условий декларации, "снести Японию с лица земли", Япония попытается вести переговоры с СССР. В той истории СССР на переговоры не пошел, а сейчас я предлагаю нам провести такие тайные переговоры, и договориться о добровольной передаче Японией СССР южной части Сахалина и Курильских островов в обмен на помощь в войне с США и оставление за Японией части Манчжурии и возможно, чего-то еще. Надо будет обсудить. Этим мы убиваем сразу двух зайцев: Япония не становится в будущем плацдармом США на Дальнем Востоке, а разделенный Китай не станет потенциальной угрозой СССР. Более того, я считаю, что нам стоит противиться объединению Китая всеми средствами, поскольку для нас выгоднее несколько небольших китайских государств на наших границах, нежели одно большое и сильное.

Брежнев одобрительно крякнул. Он, хоть и знал эти планы заранее, но лишь в общих чертах, предоставив детальную разработку Молотову. И он стал что-то записывать в лежащем перед ним блокноте. Остальные, кстати, писали уже давно.

– В-третьих, после атомной бомбардировки США японских городов Хиросима и Нагасаки шестого и девятого августа, нам следует выйти из договора, заключённого Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем на февральской конференции в Ялте, согласно которому СССР взял на себя обязательство вступить в войну с Японией через несколько месяцев после поражения Германии. Допустим, на основании бесчеловечных методов ведения войны, использованных США, объявив их преступлением против человечества, подобным по своим последствиям гитлеровским концлагерям и плану "Ост".

– В-четвертых, по этой же причине объявить войну США и начать наступление на их войска в Германии, имея целью полное вытеснение американцев с европейского континента. Но об этом подробно доложит товарищ Жуков.

– В-пятых, принести официальные извинения Польше за секретное приложение к договору о ненападении между СССР и Германией от 23 августа 1939 года, в той части, которая предусматривала раздел Польши. Я объявлю, что это была полностью идея Сталина, которую этот деспот продавил, буквально заставив меня поставить свою подпись. В качестве подтверждения своих извинений предлагаю вернуть Польше некоторые территории западной Украины, которые были аннексированы СССР. От них СССР в дальнейшем будет больше проблем, нежели преференций, мы все это с вами хорошо знаем. Партизанская война с бендеровцами почти до конца пятидесятых годов и потенциальная опасность от их потомков каждый раз, как у страны возникнут трудности. А так – пусть это будет проблема Польши, а не наша. К тому же, взамен мы попросим помощи от Польши в войне с США. Поскольку это государство по факту сейчас оккупировано нашими войсками, то деваться им особо некуда – хоть какую-то помощь они будут вынуждены оказать, никуда не денутся. Тем более, в обмен на возвращение части территорий.

Брежнев одобрительно кивнул.

– В-шестых, – продолжал Вячеслав Михайлович, – в случае изгнания американцев с европейского континента, предлагаю разместить советские войска в виде военных баз, как на территории всей Германии, так и на территории других стран Оси и их союзников, кроме Японии (Япония все же не воевала против СССР). То есть, речь идет об Австрии, Италии, Румынии, Венгрии, Болгарии, Финляндии и Таиланде. Считаю, что мы не должны отдавать Таиланд японцам. Он нам нужен самим как база нашего флота в том регионе, а в будущем и как прекрасный курорт для наших граждан. Что касается таких союзников Гитлера как Иран и Ирак, тут надо подумать и решить, что с ними делать. Но, безусловно, их надо как-то прибирать к рукам, повод есть, а это страны с большими запасами нефти.

– В-седьмых, предлагаю против наших противников, в первую очередь – США, широко применять ими же разработанную тактику "цветных революций" уже сейчас. Техас, таким образом, если, конечно, у них все будет плохо, вполне возможно отделить от США. Или, на крайний случай, затеять там гражданскую войну, что надолго заставит их сосредоточиться на внутренних проблемах.

Молотов посмотрел на Брежнева и добавил:

– У меня пока все, товарищ Генеральный секретарь. Естественно, это в самых общих чертах. Подробнейший письменный доклад со всеми выкладками будет роздан членам Политбюро сразу после заседания.

Брежнев кивнул:

– Спасибо, Вячеслав Михайлович. Предлагаю обсуждения докладов отложить на завтра, когда все прочитают их полные письменные версии, смогут обдумать все возражения и добавления. Кто "за", прошу проголосовать.

Все были "за", поэтому Брежнев предложил продолжить внешнеполитическую тему народному комиссару обороны СССР, маршалу советского Союза Георгию Константиновичу Жукову:

– Вам слово, Георгий Константинович. Что скажете, сдюжим мы войну с США или нет?

Глава XXIV

Жуков прямо посмотрел в глаза Брежневу и четко ответил:

– Думаю, сдюжим, товарищ Брежнев. По нашим оценкам, в том числе основанным на анализе как наших, так и зарубежных военных историков будущего, на сегодняшний момент СССР имеет самую сильную и самую опытную сухопутную армию в мире. США, конечно, тоже сильный противник, особенно вместе с Великобританией. Но если мы не попробуем это сделать сейчас, мы просто упустим удобный момент, когда Штаты завязли в войне с Японией. И такой момент может больше не представиться.

Жукову была подсажена матрица генерала армии, начальника Генерального штаба Вооруженных сил Российской Федерации, Валерия Васильевича Герасимова. Почему не Шойгу? – спросит кто-то. Отвечу так: матрица Шойгу тоже была подсажена, но другому человеку. Все же, что ни говори, но Сергей Кужегетович не имеет ни военного образования, ни соответствующего военного опыта. Он, конечно, сильный государственник и неплохой министр обороны, но именно здесь и сейчас был нужен опыт профессионала в военной области. И Герасимов с Жуковым быстро договорились и поняли друг друга именно как профессионал профессионала.

Тем временем, Жуков продолжал:

– На данный момент мы имеем на территории Европы практические еще не расформированные, не передислоцированные и только начавшие демобилизацию все наши фронта западного направления. Это огромная сила, особенно, если их доукомплектовать, частично перевооружить и принять пополнение в живой силе и технике. Могу сказать, что ни у кого в мире сейчас в одном месте, да и вообще нигде такой силы нет. И никакая армия мира не имеет сегодня такого опыта ведения боевых действий на суше.

Я согласен с Вячеславом Михайловичем в том, что пока американцы заняты в боях с Японией, мы их быстро из Европы вычистим вместе с их вечными друзьями и нашими вечными врагами англичанами. США и в будущем так никогда толком и не научатся нормально воевать на суше, о чем свидетельствуют результаты их будущих войн в Корее, Вьетнаме, Афганистане и Ираке. Да, они могут разбомбить всё авиацией, ракетами, у них отличный спецназ, но армия всегда будет – так себе. Да и где бы ей взять опыт? Одно дело придти на территорию, предварительно дочиста отутюженную авиацией, и совсем другое – реально воевать с хотя бы равным по силе противником. С таким они на суще не воевали никогда, если не считать ослабленного и пытающего больше сдержать наступление Красной Армии Вермахта. А если договоримся с японцами и ударим одновременно, то шансов на победу в Европе у них практически не останется, поскольку Тихоокеанский театр военных действий для них несравнимо важнее европейского. Да, конечно, флот у них силен, с нашим не сравнишь, но одним флотом войну не выиграть.

Жуков взял паузу и сделал глоток воды из стакана. Потом продолжил:

– Кроме этого предлагаю обязать оккупированные нашими войсками страны предоставить нам военную, промышленную и продовольственную помощь. Это такие страны, как уже упомянутые здесь Польша, Германия, Австрия, Венгрия, Чехословакия, Румыния, Финляндия, Норвегия, Болгария. Это всё страны – в той или иной степени союзники Гитлера и американцы для них уже привычный враг. С другой стороны, они проиграли нам войну, а значит, как проигравшие будут делать то, что скажут победители.

В зале стояла полная тишина, лишь скрипели перья по бумаге.

– Есть еще идея, – продолжил Жуков. – Сейчас в СССР находится более двух с половиной миллионов в основном немецких военнопленных, которые буквально недавно были в состоянии войны с США. Если их вооружить и послать на фронт, то мы получим очень сильного союзника. Разумеется, все необходимо тщательно продумать. Таким шагом мы можем сократить собственные потери: пусть немцы сами воюют с теми, кого их давно приучили считать своими врагами.

– Кроме этого предлагаю вернуть части особого назначения (Осназ) из подчинения НКВД в подчинение Главного Разведуправления армии, где они и были до конца 1942 года, и переименовать их в части специального назначения – Спецназ. Начальником ГРУ предлагаю назначить генерал-лейтенанта Алексея Павловича Панфилова. Он тоже из "наших" (Панфилову была подсажена матрица сознания Игоря Олеговича Костюкова, адмирала, начальник Главного управления Генерального штаба Вооружённых сил Российской Федерации в 2020 г.). Так же предлагаю в дальнейшем постепенно вводить в армии службу по контракту, то есть – создавать профессиональную армию. Начать можно как раз со спецназа. На этом у меня пока всё.

– Хорошо, Георгий Константинович, мы вас услышали, кивнул Брежнев. – Когда будет готов план военных действий?

– Максимум, через неделю.

– Я вас понял, у вас семь дней, не больше. Времени очень мало.

– Есть!

– Присаживайтесь, товарищ Жуков. У нас сейчас на очереди внутренняя политика СССР. И доложит нам о своих планах и перспективах Председатель Совнаркома Андрей Андреевич Андреев. Следующим за ним – нарком НКВД товарищ Круглов Сергей Никифорович. Пожалуйста, Андрей Андреевич, вам слово.

Андреев встал и откашлялся. Родом из крестьянской семьи, он и видом походил на крепкого мужика, зачем-то одетого в дорогой костюм и отрастившего, вместо бороды, щегольские усы. Но с матрицей Алексея Леонидовича Кудрина он словно бы обрел некоторую вальяжность бывшего министра финансов, а потом и Председателя Счетной палаты РФ.

– Товарищи! – начал он с привычной формулы. – Все мы понимаем, что страна в разрухе и сейчас главное – это восстановление хозяйства, разрушенного войной. Другими словами, необходимо обеспечить людей элементарным жильем и продуктами. Слава Богу (здесь некоторые вздрогнули, но тут же, улыбнувшись, расслабились), с безработицей у нас проблем нет – работы столько, что не хватает рабочих рук. А услышав предыдущих докладчиков, я понял, что на ближайшее время их не добавиться, а, скорее, наоборот. Думаю, нам придется завозить рабочую силу, гастарбайтеров, из-за рубежа. Основные же предложения у меня следующие:

– Во-первых, я согласен с товарищем Молотовым в том, что Западную Украину надо отдать полякам. И нам меньше ртов и меньше проблем, и им – ровно наоборот. Бендеровцы такие же враги Польши, как и СССР. Пусть уж лучше поляки с ними воюют. И нам забот меньше, и им будет чем заняться на ближайшее десятилетие.

Здесь некоторые ухмыльнулись.

– Во-вторых, считаю, что всех аборигенов из Литвы, Латвии и Эстонии нужно переселять в другие регионы СССР. В тот же Казахстан, к примеру, или на вновь обретенный Сахалин. А еще лучше – в Сибирь, там у нас просто необъятные просторы совершенно незаселенные никем. Прибалтику надо полностью заселять славянами, чтобы некому там бунтовать было. Необходимо сделать эти территории настоящей и преданной частью России, на которую можно положиться, а не вечной головной болью. Не сделаем этого сейчас, сами знаете, что получим в итоге. То же самое с Чечней. Здесь я предлагаю воссоздать казачество, Казачье воинство и заселять кавказские республики казаками, как это было в царской России. Пусть селятся и размножаются там а мы, государство, будем оказывать им всяческую помощь и выделим льготы. Кстати, и в Прибалтике было бы неплохо создать что-то типа Прибалтийского казачьего войска. На случай проблем они будут очень кстати. Вообще, нам следует больше использовать царский опыт в этой области.

– В-третьих, предлагаю распустить СССР и вместо Союза создать единую Советскую Россию, где вообще не будет никаких республик, даже автономных, а будут просто области и края. И уже сейчас приучать народ к тому, что они не грузины, евреи, русские или украинцы, а россияне. И никаких национальных языков, на всех россиян язык один – русский. Никакого образования на национальных языках, даже в яслях! Дома пусть говорят, как хотят – это их личное дело, мы в это не вмешиваемся, но это все равно ненадолго. Если целенаправленно проводить такую политику, то за несколько поколений управимся. Обосновать после нашей победы такие изменения будет не сложно: общая беда сплотила народы СССР, мы стали одним народом – россиянами. Только вместе мы сильны, а потому не должно быть среди нас никаких разделений, включая разделения по национальному признаку. Мы, коммунисты, строим государство нового, доселе невиданного типа и т. д. и т. п. Пусть пропагандисты поработают, не все же им хлеб есть на дармовщинку. И не надо так на меня смотреть, товарищи, – добавил Андреев, увидев удивленные глаза собравшихся, – предлагаемая внутренняя политика – это залог целостности государства. Ну, при условии соблюдения других составляющих, конечно, главным из которых является хорошая и сытая жизнь в Советской России. Если жить будет хорошо и сытно, а пропаганда будет на уровне, никто бунтовать и не подумает.

– А для этого предлагаю, это уже, в-четвертых, частично восстанавливать НЭП и вообще двигаться в направлении внутренней политики образца китайской начала 21-го века – частная собственность при полном контроле государства. Особенно нам сейчас нужны строительные частные компании, отстраиваться надо быстро, и одному государству быстро не справится – на нем война. Нужно будет приглашать западные строительные и не только строительные компании, предлагая им выгодные условия. И строить предлагаю стразу "хрущевки" со всеми удобствами, а не бараки с удобствами на улице или в конце коридора. Это мое твердое мнение. Кроме этого, нам просто необходимы крепкие крестьянские хозяйства, которые могут помочь стране с продовольствием. Колхозы и совхозы пусть остаются, но на условиях честной конкуренции с частниками. Конкуренция как раз и даст стране хлеб.

Здесь Брежнев отложил ручку и крепко задумался, сверля глазами Андреева-Кудрина и что-то, видимо, прокручивая в голове.

– Далее, – уверенно продолжал тот, – в-пятых. Нам известны сейчас месторождения нефти и газа, которых не знала страна в это время той истории. Надо немедленно приступить к их разработке и сразу прокладывать трубопроводы, куда только можно. Эти вложения окупятся в ближайшей перспективе, особенно, если у нас все получится и не США, а Советская Россия станет главным мировым гегемоном.

– В-шестых, поскольку война унесла множество мужчин, преимущественно славян, и, поскольку войне, как выясняется, конца и края пока не видно, предлагаю временно разрешить для мужчин многоженство. При обязательном условии, что мужчина в состоянии содержать двух или даже трех жен, и они согласны на такой брак. Ну, реально, мало мужиков, а рожать от кого-то надо, нам нужно очень много народа, страна огромная и большая ее часть вообще не заселена. Но на это, опять же, понадобиться усиленная государственная пропаганда и начинать ее надо немедленно. Предлагаю привлечь к этой пропаганде Русскую Православную Церковь.

Андреев внимательно оглядел зал, ожидая возражений, но все только ухмылялись. Видимо, принципиальных возражений у собравшихся здесь мужчин по этому вопросу не было.

– В-седьмых, матерям одиночкам, пусть даже отец ребенка не известен даже самой матери, должна предоставляться реальная помощь от государства: пособие денежное и продовольственное. Более того, всячески поощрять рождение детей, совершенно независимо от того, в браке женщина или нет. Здесь можно использовать опыт РФ будущего по материальной стимуляции рождаемости.

Вот здесь Брежнев согласно кивнул.

– Кроме этого, провозгласить государственную программу защиты материнства и детства. Увеличить оплачиваемый отпуск для беременных и родивших. Всячески поощрять тех, кто много рожает, в первую очередь, опять же – финансово. Но не только. Можно и даже нужно предоставлять им квартиры в строящихся домах в первую очередь. Всю пропагандистскую мощь государства, все наработки в сфере рекламы 21-го века, направить на вбивание в мозги этой мысли: в каждой семье должно быть минимум три ребенка, только такая семья может считаться полноценной и т. д. Снимать кино на эту тему, писать книги и т. д. и т. п. А, скажем, за пятого рожденного ребенка семье или даже матери одиночке предоставлять от государства большой дом со всеми удобствами. В общем, надо еще подумать, как лучше стимулировать рождаемость среди русских, особенно. Кавказцы и азиаты и так рожать будут, но если так же много будут рожать и славяне, то все равно их никому будет не переплюнуть по числу населения – слишком велика количественная разница. Это, товарищи, для нас критически важно, поэтому прошу некоторых тут не ухмыляться.

– А кому это здесь весело? – удивленно поднял свои знаменитые брови Брежнев. В этот момент в его интонациях многие услышали Путина. И улыбочки тут же слетели с лиц некоторых из членов Политбюро, обсуждавших шепотом личные перспективы многоженства. – Продолжайте, товарищ Андреев.

Андреев благодарно кивнул и продолжил:

– Далее. Как мне докладывает нарком здравоохранения, товарищ Митерёв Георгий Андреевич, несмотря на запрет абортов в СССР и уголовную ответственность за нелегальные операции, количество криминальных абортов очень велико. По состоянию на 1944 год в стране зафиксировано около 30,5 абортов на 100 беременностей, в том числе 46,2 только в РСФСР. И порядка 90 % из них – нелегальные. В связи с такой ситуацией и острой необходимостью пополнения народонаселения СССР предлагаю критически усилить статью за нелегальные аборты в Уголовном кодексе: за проведение нелегального аборта – расстрел для того, кто делал операцию и тюремный срок для несостоявшейся мамочки. Не хочет помочь стране рождением детей, пусть работает на государство в лагере. Мера, конечно, исключительная и, безусловно, временная, но крайне нам сейчас необходимая. У нас десятки миллионов уже погибли за годы войны, и сколько еще погибнет в войне с США! Настанут лучшие времена, мы это, конечно, всё отменим.

Андреев откашлялся, глотнул воды из стакана, и продолжил:

– При этом отец ребенка, если он установлен, независимо от того, был он женат на матери ребенка и развелся с ней, либо не был женат, должен быть обязан платить от 35 до 65 % от заработной платы на содержание детей в зависимости от их количества. Чтобы женщины не боялись рожать, думая о том, что им нечем будет прокормить детей и чтобы мужик десять раз подумал, прежде чем доводить дело до развода. Предлагаю провести такой закон немедленно.

Андреев достал платок и вытер лоб. Было видно, что доклад давался ему нелегко.

– И последнее у меня. Необходимо дать свободу религии, но на наших, конечно, условиях. Пусть строят храмы, мечети, синагоги, пагоды и кирхи. Да – и кирхи! В стране и так было много лютеран из российских немцев, а с присоединением Латвии и Эстонии их количество увеличилось. Не забывайте, что в Российской империи лютеранство считалось государственной религией, а мы империю почти собрали, за исключением Финляндии и Польши. Но поляки – католики. В общем, пусть все религии открывают свои семинарии и пусть совместно с государством прививают народу традиционные семейные ценности, особенно настаивая на благословении Богом тех, кто имеет много детей. Но при этом пусть всё это строят исключительно за свой счет. Хотят построить храм или отреставрировать, либо открыть семинарию и обучать священников – всё за свой счет. Ну или за счёт добровольных спонсоров. Если сами верующие не хотят ничего для своей Церкви делать, значит, она и не нужна им. Или попы могут брать кредиты в банке, но на общих основаниях. Можно дать им разрешение на некоторые виды хозяйственной деятельности. На этом у меня пока всё.

– Спасибо, Андрей Андреевич, – поблагодарил председателя Совнаркома Брежнев. – Слово предоставляется наркому НКВД товарищу Круглову.

Сергей Никифорович Круглов был самым молодым среди присутствующих – почти на год моложе Брежнева. Только в сентябре ему должно было исполниться тридцать восемь лет. Он был тоже из "своих" и с матрицей директора ФСБ Александра Васильевича Бортникова успел практически срастись. Он встал и начал свой доклад:

– Товарищи! Я буду краток, и так на вас сегодня столько всего вывалили. К тому же, как вы знаете, с 1 января 1946 года планируется реорганизация в нашей системе и не только. В частности, НКВД будет разделен на Комитет государственной безопасности (КГБ) и Министерство внутренних дел (МВД).

– Первое, что я планирую сделать на посту наркома НКВД – это, с вашего, разумеется, одобрения, провести полную амнистию всех, осужденных по политическим статьям. А саму статью 58 убрать из УК СССР. Тех, кто осужден по наговору или не являлся врагом СССР – полностью реабилитировать. Тех, кто действительно виновен, просто амнистировать. Это, во-первых.

– А, во-вторых, предлагаю немедленно вернуть из депортации российских немцев, если они захотят вернуться, и российских прибалтийцев, если они до депортации проживали не на территории прибалтийских республик. Оплатить им переезд в любую точку СССР и обустройство там, кроме Прибалтики и вошедшей в состав СССР Восточной Пруссии – Калининградской области, возвратить собственность, если это возможно. Если невозможно, опять же – компенсировать. Нам нужны граждане, любящие свою страну, а не ненавидящие её.

Он вздохнул и закончил:

– На сегодня у меня все. Прошу прощения товарищи, я еще осваиваюсь в новой должности и в новом качестве.

– Спасибо, Сергей Никифорович, – поблагодарил его Брежнев и оглянулся в сторону открывшейся двери. В кабинет как раз входил майор НКВД Егор Николаевич Соколов.

– Разрешите, товарищ Генеральный секретарь?

– Егор Николаевич? Вот уж кого, думаю, здесь все рады видеть, так это вас!

И собравшиеся одобрительно загудели.

– Ну, тогда разрешите мне занять еще некоторое время и сказать несколько слов?

– Конечно, мы вас внимательно слушаем.

Егор прошел вглубь кабинета и, встав возле Брежнева, начал:

– Товарищи! Я слышал всё, что вы тут сказали, в целом со всем сказанным согласен. Каждый из вас является специалистом в своем вопросе. Я бы даже сказал, лучшим специалистом. Собственно, именно поэтому вы все здесь. И как специалистам вам, безусловно, лучше знать, что делать. Однако, у меня, как у директора только что созданного Центра Специального Назначения, тоже есть, что добавить. Поскольку мы, хотя пока еще и на организационной стадии, и сотрудников у нас только я, да пара помощников, тоже что-то делаем. А потому разрешите мне кое-что дополнить по вопросу войны с США. Дело в том, что, на мой взгляд, нам необходимо немного подождать с наступлением в Европе. Это позволит сократить жертвы с нашей стороны. И вот по какой причине. Я, по сути, только что от президента Мексиканских Соединенных Штатов Мануэля Авила Камачо. И мы с ним договорились о следующем. Десятого августа, согласно нашей с ним договоренности, Мексика вступает в войну за возвращение Техаса и вводит свои войска на территорию США. Изнутри их поддержит индейское и африканское население США, с лидерами которого я успел провести переговоры и настроить на нужный лад, так что они полны готовности сражаться за свои права. Оружием мы им тоже помогаем уже.

Кроме того, в это же время начнется революция на Кубе, которая, как мне почему-то кажется, – Соколов улыбнулся, – перекинется и на Гаити. А там, чем Бог не шутит, и на побережье США. Если, конечно, всё пойдет в соответствие с нашими планами. С товарищами Фиделем Кастро и Эрнесто Геварой проведены переговоры, им возвращена память и они обещают выступить 10 августа, при условии нашей помощи с оружием, которое в настоящее время им уже поступает. Таким образом, в августе в США начнется такая заваруха, что, я уверен, они будут вынуждены срочно перебрасывать свои войска из Европы домой. Трумэну, надеюсь, поможет принять такое решение наш агент влияния прямо в его семье. Сергей Никифорович в курсе, – Соколов кивнул на Круглова и тот согласно наклонил голову. – И как только они это сделают, мы спокойно займем их место в Европе. А французы с англичанами без США нам помеха небольшая – с нашими-то силами там. У меня пока всё, товарищи.

В кабинете наступила полная тишина, собравшиеся переваривали услышанное. Наконец, первым опомнился Жуков:

– Это точно, Егор Николаевич?

– Абсолютно! – подтвердил Соколов.

Тут поднялся Брежнев и сказал:

– Что ж, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, предлагаю сейчас пообедать. А то мне уже сигнализируют, что все стынет. А после обеда вновь соберемся здесь.

Все одобрительно загудели.

Глава XXV

1945 год, СССР.

Егор Соколов прекрасно понимал, что идеальных людей не бывает. И те, кого он выбрал для копирования матрицы сознания, и те, кому эти матрицы подсадил, идеальными точно не были. Как и всем большим чиновникам, им были свойственны все сопутствующие большие недостатки, как то – фатальная оторванность от народа, непонимание его чаяний, желание хапнуть побольше для себя и своих, и т. д. А как вообще любому человеку им были свойственны все остальные человеческие недостатки.

Он прекрасно помнил, какими они были там, в реальности Российской Федерации, и здесь, в реальности СССР, когда пришли к власти. Он знал всё о том богатстве, которое они накопили для себя за счет государства (то есть – за счет нас с вами) благодаря тем постам, которых достигли. Он помнил, как эти люди легко давали обещания и как, выиграв выборы, так же легко эти свои обещания нарушали. Помнил их красивые слова с трибун, шутки на видеоконференциях, и при этом растущие цены везде и на всё, на фоне почти совсем не меняющегося МРОТ и других доходов населения. Он все знал про их личные счета в банках разных стран, недвижимость по всему миру, детишек, получавших образование в Англии и США, огромные гонорары, которые они себе выписывали.

