Игорь Журавлёв

Метанойя

Все совпадения с историческими лицами нашей реальности являются совершенно случайными.

Пролог I

"И был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа; между ними пришел и сатана".

(Библия, Книга Иова,1:6)

Жгучее солнце Палестины давно перевалило за полдень, жара стала спадать. Люди выбирались из-под глиняных крыш своих небольших приземистых домов, и спешили по делам. Сын Человеческий сидел посреди пустыни и что-то писал пальцем на песке. Песчинки тут же приходили в движение и написанное сразу исчезало. Поэтому, сколь Падший ни старался прочитать, у него ничего не получалось. Но прервать Мессию, напомнить о себе, он не решался. К тому же, это не имело никакого значения. Падший никуда не спешил. Да и куда спешить тому, для кого столетия подобны этому струящемуся песку? Время для такого существа — это такое понятие, которое он редко учитывает в своих планах.

Наконец, Сын Человеческий поднял голову и сказал:

— Я не понимаю тебя. Ты сам этого хотел, молил Меня о разрешении, придумав заслужить этим Мою милость, хотя не мог не знать, что Я не осуждаю тебя. Или, может быть, ты считаешь, что Я чего-то не знаю?

Сын Человеческий простодушно улыбнулся.

— Ты знаешь, Всеведущий, что я не мог так подумать. Нет ничего такого, что Ты мог бы не знать. Будущее перед Тобой как день вчерашний, когда он прошел.

— Тогда иди, я разрешаю. Но помни границы, для тебя установленные. Перейдешь их — исчезнешь навсегда.

— Я помню, Всемогущий, и благодарю.

Падший исчез, а Мессия так и продолжал сидеть на песке, которому не было ни конца, ни края, и все так же простодушно улыбался, с любовью глядя на людей, суетящихся подобно муравьям где-то там, на краю пустыни, спешащим по своим делам, которые так важны для них. Он понимал их лучше всех: у них так мало времени, жизнь их так коротка! Она подобна осеннему листку, который еще держится на ветке дерева, но даже самое малое дуновение робкого ветерка, сорвет его, оборвет ставшее привычным существование и унесет в неведомые для него дали.

Пролог II

1986 год

В дверь звонили и звонили. Ну, что ты будешь делать! Пришлось Варваре Семеновне, кряхтя (годы!) и ругаясь, вылезать из ванной, где она так хорошо пригрелась в водичке с настоем целебных трав, очень полезных для ее вечно ноющего позвоночника.

— Иду, иду! — крикнула она, накручивая на волосы полотенце и с трудом натягивая халат на мокрое тело. И припрется же кто-то, как назло, в самое неподходящее время! Чтоб его демоны утащили в свои вонючие норы!

Подойдя, наконец, к двери и глянув в глазок, она опять разразилась грязной руганью, но открыла. Этому попробуй не открой!

В квартиру вошел средних лет мужчина, одетый неброско, но дорого. Для тех, кто понимает, конечно.

— Здравствуй, Варвара! — приветствовал он хозяйку.

— И тебе не хворать. Зачем приперся? Я же говорила, что больше не работаю. Что же ты никак не можешь в покое меня оставить, ирод окаянный!

— Ну, хватит уже, а то язык отрежу, — добродушно ответил гость. Но его добродушие не обмануло Варвару, слишком давно и слишком хорошо она знала пришедшего. А потому она тут же заткнулась.

— Может, чаем напоишь гостя? Твоим знаменитым, с травками, а?

— Ну, проходи на кухню, раз уж ты здесь.

Через некоторое время, сидя на табуретке за кухонным столом и прихлебывая настоянный на травах чай, незнакомец, глядя Варваре Семеновне в глаза, сказал:

— Хочешь ты или не хочешь, но придется тебе поработать, старая. Еще один раз.

Варвара Семеновна, между тем, старой совсем не выглядела. Женщина, на вид, лет сорока пяти, из тех, про которых говорят, что "ягодка опять". Другими словами, выглядела она совсем неплохо. Можно даже сказать, что очень хорошо. Но почему-то на "старую" не обиделась. Да ведь и как обижаться, если, между нами говоря, по факту ей уже за сотню лет перевалило? Она хмурилась, показательно громко гремела посудой, но, понимая, что никуда не денешься, еще раз громко вздохнув, ответила:

— Что нужно делать?

— Работа по специальности, — улыбнулся незнакомец, — есть такой подполковник МВД, а по факту уже практически полковник КГБ. Зовут Николай Вениаминович Немирович, мужчина тридцати девяти лет. Приворожишь, влюбишь в себя, будешь жить с ним. Я должен знать всё, что знает он, в связи с тем расследованием, которое поручат ему при переводе из МВД в Следственный отдел КГБ. Вот его фото, вот адрес и телефон — домашний и рабочий. В пакетике тряпица с каплей его крови. Все поняла? А уж у него от тебя секретов не будет, я же тебя знаю, ты профессионал! — добавил он немного лести. — Кстати, как изюминка для тебя — он девственник.