Но, несмотря на все это, других людей у него не было, а эти все же были опытнее многих. Они хоть что-то делали для страны (в отличие от тех, кто умеет лишь критиковать) и, если брать всё вместе, не так уж и мало. Ему нужен был их опыт и их знания. Но кое-что, так же свойственное им, ни ему, ни, тем более, государству, совершенно не требовалось. И он собирался избавить их от этого ненужного хлама не во благо абстрактного понятия интересов Родины, а в интересах простого народа, проживающего в этой стране.

Но если он хотел, чтобы всё задуманное было выполнено, а он этого, конечно, хотел, необходимо было сделать из них других людей: до конца преданных одному делу – делу служения государству и его народу, честных и справедливых настолько, насколько это вообще возможно для человека; заботящихся, прежде всего, о благе государства и народа, в нем проживающего. И при этом, людей, полностью равнодушных к почестям, наградам и привилегиям для самих себя. Не бессребреников, нет, но людей, работающих за идею, а не за деньги, и готовых работать за эту идею бесплатно или даже в убыток себе, если такое вдруг понадобится для утверждения этой идеи.

Сказка, скажите вы? И я не буду с этим спорить – конечно, сказка. Не бывает таких людей, особенно среди высших эшелонов власти. Не потому, что там какие-то другие, особенно подлые люди, а потому, что пока человек туда доберется, он с необходимостью должен будет измениться, чтобы потом там удержаться. И измениться, конечно, в худшую сторону. Просто потому, что к власти рвётся слишком много людей, а достигают ее лишь те, кто самый зубастый и хитрый. А уж надолго удерживаются у этой власти лишь самые матерые волчары. И из этого правила практически не бывает исключений.

И те, кто, не имея ничего, сейчас клянут их и обличают, часто просто им завидуют, а приведись им оказаться на их месте, возможно, показали бы себя еще более худшими, нежели эти. Падшая человеческая природа такова, какова она есть. И Егор всё это прекрасно понимал, тем более что он-то уж повидал и узнал многих на российско-советском Олимпе в разные его времена.

Однако, для того дела, которое он задумал, и в которое вовлек, в общей сложности, около сотни человек (а по сути – весь СССР, ведь это они, простые люди, будут теми винтиками и шестеренками, которые обеспечат работоспособность всей машины по преобразованию общества), такие люди были просто необходимы. А уж если говорить совсем глобально, то в его планы были вовлечены целые государства, по некоторым из которых его идея прокатится стальным катком советского танка.

И поэтому он должен решиться на то, чего не делал никогда с тех пор, как осознал свою истинную сущность и свои истинные возможности – на внутреннее изменение самой человеческой сущности верхушки СССР образца 1945 года, на создание из них идеальных руководителей государства. Не то, чтобы совсем не заботящихся о самих себе и о собственном благе, но при этом справедливых, честных, любящих свою работу и сильных духом. Таких, в которых отсутствует страх перед начальством и желание угодить ему в ущерб тому делу, которое им поручено. Таких, которые бы на самом деле беззаветно любили свою родину, и все свои силы отдавали для ее блага, ее процветания, для улучшения жизни простых людей. И при этом не испытывающих сомнений в том, что они делают, даже если для блага народа своей страны потребуется принимать очень непопулярные решения. Людей, которые не могли бы предать, не могли сдаться перед лицом трудностей. Мешало только одно: он не мог лишить этих людей свободы выбора, свободы воли. Это закон, обойти который для него никак нельзя. А, с другой стороны, он должен был это сделать, не спрашивая их разрешения. Но как? Впрямую нельзя, только посредством внутреннего изменения, ставшего следствием некоего внешнего события или источника.

* * *

Они с Ольгой сидели сейчас в одном из элитных заведений советской Москвы, в ресторане грузинской кухни "Арагви", открытом в 1938 году в здании бывшей гостиницы "Дрезден". Одним из завсегдатаев этого ресторана до совсем ещё недавнего времени был сам Лаврентий Берия. Он, конечно, обедал не в общем зале, а в кабинете, и вот в этом самом кабинете сидели сейчас Егор с Ольгой, поглощая действительно вкусно приготовленные фирменные блюда ресторана – шашлык по-карски (для Егора) и цыпленка-табака (для Ольги).

Для того чтобы попасть в этот кабинет Егору не пришлось даже применять свои умения, он просто показал удостоверение майора НКВД, заместителя наркома НКВД по специальным вопросам и попросил позвать директора. Директор, внимательно прочитав корочки, лично провел их в этот кабинет и сам принял у них заказ. Директор запомнил этих людей: майору на вид лет тридцать, его спутнице – лет на пять меньше. Он не был глупым человеком и понимал, что власть сменилась и к нему зашли представители новой элиты государства. И его дело – угодить им так, чтобы они стали здесь кушать постоянно.

– Как цыпленок, Оля?

– О, и правда, очень вкусно! Недаром Фаина Раневская, как говорят, ходила сюда специально, чтобы отведать это блюдо. Хочешь попробовать?

Егор покачал головой:

– Кстати, мы ведь вполне можем Раневскую здесь встретить, представляешь?

– Вот было бы здорово! Я обязательно взяла бы у нее автограф!

Ольга была прекрасна, как всегда. По крайней мере, для Егора. Впрочем, мнение всех остальных людей по этому вопросу его совершенно не интересовало. Он откровенно любовался ею, забывая даже про вкуснейший шашлык, сделанный из почечной части на косточке.

– Ты дырку во мне взглядом просверлишь! – смеялась довольная Ольга, с аппетитом уплетая цыпленка.

– Кстати, – вдруг, как бы невзначай, поинтересовался Егор, – ты не знаешь, почему я всю жизнь люблю одну тебя? Ты представляешь, я ведь не только никогда не изменял тебе, не только никогда не пытался изменить тебе, но мне такое даже никогда не приходило в голову. Как это возможно, объясни?

– Никак, – спокойно ответила Ольга.

– Что никак?

Она удивленно посмотрела на него, но все же расширила свой ответ, как говорится, специально для "чайников":

– Такое никак не возможно.

– Почему же тогда оно есть? – Егор внимательно посмотрел на шашлык, так что можно было подумать, что вопрос касается именно этого блюда. Но Ольга на его фокус не поддалась:

– Именно потому, что совершенно невозможно сказанное тобой, оно с тобой и происходит.

– А как же невозможное может быть возможным? – заинтересовался Егор.

– Этого никто не знает, – строго ответила Ольга, – но ведь с тобой же случилось?

Егор глубоко задумался о том, действительно ли это с ним случилось или он просто сказал Ольге то, что она хотела услышать, лишь для того, чтобы сделать ей приятное? Просто комплимент и не более того. Но, в конце концов, вынужден был признать, что он сказал чистую правду. Когда-то давно, в юности, почти в детстве, у него были другие девчонки, и он с ними гулял и даже признавался в любви и целовался на улицах и в подъездах их небольшого городка. Но после того как он встретил Ольгу, у него больше никогда ничего ни с кем, кроме нее, не было. И более того, такая возможность ему даже в голову не приходила, хотя бы даже чисто гипотетически.

– Ты что-то со мной сделала? – вроде бы спокойно, но напрягшись внутри, спросил он. – Только правду, ты же знаешь, что я пойму.

– Еще не хватало мне тебя обманывать! – отмахнулась Ольга. – Да, сделала.

– Когда? В школе?

– Нет, гораздо раньше, ещё в нашем подвале. Помнишь, как мы с тобой бомжевали? – весело хохотнула она.

– Помню, – Егор нахмурился. Только что он этого не помнил и не хотел вспоминать, но она сказала и воспоминания полезли изо всех щелей. Их грязный подвал, куча тряпья возле теплой трубы, огрызок свечи, застарелые и пропитавшие все вокруг запахи грязных тел, грязной одежды, рвоты и мочи. Он – пятидесятишестилетний законченный алкоголик и бомж с двадцатилетним стажем, в котором, особенно с похмелья, порой с трудом можно было определить представителя гомо сапиенс. Она – тоже грязная и вонючая бомжиха неопределенного возраста, разливающая паленую водку в грязную кружку без ручки. Он помотал головой от того, какими яркими оказались эти воспоминания. Даже все те запахи, показалось, заполнили всё вокруг, перебивая запахи вкусной кухни. Он помотал головой, отгоняя неприятные воспоминания, и сказал:

– Но ты ошиблась, это школа была гораздо раньше подвала.

– С чего ты взял? – удивленно посмотрела она не него.

Он опять крепко задумался, в голове все перепуталось, закружилось, годы и реальности менялись местами, переплетались друг с другом – иллюзии, иллюзии, иллюзии…, но он все же попытался думать логично:

– Да потому что, когда мы с тобой познакомились в школе, мне было 15 лет. А когда мы с тобой бомжевали в подвале, мне было 56 лет. И до этого (он вдруг вспомнил!) у меня была жена, которая меня бросила, и дочь, которую я не воспитывал. Вот и выходит, что…, - он вдруг охнул и словно впал в ступор.

Ольга лишь хитро улыбалась, глядя на него и продолжила поедать цыпленка, думая про себя о том, что не тот пол назвали слабым. Совсем не тот. Пусть хоть один мужик сможет выносить ребенка в течение девяти месяцев, когда твой организм словно взбесился. А потом родить его, выкормить, не спать ночами и еще целый день пахать, как лошадь, стирая, готовя пищу, убираясь и одновременно играя с дитём. Она знала, что ни один мужик никогда не захотел бы поменяться местами с женщиной. Евреи даже придумали специальную молитву хвалы Богу: "Господи, благодарю тебя за то, что я родился мужчиной!". Мужчины! – ухмыльнулась она про себя, глядя на Егора. Вы, конечно, сильнее нас физически, но стоит лишь показать вам грудь, и вы становитесь мягче растопленного воска. Покажи мужику грудь, бери за уду и веди куда хочешь, как глупого телка. Умные женщины всегда, во все времена руководили мужчинами, делая из них то, что хотели видеть. А глупые…, ну, глупым так и надо. Она, Ольга, умная. Хотя, надо признать, любовь к этому конкретному, единственному на свете мужчине, сводит ее с ума уже целую вечность. И себя не обманешь, нет, не обманешь, когда она с ним, счастье переполняет ее, в голове все мешается, она ощущает себе порой даже совсем маленькой и беззащитной, но при этом в полной безопасности рядом с ними. В эти моменты она забывает все эти женские разговоры о том, что не тот пол называли сильным, она ощущает себя слабой женщиной под защитой сильного мужчины. И тогда уже она сама готова благодарить Бога за то, что Егор родился именно мужчиной. Все эти мысли одной волной пронеслись в ее голове.

А Егор тем временем побледнел, взял бокал с водой, отхлебнул и удивленным голосом продолжил раскладывать логическую цепочку:

– Если правда то, что я никогда тебе не изменял и у меня никого после знакомства с тобой не было, в чем я абсолютно уверен, ибо помню это совершенно точно, то я не мог быть женат и иметь дочь. Но я точно так же уверен в том, что и жена и дочь у меня были. А это означает, что я тебе изменял, хотя и уверен, что такого никогда не было. Хм. Что же из этого – правда?

– Всё правда, милый, – мягко улыбнулась Ольга. – Просто это разные сны, которые перемешались.

– И сейчас я тоже сплю?

– А разве это важно? Ну, вспомни же!

И он вспомнил: "Если иллюзия ничем не отличается от реальности, то для того, кто находится внутри иллюзии, это и есть реальность". А еще он подумал: "Как я мог это забыть?", а вслух спросил:

– Так, значит, подвал был раньше, чем школа?

– С моей точки зрения – да. Именно поэтому я тебя в школе тогда и выбрала. Рассуди сам, ведь до подвала ты меня совершенно не знал, так?

– Так.

– А если ты не знал меня до 56-ти лет, то как ты мог знать меня в пятнадцать?

Егор серьезно задумался, а потом улыбнулся:

– Угу. Ясно, что ничего не ясно. Но допустим. И что ты со мной сделала в подвале?

– Когда ты там умер, я загадала тебя только для себя во всех твоих реальностях. И уже потом, в школе ты в меня именно поэтому сразу и влюбился, и потом никогда в жизни даже не думал ни о какой другой женщине.

– Что значит "загадала"?

– Ничего, просто я так очень захотела.

– Но почему?

– Потому что это уже мой сон, моя иллюзия, моя реальность.

– И ты лишила меня свободы воли?

– Еще чего! Ты же знаешь, что это невозможно и Закон нельзя отменить. Это был твой свободный выбор.

– И когда же я его сделал? – вкрадчиво спросил Егор.

– Потом узнаешь, когда доживешь до этого выбора, он пока ещё не случился – прямо глядя ему в глаза спокойно ответила Ольга.

И Егор, не отводя взгляда, констатировал:

– То есть, я зря себя мучаю сомнениями? Даже если я изменю этих людей, то это все равно будет их личный выбор?

– Бинго, любимый! – воскликнула Ольга. – Наконец-то мы добрались до сути того, для чего сегодня здесь и встретились. Мог бы сказать сразу, не заходя так издалека. Нельзя внутренне изменить человека без его согласия на это. И если ты всё же его изменяешь, это значит, что он внутренне согласился. Пусть даже на поверхностном уровне разума и не подозревает об этом.

Она отрезала маленький кусочек цыпленка гриль, положила в рот, тщательно прожевала и лишь после этого добавила:

– Егор, в своей реальности главный ты, это твой сон, твоя иллюзия. А это значит, что они сделают такой выбор, какой нужен тебе. Но не потому, что он нужен тебе, а потому что он нужен им. А коли так, ты изменишь их в соответствии с их свободным выбором. Просто, находясь внутри созданной тобой же иллюзии-реальности, ты добровольно теряешь часть своих знаний, становясь больше человеком и потому многого не помнишь.

Олег задумчиво кивнул и, вспомнив армейский юмор, пробормотал:

– Если ты такая умная, то почему строем не ходишь?

– Ах, как смешно! – поддела его любимая, и не думая улыбаться. Но он не обратил внимания, поскольку мысли его уже были о другом:

– Скажи, Оля, это ведь значит, что жизнь каждого человека предопределена? У всех есть своя судьба, фатум, есть Книга Жизни, записанное в которой нельзя изменить?

– Хм, – Ольга не спеша сделала глоток из бокала, – не совсем так.

– А как?

– В жизни каждого человека есть некие узловые моменты, в которые он, выбрав тот или иной вариант действий, приняв то или иное решение, тем самым меняет свое будущее. Ну, к примеру, вот тебе реальная история из жизни двух человек, еще при СССР. Девушка из уральского города, одинокая, еще молодая, но уже в том возрасте, когда пора бы заводить детей, решает во время своего отпуска взять тур по Золотому Кольцу России. В каждом городе этого маршрута они останавливались на пару дней с одной ночевкой. И вот она вместе с группой доехала до древнего Ростова Великого (не путать с Ростовом-на-Дону) и, осмотрев все достопримечательности, под вечер вместе со всеми отправилась на дискотеку. Поскольку девушка за целый день осмотра достопримечательностей очень устала, она сначала не хотела идти танцевать. Но в последний момент передумала. Как оказалось впоследствии, это был уже второй ключевой момент ее жизни, в который она сделал вроде бы пустяковый выбор: идти танцевать или нет. Первый выбор она сделала, решив приобрести тур по Золотому кольцу, вместо предполагаемого до этого Крыма.

В это время молодой человек, житель этого города, уже собираясь пойти домой отдыхать после активного дня, вдруг резко поменял свои планы и двинул на ту же дискотеку, куда пришла и наша героиня. Ну, парень просто решил закадрить кого-то на вечер – ничего серьезного. И вот он заходит в темный зал, который освещает лишь небольшая цветомузыка и лучи от крутящегося под потолком стеклянного шара. А когда он зашел, то, как раз включили медленный танец и наш герой, решив не откладывать, стал высматривать в темноте кого-нибудь женского пола.

Здесь нужно сказать, что героиня нашей истории носила очки, что совсем ее не портило, даже наоборот, придавало некий шарм. И вот, обводя взглядом колышущуюся в такт музыке толпу, он вдруг увидел, как поблизости луч света от шара под потолком, высветил симпатичную мордашку, отразившись от ее очков. Это все и решило. Наш герой протолкался сквозь жаркие тела к намеченной цели и пригласил девушку на танец. А та возьми, да и согласись. А что тут такого? Обычное дело. Правда?

Егор согласно кивнул.

– Ну вот, – продолжила Ольга, – в результате всей этой истории двое случайных людей, живущих за две тысячи километров друг от друга, встретились и поженились. А потом у них родилась дочь, то есть, в мире появился еще один человек. А теперь давай еще раз попробуем проследить всю цепочку, приведшую к такому результату.

Егор согласно и заинтересованно кивнул.

– Итак, – продолжила Ольга, – выбор именно этого маршрута для отдыха девушкой, хотя изначально она больше склонялась к Крыму – одно звено, ее же выбор именно в этот день в этом городе вместо отдыха пойти на танцы, хотя она сильно колебалась с этим решением – следующее звено. Далее, решение парня вместо дома, пойти на танцы, хотя он так же сомневался в том, стоит ли это делать – еще одно звено. Пойти именно туда, где была наша героиня, хотя была возможность повеселиться ближе – следующее звено. Луч света, отразившийся в очках и решение героя пригласить именно эту девушку – еще одно звено.

Дальнейшее можно уже не считать выбором, поскольку там молодость, гормоны, любовь-морковь и все такое, выбора практически никому из них не оставившие, но! В каждом из предыдущих звеньев цепи, а их мы на двоих насчитали ровно пять, выбор у них был. И стоило любому из героев этой истории всего лишь в одном единственном случае, любом, сделать другой выбор и никогда на свете не появился бы один конкретный человек – их дочь. Да, возможно, у каждого из них еще были бы дети, но вот конкретно этот человек, который получился в результате их соединения, не появился бы никогда.

– А вот теперь ответь мне. Егор, что это было – судьба, фатум, предопределение или просто набор случайностей?

Егор крепко задумался и, наконец, ответил:

– Я думаю, случайность. Ведь, если бы этот ребенок никогда не родился, никто бы и не знал, что он мог бы родиться, прими его родители в каком-то пункте иное решение. А все остальное – это подстраивание фактов и догадок под готовый результат.

– Логично, – подмигнула Ольга. – Тогда другой вопрос: А мог бы не родиться тот, кто уже родился?

– Мне кажется, это уже софистика, – хмыкнул Егор.

– Хорошо, – не стала спорить Ольга, – пусть так. Так что же у нас там, в сухом остатке?

– Узловые моменты.

– Верно. Предопределения нет, нет судьбы, но в жизни каждого человека могут быть некие узловые моменты, в которые он, сам того не подозревая, меняет, как показывает мой пример, не только свою личную судьбу, но судьбу, как минимум, еще одного человека, а так же вопрос бытия или небытия третьего человека.

– И много таких моментов?

– Много, очень много, вся жизнь ими заполнена. Конечно, не все они равноценны. Есть очень важные узлы, а есть почти пустяковые.

– Как понять, какие важные, а какие – нет?

Ольга ничего не ответила, лишь вздохнула и отправила в рот очередной кусочек цыпленка.

Они какое-то время сидели молча, наслаждаясь искусством повара, пока Ольга не толкнула Егора в бок локтем. Тот от неожиданности вздрогнул, настолько глубоко он погрузился в свои мысли.

– А? Ты чего?

– Чего, чего… давай уже, спрашивай. Вижу же, что назрел у тебя следующий вопрос.

– Ах, да! – словно очнулся Егор. – Что там с душой?

– А что с ней? – удивилась Ольга. Ну, или сделала вид, что удивилась. Уж больно хитро прищурились ее озорные глаза.

– Э-э-э-э…, она есть?

– Душа?

– Да.

– Ответ положительный.

– И что она такое?

Ольга задумчиво поковырялась вилкой в тарелке и, как бы выдавливая из себя слова, неуверенно ответила:

– Это энергия жизни. Индивидуальная энергия жизни каждого живого существа.

– Каждого? То есть, не только человека?

– Каждого. Но, видишь ли, душа – это не просто вид энергии, вроде электричества. Поэтому, собственно, термин "энергия" неверный, просто наиболее близкий по смыслу. И еще. Душа существует сразу во всех возможных мирах одновременно. Именно поэтому мы может в них бывать и жить там.

– Именно… что?

– Ну, – Ольга опять поковыряла вилкой в тарелке, – если чьей-то души нет в каком-то мире, то он никаким образом не сможет туда попасть. Сооруди ты хоть какие матрицы сознания или как ты называешь эти штуки по переносу памяти от одного разумного к другому, всё это будет бесполезно.

– Хм. Это очень интересно, – заявил Егор, подумал. – Есть предчувствие, что эти сведения мне пригодятся. Правда, пока не знаю, как.

И снова только тихий перезвон вилок и ножей.

– А откуда берутся души? – задал он следующий вопрос.

– Извини, но я не знаю, – виновато улыбнулась Ольга. – Может, их создает Бог, может, это его отпавшие частицы, может, они просто были всегда. А может, общая энергия души преображается в индивидуальную душу одновременно с энергией жизни.

И она выразительно пожала плечами.

– Говоря "Бог", ты имеешь в виду Творца всего, Сущего, у которого нет имени?

– Да, хотя люди используют разные имена для Него, но в действительности у Бога нет имени. Зачем оно Ему? Ведь имена нужны, чтобы отличать разумных существ друг от друга, а Ему нет подобного, Он один такой.

– А какой Он?

– А сложнее вопросов нет? А то этот уж больно простой. Даже не знаю, как на него и ответить. Пожалуй, отвечу так: Бог – это никто и ничто из того, что мы в состоянии представить или предположить. Устраивает такой ответ?

– Не-а.

– Опять извини, но другого ответа у меня нет.

– Ну, тогда, – Егор задумался, – может, поцелуемся?

– Ох, уговорил наивную девчонку, языкастый! – засмеялась девушка.

Когда они всласть нацеловались, Егор спросил опять:

– Так я прав в том, что задумал?

– Ты всегда прав, любимый. Ты творишь эту реальность так, как тебе угодно. И то, что ты делаешь, всегда правильно.

– Почему?

– Потому что ты один и есть вся эта реальность, – загадочно ответила она.

Глава XXVI

1945 год, СССР.

Сто девяносто шесть человек собрались на подмосковном полигоне, весь подъезд к которому был заставлен правительственными автомобилями и авто попроще. Здесь были и шедевры отечественного автопрома от ЗИС-110 до ГАЗ-61, а также многочисленные трофейные "Опели", "Хорьхи", "Вандереры", "Мерседесы" и "БМВ". А весь огромный периметр полигона был оцеплен в несколько рядов солдатами войск НКВД.

Можно сказать, что сегодня здесь собрался весь цвет политической, военной, научно-технической и творческой элиты СССР. Все те, на чьи плечи ляжет великая миссия по переустройству мира. Здесь были виднейшие политики с Брежневым во главе – ЦК ВКП(б), Политбюро ЦК ВКП(б), народные комиссары. То и дело мелькали маршальские, генеральские и адмиральские погоны. Но так же, что удивительно, попадались погоны и полковничьи, майорские, лейтенантские и даже одни – старшего сержанта! Откроем сразу секрет, да вы ведь и сами уже догадались, что погоны эти сержантские красовались на плечах у Михаила Тимофеевича Калашникова, которому всего-то на тот момент 26 лет исполнилось. Ему повезло – он получил свою собственную матрицу из 2013 года. А рядом величаво вышагивали изысканные костюмы, сшитые у лучших московских портных и привезенные из-за границы – это, без всяких сомнений, товарищи из МИДа и та самая творческая интеллигенция. Ведущие ученые с мировыми именами, представляющие практически все отрасли науки, и почти никому сегодня неизвестные мэнээсы уже затеяли споры о чем-то с лучшими советскими конструкторами всех направлений конструкторской мысли: как в военной, так и в гражданской сфере.

Здесь были не только люди с подсаженными матрицами (этих было чуть меньше сотни), но и многие другие специалисты. Соколов как раз обдумывал, как охватить максимальное количество людей в том случае, если эксперимент окажется удачным. В идеале – весь народ СССР, но ему было откровенно страшно, никто никогда еще не проводил вмешательства в психику человека в таких масштабах и на таком уровне. Хотя, если разобраться, во все времена правители и прочие лидеры влияли и влияют на людей в нужном им русле, а дальше будут влиять еще больше по мере развития необходимых технологий. Так что вопрос, по сути лишь в том, что он, наверное, сейчас попытается повлиять намного глубже. То есть, все дело в качестве влияния, в остальном же это дело вполне себе обычное и во все времена широко распространенное. Даже в повседневной жизни все люди так или иначе пытаются манипулировать другими людьми в своих интересах. И начинаются эти манипуляции прямо с грудного возраста. Малыш, едва появившись на свет и усвоив, что его крик максимально ускоряет его слияние с теплой грудью матери и несет утоление голода, уже больше никогда в своей жизни не прекращает манипуляций. Меняются лишь люди и способы манипуляции ими. Мы манипулируем близкими нам людьми, близкие манипулируют нами. Хотя, чаще всего многие этого даже не осознают, все происходит подсознательно. Именно на подсознание и был направлен сегодняшний эксперимент.

В толпе, то здесь, то там мелькал бежевый костюм и такого же цвета шляпа Леонида Ильича Брежнева. Он всегда был человеком компанейским, общительным, как сказали бы в будущем – коммуникабельным и явным экстравертом, а потому знакомства заводил легко и просто, как бы само собой. Людям с ним было уютно и весело: он любил рассказывать анекдоты и сам их слушать. Когда от матрицы ВВП он узнал огромное количество анекдотов о себе самом, то хохотал так, что казалось, ему сейчас станет плохо и придется посылать за врачом. Но обошлось. Брежнев был еще молод, здоров и слово "систематически" пока выговаривал вполне уверенно. В общем, людям новый Генсек нравился, в сравнении со Сталиным он казался своим парнем, простым и веселым. Ему то и дело жали руки, поздравляли, а он купался в лучах славы. Однако если было нужно для дела (и кто с ним близко сталкивался, знал это, остальным узнать только предстояло), Брежнев преображался. Он становился требовательным и придирчивым до назойливости. Никогда ничего не забывал и мог буквально мгновенно из компанейского парня превратиться в жёсткого начальника, так что люди, наблюдавшие подобные его преображения, буквально холодным потом покрывались.

Да и самолюбивым он был тоже, к сожалению, лесть любил, что уж тут скрывать. Кто помнит его к концу жизни, тот понимает меня. Столько орденов, сколько было у него, не было, наверное, больше ни у кого: четырежды Герой Советского Союза, Герой Социалистического труда, 8 орденов Ленина и еще 7 других высших государственных орденов, 25 самых разных медалей, звезда Маршала Советского Союза, наградное оружие. И это только награды СССР. Помимо этого он был награжден орденами и медалями 20-ти стран и являлся почетным гражданином четырех городов и почетным курсантом одной танковой роты. Надеюсь, читатели получили небольшое представление о честолюбии Леонида Ильича. Что ж, у всех свои слабости.

"Но это мы сейчас исправим" – подумал Егор Соколов, скромно стоявший в сторонке. Задуманный им эксперимент по коррекции человеческой личности был ничуть не менее, если не гораздо более масштабен в сравнении с даже грандиозностью замысла по созданию нового советского человека в СССР, но тот эксперимент, как он знал, провалился. А в свой эксперимент он верил, а что еще оставалось?

* * *

Он долго думал о том, каким образом всё провернуть и остановился на музыке. Музыка – это то, что наиболее доступно для проникновения в сознание человека. А если к музыке добавить слово изменяющее, слово корректирующее, вплести его в ткань музыкального произведения, то в этом случае музыка воистину способна творить чудеса. И накануне ночью они с Ольгой такую музыку творили. Вернее, саму музыку творила Ольга, он же вплетал в мелодию слова в повелительном наклонении.

Не просто слова, конечно, это были слова, изменяющие саму суть человеческой природы, поврежденной в грехопадении прародителей. Он понимал, что совершенно восстановить природу человека до ее эдемского состояния он не сможет, такое под силу только Творцу Вселенных, а не творцу реальностей. Однако кое на что он все же способен. Пусть это и не очень многое с точки зрения идеала, но более чем достаточное для его замысла.

О самом процессе творения рассказать нельзя, но не потому, что автор зажал рецепт, а потому что нет слов в человеческом языке, способных описать это действо. Он грандиозен и подобен северному сиянию от одного края неба до другого, одновременно – глазу урагана, извержению вулкана и тихому закату над лесным озером теплым летним вечером. И в то же время он напоминает морозное утро и точь в точь похож на пронизывающий до самых костей ветер в голой зимней степи. В нем прорывается первый писк новорожденного котенка, крик бьющейся в оргазме и крик рожающей женщины. Он – как пламя костра, согревающее продрогшего путника и в то же время это прохладный бриз, остужающий разгоряченное тело. В нем вкус хлеба, который кажется изголодавшемуся человеку сладким, и солёный вкус крови из разбитых ударом палача губ. В нем музыка сфер, которую не слышало ухо, и скрип колес старой телеги. И всё это не так. Ибо, он – всё и он же – ничто, описать его невозможно, все описания – ложь. Лишь аллегорически, метафорически, что, по сути своей, создаст только искаженное представление о самом действе и уведёт от него так далеко, что уже не будет иметь с самим действом ничего общего. Нет, все же тысячу раз правы апофатики, нельзя описать неописуемое, можно лишь сказать, чем оно не является.

Конечно, были и свои проблемы, но именно для решения этих проблем всё и затевалось. К примеру, что мы знаем о морали и аморальности? По сути, это просто принятые в обществе и усвоенные членами этого общества правила поведения и их оценка. Разные общества – разная мораль. Соответственно, аморальность – это пренебрежение этими правилами и другая их оценка. Исходя из определённых представлений о морали и аморальности, человека, руководствующегося в своем выборе принятыми правилами морали, мы называем нравственным человеком. А того, что кто этими, принятыми в данном и конкретном обществе, правилами пренебрегает – безнравственным. Конечно, это в том случае, если мораль и нравственность являются синонимами, как в русском языке, в котором само слово "нравственность" появляется лишь во второй половине 18 века, являясь прямой калькой французского слова "morale", переведенного как "нрав", а "immoral" как отсутствие нрава, то есть – безнравственность. Одним словом, нравственный – это моральный, а безнравственный – аморальный.

Но есть одна проблема, о которой мы уже мельком упомянули, заключающаяся в том, что мораль бывает разной – языческой, христианской, буржуазной, социалистической и т. д. К примеру, общественная мораль племени людоедов отличается от морали племени вегетарианцев, а общественная мораль рабовладельческого строя отличается от общественной морали общества, построенного на принципах гуманизма и равноправия. Это и так всем понятно. Но что делать, когда мораль в обществе одна и, вроде бы правильная, а вот падшая природа человека не в состоянии соответствовать этой морали именно по причине своей падшести? Или, если не хотите принимать христианскую терминологию, скажем иначе – по причине своей эгоистичности и внутренней развращенности.

Все эти люди, которые собрались здесь сейчас, в общем и целом были людьми неплохими, вполне обычными для современного им общества, принимающими мораль этого общества. Но одновременно с этим их природа была развращена не только изначально, как у всех людей в мире, но и развращена тем положением, которое они занимали в этом обществе. К примеру, они считали вполне естественным пользоваться своим служебным положением для получения личных благ, но при этом, несмотря на громкие лозунги и "правильные" слова с трибун, они не очень или даже совсем не беспокоились о благе других людей (если это, конечно, не друзья или родственники). Они считали моральным и правильным кушать деликатесы в спецраспределителе и сажать на десять лет лагерей голодных подростков, сорвавших на колхозном поле несколько колосков. Самое страшное в том, что они не видели здесь ничего неправильного, ничего несправедливого, ничего противоречивого. К тому же, господствующая мораль предполагала главенство цели над способами её достижения, победу любой ценой. Ценой гибели десятков миллионов, которым, конечно, потом ставили мемориальные комплексы и посвящали песни – или просто забывали. При этом сами они считали вполне нормальным, что они и их семьи не должны входить в число "необходимых" жертв для достижения великих целей. Исключения были и всегда будут, но на то они и исключения, что случаются крайне редко.

В этом плане власть имущие во все времена почти ничем не отличаются друг от друга. Руководители СССР 1945 года, Европейско-Азиатской Федерации 1987 года или Российской Федерации 2020 года – все они в этом отношении очень похожи друг на друга. Полностью обеспечив себя самих, своих близких и друзей всем по максимуму, они переключаются на глобальные цели величия государства, не очень беспокоясь о том, что простые люди в этом государстве живут в сравнении с ними даже не просто бедно, а в полной нищете. На словах заботясь об их благе, они о нем заботятся в самом минимальном варианте, да и то лишь потому, что боятся гнева народа, который может выплеснуться во всевозможные "майданы", как правило, ловко направляемые недружественными руками из-за "бугра", воспользовавшимися подвернувшимся случаем. Да и кто бы не воспользовался? То есть, говоря совсем грубо, нажравшись досыта, они начинают мечтать о славе великих государственников, не брезгуя идти к этой славе по трупам. То есть, в любом случае, они думают и заботятся только о себе и о своем – будь то деньги или слава реформатора или восстановителя, или борца за свободы, или, наоборот, за традиционные ценности. Им в принципе не важно за что бороться или за что стоять стеной, важно – что именно из перечисленного может вознести их на вершины славы и народной любви. Колебаться вместе с линией партии – это их жизненное кредо.

И среди собравшихся здесь или любых других людей в мире нет идеальных, хоть сколько ты ни меняй одних на других. Лично Соколов никогда не верил в то, что бывают добрые цари, президенты, генсеки и т. д., которые как только придут, так сразу все наладят и жизнь в стране потечет медом и молоком для всех без исключения. По его наблюдениям, они все были одинаковы: консерваторы, либералы, коммунисты, демократы и т. д. – все это лишь вывески, при помощи которых люди хотят получить власть. И неважно даже, осознают они это сами или искренне верят в свои слова и планы, как только они достигают вожделенных кресел, они становятся точно такими же, как предыдущие, с небольшими вариациями, обусловленными личностными предпочтениями.

А потому, когда он, еще в далеком 1985-м году, связал свои планы с ВВП и его окружением, он вовсе не считал их лучшими из лучших, что бы он им там ни говорил. Нет, настолько глупым он не был никогда. Он прекрасно видел все их недостатки, их оторванность от нужд простых людей, которая неизбежно поражает любого руководителя после определенного срока пребывания на высоком посту. Но он так же видел и их достоинства, а, что более важно – не видел, кто бы лучше справился с теми задачами, которые он ставил, благодаря их большому опыту. И это, конечно, вовсе не значит, что таких или даже еще более подходящих людей не было, но всего лишь то, что они ему были неизвестны. И поэтому еще тогда он произвел некоторые манипуляции с природой ВВП и его команды, максимально укрепив их нравственные качества и максимально принизив эгоистические, корпоративные, семейственные и прочие подобные устремления. Поэтому уже тогда, в восьмидесятых, это были не совсем те люди, которых все знали в 2020-м.

Здесь же и сейчас он задумал нечто гораздо более масштабное. Это была попытка создания людей, подошедших к морально-нравственному гуманистическому, а по сути – христианскому идеалу гораздо ближе большинства населения планеты Земля. Людей, которые заботились бы не только о мощи и лидерстве государства, но при этом никогда не забывали о том, что весь народ, который поручен их руководству, всё население страны тоже хочет жить хорошо, а самое главное – имеет на это точно такое же, как и они сами, право. Таких, которые никогда не забывали бы о том, что они поставлены так высоко только и исключительно для того, чтобы жизнь этих людей их усилиями могла бы стать лучше. Таких, которые не боялись бы принимать непопулярные решения, в том случае, когда видели их несомненную пользу и необходимость для государства и всего народа в ближайшем будущем. Таких, которые свои личные проблемы и "хотелки" никогда бы не ставили выше народного блага.

Скажете, утопия? Ну да, всё верно, это и есть такая попытка воплощения утопии. Но силами, которые невообразимо превосходят силы и возможности человеческие. До идеала, наверное, дотянуть не получится, да и воплощенный идеал сразу идеалом быть перестает, поскольку идеал – это то, к чему можно стремиться. Но что-то близкое к этому, как был уверен Соколов, получиться должно.

Егор вспомнил, как Ольга связывала из нитей своих волос, ошибочно называемых астрономами "Млечным путем" и "нашей Галактикой" эту странную мелодию, проникающую не просто до глубины души, а до глубины истории творения мира, восходя к истории творения человека, и вплетая в неё подаваемые Егором нотки честности, бескорыстия, любви к родине, любви к людям своей родины, ответственности за них, самопожертвования ради них, смелости и уверенности в необходимости достижения поставленной цели. Он скреплял всё это словами в повелительном наклонении, словами, которых никто из людей никогда не слышал и слышать не может. Смеясь, они вместе щелчками пальцев отправляли в черные дыры то и дело пытавшиеся затесаться в мелодию суетящиеся поблизости ноты жадности, самолюбия, тщеславия, гордыни, злобы, ненависти, хитрости и предательства.

Вокруг все полыхало и переливалось цветами, которые не видны человеческому глазу, не воспринимающему эту часть спектра. Ибо глаз человека – достаточно несовершенный оптический инструмент, хотя и уникальный по воплощению. Обнявшись, они целовались, вплетая эти поцелуи в общую мелодию, поскольку любовь во всех ее видах должна быть в этой мелодии доминирующей. И любовь творила, она была художницей и композитором, она выкладывалась до конца в своей гениальной фантазии, творя такие звуки, которые не услышит ухо даже с самым идеальным музыкальным слухом. Это была мелодия Творца, но даже та малость, что была доступна человеческому слуху, поражала своим совершенством, какой-то воистину вселенской гармонией. Звезды, Галактики и Вселенные плыли, кружась в поражающем воображение танце, материя мироздания пела, а пространство и время, играя как дети, менялись местами.

Егор, не в силах оторвать взор от этой картины, одновременно крутил в пальцах нотку беспощадности к врагам родины, колеблясь до последнего – ведь речь идет о таких же людях, которым просто не повезло родиться в другой стране. Наконец, он решился, но еще перед тем, как передать нотку Ольге, быстро добавил в нее меру справедливости и достаточности. Ему не нужны были садисты, ему нужны были воины. Если воин начнет жалеть врагов, он проиграет войну. Но если воин будет проявлять ненужную, излишнюю жестокость, то он превратится в фашиста. Нужна середина, и Егор добавил в нотку эту середину.

Впрочем, если кто-то вдруг решил, что всё именно так и происходило, то он ошибается. Всё было совсем иначе. Как? – Да кто ж его знает? Но как-то было…

Потом они еще долго целовались, а потом опять долго целовались. Впрочем, между этими "потом" они тоже целовались. И только после всего этого Ольга передала ему обычную патефонную пластинку. А когда Егор проснулся утром, рядом на тумбочке в простом белом конверте лежала пластинка с белым "яблоком" посредине, на котором были написаны простым карандашом всего два слова – "хорошо весьма".

Так, может быть, это и был всего лишь сон? Всё может быть, названия не важны, важен результат.

* * *

Репродукторы заранее были развешаны по периметру всего полигона, так, чтобы хорошо слышно было в любом его месте. Члены политбюро были уверены, что всё это мероприятие необходимо для того, чтобы, воздействовав через музыку на матрицы присутствующих, сплотить их всех в одну дружную команду единомышленников и повысить доверие у всех к новому руководству партии и государства. И это не было неправдой, но не было и всей правдой. Это было лишь небольшой частью правды или даже, скорее, её следствием. Да и то – побочным следствием.

Остальные же думали, что это такой пикник для посвященных, всё же, обладатели матриц имели некоторое понимание о таких же "двуликих", как они. А те, кто не удостоился подселения матриц, все равно ощущали свою причастность к элите государства. И эту их уверенность подкрепляли расставленные огромной буквой "П" столы, уставленные напитками и закусками – этакий шведский стол на лоне природы. Погода была под стать праздничному настроению, ещё совсем недавно был грандиозный и очень зрелищный Парад Победы, который будут с восторгом смотреть в записи ещё многие и многие поколения советских людей. А впереди – лишь светлое будущее для всей страны, но, главное, для них – избранных. Люди всегда остаются людьми, какими бы умными и выдающимися они ни были. Они всегда, в первую очередь думают о личном благополучии, пусть даже под этим благополучием подразумевается и благополучие своих детей и внуков. Это же их дети и их внуки, не чужие – их.

И люди выпивали, закусывали, общались, ничего необычного не ожидая, ни о чем непредвиденном не подозревая до тех пор, когда Егор включил патефон и поставил пластинку с белым "яблоком". И тогда зазвучала музыка. Нет, не так – Музыка, с первыми тактами которой для слушающих её людей изменилось всё, вообще всё. Казалось, она лилась сразу отовсюду, но так и было рассчитано, репродукторы были развешены таким образом, чтобы звук одного перекрывал звук другого.

Разговоры стали постепенно стихать, а все собравшиеся на поле люди, почти одновременно и как-то механически поставили фужеры, положили бутерброды на стол, а сами, сначала сели, а потом и легли на утоптанную каблуками блестящих офицерских сапог, стильных мужских и изящных женских туфель траву, прикрыв глаза, словно погрузившись в мелодию и замерев в экстазе приобщённости к чему-то великому и, может быть, даже божественному. Над полем стихли разговоры, смех, звон бокалов, постукивание ложек и вилок о тарелки и опустилась тишина. Такая тишина бывает, например, в большом зале консерватории, когда звучит гениальное произведение в исполнении ведущих исполнителей, и собравшиеся на концерт люди боятся даже дышать в полную грудь, чтобы не пропустить ни одного такта, ни единой нотки. Когда они настолько погружаются в текущую, словно тихая река или бушующую, словно океан в шторм мелодию, что забывают обо всем на свете – о своих повседневных заботах и проблемах: дома, на работе, со здоровьем и т. д. Когда груз лет словно спадает с уже немолодых плеч, и они расправляются как в юности и ты, словно в юности, вновь начинаешь всё так же остро чувствовать, ощущать, переживать. Как будто всё возвращается: первая любовь, первый поцелуй, первая пятерка в первом классе, первое слово, произнесенное твоим ребенком, впервые увиденное море. Или тот шок, который ты испытал, обойдя всю выставку картин Николая Рериха и не найдя в ней ничего особенно, ничего такого, чего заранее ожидал и предвкушал, и вдруг, остановившись посреди зала и взглянув под случайным ракурсом, ахнул и застыл в полнейшем восторге от нереальности открывшего тебе пейзажа. Когда ты, половину дня бродя по Эрмитажу, присел, наконец, отдохнуть в одном из залов современной живописи и уже, казалось бы, не в состоянии воспринимать что-то новое, устало посмотрел на много раз виденное, висящее напротив полотно Ван Гога "Куст сирени" – и вдруг выпал из реальности, переместился в какое-то другое пространство. А когда подошедшие спустя время, еле нашедшие тебя друзья, трясут тебя за плечи, ты, наконец, отрываешь взгляд от картины, то с недоумением смотришь на них – кто это и почему они здесь?

Если хоть что-то подобное бывало с вами хотя бы раз в жизни, то вы, возможно, поймете.

Егор сидел на стуле возле патефона и завороженно смотрел на это таинство. Именно так он воспринимал происходящее – как таинство рождения новых людей. Новых не с виду, не внешне. Нет, новых изнутри, из самой глубины: из сердца, из души, из совести. Из того места, где, по словам апостола Павла, происходит разделение души и духа и вершится суд над всеми намерениями и помышлениями человеческими. Зрелище само по себе было настолько грандиозным и ни с чем хотя бы приблизительно не сравнимым, что Егор застыл – пораженный и восхищенный, потерявший счет времени и больше не понимающий, где он находится.

Ровно три с половиной минуты звучала музыка, растворяясь даже не в сознании людей, а в чем-то гораздо более глубоком и не поддающимся научному объяснению. А Егор вдруг посмотрел вдаль, прищурился, потом быстро схватил лежащий рядом бинокль, прильнул к окулярам и увидел, что цепи бойцов НКВД точно так же лежат ровными рядами на земле вместе со своими офицерами. Хм, на такой эффект он и не рассчитывал. Соколов улыбнулся. Сколько их там, три с половиной тысячи, так, кажется? Что ж, он, конечно, об этом как-то не подумал за всеми заботами и суетой последних дней, но это всё, несомненно, к лучшему. Итак, мы имеем плюс три с половиной тысячи честных, верных долгу и Родине солдат, которые никогда не подведут и никогда не предадут, никогда не струсят, не побегут и не отступят без приказа. И такие люди им точно не помешают. Он черкнул себя заметку в блокноте: всех этих людей собрать в одно элитное подразделение. А именно – к нему, в новый Центр Специального Назначения, он найдет им применение.

И здесь новая идея пришла, не могла не прийти ему в голову так, что он даже удивился ее простоте и тому, как он не додумался до этого сразу. Так часто бывает, правда? Он подумал о том, что эту музыку теперь не просто можно, а крайней необходимо крутить во всех воинских частях и тогда советская армия станет воистину непобедимой и несокрушимой. Она окажется не по зубам любому, даже сверхвооруженнному самым современным оружием противнику. Потому что побеждает не оружие, побеждают люди.

А вот следующая мысль была уже ожидаемой: почему, собственно, только в армии? Почему не сделать ее гимном государства и не крутить каждый день по радио для всех, утром и вечером? Пожалуй, и правда, задуманный лишь для избранных эксперимент можно сделать гораздо более глобальным. Это ж, какие люди в стране будут! И, конечно, вспомнилось тихоновское: "Гвозди б делать из этих людей: Крепче б не было в мире гвоздей".

Глава XXVII

Интерлюдия

Егор Соколов часто думал, что он не тот, за кого себя выдает. И это совсем не потому, что он обманывает всех вокруг, вовсе нет. По возможности он вообще старается никогда не врать. Слишком много лжи было в одной из его жизней, чтобы длить ее еще и в жизни этой. Проблема заключалась в другом – он часто не знал сам, кто он на самом деле. Иногда ему казалось, что знал, что всё понял – это правда, но потом, когда времена знания проходили, он начинал сомневаться в том, в чем был еще недавно уверен. Это было похоже на то, что французы, а вслед за ними и весь остальной мир, называли дежавю. Если кто-то думает, что дежавю – это просто некое предчувствие или ощущение, будто бы уже случавшегося с вами, то он прав, но не до конца. Дежавю – это когда ты словно бы понимаешь, что есть (было?) множество альтернативных вариантов развития тех или иных событий, которые ты мог бы выбрать. Но из всего этого множества ты, как тебе кажется, выбрал один-единственный вариант. Но самое главное здесь в том, что в действительности никакого выбора не было. Просто потому, что этот вариант был для тебя предначертан, предопределен. И в результате такого "выбор" ты оказался там, где оказался, увидел то, что увидел, получил то, что получил. Вот, что такое дежавю. Как будто произошел какой-то сбой в неких настройках (времени? пространства? памяти? программы?) – то, чего не должно было быть при нормальном функционировании реальности, и ты увидел то, что видеть не должен. Так что, вполне возможно, что дежавю – это просто поломка или сбой механизма реальности (иллюзии?), раз уж ее ощущают все люди в мире, по подсчетам специалистов, не меньше двух – четырех раз в жизни. А некоторые гораздо чаще, например, больные височной эпилепсией. Врачи знают, что во время приступов такой эпилепсии человек видит, слышит, обоняет что-то, о чем другие люди не подозревают. И поскольку большинство людей этого не видят, то это считается галлюцинацией. А что, если то, что мы считаем галлюцинацией, на самом деле, наоборот, сбой механизма галлюцинации, когда некоторые люди могут увидеть часть той реальности, которая сокрыта от всех остальных?

Вот и эти его "прорывы знания" о самом себе были в чем-то подобны дежавю, будто бы ему на секунду-другую приоткрывалась настоящая правда о том, кто он есть на самом деле.

Он не думал, что это нормально хотя бы потому, что это не было нормально. Ненормальность собственного положения он чувствовал, хотя и не мог объяснить, в чем именно она заключается, пусть даже сам факт этой ненормальности сомнений у него не вызывал.

Иногда с ним случалось, что он очень ярко вспоминал какие-то эпизоды из собственной жизни, про которые он был уверен, что с ним такого никогда не происходило. И тогда он начинал думать, что, возможно, у него было (есть?) несколько жизней. Или даже, что ещё более сложно и непонятно, что он одновременно живет (жил?) в нескольких разных реальностях.

Достаточно твердо о себе он помнил только одну жизнь, которую и считал настоящей. Возможно, лишь по привычке. Ведь, между выражениями "он считал настоящей" и "она была настоящей", или даже – "только она была настоящей" существует большая пропасть, согласитесь.

* * *

Он знал (или ему казалось, что он знал), что родился он в небольшом старинном городке, современном райцентре, учился в школе, служил в армии, воевал в Афганистане, закончил пединститут, работал учителем математики в техникуме. Был женат и у них с женой была дочь. Потом они развелись, он спился и последние годы своей жизни бомжевал. Умер он в подвале старого дома, на куче грязного тряпья, которую делил с бомжихой, отзывавшейся на имя Лёля. И умер он, когда ему исполнилось пятьдесят шесть лет от роду в 2020-м году от Рождества Христова.

Это, так сказать, краткое содержание его настоящей (точно настоящей?) жизни. Там было много всего разного, как хорошего, так и плохого. Но по большей части – ни того, ни другого, а обычного серого, что имеют в виду, когда на вопрос "как дела?" отвечают – "ничего". Ничего – оно и есть ничего, как ничего хорошего, так и ничего плохого. Этого ничего было больше всего в его жизни. И потому он часто задавал себе простые вопросы, на которые не было однозначного ответа при наличии самых разнообразных вариантов: зачем я вообще живу, зачем родился, зачем появился на этот свет, какой в этом вообще смысл? Впрочем, он помнил, что в последние годы своей той жизни, он отвечал на этот вопрос как в том анекдоте про ответы буддизма на главные русские вопросы: "Кто виноват? – Никто. Что делать? – Ничего".