— Это в тридцать-то девять лет?

— Представь себе!

— Наверное, страшный и вонючий? Или алкаш?

— Ничего подобного, вполне нормальный мужчина. Очень даже симпатичный — высокий, светловолосый. Просто скромный он очень и вас, женщин, боится. Правильно, кстат, делает! Что еще раз показывает, что человек он умный. Глупец всегда падок на женские ловушки. Но уж от тебя-то он не уйдет, с твоим-то опытом да умениями!

— Ладно, ладно, поняла. Посмотрим на это диво. И что потом?

— А что хочешь. Когда клиент будет не нужен. Кто его знает, может, у вас любовь наладится, семья, детки и всё такое. А, кошка зеленоглазая? — загоготал гость.

Варвара Семеновна только презрительно фыркнула. Ну, ведьма, она ведьма и есть.

— Что мне за это будет?

— Свобода.

— Обманешь, поди?

— Клянусь!

— Эх, клятвам твоим веры, конечно, нет, но… ладно, сделаю, поверю тебе еще раз.

Часть I

Метано́йя (др. — греч. Μετάνοια) — "перемена ума", "перемена мысли", "переосмысление" — термин, обозначающий перемену в восприятии фактов или явлений, обычно сопровождаемую сожалением; раскаянием. В христианской традиции имеет значение покаяния.

Глава I

Декабрь 1983 года

Рабочий день Николая Вениаминовича Немировича подходил к концу, когда ему доложили, что его добивается увидеть немолодая женщина по какому-то очень срочному делу. Честно говоря, он уже очень устал, поскольку день был напряженный. Впрочем, как почти все дни после того, как его перевели во вновь созданный отдел МУРа. Он поморщился, но отказать женщине не смог. Он вообще был очень стеснительным в отношении женского пола. Это была одна из причин того, что он до сих пор не женился. Вторая причина заключалась в том, что, как говорили его коллеги, он был "женат на работе", которая и правда, занимала все его время и все его мысли.

— Хорошо, пустите ее.

Женщина буквально ворвалась в кабинет и даже не здороваясь, прошла прямо к столу Немировича и положила на него обычную картонную папку с тесемками. Было видно, что она очень взволнована.

— Здравствуйте! — обратился к ней Николай, — что в этой папке?

— А вот вы возьмите, да сами и посмотрите! — как-то театрально воскликнула странная посетительница.

Самое обидное, что хваленая Колина интуиция в тот момент даже не шелохнулась. А ведь именно она помогла ему войти в число лучших сыщиков МВД СССР! А тут — никаких предчувствий, лишь недоумение и капелька любопытства. А ведь должен, просто обязан был ожидать нечто подобное! Более того, и ждал ведь, ждал этого все последние дни! Но всё верно рассчитали чекисты, съевшие все зубы на подобных подставах — конец рабочего дня, естественная усталость и расслабленность, желание быстрее всё закончить, внимание рассредоточено, все мысли о доме. Поэтому, Николай без сомнений положил папку перед собой, развязал тесемки и уставился на купюры, достоинством в пятьдесят и сто рублей. И все еще можно было исправить, закрой он папку и с возмущением кинь ее на пол, к ногам женщины. Мало ли какие сумасшедшие в милицию приходят!

Но, как говорится, если уж начал тупить с самого начала, то так быстро это не проходит.

— Это что еще такое? — опять совершенно глупо воскликнул он.

И тут женщина быстро подскочила к столу, схватила пачку денег и как-то очень ловко всунула ему в руку, быстро шепча: "Это вам, это всё вам". Николай Вениаминович глупо уставился на деньги в своей руке. И в этот момент распахнулась дверь, и комната наполнилась людьми в штатском.

Немирович дураком не был, иначе не стал бы подполковником милиции в 35 лет, ровно полгода назад. Поэтому, он понял все сразу и даже не попытался сопротивляться, лишь устало откинулся на спинку кресла. "Вот и до меня дело дошло", — как-то странно спокойно подумал он, — "всё лучше, чем эта изнуряющая неопределенность последних месяцев". Он не торопясь кинул пачку денег в папку, к остальным, прекрасно понимая, что на ней его отпечатки пальцев.

Старший группы предъявил ему удостоверение капитана КГБ Охрименко и предложил объяснить, что это за деньги у него на столе.