Вот так и он под конец своей жизни был убежден в том, что не было никакого смысла ни в его рождении, ни в его жизни. Просто случайность, погрешность, не имеющая значения в масштабах бытия Вселенной. Правда, немного хорошего он помнил и из той жизни, больше всего, наверное, смех маленькой дочери. Но так же помнил и то, что за время своего бомжевания он постепенно стал сомневаться, что всё это хорошее было именно с ним. Ему казалось, что это просто рассказы, которые он слышал от других людей или прочитал в забытой книжке или даже просто выдумал, но которые потом запутанная алкоголем память стала воспринимать как реальные эпизоды его собственной жизни. В такие минуты он думал, что он всегда был бомжом, всегда жил в подвале и всегда был уже взрослым, даже можно сказать, престарелым мужчиной.

И даже в материальности своей подружки по подвалу Лёли он со временем стал сомневаться. Точнее, он никак не мог решить для себя, она на самом деле существует или это просто его собственный глюк? В пользу последнего говорил тот факт, что Лёлю никто из его знакомых никогда не видел. Иногда он пытался разрешить это противоречие, но чаще просто мысленно махал на всё это рукой. И действительно, какая разница, если ты разницы не видишь? Вполне вероятно, что в последние годы своей жизни он сошёл с ума, что было вовсе не удивительно, учитывая, что трезвым он был всё-таки реже, чем пьяным. Можно даже сказать: намного реже. Так что Лёля, вполне вероятно, была лишь банальной "белочкой" с красивым латинским именем Delirium tremens, чего он тогда уже различить не мог совершенно. Да и не хотел, если честно, Лёля его вполне устраивала и окажись она и правда "белочкой", он бы очень расстроился.

* * *

Алкоголь убивает, все слышали об этом правда? Но кто-нибудь думал о том, почему очень многие люди употребляют алкоголь, но вовсе не все становятся алкоголиками? А есть ещё и такие, кто вообще алкоголь терпеть не может. Да, нам всё это объясняют плохой наследственностью, генетической предрасположенностью и прочими мудреными словечками. А он вот думал, что это просто судьба. Судьба у всех разная, но все судьбы объединяет одно правило – их нельзя изменить. Индуисты называют это кармой, то есть, таким безальтернативным следствием предыдущей жизни.

Мы, люди, конечно, иногда думаем о судьбе, хотя многим больше нравится лозунг о том, что судьба человека находится в его собственных руках. А что, если это не совсем так? Или даже совсем не так? Что, если всё предопределено заранее и вовсе не нами? Что, если это вообще что-то вроде программы компьютерного персонажа?

О, конечно, это очень современное объяснение, еще пару-тройку десятилетий назад люди так не думали, ибо не было у нас персональных компьютеров, а уж тем более компьютерных игр. Но когда они у нас появились, когда мы получили представление о новом виде реальности – виртуальной, когда узнали, что вот у этого вида реальности точно есть творец (творцы), что она точно не появилась путем случайной эволюции математических символов – единиц и нолей, но есть те, кто пишут программы (судьбы) для каждого игрового персонажа. Мы это знаем совершенно точно. А если так, то почему бы не быть тому (тем?), кто пишет наши судьбы, которые на самом деле всего лишь программы, всего лишь единицы и ноли на чьем-то экране? И когда программа написана и запушена, то персонаж компьютерной игры не может изнутри игры изменить эту программу. И не может даже понять, что это лишь программа. Это можно сделать только извне.

И Егор думал о том, кто написал программу для него? Безымянный программист настоящей реальности, иначе называемый Богом? Если это так, то нет никакого смысла винить хоть кого-то за то, что он такой, какой есть. Просто потому, что он не может изменить свою программу-судьбу. Он был написан как персонаж-алкоголик, точно так же, как и многие другие персонажи нашей (виртуальной?) реальности.

А еще, когда он, в соответствии со своей персональной программой превратился в алкаша и бомжа, иногда ему хотелось резко, очень резко, насколько только можно быстро, обернуться назад. Но он всегда очень боялся это делать, подсознательно ожидая увидеть там ничто – пустоту и темноту, из которой постепенно будут проявляться детали деревьев и зданий. Многие, наверное, помнят те первые компьютерные игры на первых компах со смешным сейчас объемом оперативной памяти. Помните, как это было? Ты резко сдвигаешь руку с мышью в сторону, за пределы прорисованной картинки, а там – ничего, вообще ничего. И лишь через секунду из этого ничего проступают детали нарисованного компьютерного мира. Тугодумные первые компьютеры просто не успевали за движением мыши – не хватало объема памяти, ведь нет никакого смысла показывать то, на что не смотрит сейчас игрок. Просто некому показывать, нет никого.

* * *

Вот и он тогда, в минуты просветления, в редкие моменты между тем, когда ты уже почти трезв, и тем, когда тебе становится плохо от похмелья, он думал о том, что существует только то, на что он в данный момент смотрит. Вот этот угол подвала, куда он уставился, есть, а за его спиной нет ничего. Просто потому, что на то, что никто не видит, нет никакого смысла тратить энергию созидания. Вот, когда он туда повернется, тогда там что-то, что он ожидает увидеть, появится. Но при этом исчезнет то, на что он секунду назад смотрел и больше не смотрит. А мы продолжаем думать, что оно там и осталось, находится непреложно, даже когда нас там нет.

Иногда он шел еще дальше и думал, что, возможно, нет никакого творца судеб-программ для каждого конкретного мира и каждого существа этого мира, а что все программы для всех персонажей создаются стандартно и автоматически, в соответствии с какой-то другой программой. Программой, которую когда-то кто-то написал, запустил, а сам уже давно и забыл о ней и занят чем-то другим, гораздо более для него сейчас интересным. Может, вообще уехал куда-то далеко и начал новую жизнь.

А та старая программа, о которой он и не помнит уже, все продолжается работать, крутиться, как заезженная пластинка, вновь и вновь воссоздавая одни и те же звуки. И написанные персонажи дворников, доярок, учителей и алкоголиков с завидным постоянством вновь и вновь появляются и исчезают, раз за разом повторяя свою, написанную кем-то судьбу, не в силах внести в нее никакого изменения, будучи внутри виртуальной реальности. А снаружи тоже никого нет, кто мог бы что-то изменить.

И так же он, как правильный персонаж, раз за разом задавался вопросами о смысле жизни, но лишь только потому, что это прописано в его программе. Есть ли смысл жизни? – Нет. И какой тогда во всем этом смысл? – Никакого. Можно ли это изменить? – Нельзя. А зачем тогда…? – Да, пошёл ты со своими долбанными вопросами, алкаш конченый, философ доморощенный, дебил!

* * *

Да. А потом он умер в подвале. Впрочем, я повторяюсь. Обширный инфаркт, как и обещал ему незнакомец в кафе.

Вот это и была та жизнь, которую он, Его Соколов, считал своей настоящей жизнью. Она, он это точно помнил, закончилась в 2020-м году. То ли до всемирного карантина, то ли после – в подвале ни телевизора, ни даже радио не было. А вот потом началось самое интересное, что можно было бы назвать его путешествием по времени, но он сомневался в правомерности такого названия. Скорее и правильнее это следовало бы назвать путешествием по реальностям, отстоящим на определенные промежутки (не обязательно одинаковые и чем они обусловлены, он не понимал) друг от друга во времени и, возможно, в пространстве. Сначала это была реальность 1984 года, теперь вот – 1945-го, но при этом он сам мог перемещаться между этими реальностями без всяких проблем. На короткое время мог даже послать в любую из них человека, но длительное пребывание в них (больше суток) ни один человек в своем теле, кроме него самого, не переживал. Отсюда и появилась у него идея с переносом матрицы сознания. Такое впечатление, что он сам стал программистом и мог писать новые программы для старых и покинутых первым программистом миров, тем самым меняя их в отсутствии потерявшегося где-то автора и наплевав на закон об интеллектуальной собственности. Впрочем, кто его знает, вполне вероятно, что он и был тем самым автором, вернувшимся из дальних стран и решившим кое-что переписать в старой игре. Игре, которая для персонажей этой игры является реальностью. Виртуальной? – А это для кого как. Впрочем, разве есть разница? Мы же с вами знаем, что для тех, кто находится внутри иллюзии, иллюзия неотличима от реальности. Я бы еще добавил: а жизнь от псевдожизни.

* * *

Однако, всё это загадочно, фантастично, удивительно, увлекательно, но более-менее уже привычно. Если бы, кроме этого не было ещё кое-чего другого. Например, Егор смутно помнил свое пребывание в другом качестве, состоянии, форме жизни или как это еще можно назвать – он совершенно не понимал. Перед глазами стоял лишь звездный свод, который был волосами или бриллиантами в волосах его возлюбленной супруги и он сам, спящий, и в своих снах создающий всё новые и новые реальности. Более того, в нем постепенно крепла уверенность, что именно это напрямую связывает все его воспоминания-реальности. Что именно это и является настоящим в том смысле этого слова, под которым мы подразумеваем не то, что можно пощупать руками, а то, из чего всё существующее получает своё существование.

Там его супругой была та самая бомжиха Лёля из подвала (или его глюк из подвала – считай, как хочешь – будто бы кто-то говорил ему голосом, полным безразличия), но одновременно она же являлась инкарнацией Серафима Ольгой и богиней Лакшми. Ничего себе матрешка, да?

Но и это ещё не всё. В последнее время он все чаще вспоминал другую Ольгу, которую он любил в другой жизни, жизни, про которую он ничего не помнил до самого последнего времени. Лишь недавно отрывочные воспоминания о своей любви к ней стали накатывать на него, слово волны на пустынный пляж. Эта девушка не была ни богиней, ни инкарнацией, ни даже бомжихой. Она была просто обычным человеком. Обычным человеком для всех, кроме него. Для него она была солнцем, счастьем, любовью и всеми прочими эпитетами, которыми награждают влюбленные своих возлюбленных. И его очень волновало, есть она на самом деле или ее нет? Существует ли вообще та реальность, где девочка и мальчик так полюбили друг друга, или это его очередной сон? А, может, он просто опять сходит с ума? Несмотря на подобную вероятность, история их подростковой любви занимала его мысли все больше и больше. На каком-то подсознательном уровне он догадывался, что если всё, происходящее с ним, как-то и связано друг с другом, то ключ к разгадке находится именно там, в той реальности. Та девочка неким непостижимым для него образом связывала все разрозненные пазлы его полу-воспоминаний – полу-догадок – полуснов воедино.

Глава XXVIII

1978 год, СССР.

Ольга Лаврентьева думала о Егоре. Смешно сказать, но она только о нем и думала всё последнее время. Они с девчонками, Ленкой и Лариской, сидели в недавно открывшемся кафе, где продавали на вес шарики разноцветного мороженого, политого разными сиропами и уложенного в белые металлические вазочки на высокой ножке. Это было так здорово, что они казались сами себе очень крутыми персонажами иностранного фильма.

Оля задумчиво облизывала маленькую ложечку с клубничным мороженым и рассеянно прислушиваясь к разговору подруг, думала о Егоре. Она плохо понимала, о чем они говорят, погруженная в свои мысли, до тех пор, пока девчонки не прыснули громким смехом, раскатившимся по залу кафе так, что все остальные посетители на них обернулись.

Только после этого, она внутренне встряхнулась и заинтересовалась, что это такое интересное они там обсуждают? Оказалось, ничего нового, Ленка опять прикалывается над своим очередным парнем. Надо отдать ей должное, делала она это всегда так уморительно, что не было никаких сил сдержать смех. Ольга прислушалась.

– Он мне заявляет, типа, может, заглянем ко мне? Типа, музычку там послушаем, какой-то новый альбом "Boney M" он записал, – чаю, типа, попьем.

Недавно Ленка подхватила новое словечко – "типа" и теперь вставляла его через слово, что для умной Ольги казалось смешным. Будто Ленка рассказывала не то, что было, а то, что, типа, было, но на самом деле, не было. Может, кстати, так всё на самом деле и обстояло. Хотя она точно знала, что Ленка это делала нарочно, Ленка далеко не дура, но вот придуряться она любит. Особенно обожает ставить в неловкое положение парней, прямо хлебом ее, как говорится, не корми, но дай над очередным кавалером посмеяться. Что удивительно, те, все как один, ее насмешки покорно терпели, словно по приговору суда.

– Ну, а ты? – торопила ее Лариска, которая, в отличие от подруги, не была избалована мужским вниманием.

– А что я? – продолжила Ленка, запихивая в рот ложечку с мороженым, так что ее дальнейшие слова прозвучали совсем смешно. – Я-а муфыху люфлю.

И сама, даваясь, захохотала от того, что получилось. Тут уже и Оля поддержала подруг смехом, заинтересовавшись продолжением истории, хотя и знала, что Ленка всё обязательно приукрашивает и, может даже, выдумывает. По крайней мере, частично точно.

Герасимова, наконец, проглотила мороженое и продолжила:

– Пошли, говорю, посмотрим, что там у тебя есть.

При слове "там" она похлопала себя по низу живота, что вызывало новый взрыв хохота. А Ольга подумала о том, что вот бы хоть раз увидеть, на самом деле она так себя ведет наедине с ребятами или только рассказывает об этом так лихо? Хотя, Ленка и правда, девка боевая, этого у нее не отнять. Она может.

Взглянув на Ларису, Ольга увидела, что та вся изнывает от желания услышать, чем все кончилось. И еще, это было ясно видно, она очень сильно завидует. С ней никогда ничего подобного не случается.

– Ну и как, – поддержала Ольга разговор, – увидела?

– А! – махнула рукой Лена. – Все они только на словах гиганты, а на самом деле всегда все как обычно.

– Это как? – округлила глаза Оля.

– Да как…, - Ленка сделала театральную паузу и печально закончила фразу, – не успел даже штаны снять.

– В смысле? – еще больше округлила глаза Лариска.

– В прямом! – рубанула рукой Ленка. – Кончил прямо в них.

На мгновение за их столом наступила тишина, а затем словно что-то взорвалось. Лариса, та вообще согнулась пополам под столом и издавала оттуда какие-то придушенные звуки, мало походящие на смех, но все же бывшие именно смехом. Отсмеявшись и продолжая всхлипывать, она встала и бросив "Я в туалет", убежала в нужном направлении.

– Никак, обоссалась от смеха, – немного презрительно процедила Герасимова, но Ольга ее не поддержала и неожиданно даже для себя самой вдруг посмотрела прямо в глаза Лене и серьезно спросила:

– Это очень больно в первый раз?

Та сразу поняла, о чем речь и пожала плечами:

– Не боись, подруга, от этого никто ещё не умирал. Как по мне, так палец порезать гораздо больнее.

Ольга задумалась о том, что, если порезать палец, то это очень больно. Насколько менее болезненно то? Но в этот момент Ленка сказала что-то такое, о чем она подозревала и даже однажды уже испытала на себе:

– Если правда любишь своего Егора, то будешь там вся мокрая и поэтому почти ничего не почувствуешь. Больно только когда на сухую. Здесь поможет крем, любой. Но я не думаю, что если ты не потечешь, то подпустишь его. Так что крем тебе вряд ли понадобится.

И, посмотрев на Ольгу, подмигнула ей и глубокомысленно, словно ей не семнадцать, а все сто семнадцать лет, добавила:

– Так уж там все природой устроено. А природа не дура, так что не боись, подруга, всё предусмотрено!

Ольга помолчала, обдумывая услышанное от более опытной подруги, а потом очень тихо и совсем неуверенно почти прошептала, словно спросила:

– Я, может, хочу себя до свадьбы для мужа сберечь.

– Странный ты человек, – как-то очень устало и вновь слишком по-взрослому (даже вздохнула, как старушка) парировала Ленка, – хочешь, храни, кто тебе запрещает? Вот только, – прищурилась она на Ольгу, – знаешь, сколько раз я эти слова слышала?

Неожиданно глаза ее затуманились, и она тоже очень тихо добавила:

– Когда ты вдвоем с тем, кого на самом деле любишь, мало, кто из нас способен держать свои обещания. Не до того как-то, подруга, знаешь ли. Хотя потом, может, и жалеешь об этом.

А потом вдруг глаза ее хитро заблестели, и Ольга вновь увидела свою Ленку Герасимову, знакомую с самого детства, которая, привычно ёрничая, словно этакая бывалая и разудалая бабёнка с базара, почти пропела, прищурив глаза:

– Типа, подруга, ты считаешь, что там есть что-то такое ценное, что, типа, надо обязательно сохранить для какого-то там левого мужика? Типа, золото с бриллиантами? Типа: получи, распишись и будь доволен по гроб жизни? Да пошли они все, подруга, думай о себе, наслаждайся жизнью, пока молодая! Потом некогда будет. Учитывая, что мужики вовсе не относятся ко всему этому так же, как мы и не ценят то, что для нас важно. Посмотри на жизнь реально: и целки, хранившие, типа, своё бесценное сокровище для того единственного мужа, через год, бывает, разводятся со страшными скандалами. И конченные оторвы, на которых и клейма уже негде ставить, бывает, всю жизнь живут счастливо с одним мужем. Тут, главное, подойти к этому вопросу с умом и точным расчётом.

И они, посмотрев друг дружке в глаза, одновременно прыснули звонким девичьим смехом.

Ах, как хороша жизнь, когда мы молоды, здоровы, полны сил и надежды на лучшее! Пока мы еще верим, что всё у нас будет гораздо лучше, чем, например, у наших родителей.

Глава XXIX

Июль 1945 года, США.

Мэри Маргарет Трумэн Дэниел, единственную дочь 33-го президента США Гарри Эс Трумэна, назвали Мэри Маргарет в честь ее тети Мэри Джейн Трумэн и бабушки по материнской линии Маргарет Гейтс Уоллес, но уже с самого детства все называли ее Маргарет, а не Мэри. Она была личностью, безусловно, разносторонней, известной в будущем как певица (сопрано), актриса, журналистка, писательница и, конечно, светская львица.

Однако все это было впереди. В июле 1945-го Маргарет пока еще просто студентка в Университете Джорджа Вашингтона, и являясь активным членом женской организации Pi Beta Phi, много занимается благотворительными проектами.

Вот и сейчас, возвращаясь с очередной благотворительной акции и управляя черным "Кадиллак 90" с частично открытым верхом, она, тем не менее, размышляла о вещах, далеких от благотворительности. Маргарет Трумэн, а вернее – Наталья Норикова, скрывающаяся под обликом дочери президента, думала о том, как ей лучше выполнить задание лишь во вторую очередь. В первую очередь ее волновало то, что произошло и продолжает происходить с ней самой.

Когда она впервые очнулась в новом теле и осознала себя американкой, дочерью первой леди и президента государства, молодой девушкой-студенткой, то, несмотря на то, что она, хотя и не очень верила Соколову, но была предупреждена о таких переменах, все же испытала сначала шок, а вслед за ним что-то вроде истерики. Она плакала и смеялась одновременно. Слезами она оплакивала свою смерть, свой привычный и родной облик, свое тело, лежащее теперь в далекой, как во времени, так и в пространстве, могиле. А смехом она приветствовала новую жизнь, подаренную ей. Она обманула смерть, и сейчас ей казалось это очень смешным. Она снова дышит, видит, ощущает и у нее ничего не болит! Это ли не счастье?

К сожалению, только старики могут полностью осознать всю прелесть юности. Молодые принимают это как нечто естественное и неизменное. Только больные могут понять до конца, как это прекрасно – быть здоровым. Здоровые люди считают это само собой разумеющимся. И только стоящие на самом пороге смерти знают, какое это счастье – жить. Всё познается в сравнении, это старая истина. Пока не с чем сравнивать, никогда до конца не поймешь, не оценишь и никому не объяснишь.

Потом она заперлась у себя в комнате, полностью разделась и долго рассматривала свое новое тело в большом зеркале. В конце концов, она пришла к выводу, что тело ей в основном нравится. Оно, конечно, было не так хорошо, как ее собственное тело в этом же возрасте (возможно, здесь она была несколько предвзята), но все же оно было совсем неплохое. Да, совсем неплохое, но самое главное – это тело было молодым и здоровым! Ни одной морщинки на шее, никаких намеков на второй подбородок – абсолютно гладкий лоб, щеки, веки. Живот идеально плоский, ни грамма жира на бедрах. Ни на попе, ни на ногах нет даже признаков целлюлита. Нос, конечно, немного длинноват и волосы не такие густые, как она привыкла, грудь тоже могла бы быть побольше, к тому же она теперь блондинка, а не брюнетка, как раньше. Но зато длинные ноги, большие, выразительные глаза и губки бантиком! А потому, хотя ни одна женщина никогда до конца не бывает довольна своей внешностью, Наташа, а, вернее, теперь уже Маргарет, осмотром осталась в целом довольна. И решила, что ее новое тело можно оценить на твердую четверку, может быть, даже четверку с плюсом. К тому же, решила она, тут есть над чем поработать и даже кое-что изменить и улучшить. Никакой магии, обычные женские хитрости.

А вот в отношении того, что касается задания, здесь есть над чем серьезно подумать. Её никто не учил быть разведчицей, но, в конце концов, разве любая женщина не привыкает играть разные роли с детства? Все мы в той или иной мере актрисы, подумала она, только талант у всех разный. Но что касается её, то у нее сейчас просто не было выбора, можно сказать, что само понятие выбора в её ситуации отсутствовало как явление. Её задание заключалось в том, чтобы стать ближайшей помощницей отца и находиться рядом с ним всегда для того, чтобы быть в курсе всех планов США. Обладая знаниями Маргарет, ее манерами, уловками и секретами, Наталья была практически уверена в том, что отец ответит согласием на ее просьбу, ведь она его любимица, он никого больше не любит так, как ее. Наташа подумала: а сможет ли она полюбить американского отца этого тела? И вынуждена была признать, что – нет, скорее всего, не сможет. А вот Маргарет папулю просто обожает. Ладно, решила она, пусть Маргарет с ним и разбирается, в общении с президентом Трумэном предоставим слово ей.

Подумав об отце и выпустив вперед личность Маргарет, сама наблюдая как бы издали, она улыбнулась, вспоминая свои детские шалости и то, как отец всегда восхищался ей и всегда все прощал. В отличие от мамы, которая считала своим долгом воспитать из неё истинную леди и поэтому всю жизнь старалась держать дочь в узде.

Маргарет весело засмеялась, а Наталья с удивлением поняла, что только что вместе с ней подумала о президенте США как о своем любимом папочке. Это у нее вышло само собой, совершенно естественно и привычно. А это значит, что если она в нужный момент не станет слишком контролировать Маргарет, то с ее помощью непременно добьётся успеха. Именно так и стоит действовать: ставить Маргарет задачу и предоставлять ей свободу действий. Она лучше знает, как все сделать правильно, это ее мир, ее семья. А в нужный момент Наташа будет появляться как бы из-за занавески, и выполнять свое собственное задание для своей родины.

Вот только, подумала она, трудно это будет. Она чувствовала, что процесс слияния уже пошел, и она даже сейчас не всегда понимает временами, кто она на самом деле и что для нее важнее – интересы США или СССР. СССР был ее родиной, но и США были ее родиной! Боже мой, как я буду выполнять задание, опять запаниковала она. Мне нужен Соколов, он обещал мне помогать, почему он не появляется? Без его помощи я не справлюсь, я всё завалю!

Так, стоп, красотка! – остановила она себя, – Не хватало только истерики за рулем. Надо взять себя в руки и подготовиться к встрече с отцом (но ее отец умер – нет, он сейчас еще мальчишка!). Надо успокоиться, надо влиться в легенду. Её отец – Гарри Трумэн, президент Соединенных Штатов Америки, а она – Маргарет Трумэн. Именно к этому своему отцу она сейчас и едет для того, чтобы услышать его окончательное решение относительно той просьбы, которую она ему недавно изложила. И пусть только попробует не взять ее на работу!

Маргарет улыбнулась, если уж честно, оставив всякое притворство и никому не нужные приличия наедине с самой собой, то любила она его всё-таки больше, чем мать, хотя никогда и никому в этом бы не призналась. В таких вещах признаваться не принято, особенно в их обществе. Нет, маму она тоже любила и очень уважала, просто (девочка, а кого ты больше любишь – маму или папу?) они очень разные и так всё сложно!

Но от Натальи она ничего скрыть не могла. Наталья, конечно, была в курсе и нимало не сомневаясь, собиралась использовать это для решения поставленных ей задач. Пусть Маргарет и обожает своего папашу, но Гарри Трумэн не тот, человек, о котором будет беспокоиться советская разведчица Наталья Норикова. Не заслуживает он, с ее точки зрения, никакого снисхождения. Это ведь тот самый парень, который отдал приказ об атомной бомбардировке гражданского населения двух городов Японии, в чём не было никакой военной необходимости – Япония и так была на грани поражения. Значит, он и несёт главную ответственность за гибель только от взрыва бомб 240 тысяч в основном женщин, детей и стариков (большинство мужчин сражалось на фронтах) и еще 80-ти тысяч умерших от лучевой болезни. Это именно он сказал: "Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России. Если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии. И, таким образом, пусть они убивают друг друга как можно больше". Это тот человек, который практически с первых же дней на президентском посту приступил к пересмотру одного из основополагающих элементов внешней политики предыдущего президента Рузвельта – союзнических отношений с СССР. Это тот, кто всегда пытался решать возникающие разногласия (особенно в вопросах послевоенного устройства в Восточной Европе) без учёта интересов Советского Союза, и с позиции силы. Это он был одним из главных инициаторов создания блока НАТО, направленного исключительно против СССР. Это он втянул США в войну в Корее. Это… в общем, долго перечислять все его "заслуги".