— Понятия не имею, — ответил Коля, — вот женщина принесла и всунула мне в руку зачем-то. У нее и спрашивайте.

А сам подумал: хорошо еще, что это советские деньги, а то могли бы вдобавок валютную статью пришить!

Охрименко кивнул, повернулся и спокойно произнес:

— Понятые, прошу вас подойти ближе. Сейчас в вашем присутствии мы осмотрим и пересчитаем деньги, которые находятся в папке на столе подполковника милиции Немировича.

И когда двое сотрудников МУРа с хмурыми лицами и тоской в глазах (они же все понимали) подошли к столу, представление продолжилось по всем правилам.

— Сколько здесь денег, гражданин Немирович? — спросил Охрименко.

Немирович лишь безразлично пожал плечами:

— Это вы мне скажите. Вам, наверное, лучше знать.

Он испытывал какое-то странное чувство, как будто он зритель, присутствующий на постановке старого, миллион раз виденного спектакля. Режиссура отвратительная, актеры бездарные, но билет куплен, а зал покинуть нельзя.

Первым делом сняли отпечатки пальцев с той пачки, что держал в руке Николай Вениаминович. Потом деньги при свидетелях пересчитали, их оказалось ровно 10 тысяч рублей.

"Плохо" — констатировал про себя Николай, — "взятка в особо крупных размерах, могут и расстрелять".

Составили протокол, понятые расписались. Опросили женщину, которая несла какую-то чушь о том, что Немирович потребовал от нее взятку за развал дела ее любимого сыночка и тому подобное.

А Немирович думал, глядя на нее: "Подсадная из сексотов КГБ или действительно бедной женщине пообещали отпустить сына, если она сыграет это спектакль? Впрочем, какая мне теперь разница?".

Когда его вели по коридору, многие выглядывали из кабинетов, но молчали. И лишь Мишка Старостин, старый и верный друг, попытался как-то подбодрить его — типа, разберутся, но и он говорил это слишком уж неуверенно. Было видно, что на самом деле в справедливое разбирательство он не верит.

Во дворе посадили на заднее сиденье черной "Волги" меж двумя гб-шниками и привезли в следственное управление КГБ СССР, что располагалось на улице Энергетической, 3-а. Трехэтажное здание Следственного управления соединялось с четырехэтажным зданием СИЗО "Лефортово" (ул. Лефортовский Вал, 5).

Немировича долго вели по длинным коридорам второго этажа. Наконец, дошли до места назначения. Неприметная дверь с каким-то номером, открылась и его завели в кабинет. Самый обычный, ничем не примечательный казенный кабинет, каких Николай за свою службу видел множество. Слева шкаф, в углу — сейф, а прямо стол, за которым сидел мужчина в штатском и что-то писал. Он поднял голову и предложил Немировичу присаживаться, а сопровождающих отпустил.

Николай присел на стул возле стола, на котором высилась гора папок, и стал молча ждать. Как будут развиваться события, он себе примерно представлял, а потому и не кричал, не оправдывался, не требовал. Просто знал, что все это бесполезно и ни к чему совершенно не приведет. Как говорят: пустые хлопоты. Так зачем же нервы себе и другим портить? Сами все скажут и расскажут. Если захотят. А не захотят, так он своими требованиями все равно ничего не добьется.

Наконец, человек за столом закончил все свои дела и обратился к Николаю Вениаминовичу:

— Я ваш следователь. Зовут меня Андрей Петрович Лебедев, по званию я майор госбезопасности. Ну, что, Николай Вениаминович, начнем?

Тот лишь пожал плечами. А что тут скажешь?

Майор Лебедев кивнул головой и придвинул к себе бланк допроса.

— Фамилия, имя, отчество?

— Немирович, Николай Вениаминович.

— Число, месяц, год рождения?

— 24-е октября 1947 года.

— Место рождения?

— Город Москва.

— Гражданство?

— СССР.

— Образование?

— Высшее — юрфак МГУ.

— Семейное положение?

— Холост.

— Место работы?

— Московский уголовный розыск, управление БХСС.

— Наличие судимости?

— Не судим.

Ну и так далее. Николаю хорошо была знакома эта процедура. Не счесть, сколько раз он сам заполнял подобные бланки. Правда, сидя с другой стороны стола.

После чего следователь задал ему вопросы о предполагаемой взятке. И, не ожидая ничего другого, спокойно записать его отрицательные ответы. Потом предъявил ему постановление об аресте на два месяца. Это был обычный срок, который давали следствию на раскрытие дела и подготовки материалов в суд. Если времени не хватало, то продлевали. Но вообще начальство требовало соблюдать сроки. Поэтому, Немирович молча расписался и, вместе с вызванным конвоиром, отправился в камеру.