Так с чего бы Наталье Нориковой иметь к такому человеку хоть каплю жалости? А потому, она предоставит действовать хитрости и любви к отцу Маргарет, но управлять Маргарет будет сама. И Маргарет будут выполнять то, что надо ей и ее стране – СССР.

Да, Наташа знала, что Маргарет что-то чувствует, но не сомневалась, что сумеет справиться с этой обласканной жизнью и крайне избалованной девицей, которая с самого детства не имела никаких проблем, окруженная заботой и вниманием всевозможных нянечек, служанок и гувернанток. Для нее с пеленок были открыты все самые лучшие жизненные дороги, но сейчас ее дорогу будет выбирать она – Наталья Васильевна Норикова, русская, член КПСС, патриот СССР, одна из лучших следователей КГБ, которую коллеги, с уважением и небольшой толикой зависти к ее таланту раскрывать самые сложные дела, прозвали "Ищейкой", и которой всего в своей жизни приходилось добиваться самой, своим собственным умом и своими силами. И Наталья всегда этим гордилась, скажем сразу – вполне заслуженно. Ни один гаденыш не мог сказать про нее, что она "насосала" свои награды, должности и звания, потому что каждый знал: все, чего она достигла, она достигла исключительно своим умом и трудолюбием.

А Маргарет и правда что-то чувствовала. Иногда ей казалось, будто что-то происходит со временем. Куда-то выпадали иногда целые часы, и она не могла вспомнить, что она делала в это время. Иногда она вдруг ловила себя на том, что совсем иначе наносит макияж, нежели она привыкла. Или совсем по-другому зачесывает волосы. У нее стали появляться какие-то привычки, которые раньше она за собой не замечала, мысли, которые до этого никогда не приходили ей в голову. Например, вот эта ее последняя идея устроиться к папе на работу, быть с ним всегда вместе в его усилиях изменить их общество и их страну. Она никогда раньше не испытывала такого желания и поначалу всеми силами пыталась сопротивляться ему. В конце концов, у нее были совсем другие планы на собственную жизнь, она мечтала стать актрисой. Однако все ее попытки сопротивления словно наталкивались на внутреннюю стену, выстроенную словно бы чужой волей. Как бы чужой, но как бы и её собственной. Эта раздвоенность порой беспокоила её, но пока она относила это на возраст – она превращается во взрослую женщину и именно поэтому меняется как внешне, так и внутренне.

По большей части ее такое объяснение устраивало, но каким-то внутренним чутьем она знала, что всё совсем не так просто и здесь есть какая-то загадка, какая-то интрига, возможно даже – какая-то тайна. Её бойфренд говорил, что всё это женские фантазии и не более того, но что могут понимать мужчины в таких тонких материях!

* * *

Несмотря на всё вышеперечисленное, Наташа на всю катушку наслаждалась молодостью и красотой двадцатиоднолетнего тела. То тело, с которым ей пришлось расстаться, она любила, но оно всё же было на пятнадцать лет старше. Вы когда-нибудь сбрасывали с себя пятнадцать лет жизни? Конечно, нет, но попробуйте представить себе, каково это. – То, что болело, уже не болит. То, что уже стало даваться с трудом, вдруг стало легко и просто. То, от чего уже быстро уставала, вдруг оказалось парой пустяков. И даже то, что давно казалось глупым, вдруг снова стало прикольным и смешным. Подумав об этом, Наташа тут же счастливо засмеялась от ощущения силы и здоровья молодости, так, что идущие по тротуару люди удивленно оглянулись на нее: женщины – с осуждением, замешанным на зависти, мужчины – с явным одобрением. Все же Маргарет была довольно симпатичной девушкой. Конечно, это была американская, вернее – англосаксонская привлекательность, и рядом даже не стоявшая со славянской красотой. Но так ведь и мужчины вокруг были американцами, а не избалованными женской красотой славянами. Так что им вполне хватало.

Наталья озорно помахала им всем рукой, но тут же на ее лицо легла тень. Она вспомнила охваченного сейчас горем своего, так и не состоявшегося мужа Колю – полковника Николая Немировича, потерявшего любимую женщину за два дня до свадьбы, наверняка, сейчас переживавшего тяжелое горе этой утраты, и по ее щеке скатилась такая неуместная, как казалось здесь и сейчас слеза. Как она может веселиться, когда ее любимый страдает?

Она тряхнула головой, пытаясь прогнать воспоминания, ибо ничего нельзя изменить, ничего нельзя вернуть, ничего нельзя исправить. Но скажите вы, яйцеголовые умники, как прогнать то, от чего ноет сердце и болит душа? Как, вы не знаете, что сказать? Вот и помолчите, не умничайте, а то…

– Да не переживайте вы так, Наталья Васильевна, кто вам сказал, что ничего нельзя изменить?

Она вздрогнула, и машина вильнула, но твердая рука непонятно как оказавшегося на соседнем сиденье Егора Соколова, быстро поправила руль.

– Егор Николаевич! – радостно воскликнула Наташа. – Вы нас чуть не угробили!

– Чуть не считается, – так же радостно улыбаясь, ответил Егор, – я всегда контролирую ситуацию. И, может, перейдем на "ты", коли здесь и сейчас мы практически ровесники? Ты даже младше.

– Давайте, то есть – давай! – быстро согласилась Наташа, так она была рада видеть рядом хоть одно знакомое лицо, пусть и появившееся вдруг совершенно мистическим образом. Друзья и подруги Маргарет хоть и воспринимались ей своими друзьями и подругами, но для Наташи таковыми не являлись. Когда они начинали дурачиться между собой, обсуждать какие-то свои очень важные для них дела, она просто уходила подальше в тень, отдавая инициативу своей alter ego, и оттуда, издалека, наблюдала за ними, будто ученый, изучающий поведение кроликов в естественных условиях.

Егор кивнул и добавил:

– And let's speak English.

– Ok, – согласилась Наташа. И дальнейший разговор продолжился на американском английском.

– Как твои дела? – уже серьезно спросил Егор. – Осваиваешься в новом качестве?

– Странно, но это оказалось проще, чем я себе представляла, – ответила Наташа. – Я думала, что мне придется бороться с личностью Маргарет, а получилось так, что хотя она, вроде бы и подозревает о моем существовании, но не воспринимает на уровне разума, предполагая это проблемами взросления. Но при этом делает то, что я хочу, будучи уверена, что это ее личное желание, хотя порой и находит эти желания странными. А я просто пользуюсь результатом. Правда, немного неудобно, меня все время мучает чувство вины, я ведь ломаю жизнь молодой девушки.

– А вот это ты зря, – Егор удобнее устроился на сиденье, – ничего ты ей не сломаешь. Наоборот, придашь смысл пустому существованию богатой девицы, занятой лишь воплощением собственных капризов. Что бы она ни делала в жизни, все будет делать посредственно. Без твоей помощи, конечно. Благодаря папаше, она будет сниматься в кино, но не станет известной актрисой – не хватает таланта. Она будет заниматься журналистикой, но и на этом поприще не добьется никаких успехов. Она станет певицей, но, в конце концов, даже "The Washington Post" признает, что, хотя она и привлекательно смотрится на сцене, но петь хорошо просто не в состоянии. Пока еще, к её несчастью, не придумали разевать рот под "фанеру", отвлекая внимание заведенной толпы полуголыми телесами да спецэффектами. Пока еще надо и правда иметь и слух и голос – по-настоящему.

Егор хохотнул:

– Эти слова Пола Хьюма, музыкального критика "The Washington Post", про то, что петь она не в состоянии, так возмутят президента Гарри Трумэна, что в тот же день он напишет критику: "Когда-нибудь я надеюсь встретиться с вами. Когда это произойдет, вам понадобится новый нос, много замороженного мяса для глаз, и, возможно, для чего-то пониже!". Его письмо было опубликовано "The Washington Post", став неприятным скандалом для администрации Трумэна. В двадцать первом веке он и за менее угрожающее высказывание в адрес прессы получил бы импичмент. А если бы журналист оказался женщиной или геем, то такое вообще восприняли бы как политическое самоубийство. Но пока времена были еще не те.

– Геем? – удивленно подняла брови Наташа.

– А! – махнул рукой Егор. – Не обращай внимания, лет через двадцать сначала здесь, а позже и во всем мире так будут педиков называть.

Подумав и ничего не поняв, Наташа все же решилась переспросить:

– Егор, а "педики" – это кто?

– Извини, все время забываю, что ты из СССР семидесятых. Это уже у нас в будущем так будут называть мужчин-гомосексуалистов.

Щеки Наташи порозовели, но для Маргарет это не оказалось чем-то необычным. Хотя и она тоже про "права геев" ничего еще не слышала. В самой "свободной" стране мира до 60-х годов двадцатого века не то что гомосексуалисты, но даже люди просто с другим цветом кожи, то есть – негры будут считаться людьми второго сорта. Мартину Лютеру Кингу было сейчас только 16 лет.

Соколов опять улыбнулся и продолжил:

– Да, еще Маргарет Трумэн станет писательницей. Опубликует биографию отца, биографию матери и несколько детективов, в основном под псевдонимом. Здесь я судить не берусь, не читал. Но, однако, бестселлерами эти книги не стали даже при всем том влиянии, которое она имела, благодаря отцу. И поэтому, уважаемая Наташа, не стоит так переживать, ты вовлекаешь ее в настоящее приключение, которого она так никогда бы и не испытала в своей жизни.

Они помолчали какое-то время. Егор наслаждался видами Вашингтона образца 1945-го года и поездкой в красивом автомобиле, а Наталья пыталась осмыслить только что услышанное. Но что-то мешало ей думать. Какая-то фраза Соколова, которую он произнес в начале разговора и которая напрочь вылетела из ее головы, казалась ей очень важной, но она никак не могла ее вспомнить. Наташа напрягла память, стала прокручивать события назад, как в киноленте, которую запустили в обратную сторону. Этому приему она научилась в Высшей школе КГБ, и он ей часто помогал в расследовании. Помог и в этот раз. Она, наконец, вспомнила самую первую фразу Соколова и тихонько спросила:

– Егор, скажи честно, что ты имел в виду, когда вначале сказал о том, что все можно исправить?

На этот раз Егор замолчал надолго, и Наталья не прерывала его, осознавая важность того, что может услышать. А Егор молчал и молчал, думая о чем-то своем. Наконец он все же ответил:

– Вообще-то это не было утверждением. Я лишь задал вопрос о том, с чего ты решила, что ничего нельзя изменить. Но, если уж ты вспомнила об этом (кстати, молодец, хватку не теряешь!), то скажу так. Это действительно не по правилам: то, что случилось – то случилось. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Но, в некотором смысле, правила здесь устанавливаю я. А потому после того, как твое присутствие в США перестанет быть слишком важным, в награду за твою самоотверженность и смелость, я могу попытаться возвратить тебя в твое тело за час до той аварии. Чисто теоретически это решаемый вопрос. Проблема не в этом.

И вновь длинная пауза. Наталья буквально замерла в ожидании и надежде, сосредоточившись на управлении автомобилем.

– Я тебе говорил об этом, ты должна помнить. Проблема в том, что мы сейчас не в том прошлом.

Наталья молча смотрела вперед, ожидая продолжения.

– Мы в настоящем другой реальности. Не той реальности, где ты умерла. Там тебя больше нет, есть лишь фото на могиле и воспоминания тех, кто тебя знал. Извини, пожалуйста.

Норикова лишь кивнула.

– Я на самом деле могу вернуть матрицу твоего сознания в любое время до того, как наступила твоя смерть в той реальности. Я сказал "могу попытаться", но это не значит, что у меня может и не получиться. Я имел в виду, что я не знаю, как поведет себя твоё сознание. Но предполагаю, что ты просто забудешь обо всем, что было после этого момента – об аварии, смерти, переносе матрицы и жизни в теле Трумэн. Ты вновь станешь той Наташей, что и была на тот момент. И, это вполне вероятно, ты вновь попадешь в ту же самую аварию и умрешь. Или, если я смогу эту аварию предотвратить, с тобой случиться что-то другое, но с тем же исходом, завтра или через месяц – о чём мы уже не будем знать. Эти реальности по какой-то причине очень не любят, когда с ними играют, когда их пытаются обмануть и изменить то, что в этих реальностях уже произошло. И они часто мстят за это, вернее, пытаются восстановить нарушенный порядок прошлого. Это очень опасно, поэтому мы меняем только вероятное, но не неизбежное будущее.

– Другими словами, даже если ты меня вернешь, я все равно погибну в самое ближайшее время? – осторожно спросила Норикова.

– Не знаю, – серьезно ответил Егор, – возможно, этого можно избежать. Возможно, все у тебя будет хорошо: семья, дети и прочее. Но…

Он замялся.

– Что "но"? отвечай! – потребовала она. – Ты меня в это втянул, и я должна знать всё.

Егор нехотя словно бы выдавил из себя слова:

– Благополучный вариант течения событий, после твоего возвращения в прошлое, крайне маловероятен.

И, словно бы с ещё большей неохотой, он продолжил:

– Помни, что ты дала свое согласие добровольно, я тебя ни к чему не принуждал, – спокойно заметил Егор.

Ольга медленно покачала головой:

– Это правда. Но правда и то, что у меня не было и выхода, не так ли?

– Выход есть всегда, – другим, каким-то резким тоном ответил Егор. – Ты, например, могла просто умереть там, как это происходит со всеми остальными людьми. Это я тебе тоже тогда говорил, кстати. И самая главная проблема как раз в смертности человека, в том, что в этих реальностях ни один человек не вечен. Верну я тебя, допустим, и ты проживешь там еще какое-то количество времени. Может, даже месяцев, но, скорее, дней. Или даже часов. А потом результат будет тот же – смерть. Ты один раз умерла там. Хочешь ли умереть там еще раз? Здесь ты, конечно, рано или поздно тоже умрешь, но когда это еще будет! – Егор улыбнулся и добавил, – Не отвечай сейчас, время есть, подумай.

И уже что-то собравшаяся сказать Наташа-Маргарет, закрыла рот.

– Просто сны всегда непредсказуемы, почти как жизнь, – вдруг загадочно добавил он. И хмыкнул, – иначе, наверное, было бы не интересно.

– Какие сны? – не поняла она.

– Да, не забивай голову! Сейчас делай то, что должна делать. А когда все закончится, обещаю, мы вернемся к этому разговору. Договорились?

– Договорились, – задумчиво протянула Наташа. – Но и ты пообещай рассказать мне всё, потому что я вижу, что ты недоговариваешь. Я же следователь. И я хороший следователь.

"Рассказать всё? – подумал Егор грустно. – Хорошее предложение, только вот, кто же знает всё?". А вслух сказал:

– Я обещаю рассказать всё, что смогу, – кивнул он и поспешно добавил, увидев ее нахмурившиеся брови:

– Смогу – не в том смысле, что есть какие-то секреты, а в том, что некоторые вещи просто невозможно рассказать. Нет таких слов в языке, не придуманы ещё.

– Как это? – не поняла Наталья. Он пожал плечами:

– Язык отражает лишь то, что человек знает или может вообразить. Однако есть вещи, которые никто не может вообразить за отсутствием аналогий, понятных человеку.

И вдруг добавил:

– Ты читала Библию?

– Нет, – удивилась она, – я ее даже никогда не видела. Маргарет читала, но, похоже, мало что помнит.

– Ах, да, – кивнул Егор, – в позднем СССР с этим было проблемно. Но зато здесь с этим нет никаких проблем, можно бесплатно взять в церкви. Рекомендую, кстати, и тебе прочитать и Маргарет обновить память. И дело даже не в том, веришь ты в Бога или нет. Просто Библия – это, помимо прочего, еще и сокровище мировой литературы. И мне кажется, что ни один человек не может назвать себя интеллигентным, если он с этим сокровищем не знаком. Но я спросил не поэтому. Просто хотел провести аналогию. В Новом Завете Христа часто спрашивали о рае, о Царстве Небесном. И, знаешь, ни одного раза Он не рассказал о нем прямо. Всегда использовал какие-то земные аналогии. А апостол Павел, в одном из своих писем, рассказывая о Царстве Небесном, написал, что не видел того глаз, не слышало ухо и даже никогда не приходило на сердце человеку, каково оно. Понимаешь, даже никогда на сердце, то есть – даже в голову никогда ничего подобного не приходило никому из людей, как это можно передать словами?

– Не понимаю, – засмеялась она.

– Вот поэтому я и сказал, что расскажу всё, но только то, что смогу.

Они помолчали, думая каждый о своем.

– А сейчас, пожалуйста, расскажи мне о том, что тебе удалось узнать и сделать на сегодняшний день, – наконец, повернулся к Наталье Егор.

– Хорошо, – и она приготовилась рассказывать, но не успела. Мощнейший взрыв буквально разорвал "Кадиллак 90" на части.

Глава XXX

Eдва Маргарет-Наталья приготовилась говорить, и уже было открыла рот, как время для Егора Соколова почти остановилось. Но все же не остановилось до конца, как обычно бывало ранее в случае смертельной опасности. Это было плохо, очень плохо, но этого самого времени на сожаления не было совсем. Он как будто в очень замедленной съемке смотрел на вспухающий огненный шар под сиденьем девушки и буквально всей кожей чувствовал протяжный скрежет разрываемого на части корпуса автомобиля. Не думая, ибо порой думать – это просто терять драгоценные мгновения, он схватил Наташу со вспухающего огнем сиденья и с силой выбросил её из машины в сторону огромной стеклянной витрины какого-то кафе со столиками на улице, мимо которого они как раз проезжали. А через сотую долю секунды, резко оттолкнувшись ногами, прыгнул вслед за ней. Хорошо, что это был кабриолет, пусть и частично, и верх бы опущен. Еще в полёте он увидел, как осколки ветрового стекла, и покореженные части корпуса автомобиля неторопливо, как ему казалось, прошивают тело Нориковой насквозь, выбивая вслед за собой крохотные фонтанчики крови. Он подумал, что в этом присутствует какая-то даже изощренная смертельная красота, одновременно ощущая, как сквозь его собственное тело проходит раскаленное железо. Егор бросил Маргарет и выпрыгнул сам с очень большой силой, но все же недостаточной – железо в этот раз почему-то оказалось быстрее силы даже его необычных мышц.

Ударная волна придала им дополнительное ускорение и они, пробив своими телами двойное стекло витрины, сшибая по пути столы, стулья и людей врезались, наконец, в стойку бара.

Еще какую-то крошечную часть мгновения казалось, что оба мертвы. Но не успело мгновение закончиться, как весь переломанный и перебитый Егор уже вставал – целый и невредимый, правда, в порванной и залитой кровью одежде. Он, не теряя времени, тут же склонился над телом Наташи и провел вдоль него руками. Рыбкой выскочил крохотный осколок железа, перебивший сонную артерию и фонтанчик крови, бивший из горла, вдруг исчез (как показался, влившись назад, в артерию), а разлившаяся по груди кровь быстро впиталась в тело и ранка на шее затянулась, как будто и не было ее никогда. Перебитые кости, следуя движениям его рук, срастались, и следы переломов исчезали. Все это заняло не более двух секунд, так что никто из очевидцев случившегося ничего не успел не то, что понять, но даже заметить. И тут…

Ледяное дыхание воздуха ударило ему в спину через дыры в порванной рубашке, и он, даже не подумав, а просто осознав: "Остальное не опасно: пара сломанных ребер, перелом ноги, царапины, синяки – врачи справятся", рывком вскочил на ноги и развернулся к новой опасности. И кафе исчезло. Исчезла Америка, исчезла планета Земля, исчезла сама эта реальность. Исчезла, словно и не было ее никогда, словно это был давно забытый сон, не сохраненный памятью, как и множество остальных снов, которые ты еще помнишь перед тем, как проснуться окончательно, но которые исчезает вместе с раскрытыми навстречу новому дню глазами.

Вновь под его ногами до самого горизонта расстилалась безжизненная, почерневшая земля, освещаемая багровыми всполохами невидимых небес. До самого горизонта землю то тут, то там перечеркивали заполненные буро-красной кипящей лавой провалы, дна у которых, как точно знал Егор, не было вообще. Иссушающий жар намертво захватил его тело в свои обжигающие клещи. Воздуха, пригодного для дыхания, не было совсем. И если он не успеет вырваться отсюда до тех пор, пока не закончится воздух, оставшийся в легких, тело умрет. Он знал, что без предварительной подготовки нетренированный человек сможет протянуть без воздуха не больше минуты. Особенно, если он перед этим не успел заполнить воздухом легкие, несколько раз глубоко вдохнув. Но если при этом приходится активно работать, а не лежать без движения, то время жизни, как минимум, сокращается вдвое. Значит, подумал он, на все про всё у меня есть пятнадцать секунд и ни секундой больше. Да и то, это в лучшем случае.

"А ведь я ожидал чего-то подобного" – неожиданное веселье охватило его предчувствием приключения, несказанно удивив. Адреналин мгновенно переполнял его кровь, так что она, как показалось, даже забурлила и рвалась в бой. Что, несомненно, ещё больше уменьшило общее количество оставшегося в легких кислорода. Но какая теперь разница? – Бой! Упоение схватки – что может быть слаще для бога? Бога, какого еще бога? Бога? И в это мгновение он осознал, что воздух ему не нужен, потому что он не человек.

Где-то вдали, у горизонта сгущалась непроницаемая тьма, которая, как казалось, постепенно поглощала этот мир. И работы ей осталось, на первый взгляд, не так уж и много. Звёзд над головой не было, все небо было застлано клубящимся дымом зеленовато-жёлтого цвета. А жаль, без звезд так скучно!

Все эти, то логичные, то странные мысли пронеслось в голове Егора, пока он рассматривал фигуру, стоящую впереди. Мозг работал как автомат, оценивая обстановку, выдвигая варианты действий и отбрасывая заранее неудачные. Но даже необычный мозг Соколова не видел ни одного варианта, приносящего успех и победу. И он точно знал, почему. – Просто потому, что такого варианта не существовало в принципе. Поняв это, Егор улыбнулся и исчез.

* * *

Перед ним, метрах в трех, не более, стояла Кали. Её трудно было спутать с кем-то другим, Нараяна и не спутал. Громадного роста обнаженная женщина с кожей темно-синего цвета и по локоть отрезанными человеческими руками, скрепленными на ее поясе в виде набедренной повязки. В верхней правой руке (всего их четыре) она держит окровавленный меч, разрушающий, как говорят, любые сомнения и двойственность. В нижней левой руке она держала голову демона, символизирующую отсечение эго – саму идею о том, что "я есть тело", которую она уничтожает. И правильно делает, кстати, так себе идейка. Гирлянда черепов, свисающая с шеи, является воплощением колеса сансары – череды бесконечных и бессмысленных человеческих воплощений, не сохраняющих даже памяти о прошлом. Правой верхней рукой она делает защитный жест, прогоняющий страх, в то время как правой нижней рукой благословляет к исполнению всех желаний. Нараяна улыбнулся: его желания сегодня исполнятся. Три глаза на лице Кали управляют тремя силами: творением, сохранением и разрушением, и соответствуют трем временам: прошлому, настоящему и будущему. Темно-синий цвет ее кожи – цвет космоса, бесконечности и, конечно, смерти – куда без неё?

– Здравствуй Калика Каларатри, давно не виделись! – мысленно поприветствовал Нараяна. Егор исчез, а с исчезновением инкарнации пропала и необходимость в дыхании. Теперь ничто не мешало и ничто не торопило. Слова не прозвучали в этом мире, да они были здесь и не нужны. Две сущности, стоявшие друг перед другом, людьми не являлись, а потому слышали и понимали друг друга без слов.

– И тебе привет, Тот, в Ком люди находят убежище!

– Зачем пришла?

– Убить тебя.

– Меня? – расхохотался называемый Основой бытия, и хохот его прогремел громом под небесами. – Так чего же ты ждешь, ведущая к смерти? Я разрешаю тебе попробовать!

Будто только и дожидаясь этого разрешения (а может и на самом деле так) быстрая рябь прошла по рукам Кали и вот уже в каждой из них меч. Никто не смог бы уловить ее движения, когда она внезапно оказавшись рядом с Нараяной, и четырьмя мечами одновременно нанесла удар крест-накрест. Но он увидел. Удар был страшен и своей мощью и своей сутью, поскольку был нанесен сразу в прошлом, настоящем и будущем. От него нельзя уклониться, его нельзя избежать, от него невозможно укрыться ни в пространстве, ни во времени. Невозможно ни для кого из смертных.

Вот только мечи всего лишь прошли сквозь воду, которой стал Нараяна, и которая так же легко сомкнулась обратно, как и была рассечена. А Сын вод продолжал хохотать так, словно все происходящее его ужасно забавляло:

– И это всё, на что ты способна, синяя?

Длинный кроваво-красный язык мелькнул между зубами богини смерти, облизывая синие губы, и сильнейший вихрь обрушился на Нараяну, расплескивая воду по сухой, как высохшая губка земле, мгновенно впитавшей ее. И вновь мрачный пейзаж, поглощаемый тьмой, опустел перед её глазами.

Кали победно улыбнулась и подумала, что это было совсем просто, не замечая, как тонкая струя воды вдруг вырвалась из земли у нее за спиной, мгновенно стягивая шею. Один удар сердца, если бы оно было у Кали – и вода превратилась в лед, режущей петлей сорвавший её голову с плеч. Нараяна, продолжая хохотать, оттолкнул от себя обезглавленное тело:

– Ты права, синяя, это было просто. А я уже размечтался о настоящей схватке! В следующий раз, я надеюсь, ты подготовишься лучше. То, что было сегодня, было скучно, Кали.

И Нараяна отвернулся от падающего тела.

* * *

И Егор обернулся к лежащей Наташе. Та еще не пришла в сознание, но он знал, что с ней все будет хорошо. Вновь быстро склонившись над ее телом, он добавил несколько штрихов пальцами, сложенными определенным образом: маленький, безымянный и средний соединены в щепоть, средний полусогнут, а указательный прямой, как стрела. Потом встал и осмотрелся вокруг. Да, подумал он, ущерб причинен немалый. Но, думаю, хозяину кафе компенсация не светит. Скорее всего, случившееся признают террористическим актом покушения на дочь президента. Тут хозяину надо думать не о компенсации, а о том, чтобы самому не попасть под подозрение. Впрочем, Егора это не касалось. Всё хорошо, что хорошо кончается. А попытка убийства любимой дочери уж точно убедит папочку, что ее надо держать поближе к себе. Думаю, место секретаря президента ей обеспечено. Он опять улыбнулся и подумал: всё, что ни делается, всё к лучшему.

Вдали завыла полицейская сирена, а любопытные зеваки, соблюдая максимальную осторожность, но не в силах победить любопытство, уже пробирались к разбитой витрине. Возможно, кто-то и впрямь хотел помочь, вот только вряд ли хоть один из них рассчитывает найти здесь кого-то живого.

Егор, еще раз взглянув на Наталью и заметил, что её веки дрогнули. Лишь после этого он сделал шаг вперед и исчез. Очевидцы происшествия в один голос твердили потом полицейским, что девушка была в машине одна.

* * *

– Кто позволил тебе натравить эту мерзость, – Мессия скривил губы, – на мальчика, Падший? Кем ты себя возомнил? Что вообще означают эти твои действия? Объясни, я разрешаю.

Учитель сидел на песке и смотрел на живую картину, разворачивающуюся на полотне бескрайней пустыни. На этой картине синяя женщина и смуглый мужчина сражались друг с другом. Впрочем, схватка больше напоминала наказание нашкодившего ребенка, что привело Его в благодушное настроение.

– Но, Учитель, если его постоянно от всего охранять, как это делаешь Ты, Егор никогда не продвинется на пути познания самого себя и не сможет стать большим, чем является сейчас: по сути, мальчишкой, развлекающимся переделкой истории в разных мирах собственных иллюзий. К тому же, я помог ему в его планах. Теперь папочка будет держать дочку при себе. Егор получил еще один урок, а Нараяне все равно ничего не угрожало – так, немного размялся и не более.

– Ты не ответил на вопрос, – спокойно заметил Учитель.

– Это и есть ответ, – еще ниже склонил голову Падший. – Я ведь тоже ответственен за него, ведь изначально это я всё это затеял. Я прошу прощения, Учитель, но вынужден повторить то, что уже произнес: ему изначально это ничем не грозило. Там даже самой Кали не было, так – одна из её многочисленных инкарнаций. Небольшое напоминание для Соколова, что не один он самый умный и ему следует развиваться дальше, а не почивать на лаврах.

Лицо Падшего оставалось спокойным, но в глазах плескался ужас, что не ускользнуло от мимолетного взгляда Мессии.

– А ты у нас, значит, самый умный?

– Ты, знаешь, что это не так, Мудрейший.

– Ненавижу лесть, – тем же спокойным и даже чуточку безразличным голосом констатировал Машиах.

Падший предпочел промолчать.

Учитель задумался, продолжая вновь и вновь рассматривать картину сражения на песке, бесконечно повторяя её.

Прошла вечность. Впрочем, там, где они сейчас находились, вечность означает не какой-то большой промежуток времени, а отсутствие времени. Наконец, вновь раздался тихий голос:

– Ты думаешь, Люцифер, что твои мысли скрыты от меня?

– Нет, Учитель, я никогда так не думал.

– Один раз подумал, поэтому и стал Падшим, – изобразил подобие улыбки Учитель. – Потом подумал еще раз в той пустыне искушений. Помнишь?

Тот склонился еще ниже, хотя, казалось, ниже уже некуда, и что-то неразборчиво пробормотал.

– Впрочем, ты и сейчас так думаешь. Думаешь, думаешь, – хмыкнул Мессия и махнул рукой в сторону открывшего было рот Падшего, – не спорь со Мной, это глупо.

Падший закрыл рот и уткнулся головой в песок.

– Но в чем-то ты прав, хотя, конечно, и преследуешь свои собственные цели, а вовсе не заботишься о росте самопознания Егора. Просто это тебе сейчас выгодно, – Учитель внимательно посмотрел на Падшего, – и Я, конечно, знаю почему. Впрочем, это даже интересно.

– Пока Ты его охраняешь от всего, Учитель, он не поумнеет, – решился все же открыть рот Люцифер.

– Хорошо, – Мессия слегка хлопнул по песку ладонью, и живая картина исчезла, как будто ее никогда и не было в этой бескрайней желтизне. – Посмотрим, что из всего этого получится. Иди.

Падший встал, потом вновь поклонился до самой до земли, скрывая довольную ухмылку, промелькнувшую на его лице, и исчез.

– Почему они всегда думают, что смогут меня обмануть? – удивленно произнес Мессия. – Почему ничто не научает их тому, что все их замыслы для меня как день вчерашний, когда он прошел?

Он пожал плечами и добавил:

– Впрочем, это тоже не секрет для Меня.

И с последними Его словами исчез мир.

Глава XXXI

1978 год, СССР.

Один из вопросов, который во все века волновал философов, теологов, а потом и психологов, социологов и даже экономистов – это вопрос о счастье. Что такое счастье? О феномене счастья написаны книги, ему даны длинные и невразумительные формулировки, но оно так и остается загадкой, волнующей умы. Все методики счастья на поверку оказываются методиками либо по достижению успеха в жизни или в бизнесе, либо по релаксации, либо просто банальным выкачиванием денег из доверчивого населения. Люди хотят быть счастливыми, поэтому шарлатаны в этой области всегда были и будут востребованы. Счастье – это чувство и ему нельзя научить, его либо испытываешь, либо нет. И далеко не факт, что достигнув своей цели, своей мечты, к которой ты стремился всю жизнь, ты испытаешь чувство счастья. Скорее всего, нет. Максимум – чувство удовлетворения, гордость, но, может случиться, что и разочарование. Ибо мечта хороша лишь своей недоступностью, удаленностью. А воплотившаяся мечта мгновенно становится обыденностью. Да и присмотревшись к ней поближе, не исключено, что ты задашь сам себе вопрос: "неужели это и есть то, к чему я так долго стремился?"

Счастье – это самый большой миф человечества. С точки зрения химии – всего лишь переброс сигнала между двумя нейронами через синапс, совершаемый несколькими нейромедиаторами, имя которым – дофамины, серотонины и эндорфины. К сожалению, и это не счастье, это всего лишь эмоция, то есть реакция на счастье. А потому, как бы ни пыжились химики и другие ученые, они не в состоянии описать счастье. Максимум – процесс получения эмоций.

Но если бы сейчас Егора спросили, что такое счастье, он бы ответил без малейших раздумий – "это Ольга", а всех, пытающихся узнать подробности, послал бы подальше. Конечно, он не имел в виду, что вот эта конкретная девушка по имени Ольга является материальным воплощением счастья в мире. Он даже не думал таким образом. Но, когда он видел ее, слышал ее чуть хрипловатый голос, смотрел в глаза и держал за руку, он был полностью и абсолютно счастлив. И если бы Мефистофель, сотворенный калининградским гением Гёте, вдруг случайно проходил мимо и ненароком предложил Егору остановить это мгновенье, ибо ничего более прекрасного в его жизни уже не будет, Егор не стал бы терзаться сомнениями, подобно литературным страдальцам, а просто бы прошептал: "Остановись мгновенье!". При этом, даже не задумываясь о последствиях, просто констатируя самый очевидный в мире факт: данное мгновение прекрасно и он хочет, чтобы оно длилось вечно. А как показала вся дальнейшая жизнь, лучше этого в ней так ничего и не случилось. Было много всего разного: как грустного, так и радостного. Была боль и разлука, были встречи и расставания, была смерть близких и радость рождения самого родного по плоти человека. Была любови, были волнующие чувства и пропасть падения, было всё. Но такого счастья не было больше никогда.

Часто случалось такое, что когда Ольга что-то рассказывала ему, он в какой-то момент переставал слышать слова, сливающиеся в его голове в одну чарующую мелодию, по волнам которой он плыл и плыл и плыл, периодически кивая и соглашаясь, если ощущал намек на вопрос с ее стороны. И, в конце концов, Ольга не выдерживала и обижалась, потому что ей казалось, что он ее не слушает, думая о чем-то своем. Что, конечно, было совсем не так. Он не просто слушал её, он вообще только её и слушал. Не слова, которые она говорила, а её саму – всю, целиком. А кивал и соглашался лишь потому, что он и правда здесь и сейчас был с ней во всем согласен. Влюбленный идиот, скажут многие. Что ж, возможно, так оно и есть, но влюбленному идиоту нет дела до завистливых комментаторов.

Как-то Ольга, решив показать свой женский противоречивый нрав, взяла и запретила ему с ней соглашаться. Егор даже не подумал возражать – приказ есть приказ! И с тех пор он не соглашался ни с чем из того, что она говорила, предлагала, констатировала. Ей стало интересно, и какое-то время она развлекалась, задавая ему каверзные вопросы, типа:

– Тебя зовут Егор?

– Нет, – послушно отрицал он.

– Ты человек?

– Нет?

– Ты умный?

– Нет.

Она хохотала до упада, хватаясь за живот и демонстрируя этот фокус своим подругам. Те тоже веселились по полной, в душе завидуя Ольге. А Егор был доволен тем, что сумел угодить любимой хоть в чем-то.

Но как только она задала ему свой коронный вопрос "Любишь ли ты меня?" и выслушала ответное "Нет", ей эта игра сразу разонравилась, и она отдала какое-то новое распоряжение, кои фонтанировали из нее беспрерывно и вносили разнообразие в невинные девичьи шалости.

А иногда всё было наоборот. Он грозно говорил:

– Не жена ли ты мне?

– Так, муж мой, – потупив глаза, скромно отвечала она.

– А если так, – еще более грозно спрашивал он, – то боишься ли ты меня по заповеди Божьей?

– А что за заповедь такая? – не выдерживала она взятой на себя роли, терзаемая женским любопытством.

– Я в кино видел, как поп говорил, что Бог велел жене бояться своего мужа, – терпеливо пояснял Егор.

Против такого аргумента возразить было нечего, в кино врать не будут, и Ольга опять вживалась в роль:

– Ой, боюсь, боюсь тебя, муж мой! – взвывала она и покорно склоняла голову. Но тут же ехидно тихонечко добавляла:

– Уж больно лик твой страшен, муж мой, аки у Бармалея!

И они оба вновь покатывались от хохота.

* * *

Как-то, гуляя по улицам, они проходили мимо церкви и Ольга предложила:

– Давай, зайдем? Я никогда еще не была там, а ты?

– И я не был, – отчего-то сразу оробев, ответил Егор.

– Так ты идешь или нет? – Ольга произнесла этот вопрос таким голосом, словно ждала, даже хотела, чтобы он сказал – нет, давай не пойдем, давай как-нибудь потом. Однако он быстро, словно сам боялся передумать, ответил:

– Идём!

И они пошли в это новое для себя приключение, решившись ступить на территорию доселе неведомого, загадочного и почему-то немного опасного. Воспитанные советской антирелигиозной пропагандой и родителями, церковь не посещавшими и дома о Боге не говорившими, о месте сем они имели самые смутные представления. Например, у Егора образ церкви, под которой он, конечно, понимал какой-то конкретный храм, был неразрывно связан со смертью, кладбищем, похоронами, траурным маршем Шопена и еще – старостью, ветхостью. Наверное, потому, что из всей их семьи, постоянной прихожанкой ближайшей церкви была лишь бабушка по материнской линии. Она иногда приносила оттуда какие-то черствые и безвкусные кондитерские изделия, называемые "просфорами" и заставляла Егора их есть. Он, не желая обидеть бабушку, совал просфору в рот, хотя ему это и было неприятно, а потом, отойдя подальше, тихонько ее выплевывал и с отвращением выбрасывал.

О религии у Егора были достаточно односторонние представления. Еще лет в десять, прочитав "Овод" Этель Лилиан Войнич, он настолько проникся презрением и даже злостью по отношению к церкви и ее служителям, что достал, хранимый доселе в серванте в одной из стоявших там ваз, свой собственный алюминиевый крестильный крестик, сломал его пополам и выбросил в мусорное ведро. Таинство его крещения, по словам матери, состоялось в месячном возрасте и он, понятно, о нем ничего не помнил.

Потом, через какое-то время ему попалась крайне весёлая книга француза Лео Таксиля "Занимательная Библия для взрослых и детей" со смешными картинками, над которыми он вдоволь повеселился, как и над действительно занимательно написанным текстом. После этого злость к церкви у него ушла, и осталось лишь ощущение некой жалости к этим бедным и недалеким старушкам, которые верят всякой ерунде, позволяя попам дурить себе головы. И сейчас, вступая на порог храма, как ему казалось, он вступал на порог старости, тлена, гроба и смерти. То есть, всего того, что очень далеко от молодости и кажущей бесконечной жизни, которая, разумеется, еще вся впереди.

Действительно, странно, церковь в большинстве своем посещали тогда именно старушки, а не старички. Впрочем, насколько он мог судить потом, соотношение полов в церкви и после развала СССР не сильно изменилось. По-прежнему женская часть человечества делала выбор в пользу религии, как минимум, в два, а то и в три раза чаще, чем мужская. С чем это было связано, он не понимал. То ли с тем, что женщины в среднем жили дольше мужчин и, похоронив мужа, заняться им было больше нечем, вот и находили для себя развлечение, веря во всякую ерунду, что втирали в их головы попы, и неся свои кровные денежки в церковь. То ли мозг мужской так устроен, что он менее склонен доверять поповским байкам, предпочитая походам в церковь партию в домино, подкрепленную пивом из ближайшего ларька. Кто его знает, но цепочка в голове Егора складывалась именно таким образом: старушки – церковь – кладбище. Ну, а раз так, то ему в этой цепочке места нет по определению. Он мужчина, он еще молод, на кой ляд ему религия? Однако, проходя мимо храма (в их городе церквей было много, но действующих лишь две), из которого слышались звуки протяжного пения, он испытывал порой некое странное предчувствие, теснившее ему грудь. Словно с храмом в его жизни что-то связано – нет, не сейчас, только ещё будет когда-то. От этого веяло настоящей тайной, но он старался не придавать подобным ощущениям большого значения, ну, мало ли что может показаться!

Мальчишками они играли порой на развалинах церквей, стараясь не попасть ногами в "мины" человеческих отходов, заложенные здесь по всем углам. Да, это факт – как и предыдущее, их поколение ходило в разрушенные храмы по большой нужде, не говоря уж о маленькой. Не подумайте, вовсе не из какого-то принципа, типа – вот вам, церковникам, за крестовые походы и костры инквизиции! Просто в их городе был всего один общественный туалет – в центре. Туалет был бесплатный, очень грязный и, как говорится, "типа очко". То есть, там были две дыры в бетонном полу на небольшом возвышении и… всё, больше там ничего не было. Кажется, не было даже двери, не говоря уже о таких буржуазных излишествах, как бумага (о том, что она бывает еще и туалетная многие тогда только слышали) или, к примеру, умывальник.

И потому, разбросанные в самых разных местах города полуразрушенные храмы как нельзя лучше подходили для отправления естественных потребностей населения, словно специально для этого и оставленные предусмотрительными властями. Особенно для мальчишек, проводивших на улицах все свободное время и вечно занятых своими важными мальчишескими делами. Ну, не будешь же каждый раз домой бегать из-за всякой ерунды? Тут же война у них! Заброшенный храм – это разбомбленная Брестская крепость, которую надо защищать от фашистов. Здесь очень толстые стены, за которыми всегда можно спрятаться от вражеского: "та-да-да-да-да" и подпрыгивающей в руке палки, изображающей автомат. А потому на обиженный вражеский крик "я тебя убил, падай!", всегда можно крикнуть в ответ: "не-а, ты в стену попал!".

Егор улыбнулся этому эпизоду, всплывшему из детства, недавнего и уже такого далекого для него сейчас. Он вспомнил кое-что еще, а именно – свое стихотворение, которое он напишет десятилетия спустя. Тогда он не подумал даже, как такое может быть, как можно вспомнить будущее, просто воспринял как нечто вполне естественное и даже не удивился. А после всего произошедшего с ними в храме, вообще напрочь забыл об этом. Но сейчас строчки поплыли в голове:

А в детстве жили мы без Рождества.

Привычно обходились Новым годом.

И под советским нашим небосводом

Светили нам другие божества.

В разрушенных церквях играли мы

В войну, стреляя палками друг в друга.

Внезапно замирая от испуга

Когда казалось вдруг, что со стены,

С фрагмента фрески, сбитой топорами

В твои глаза заглядывает Бог.

Но тут друзья кричали "хенде хох!"

И обрывалась связь между мирами.

Мы в детстве не учили "Отче наш".

Мы пели про костры и про картошку.

А если и молились понемножку,

То больше понарошку, как кураж.

Не знавшие рождественской звезды,

Мы звездами кремлевскими гордились.

А в небе зимнем ангелы кружились,

С улыбкой грустной глядя с высоты.

Но вот и к нам, не знавшим Рождества,

Христос звездою утренней нисходит.

И в наших душах отблески находит

Казалось бы забытого родства.

Надо же, подумал Егор, я еще помню эти стихи, хотя, сколько лет прошло! И тут же словно споткнулся мысленно: сколько лет прошло? Еще нисколько не прошло! Покатав эту мысль в голове так и этак, он решил подумать об этом позже, загадок в последнее время и без того хватало. А потом и вовсе забыл.

* * *

Вот и получалось, что, с одной стороны, церковь для него была чем-то обычным, повседневной частью пейзажа, местом детских игр. Но, с другой стороны, в том храме, в который они заходили сейчас – в храме действующем, а не заброшенном, было что-то неуловимо таинственное, неведомое и, как всякая тайна, притягательное. И сейчас, после предложения Ольги зайти в церковь и промелькнувших воспоминаний детства, он почему-то подумал не о смерти и кладбище, а о некой тайне, загадке, скрывающейся за храмовыми дверями. Загадке, имя которой – вечность.

Робко поднявшись по ступеням, они остановились перед железными дверями. Было не заперто, и Егор острожное потянул. Дверь была тяжелая, но открылась неожиданно легко. Он хотел пропустить, как это положено галантным кавалерам, Ольгу вперед, но она зашипела ему в ухо: "Иди ты первый" и спряталась за его спину.

Бравируя, Егор ободряюще ей улыбнулся и вошел в нечто вроде прихожей, которая заканчивалась еще одними дверями, но уже деревянными. Эти почему-то открывались гораздо туже, но, в конце концов, они с Ольгой оказались в полутемном помещении, в котором царила тишина, мерцали редкие свечи и, кроме них двоих, не было больше никого.

Они не знали, нормально это или нет, поскольку оба впервые переступили порог храма. Однако рассчитывали все же, что здесь кто-то будет. Скорее всего, тот, кто погонит их прочь, ведь они явно не похожи на привычных в этом месте старушек.

Но вокруг была тишина, откуда-то сверху лился неяркий свет из узких длинных окошек и чуть потрескивали свечи возле одной большой и темной иконы. Постепенно их глаза привыкли к освещению, и они огляделись вокруг. Их окружали стены и колонны, и иконы, иконы – много икон. А впереди было что-то вроде целой стены из икон с большими воротами посредине, сейчас закрытыми. Но в этой стене сбоку была приоткрыта небольшая дверца. И Егора словно потянуло туда, мягко, но неумолимо – так, что противиться этому зову было совершенно невозможно. Однако он сумел преодолеть желание, и крепко взяв робеющую Ольгу за руку, подошел к той иконе, у которой горели свечи. Изображение и правда было очень темным, даже на вид старым, но приглядевшись, Егор с удивлением рассмотрел голову мужчины с трема лицами, каждое из которых словно наезжало на другое. Ольга, тоже присмотревшись, тихонько охнула:

– Что это такое?

– Троица, – спокойно ответил Егор, сам удивляясь тому, что говорит, – три Личности составляют одну неделимую Личность. Очень редкая, кстати, икона.

– Откуда ты знаешь?

Егор лишь пожал плечами, он не знал, откуда ему это известно. Наверное, подумал он, читал когда-то, потом забыл, а сейчас, вот, увидел и вспомнил. Читал он и правда, очень много, был заядлым книгоманом, пронеся эту любовь к чтению через всю жизнь.

Постояв еще немного возле этой странной иконы, они пошли дальше и постепенно приблизились к деревянной стене, сплошь состоявшей из рядов икон. Иконы были и на закрытой двери посредине стены. Кто только ни был там изображен! Но в основном бородатые мужики и женщины, закутанные в одежды с головы до ног.

– Нам туда, – вдруг сказала Ольга, указав на приоткрытую дверцу в стене из икон.

На что Егор, сам от себя не ожидая таких слов, произнес мягко, но непреклонно:

– Женщинам туда нельзя.

– Не повторяй чужие глупости, – твердым и громким голосом произнесла Ольга, – мне можно.

А Егор опять лишь мысленно пожал плечами: можно, так можно, ему-то что? Он еще раз огляделся – ни души. Посмотрел на приоткрытую дверцу, словно приглашающую внутрь и решительно направился к ней, не отпуская руку Ольги.

Войдя, они осмотрелись. Здесь было светло, из двух широких окон лилась дневная зимняя белизна. На стенах висели большие картины, яркие, в золотых рамах. Они были совсем не похожи на старинные, явный новодел. Посредине комнаты было что-то типа большой тумбы, с деревянной резьбой по бокам. Сверху тумбы, на белой скатерти стояло большое распятие, и лежала толстая книга. А по бокам были витые свечи.

Едва переступив порог, Егор моментально внутренне преобразился, сразу почувствовал себя уверенно, как будто пришел туда, где бывал очень много раз. И не просто бывал, а как бы даже и работал здесь. Нет, не работал, из тумана всплыло правильное слово – "служил". Он привычно подошел к алтарю, погладил его ладонями, провел пальцами, едва касаясь, по распятию и, открыв лежащую рядом Библию, прочитал вслух: "Дух Господень на мне: егоже ради помаза мя благовестити нищым, посла мя изцелити сокрушенныя сердцем, проповедати плененным отпущение и слепым прозрение, отпустити сокрушенныя во отраду, проповедати лето Господне приятно", и улыбнулся.

А Ольга неожиданно по памяти продекламировала то же самое по-русски: "На Мне Дух Господа, Он помазал Меня. Он послал Меня бедным возвестить Радостную Весть, пленным объявить о свободе, слепым о прозрении. Он послал Меня освободить угнетенных, возвестить, что настало время милости Господней".

Егор улыбнулся еще шире и неожиданно произнес: "Пне́вма Кири́у эп эмэ́, гху гхи́нэкэен эхрисе́н мэ". А Ольга склонила голову и добавила: "Си́мэрон пэпли́ротэ гхи гхрафи́ гха́ути".

Едва они произнесли слова сии, как просветлели лица их, словно два солнца, и одежды стали ослепительно белыми как свет.

– Приветствую тебя, супруга моя возлюбленная! – прошептал он.

– И я приветствую тебя, свет очей моих, супруг мой! – ответила она.

Свечи, стоящие на алтаре, одновременно вспыхнули и ровно засветились, а страницы алтарной Библии, которые быстро и сами собой вдруг стали перелистываться, так же неожиданно остановились. Егор повернул голову, прочитал и удовлетворенно улыбнулся.

– Что там написано? – быстро спросила Ольга.

– "И вы помазание имате от святаго, и весте вся".

– На вас помазание Святого и вы знаете всё… – машинально перевела на русский Ольга.

Она посмотрела вокруг, и каждая деталь была ей знакома, всё на своих местах. Когда она останавливала взгляд на чем-то чуть дольше секунды, эта вещь начинала светиться, словно для того, чтобы Ольга могла лучше ее рассмотреть. Егор же подошел к широкому окну и увидел там вовсе не зимний двор храма, а красное закатное солнце, наполовину уже опустившееся в бескрайние воды океана. По белому песку пляжа, взявшись за руки, шли юноша и девушка, чему-то весело смеясь и иногда останавливаясь для того, что слиться в поцелуе. Это мы с Ольгой, подумал он, и на душе стало легко и спокойно, как, может быть, не бывало еще никогда в жизни. Он повернулся к любимой, чтобы спросить ее, видит ли она то же самое…

И в этот момент что-то опять изменилось, словно резко упал занавес. Погасли свечи на алтаре, исчезло свечение вокруг них и они услышали испуганный голос:

– Вы как сюда попали?

Они обернулись к дверце в алтарной перегородке и увидели лицо бабульки-божий одуванчик. Это сравнение пришло им в голову одновременно, поскольку она именно так и выглядела. Можно сказать, классический божий одуванчик. И это было так неожиданно и смешно – это выражение откровенного ужаса на милом старушечьем личике, что они одновременно прыснули смехом, тут же зажали рты, сделав покаянные лица:

– Да мы только посмотреть зашли, бабушка, – извиняющимся тоном сказала Ольга.

– Ну-ка, быстро отсюда выходите! – уже более уверенным тоном громко зашептала бабуля. – Нельзя входить сюда, а особенно девицам!

И для большего эффекта он строго погрозила пальцем Ольге:

– Давай, быстро выходите, а то Бог накажет!

Они не стали спорить и вышли из алтарной части. И увидели, что в зале, оказывается, есть люди – несколько человек, уставившихся на них.

– Идите, идите из храма! – замахала на них руками женщина, которая при ближайшем рассмотрении оказалась не такой уж и старой. Просто одежда на ней была такая – старушечья, да платок повязан по самые брови. Вот им и явилось видение "божьего одуванчика".

Уже на выходе, Олег на секунду задержался и спросил у женщины:

– А за что Бог накажет?

Но та молча закрыла за ними двери, и не подумав вступать в богословскую дискуссию. Егор даже подумал, что она сейчас пробормочет под нос что-то, типа: "ходют тут всякие", но обошлось.

Ольга с Егором посмотрели друг на друга, одновременно, будто репетировали этот жест, пожали плечами и, взявшись за руки, вышли в белизну заснеженного города.

Когда уже проходили через церковную ограду, Ольга вдруг остановилась, потерла варежкой лоб и сказала:

– Слушай, хорошо, что мы все же не зашли за эту стенку с иконами, а то еще подумали бы, что мы воры.

Егор промолчал. Он-то и не собирался туда идти, это Ольга все рвалась, интересно ей было посмотреть. Хорошо, что не зашли. Точно бы подумали, что они воры. Еще бы милицию вызвали. Ведь, в церквях, говорят, много всего ценного есть.

Вот только одна мысль не давала ему покоя. Ему казалось, что было какое-то стихотворение. Но какое стихотворение, когда было, о чем оно было – мысль словно змея выскользнула из головы. И если бы через минуту кто-то спросил Егора о стихотворении, которое, якобы, он вспомнил, то он бы искренне удивился подобному вопросу. Не было никакого стихотворения! Между нами – и не могло быть, ибо до него еще долгие десятилетия.

Глава XXXII

Июль 1945 года, СССР

Первого июля вышел приказ наркома обороны о переименовании Рабоче-Крестьянской Красной армии в Советскую армию. На конец июля 1945 года численность армии СССР составляла чуть больше 10 миллионов человек, учитывая войска в Европе и на территории самого СССР. Была отменена демобилизация и вывод войск из оккупированных стран. Более того, в Германию, Норвегию, Австрию, Венгрию и другие страны перебрасывались свежие части, а старые доукомплектовывались и частично перевооружались. Так, новые тяжелые танки, выпускавшиеся с мая 1945-года и имевшие в другой реальности название ИС-3, а в этой истории, в связи со случившимися событиями, переименованные в БК-45, к концу июля должны поступить в боевые части в Европе в количестве 550 штук.

Без излишней скромности можно сказать, что по четырехлетнему военному опыту на июль 1945 года Советская армия была самой сильной сухопутной армией мира – без вариантов. В составе действующей армии, в резерве Ставки Верховного Главнокомандования, на западных, южных и дальневосточных границах имелось 9 миллионов 412 тысяч человек личного состава, 144,2 тыс. орудий и минометов, 15,7 тыс. танков и самоходно-артиллерийских установок и 22,6 тыс. боевых самолетов. Сухопутные войска насчитывали 8 миллионов 118 тысяч человек, Военно-Воздушные Силы – 633 тысячи, Военно-Морской Флот – 452 тысячи и войска ПВО – 209 тысяч человек

В то же время, общая численность вооруженных сил США к лету 1945 г. составляла 11 миллионов 923 тысячи человек. Из них в армии – 8 миллионов 53 тысячи, военно-морском флоте, включая морскую пехоту и береговую охрану, – 3 миллиона 870 тысяч человек. Из состава армии 3 миллиона 359 тысяч (42 процента) находилось в США, в оборонительных округах и базах на Аляске, в Канаде, в районе Персидского залива и в Южной Атлантике. На островах Тихого океана и в Юго-Восточной Азии насчитывалось 1 миллион 394 тысяч человек (17 процентов). В Европе же и в бассейне Средиземного моря находилось 3 миллиона 300 тысяч человек (41 процент). Организационно сухопутные войска США состояли из 11 полевых армий, 23 армейских и одного воздушно-десантного корпусов, а также 90 дивизий (67 пехотных, 16 бронетанковых, кавалерийская, горная и 5 воздушно-десантных). Всего в составе сухопутных войск было 51,8 тыс. орудий и минометов, 12,8 тыс. танков. Особенно к 1945 году выросли военно-воздушные силы. Общее количество боевых самолетов достигло 67,7 тысяч, в том числе 42 тысячи в ВВС армии и 25,7 тысячи в военно-морском флоте

А ведь были еще англичане и французы! Численность армии Великобритании на лето 1945 года составляла 4 миллиона 500 тысяч человек. На их вооружении числилось 31,6 тыс. орудий и минометов, 5,4 тыс. танков и самоходно-артиллерийских установок. В основном это была отечественная боевая техника, хотя некоторое количество ее было получено в 1944 г. от США.

Вооруженные силы Франции к лету 1945 г. находились еще в стадии организации, комплектования и оснащения боевой техникой. Французская действующая армия, имевшая около 560 тысяч человек, была оснащена главным образом американским и английским вооружением. Восстанавливался военно-морской флот, который включал 50 боевых кораблей основных классов и некоторое количество вспомогательных судов.

Таким образом, к июлю 1945 г. войска бывших союзников располагали в Европе крупными вооруженными силами, обладавшими большой огневой мощью, ударной силой и мобильностью. Но как только американцы срочно рванут домой, а другого выхода у них не будет, поскольку если они потеряют США, то они потеряют всё, вся эта огневая мощь, ударная сила и мобильность сократится резко и для бывших союзников – фатально.

После ухода американцев нужно будет занять их место и быстро вытеснить остальных бывших союзников с территории Германии в первую очередь. Германия должна стать единой и просоветской. Нельзя допустить раскола Германии на два противоборствующих лагеря.

Одновременно с началом боевых действий в Европе следовало одним ударом уничтожить производство и запас (если он у них уже был) атомного оружия в США. Конечно, на настоящее время у США было всего две атомные бомбы и те еще не до конца готовы. Сбрасываться на Хиросиму и Нагасаки они будут по готовности, именно поэтому операция не была проведена в один день, поскольку после удара по Хиросиме, вторая бомба была готова только через два дна и на третий использована. Но еще несколько бомб находились в стадии производства.

Учитывая всё вышесказанное, операция по оккупации большей части Европы должна быть проведена в кратчайшие сроки. Этому вопросу и посвящено было сегодняшнее заседание, на котором присутствовали Брежнев, Жуков, Молотов, Кузнецов, Круглов и Соколов.

Они уже выслушали доклады Жукова, Круглова и наркома ВМФ, адмирала флота Николая Герасимовича Кузнецова (ему была подсажена матрица сознания Владимира Львовича Касатонова, в 2020-м – вице адмирала, заместителя Главкома ВМФ) о состоянии армии, флота и войск НКВД, о проводимых мероприятиях по подготовке к наступлению в Европе. Несмотря на то, что все были полны решимости, чувствовалась и некая неуверенность.

Последним из всех Брежнев предоставил слово майору НКВД Егору Николаевичу Соколову. Представлять его не было необходимости, поскольку через свои матрицы каждый из присутствующих имел некоторое представление о том, кто это такой.

– Товарищи! – начал Егор. – Вы все знаете, что мы победим. Вопрос об этом даже не стоит. Но при этом все понимают, что времени у нас мало. Сейчас у нас есть шанс, пока еще есть. И если мы им не воспользуемся, то мир вновь ждет гегемония США, диктат доллара, не прекращающиеся никогда санкции для СССР и все остальное, сопутствующее этому.

Очень многие из современников автора спросили бы: что же в этом плохого? Но автор не будет отвечать этот вопрос, поскольку все, кому это непонятно, к настоящему моменту уже забросили эту книгу подальше. А тем, кто все же продолжает читать, ничего объяснять не надо.

– Вы сейчас думаете о потерях, – продолжил Соколов и лица присутствующих посуровели, – но, как и вы, я свою задачу вижу в том, чтобы по максимуму сократить эти потери. Для этого наш удар должен быть сокрушительным и одновременным. Вот что я для этого сделаю. Я обеспечу пространственные порталы таким образом, чтобы артиллерия, дающая залп на территории СССР поражала заданные цели, как на территории Европы, Англии, США, так и в любой точке мира, где есть войска наших противников. Ваша задача, товарищи, определить цели: воинские соединения, авианосные соединения и другие цели флота, базы снабжения, склады боеприпасов и военной техники, аэродромы, штабы, центры управления, военные заводы, лаборатории – все, что вы посчитаете нужным, где бы это ни находилось, для того, чтобы одним ударом нанести такой урон противнику, от которого он уже не сможет оправиться. Главное, чтобы хватило боеприпасов на все это. В этом ударе мы должны использовать практически все, что у нас есть, чтобы удар был максимально эффективным. Так же я обеспечу порталы для авиации, чтобы взлетая с аэродрома, они уже через пять минут оказывались над нужными объектами в любой точки мира и, выполнив задание, точно таким же образом возвращались на аэродром приписки. Авиаударами по военным объектам США мы в том числе поможем и Мексике, а косвенно – Кубе, ибо война внутри США нам всем на руку. И только после этого удара наши танки пойдут в атаку. Надеюсь, там уже почти не с кем будет воевать. При этом говорю сразу: города противника мы бомбить не будем. Я знаю, что сейчас, да и через 70 лет, военные будут допускать бомбардировки городов противника, поскольку это является важнейшим фактором стратегии устрашении и паники среди населения. Но Советская армия так поступать не будет. Только окружение и блокада.

На последнем предложении Егор на полную мощность врубил "колесико гипноза", так, чтобы это соображение стало непреодолимым для слушающих. Теперь он был полностью уверен в том, что эти люди никогда в жизни не отдадут такой приказ.

– И последнее. – Егор сделал длинную паузу, на грани терпения. – Поскольку все здесь свои, хочу доложить, что достигнута договоренность с руководством ЕАФ из 1987 года соседней реальности. В назначенный час почти весь подводный флот СССР 1987 года будет перемещен в нашу реальность для нанесения массированного удара по подводным, надводным и береговым целям США и их союзников (в первую очередь – Великобритании) с целью лишить противника флота, как военного, так и транспортного, который может быть использован для переброски войск на европейский театр военных действий. В том числе и его инфраструктуры. Более того, предполагается уничтожать американский транспорт с войсками, перебрасываемыми из Европы или из другой части мира назад, в США. Это поможет мексиканцам в их войне, а так же сделает задачу по инициации "цветной революции" внутри США, которую начнет коренное население – американские индейцы при помощи негров, имеющих большой зуб на белых англо-саксов, более легкой.

А так же, если понадобиться, будут уничтожаться и те транспорты, которые могут пойти в Европу с военной помощью, если что-то сложится не так. Таким образом, мы без потерь или с минимальными потерями со своей стороны уничтожим немалую часть американской армии.

Так же предлагаю задействовать подводный флот из будущего одновременно и против японского флота. Сильный соперник под боком нам совершенно не нужен. Наши подлодки будут топить и тех и других. И пусть японцы думают на американцев и англичан, а американцы с англичанами – на японцев. Это для нас самый лучший вариант, который позволит нам получить наилучший расклад по результатам. Мы же свое присутствие в мировом океане обозначать не будет никак. Предлагаю так же, во избежание "дружественного огня" наш подводный флот на время действия подлодок из будущего, из портов приписки вообще не выводить. А надводный флот использовать лишь во внутренних морях.

Все молчали, переваривая услышанное и корректируя свои планы в соответствие с новыми данными. Наконец, нарком ВМФ Кузнецов, сглотнув внезапно вставший в горле комок, спросил:

– На какие силы мы можем рассчитывать?

Соколов открыл лежащую перед ним папку и зачитал:

– Мы полагаем, что в рейде смогут принять участие, минимум, 80 атомных ракетных подводных лодок со стратегическими баллистическими ракетами на борту. В их числе 6 самых больших атомных подлодок в мире за всю историю подводного кораблестроения из серии "Акула" проекта 941. А так же 45 подводных лодок с крылатыми ракетами надводного старта: 30 атомных (проекты 659 и 675) и 15 дизельных (проект 651). Кроме этого, 30 атомных подводных лодок с подводным стартом крылатых ракет (проекты 670 "Скат", 670М "Чайка", 949 "Антей" и 949А "Атлант"), их главной задачей будет уничтожение американских авианосных соединений. Плюс к этому 90 атомных торпедных (многоцелевых) подводных лодок (проекты 627 "Кит", 671, 705 "Лира", 685 "Палтус", 945 и 971 "Щука-Б"). Планируется участие семи небольших высокоскоростных атомных подводных лодок проектов 705 и 705К "Лира", не имеющих аналогов в мире даже в то время по скорости и манёвренности (скорость в подводном положении до 41-го узла). Они предназначены для уничтожения субмарин противника. И еще 50 дизель-электрических подводных лодок проекта 641, в их задачу входят боевые действия на дальних коммуникациях, минные постановки, разведка, противолодочные действия.

Таким образом, одновременно будет задействован подводный флот из 332-х, в большинстве своем – атомных лодок, суммарно обладающих таких вооружением, которое превосходит по мощности вооружение всех современных армий мира, вместе взятых.

Закончив чтение, Егор внимательно посмотрел на Кузнецова. Тот молча кивнул, достал из кармана кителя платок и вытер лоб.

А в зале вновь наступила тишина, в которой Брежнев одиноко хохотнул:

– Кто не спрятался от нашей разведки, мы не виноваты.

И действительно, во многом успех зависел лишь от данных разведки, ведь удар будет нанесен туда, куда они укажут.

– С расположением целей противника на август 1945-года наши товарищи из будущего нам тоже помогут. Ведь на настоящее время наши истории в этом плане пока еще почти идентичны, – вежливо улыбнулся Соколов.

* * *

30-го июля состоялась секретная встреча представителей высшего руководства СССР и Японии, результатом которой стало заключение договора о ненападении. Кроме этого, протоколы договора предусматривали, что СССР объявит войну США и начнет военный действия не позднее 10-го августа 1945 года. Договор закреплял передачу Японией СССР в обмен на помощь в войне с США, аннексированного у России Японией после войны 1904–1905 гг. Южного Сахалина, Квантунской области с городами Порт-Артуром и Дальним (г. Далянь), а также ранее уступленную Японии в 1875 году, основную группу Курильских островов, и закреплённую за Японией Симодским договором 1855 года южную часть Курил. Кроме этого, после победы над США и их союзниками, СССР получает контроль над лучшим портом Филиппин – Субик Бэй, а так же получает в свое распоряжение острова Куба и Гаити.

По тому же договору за Японией остается территория Манчжурии до Великой Китайской стены, на которой они уже создали марионеточное государство Маньчжоу-го, Шанхай, остров Хайнань, Пескадорские острова, острова архипелага Сэнкаку и острова Лианкур. Все остальные завоеванные территории Япония обязывается освободить.

Стороны расстались довольные друг другом. Японцы понимали, что без помощи СССР они лишатся вообще всего, что было ими завоевано, да еще и отдадут свое. А если СССР, подтверждая Ялтинские договоренности, начнет войну против Японии, то конец наступит очень быстро. И этим концом будет безоговорочная капитуляция. А уж потом победители поглумятся над ними. Поэтому, выхода у них не было. Здесь они теряли часть, там потеряли бы всё.

Руководство СССР так же прекрасно понимало, что война с Японией – союзницей СССР не позволит американцам (особенно американцам, для них это важнее) и британцам (в меньшей степени, они могут пожертвовать доверенностями с США для защиты своих интересов в Европе) высвободить войска для переброски с тихоокеанского на европейский театр военных действий для того, чтобы противостоять наступлению Советской армии. И это было очень важно.

* * *

В тот же день в Кремле Брежнев и Молотов приняли официальную делегацию Польши. В ходе дружеской встречи Молотов от лица СССР и от себя лично принес официальные извинения польскому народу за то, что под нажимом тирана Сталина он был вынужден заключить секретный договор с нацистами о разделе Польши. В подкрепление своих извинений Молотов объявил, что руководство СССР делает дружеский жест и возвращает республике Польша аннексированные СССР в 1939 году территории Западной Украины и Прикарпатья до 52 меридиана. Территории севернее его остаются в составе СССР. Таким образом, новая граница между СССР и Польской республикой пройдет по линии Брест-Литовск – Пинск и далее как есть сейчас.

СССР делает этот жест доброй воли, надеясь на дружбу и добрососедские отношения в будущем и в обмен на обещание объявления войны США в случае, если СССР такую войну начнет. Так же СССР обещает в этом случае не вмешиваться во внутреннюю политику Польши, не навязывать ей социалистический строй, если она решит иначе, и вывести все советские войска из Польши в течение пяти лет после окончания военных действий на Европейском континенте.

Представители Польши, и в мыслях не державшие подобного оборота событий, были в полном восторге, хотя разговор о войне с США их насторожил. Однако они мудро решили, что США далеко, а обладающий огромной военной мощью СССР не просто рядом, его войска пока еще стоят в Польше. Другими словами, выбора у них просто не было.

Представители сторон договорились, что передача оговоренных территорий будет проведена в течение трех месяцев с тем, чтобы все желающие выехать или остаться, могли это сделать. А так же освобождаемые СССР польские солдаты могли вернуться домой.

* * *

Во вторник, 31 июля 1945 года ровно в 13 часов вся страна собралась у домашних радиоприемников и уличных репродукторов послушать обращение к народу нового Генерального секретаря ЦК ВКП(б) Леонида Ильича Брежнева, которое анонсировалось еще за неделю. На большинстве предприятий это было начало обеденного перерыва, на что и было рассчитано – люди могли послушать обращение, а заодно покушать.

– Дорогие товарищи! – начал Леонид Ильич. – Мы с вами, вся страна, прошли очень большой и тяжелый путь, который закончился великой Победой! Со следующего года в стране появится новый всенародный праздник – 9 мая, который объявляется государственным выходным днем. И мы с товарищами сейчас думаем о том, как именно будет этот день проводиться. Но уже сейчас понятно, что это будет большое и торжественное событие с обязательным воинским парадом на Красной площади.

– Великая победа сплотила все народы Советского союза и сцементировала их навеки в один единый народ, имя которому – россияне. Отныне нет больше русских, казахов, украинцев, татар, грузин, азербайджанцев и всех остальных национальностей. Нам не нужно больше ни в чем разделяться друг с другом. Уже с 1 января 1946 года всем гражданам СССР будут выдаваться новые паспорта, где в графе "Национальность" – будет стоять "россиянин" или "россиянка", независимо от того, кем является гражданин по рождению. Никаких других национальностей в нашей стране больше не будет. Но почему? – спросит кто-то. И я отвечу: потом что с завтрашнего дня, то есть – с 1 августа 1945 года Союз Советских Социалистических Республик по решению партии и правительства, получивших множественные обращения граждан по этому вопросу, распускается, а на его месте возникает великая и единая страна под названием Социалистическая Россия с одним единым народом – россиянами. В этой стране отменяются все границы, в ней не будет больше республик, а вместо них будут области и края.

Такое решение партии и правительства призвано еще больше сплотить наш народ, уже спаянный навеки великой Победой. Чтобы наши дети и внуки были равны во всем без исключения – даже в национальности на всей территории нашей огромной страны. Это решение направлено в будущее, товарищи! Такого еще никогда и нигде в мире не было, а мы это сделаем для наших потомков!

Кроме этого, руководство СССР предпримет чрезвычайные меры в области защиты материнства и детства с целью повышения рождаемости и увеличения населения страны. Подробно об этом читайте в завтрашней "Правде".

Брежнев говорил еще долго, почти полчаса – с цитатами из трудов классиков марксизма-ленинизма и даже… из Библии. В том числе, он объявил, что с 1 января Всесоюзная Коммунистическая партия (большевиков) – ВКП(б) переименовывается в Коммунистическую Партию Советской России – КПСР. Но все это было уже вторично, потому что главное было сказано. И сам Леонид Ильич и его соратники понимали, что лучшего времени для такого решения уже не будет никогда. Поскольку именно сейчас все народы СССР реально ощущают свое единство, рожденное общей на всех Победой. И если не воспользоваться этой возможностью сегодня, когда она, они были уверены в этом, у большинства людей пройдет на ура, то потом такой возможности может и не представиться. В полном соответствии со словами Ленина: "Вчера было рано, завтра будет поздно. Власть надо брать сегодня".

Ну, а с теми, кто будет противиться, поступать по законам военного времени, которое еще не закончилось.

Глава XXXIII

Июнь 1979 года, СССР.

Егор достал из почтового ящика письмо и сразу узнал Ольгин почерк. Он открыл конверт, достал из него один тетрадный листок и прочитал: "Привет! Если хочешь встретиться, завтра в 10 утра у стадиона. О.". Он вошел в квартиру, разулся, сел на диван и задумался. Что-то здесь было не так. Не должно быть этого письма. Хотя бы просто потому, что он только что проводил Ольгу до дома, и все было хорошо, никаких намеков на письмо и утреннюю встречу. Они договорились завтра встретиться ближе к вечеру, а не утром.

Но это письмо он уже однажды получал. Еще до того, как разорвать конверт, он точно знал, что там написано. Потому что этот тетрадный листок в клеточку он потом долгие годы хранил в книжке. В какой книжке? Да, точно, в "Приключениях Тома Сойера и Гекельберри Финна" Марка Твена. Егор посмотрел на книжную полку, книга стояла на своем месте. Он подошел, полистал, конечно, никакого письма в ней не было. Потому что оно сейчас лежало на диване, только что вынутое из конверта. Может, это был какой-то сон, и он видел это письмо во сне? Или все же он болен?

Поскольку подобные "воспоминания" случались с ним уже не первый раз, то Егор еще месяца три назад посетил читальный зал библиотеки и попытался найти хоть что-то об этом феномене. Результат его поисков был не очень ободряющим: он мог оказаться сумасшедшим. То, что сумасшедшие никогда не считают себя сумасшедшими, как он уже знал из проштудированных им некоторых статей по психиатрии, неправда. Большинство психически больных людей прекрасно понимают, что они больны. И он тоже, поскольку вот эти его воспоминания могли быть признаком парамнезии – нарушения и расстройства памяти, которое выражается в ложных воспоминаниях. Это может быть смешение прошлого и настоящего, или смешение реальных и вымышленных событий. Если у него парамнезия, то, скорее всего, это ее разновидность под названием "фантазм". При подобном нарушении памяти, события, которые придумал или вообразил человек, кажутся ему произошедшими на самом деле. Он часто думал об этом, и даже была мысль записаться на прием к психиатру. Но психиатров он боялся, боялся попасть в дурку и уже не выйти оттуда. Или получить такой диагноз, с которым потом вообще никуда не возьмут.

Однако, что интересно, даже не в среде официальной психиатрии, а, скорее, среди физиков, конечно, не советских, существует некая теория, которая официальной советской наукой не признана. Да и в несоветской науке, честно говоря, этой теории придерживается абсолютное меньшинство физиков. Так вот эта теория предполагает, что подобные "ложные воспоминания" могут быть не следствием психического заболевания, по крайней мере, в ряде случаев, а служить доказательством существования параллельных вселенных или параллельных миров – называйте, как хотите. Никаких доказательств, что это так, понятно, не существует.

Но он так же знал, что фантазм или, шире – парамнезия, это всегда признак более существенной болезни, чаще всего – шизофрении. А он уже достаточно долго наблюдает за собой, и не видит никаких других признаков психического заболевания. Что, конечно, вовсе не значит, что: а) их нет и б) что они не появятся в скором времени. Теория параллельных миров ему, конечно, нравилась больше, чем шизофрения. Но мало ли что кому нравится!

Он вспомнил слова Альберта Эйнштейна о том, что всё в мире – это энергия, которая лежит в основе всего. Говорят, будто Эйнштейн уверял, что если тебе удастся настроиться на частоту той реальности, которую ты хочешь для себя, то ты и получишь именно то, на что настроился. И это не психология и не философия. Это – физика, хотя даже не теоретическая физика, а лишь предположение гения. Однако с предположениями гениев следует обращаться аккуратно.

Хуже всего то, что он "вспомнил" завтрашнюю встречу с Ольгой. Он вспомнил аллею возле стадиона, обсаженную тополями и залитую утренним июньским солнцем. Вспомнил, можно сказать, что даже увидел – очень ярко и четко, как они пойдут навстречу друг другу по этой аллее, и озорное солнце за спиной Ольги будет просвечивать ее легкое платье насквозь. Она будет такой красивой завтрашним утром! И она скажет ему:

– Егор, не хотелось это делать письмом. Это было бы нечестно.

– Что делать? – глупо спросит он.

– Пожалуйста, не пиши мне больше и не ищи встречи, между нами всё кончено.

Она еще немного постоит, с интересом и напрасным ожиданием чуда глядя на онемевшего Егора, и, не дождавшись ответа, добавит:

– Извини и… прощай.

Развернётся на каблучках и уйдёт. А он останется со своей первой любовью в разорванном сердце на всю последующую жизнь. Он так никогда ее и не разлюбит – эту девочку в солнечном ореоле, идущую, будто даже летящую навстречу ему по тополиной аллее. Девочку, весь вид которой олицетворял его личное счастье, и которая это счастье у него забрала. И останется у него лишь шрам на сердце, который не увидеть ни на рентгеновском снимке, ни, если даже разрезать ему грудь и посмотреть на сердце вблизи. Потому что шрам этот не материальный, но от этого совсем не менее болезненный. Он напишет в ее честь кучу стихов, большинство из которых, конечно, не стоят никакого внимания, поскольку это плохие стихи. Но ему надо будет как-то высказаться, выреветься, выкричаться. Хотя бы на бумаге. Она будет сниться ему в тысячах снов и приходить в многочисленных мечтах еще многие, многие годы.

Он очень долго будет мечтать о том, чтобы как-то вернуть свою любовь, свою Олю, пока однажды, через десятки лет не поймёт вдруг, что любит того, кого уже давно не существует и кого, поэтому, вернуть просто невозможно. Та девочка, которую он будет любить всю жизнь, осталась в давно ушедшем июне 1979 года. Ту женщину, в которую она превратилась потом, он совершенно не знает и, что самое главное, не хочет знать. И получается, что он любил, по сути, лишь своё собственное воспоминание, то, чего нет, иллюзию, существующую только в его голове. И если бы ему, спустя много лет, вдруг предложили встретиться с ней, то он бы, скорее всего, отказался. Отказался из-за страха разочароваться, не увидеть в этой чужой взрослой женщине свою Олю, ту, которую он помнил и которая по-прежнему жила в его сердце. Что привело бы к краху одной из его самых любимых фантазий, одного из его самых лелеемых страданий.

Вот так вот и окажется, что его любовь в большей степени – это ностальгия по собственной юности, по тем чувствам, которые он тогда испытывал, и которые постепенно притупятся, позабудутся и, в конце концов, покинут его совсем, оставив лишь тени. Покинут, превратив пылкого мечтательного мальчика в старого закоренелого циника. Обычная жизнь, обычная история, ничего выдающегося.

Егор снял с книжной полки томик Есенина, открыл и прочёл:

Когда-то у той вон калитки

Мне было шестнадцать лет,

И девушка в белой накидке

Сказала мне ласково: "Нет!"

Далекие, милые были.

Тот образ во мне не угас…

Мы все в эти годы любили,

Но мало любили нас.

Егор осторожно поставил книгу назад, положил письмо на стол, а сам лег на диван и закинул руки за голову. Он читал о Есенине, и знал, что эти стихи не отражают реальность жизни поэта. Хотя и присутствовала в детстве тогда еще мальчика Серёжи девочка Аня, присутствовала и юношеская взаимная влюбленность в неё, но "Анна Снегина" – это все же поэма не о ней, не о реальном человеке и не о реальной истории, а о том идеале, который выдуман поэтом, бережно сохранен в сердце и поведан читателям. Если вдруг у поэта такой любви почему-то не случилось, он просто обязан ее придумать, как порядочный сочинитель. С поэтами постоянно такая штука. Те еще фантазеры. Но нам нравятся их фантазии, ведь они всегда намного интереснее нашей скучной жизни.

Нельзя сказать, что он сам потом больше никого никогда не любил. Это было бы неправдой. Например, когда-то он очень любил свою жену. На самом деле любил, это он мог сказать, не кривя душой. И ей тоже были посвящены какие-то стихи. Но все же, все же… это была уже какая-то другая любовь. Нет, не менее крепкая любовь, в чем-то, может быть, даже более крепкая, но, наверное, уже не такая яркая, что ли… В общем, не первая. Он не знал, как это выразить словами. Да и неважно это. Кто чувствовал подобное, тот поймет. Тому, кто не чувствовал, не объяснишь, ибо – как объяснить чувство? Егор улыбнулся: это так же бесполезно, как пытаться объяснить анекдот. Человек или сразу понимает и смеется. Или ему просто не смешно.

Хлопнула дверь и он очнулся от "воспоминаний о будущем", которого не было, но которое было. Было, но не здесь? Или не с ним? Нет, лучше дальше не думать, а то все мозги вывихнешь, а они ему еще пригодятся.

Мама пришла с работы и, заглянув в комнату, подозрительно спросила:

– Привет, Егор! Как дела?

– Привет, ма! Да нормально всё!

И это было чистой правдой – у него всё было совершенно нормально. А что не было нормально, то он обязательно исправит. По-другому и быть не может.

* * *

Назавтра утром он не пошел к стадиону. Он чувствовал, что принимать во внимание это письмо было бы неправильным и… опасным. Да, именно опасным. Он чувствовал это своей пятой точкой. Он знал это, хотя и не понимал почему. Ведь знать и понимать – это далеко не всегда одно и то же. Но для того чтобы как-то это знание обозвать, он решил, что это интуиция. Интуиция – это красиво звучит.

Это было письмо не из этой реальности, не из их мира. И тот, кто ему его послал, сделал это с одной единственной целью: навредить ему, Егору, завлечь в ловушку. Какую-то очень опасную ловушку. Совершенно непонятную, а оттого еще более опасную. Поэтому он решил сделать вид, что никакого письма вообще не было, понимая, что его и на самом деле не было. По крайней мере, его Ольга, Ольга этого мира, никакого письма ему не отправляла.

Они встретились, как и договорились, в пять вечера, на их месте – возле музыкальной школы. Егор не стал спрашивать Ольгу о письме, она его не писала. Вернее, писала, но не здесь. И всё, хватит об этом. Да он, если честно, уже стал забывать о письме на самом деле. Какое-то время еще оставались обрывки воспоминаний, но чем дальше, тем труднее было склеить их в одно целое. Ведь то, чего не случилось, того и не было, правда? Скорее всего, когда он вернется домой, письмо вообще исчезнет.

Тем более что есть гораздо более интересные вещи, которыми самое время заняться. Например – поцелуями. Ольга обожала целоваться, а он обожал ее целовать. За этим занятием время летело как на крыльях. Вот тоже затасканный образ – "как на крыльях", но ведь как точно выражает ощущение! Время словно куда-то проваливалось, наплевав на все часы мира. В общем, вело себя своеобразно, капризно, непредсказуемо и весело, возможно, таким образом, копируя Ольгу.

А Ольга! Егор не знал, как ее назвать. Красивая ли она? – Да, конечно, очень красивая. Но дело в том, что это слово, это понятие не передавало и крохотной частицы того восхищения, которое он испытывал, глядя на нее. В эти мгновения он понимал, что чувствует мать, глядящая на своего недавно рожденного ребенка и говорящая: "Он такой прекрасный, что я его, прямо, съела бы!". Конечно, ни одна нормальная мать не стала бы есть своё дитя, но в это мгновение Егор понимал, что таким образом она выражает невыразимое, заменяя отсутствие подходящих слов ярким образом. Он сейчас мог бы сказать то же самое об Ольге.

Но сегодня, как выяснилось, был особенный день. Настолько особенный, что Егор даже не подозревал, хотя, конечно, и мечтал об этом дне, всячески приближая его пришествие. Ольга явно что-то знала и, более того, может, даже планировала. Это он понял уже потом. Откуда только женщины всё знают? Но, во всяком случае, делиться своими планами она с ним не собиралась. Она, как он подумал потом, просто решила, что если он захочет, то сегодня всё случится. А если что-то может случиться и двое этого хотят, то оно, обычно, случается.

Глава XXXIV

1979 год, СССР

В этот день с самого утра стояла жара и даже к вечеру она до конца так и не спала. И Егор вдруг (ну, или лишь неумело сделав вид, что ему только что пришла в голову эта идея), предложил:

– Оль, может, пойдем, искупнемся?

– Пошли! – тут же согласилась Ольга и только потом, опомнившись, спросила:

– А куда?

– Пойдем на карьеры, я знаю там одно местечко, где редко, кто бывает, особенно вечером.

– Вообще-то, я не в "форме", – задумалась Ольга, – надо бы домой забежать, купальник одеть.

– Да некогда уже, времени много, – заторопил Олег, весь отдавшись интуиции. – Тем более что я тоже без купальника!

И они оба прыснули от смеха.

– Ладно, пойдем, умник, – решила Ольга. – Если и не искупаемся, то хоть прогуляемся на природе.

– А я о чем! – обрадовался Егор.

И они пошли. Идти было не так уж и близко, а они еще никуда и не торопились, к тому же, словно оба, не сговариваясь, подсознательно тянули время. И чтобы народу стало меньше, когда будет позже, да и вообще где-то там, внутри, у каждого из них просыпалось ожидание чего-то такого нового и необычного, что дух захватывало, а сердце рвалось из груди.

На Егора опять накатила болтливая волна, как это называла Ольга. Так, что он чесал языком без остановки, рассказывая какие-то истории, половины из которых не существовало вообще никогда, а другая половина была смешанным изложением прочитанных книг, просмотренных фильмов, чем-то где-то когда-то от кого-то услышанным, но в его собственной обработке, где главным героем выступал, конечно, он сам – ловкий, сильный, умелый, крайне находчивый и ужасно остроумный. Ольга хохотала, но, конечно, не верила и половине из того, о чем рассказывал Егор. А ведь именно это и было его победой, поскольку означало, что другой половине она верит! Вот только он знал, что и другая половина тоже была точно такой же выдумкой. В общем, они вели себя так, как ведут себя все остальные влюбленные пары мира: дурачились, поедали друг друга голодными глазами и то и дело целовались. Не знаю, как вам, а по мне так это самое лучшее времяпровождение в мире.

Для лучшего понимания всего последующего, требуется пояснить, что после того случая дома у Ольги (ну, того самого!), ничего даже близко подобного между ними не происходило. Вот уже полгода они просто встречались, гуляли, держась за руки, ходили в кино, катались на коньках, потом – на велосипедах, целовались и в целом весело, но вполне обычно проводили время. Но на что-то большее словно было установлено некое негласное табу, которое каждый втайне поклялся соблюдать, даже не подозревая об этом. По крайней мере, Егору порой приходили в голову такие мысли.

Между тем, недавно ему исполнилось целых шестнадцать и гормоны всё чаще заявляли о себе в ультимативной форме. Но он относился к Ольге так нежно и бережно, что лишь во снах своих позволял себе что-то большее нежных объятий и поцелуев. Такое бывает с парнями в юности, особенно под властью первой любви. Они настолько обожествляют свою возлюбленную, что одновременно и хотят ее со страшной силой, и никогда не могут решиться. Возможно, из-за этого первая любовь часто бывает несчастной, не имея естественного продолжения. А возможно, вовсе не из-за этого, а, наоборот, для того, чтобы навсегда остаться в памяти чем-то светлым и чистым, всегда на грани и никогда эту грань не переходящим.

Но сегодня у них обоих было такое предчувствие, словно грань эта незримая стала настолько невесомой и прозрачной, что могла порваться даже от неосторожного дыхания. Понимание этого можно было услышать даже в их голосах – срывающихся, в их дыхании – как при нехватке воздуха, в их глазах – испуганных и решительных одновременно. Каждый их жест, каждое слово, каждое движение и каждый взгляд словно кричали, объявляя всему миру о неизбежном: всё случится или сегодня или никогда!

Карьеры находились за городом и откуда они там появились, Егор никогда не интересовался. Они были там всегда, сколько он себя помнил. Вероятно, когда-то кому-то для чего-то нужен был грунт или песок, вот и нарыли их пару десятков точно. Со временем они заполнились водой и превратились в неглубокие прудики, в которых летом любила купаться малышня и семьи с маленькими детьми. Народ постарше и посолиднее предпочитал выбираться на речку или на озеро. Вокруг за прошедшие годы выросли густые кусты и молодые деревца, так что здесь было довольно интимно. Карьеры, как называли их все жители их города, растянулись в длинную линию, вдоль которой петляла меж деревьев и кустов, то поднимаясь на пригорок, то падая вниз узкая тропинка, вытоптанная самой разной обувью: от детских сандалий и кед, до прокалывающих спрессованную глину и неожиданных в этих местах острых каблучков модных женских туфелек.

Но Егор знал еще один карьер, который, хотя и находился совсем недалеко (просто по другую сторону от проселочной дороги), но, тем не менее, известен был немногим. Очень уж подход к нему был неудобен. Ольга, например, как выяснилось, даже не подозревала о его существовании. Когда они, долго пробираясь через густой кустарник, ветви которого то и дело цеплялись то за одежду, то за волосы, наконец, выбрались на берег небольшого, метров пятнадцать в окружности, прудика, время перевалило за восемь вечера. И хотя было еще очень тепло и светло (июнь все-таки!), солнце опустилось уже близко к горизонту, так, что весь этот небольшой карьерчик оказался в тени.

– Ух ты! – воскликнула Ольга, скидывая босоножки. – Да здесь и правда, классное местечко! И как это я раньше не знала про него?

– А то! – откликнулся Егор довольно.

Ольга подошла к воде и потрогав ее кончиком пальцев, прокомментировала:

– Как парное молоко!

Он тоже скинул ботинки, носки и подошел попробовать воду. Не столько из-за того, что сомневался в анализе Ольги, сколько для того, чтобы что-то делать. Поскольку у него вдруг пропала вся его храбрость и уверенность, словно срочно уехав по делам и передав управление неуверенности и робости.

– Ну, что, купаемся? – почему-то шепотом спросил он, словно боясь спугнуть царившую вокруг тишину.

– Давай, – тоже шепотом ответила она и добавила, – только ты отвернись.

Егор послушно отвернулся и, словно все это происходило не с ним, а с кем-то другим, стал раздеваться, прислушиваясь к тому, как сзади шуршит одеждой Ольга. Он снял с себя футболку и брюки, оставшись в одних трусах. Трусы ему уже который год шила мама, потому что те ужасные черные и темно-синие, что продавались в магазине, он носить не хотел. Да и зачем тратить деньги, если можно сшить самой – так рассуждали тогда очень многие советские матери. Вот мама и шила ему, а заодно и отцу.

"Ерунда какая-то лезет в голову, причем тут мама и трусы?", – подумал Егор и выдохнув, обернулся, словно прыгая в омут.

Обернулся и сначала ничего не увидел. Оказалось, что перед его глазами все расплывается, как будто от слез. Он видел лишь расплывчатый силуэт. Тогда он потряс головой, проморгался и снова поднял глаза.

Перед ним стояла Ольга в трусиках и лифчике: что-то такое, белое с цветочками, кажется. А, может, и не с цветочками. Он с трудом разобрал, потому что изо всех сил делал вид, что ему все равно и даже настолько не интересно, что и смотреть там нечего. А ещё, потому что внутренне он был словно струна, так что даже немного потряхивало. Он и слышал ее словно сквозь вату, поэтому не сразу понял, что она сказала, глядя ему прямо в глаза.

– Что? – переспросил он.

– Покажи его, – тихо повторила она, упрямо глядя прямо ему в глаза, хотя щеки ее уже наливались пунцовой краской.

– Кого его? – пролепетал Егор, конечно, догадываясь, что она имела в виду. Но просьба была настолько неожиданной, что привела его в полный ступор. Егора, в смысле.

– Понимаешь, – упрямо продолжала Ольга, полыхая красными снегиринными щеками, – я никогда в жизни его не видела. Но подруга рассказывала, она видела. Вот, – судорожно выдохнула она, – я тоже хочу увидеть…

Когда Ольга осознала произнесенные ею самою слова, то подумала, что сейчас провалится от стыда под землю, проклиная тот давний спор с Ленкой Герасимовой. Но вот сейчас она вдруг о нём вспомнила, а срок в полгода, данный ей, был уже на исходе. Но она, даже помня об этом, все равно не собиралась ничего говорить Егору и ничего у него смотреть. Мало ли было у них с Ленкой дурацких споров! А потом она вдруг услышала чей-то голос, говорящий: "Покажи его". Она очень удивилась и лишь когда Егор переспросил "Что?", вдруг поняла, что это был ее собственный голос. И тут уже она не могла остановиться и стала что-то лепетать о том, что никогда не видела и хочет посмотреть. Словно речь шла о чем-то, вроде книги или еще чем-то подобном. И от нелепости происходящего она начала краснеть и щеки вспыхнули жаром.

Егор тоже понял, что его лицо наливается краской, но молчал, не зная, что вообще делать. Снять трусы и показать? Но ему было страшно и ещё очень стыдно. К тому же он ясно чувствовал, что от перенесенного стресса, то, что у него в трусах, тоже попыталось спрятаться и стать максимально незаметным. И в таком виде его никак нельзя было показывать Ольге, ни в коем случае, только не сейчас!

Но едва лишь он успел сформулировать в своей голове эту мысль, как вдруг Ольга, быстро наклонилась и дернула вниз его трусы, которые сбитым парусом накрыли ступни. Испугавшись того, что наделала, она тут же закрыла глаза и резко повернулась спиной.

А Егор сначала замер от неожиданности, выпучив глаза, а потом медленно перевел их вниз. Там он увидел, что не все не настолько плохо, как ему чудилось. Хотя, конечно, могло бы быть и получше. Но что уж сейчас об этом? Егор не сомневался в том, что, насколько бы быстро Ольга ни зажмурила глаза, она все прекрасно успела увидеть. Поэтому, пытаясь перевести всё в шутку и понимая, что сейчас не до шуток, сквозь одеревеневшие губы, пребываюший в шоке Егор, как-то сумел выдавить:

– Ну…, что… ты… отвернулась? Хотела смотреть…, так смотри.

– Прости меня, пожалуйста, – донесся до него её шёпот, – я иногда бываю такой дурой…

И тогда Егор сделал то единственное, что, наверное, и должен был сделать в сложившейся ситуации. Хотя, делая это, он вовсе не был в том уверен. Тело всё делало само, казалось, вообще без участия разума. Он переступил через свои трусы и, сделав полшага к Ольге, одним движением (даже не удивившись собственной неожиданной ловкости) расстегнул лифчик и осторожно снял его, положив рядом, на траву. Ольга стояла и, казалось, не дышала, опустив руки по швам. Он наклонился и легко опустил ее трусики до самых ступней. Проделав все это, он предложил:

– Может, всё же искупаемся?

Ольга кивнула и, переступив через трусики, повернулась к нему лицом. Некоторое время она смотрела в его глаза, потом ее взгляд медленно пополз вниз и остановился на том, что она так хотела увидеть. И Егору вдруг стало смешно – тоже, наверное, нервное.

– Ну, что скажешь? – спросил он, давясь смехом и жадно разглядывая ее обнаженное тело. От этого вида тот, что внизу, стал быстро меняться в размерах.

– Ничего себе! – прокомментировала происходящее Ольга. – Вот, выдумает же природа такое! – и подняла глаза. А увидев, что он еле сдерживается от смеха, тоже растянула в улыбке губы.

Ах, как они хохотали! Хватаясь от смеха за животы, и держась за плечи друг друга, чтобы не упасть. Временами они пытались что-то сказать, но удавалось выдавить только отдельные фразы:

– А я такая, – хохотала Ольга, – покажи, мол, и всё тут!

И новый приступ смеха скрутил ее так, что она согнулась вдвое, ухватившись за Егора крепче.

– А я, – вторил, захлебываясь Егор, – словно околел от страха!

И Ольга даже присела от хохота и слезы брызнули у нее из глаз:

– А я, а я, такая, ой, не могу, – уже почти стонала она, – покажи, говорю и всё тут!

И здесь уже Егор, не выдержав, откинулся назад, хохоча, и поскользнулся, грохнувшись на голый зад. Ольга, крепко державшаяся за него, повалилась сверху.

Они целовались так, как никогда до этого, хотя, казалось, такое невозможно в принципе. А потом случилось то, что обычно и случается в подобных ситуациях. Как бы само собой, этаким естественным продолжением. Ольга потом говорила, что было немного больно, но совсем немного. А потом они долго купались, брызгаясь водой друг в друга. Ольга, смеясь, бегала по пояс в воде, а Егор ее ловил и целовал. Над утонувшими в сгущающихся сумерках кустами еще долго стоял смех, шум и девичий визг.

Проезжавшая по проселочной дороге на велосипеде женщина с лопатой и граблями, привязанными к раме, только качала головой и снисходительно улыбалась, глядя в сторону таких веселых кустов и, возможно, вспоминая что-то свое, что было в ее жизни. Наверное, поэтому в её веселых глазах проскальзывали немножко грустные нотки.

Эпилог

Август 1945 года.

6 августа американцы сбросили первую в мире атомную бомбу на японский город Хиросима. А уже 7 августа все газеты СССР и многие газеты тех стран, в которых стояли советские войска, опубликовали на первых полосах своих газет возмущенные статьи о варварской бомбардировке гражданского города, в котором не находилось никаких военных объектов. Причем, не просто бомбардировке, а бомбардировке чудовищной бомбой, все последствия применения которой, включая будущие потери от радиации и связанных с ней болезней, о загрязнении территории – очень детально описывались, печатали интервью известных ученых-физиков и т. д.

Был вариант, что после этого американцы не решатся сбросить вторую бомбу, но руководство Советской России предполагало, что такого не случится. Поскольку данная демонстрация силы была предназначена в том числе, а, может быть, и в первую очередь, для них – чтобы напугать. Опьяненные мощью своего оружия, американцы просто проигнорировали чужое мнение. Впрочем, как обычно в нашей с вами истории.

И 8 августа была сброшена вторая атомная бомба на японский город Нагасаки. Шок – вот то слово, описывающее, что испытали и до этого практически уже сломленные японцы. С марта по август 1945-го года американские самолёты B-29, взлетавшие с Марианских островов, осуществляли массированные бомбардировки зажигательными бомбами японских городов, в том числе бомбардировку зажигательными бомбами Токио 9 – 10 марта 1945 года, в результате которой погибло около 100 тысяч жителей, было разрушено 250 тысяч зданий.

Американцы мстили за Перл-Харбор, но в своей мести превзошли, кажется, даже нацистов. О чем и написали советские газеты 9 августа. Но для самих США это было всего лишь поэтапное выполнение плана, принятого еще в конце 19-го века, по завоеванию всемирного господства при помощи размещения по всему миру своих военных баз. Если их не остановить сейчас, то к концу 20-го века у США будет более пятисот баз по всему миру вне территории США. Но, возможно, теперь уже не в этой реальности.

10 августа в 10 часов утра по Московскому времени Леонид Ильич Брежнев публично обвинил США в преступлениях против человечества, сравнил их с нацистской Германией и объявил о том, что начиная с этого момента СССР находится в состоянии войны с США. Он публично предложил союзникам США примкнуть к СССР или хотя бы не воевать против СССР, пригрозив в противном случае, уничтожить и их.

Когда Леонид Ильич читал свою речь, руки его дрожали, но это видели только немногие, находящиеся в студии. Телевидения в СССР тогда еще не было.

Через несколько часов, когда над Американским континентом настало утро, президент Мексики Мануэль Авила Камачо объявил войну США, и мексиканская армия вторглась на территорию давнего врага и соседа.

* * *

А в это время советские атомные подводные лодки из будущего уже по-хозяйски скользили в водах Атлантики. Для них здесь и сейчас не было противников, они были полными хозяйками морей и океанов этого времени. Война за мировое господство началась, и итог её был предрешен. Не задумываясь, это сказал бы любой, кто смог бы увидеть эти многочисленные, скользящие в глубине вод призраки.

А в самих США впервые, наверное, за всю их историю, взлетали на воздух военные базы, склады оружия, аэродромы, морские порты, штабы, другая многочисленная военная инфраструктура. И даже главный символ американской государственности – Белый дом в Вашингтоне. Разрушительная смерть являлась словно бы ниоткуда, снаряды появлялись из воздуха уже перед самой целью. И тут же заходили на штурмовку материализующиеся прямо возле целей эскадрильи ИЛ-2М. И только они уходили, закончив свое дело и словно бы исчезая, как тут же появлялись тяжелые бомбардировщики, сбрасывая тонны смертоносного груза и тоже сразу растворяясь в воздухе.

То же самое происходило в Европе. Массированной бомбардировке подвергались военные базы и пункты дислокации войск США, Великобритании и Франции. Все удары были предельно точными, словно обстреливающие точно знали все места расположения. Так оно, впрочем, и было. И лишь через три часа непрерывных обстрелов и бомбежек, когда от противника не осталось почти ничего, вперед двинулись советские танки совместно с танками союзных стран.

Очередной глобальный передел мира начался.

Апрель – ноябрь 2020 г. Великий Новгород.

Content

Игорь Журавлёв
Фантазм

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Эпилог