И вновь шли по коридорам, но, как понял Николай, теперь с общим направлением вниз. Прошли по переходу и оказались в "Лефортово" — следственной тюрьме КГБ. Там его приняли, отобрали брючный ремень и шнурки от ботинок, сняли отпечатки пальцев, заполнили еще один формуляр с похожими вопросами и, нагрузив матрасом, подушкой, одеялом, парой простыней и наволочкой, наконец, провели в камеру.

Коля много видел камер и в ИВС, и в СИЗО. Эта все же отличалась в лучшую сторону. Она была довольно чистая, и, что сейчас для него более важно — одиночная. Нужно было подумать, не отвлекаясь на посторонние разговоры. Он бросил матрас на лежак и сам завалился сверху. Подумать ему действительно было о чем.

* * *

Ареста этого он ждал давно, с тоской наблюдая за тем, как постепенно тает их элитная группа, созданная год назад всемогущим тогда министром МВД, другом самого Брежнева, Николаем Анисимовичем Щелоковым. Лучших сыщиков МУРа, одного за другим либо увольняли по надуманным предлогам, либо арестовывали по таким же надуманным обвинениям. А ведь как хорошо всё начиналось!

В июне 1982 года в Главном управлении БХСС по приказу Щёлокова была создана оперативно-розыскная часть, ядро которой составила группа из семи элитных следователей, действующих по прямым поручениям министра. Одним из этих следователей и стал тогда еще майор Немирович. В то время посвященные уже хорошо понимали, что власть во многих регионах СССР сращивается с организованной преступностью. Вслух говорить об этом было нельзя, но те, кому надо, знали. Например, когда они накрыли в Шамхорском районе Азербайджана два липовых колхоза — со всеми реквизитами, печатями, оборотами, штатной численностью, то оказалось, что одним из них руководил Герой Социалистического труда, другим — кавалер ордена Ленина. Немирович тогда спросил второго: за что ему дали орден? Он по-простецки ответил: "На Звезду Героя денег не хватило!". Они раскрутили это дело, и было очевидно, что нити тянутся к самому главе республики Гейдару Алиеву.

Всю доказательную базу они передали по инстанции, но липовые колхозы с липовыми героями и орденоносцами так и остались на бумаге, а Алиеву еще и орден какой-то вручили.

И подобное происходило то и дело. И если до этого Немирович только догадывался, предполагал, то после всего увиденного ему стало совершенно очевидно, насколько прогнила вся советская система. Насколько громкие лозунги не соответствуют, а порой и прямо противоречат реальному положению дел в государстве. И еще тогда он стал задумываться о том, сколько еще может продлиться такое положение дел? Конечно, на самом деле он не верил, что Советского Союза не станет, причем, в самые ближайшие годы, но все чаще мысли о том, что всё это долго не продержится, в голову ему закрадывались.

Государства существуют до тех пор, пока людей, его населяющих, или все устраивает, то есть — недостатки, конечно, есть, но в целом все совсем неплохо, либо, когда плохо, но большое количество людей в стране объединяет некая идея, ради которой они готовы терпеть неудобства, представляющиеся им как временные, ради светлого будущего своих детей и внуков.

В СССР к началу восьмидесятых не было уже ни того, ни другого. Жить было можно, но все больше было недовольных повальным дефицитом, уровнем жизни, условиями жизни, а вот идеи, ради которой все это хотелось бы терпеть, уже не было. Вернее так: она существовала, но в нее уже практически никто не верил. А это значит, что в полном соответствии с учением классиков марксизма, в государстве все явственнее складывалась предреволюционная ситуация, когда "низы" уже не хотят терпеть сложившееся положение, а "верхи" не могут ничего изменить — нет ни сил, ни средств, ни желания. Ведь "верхи" живут совсем не так, как "низы", зачем им что-то менять?

Но, несмотря на это, все же много, очень много громких дел, о которых не писали в газетах, они раскрыли, а преступников посадили. И когда в конце 1982 года на место почившего Брежнева пришел бывший Председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов, то логично было бы предположить, что такой ярый борец с коррупцией только поддержит их группу. Но все случилось ровно наоборот. Многолетняя внутренняя борьба между МВД и КГБ, доходившая даже до убийств, наконец, подошла к своему финалу. КГБ победил и по праву победителя приступил к разгрому и разграблению проигравшей стороны. Например, Главное управление БХСС было фактически полностью разогнано, уволили 180 человек.

А в марте 1983 года, видимо, дошли руки и до их группы. Поэтому, сейчас тридцатипятилетний подполковник Николай Немирович, гений сыска, как его называли, сидел на нарах и думал, что он продержался дольше всех. Уже было подумал даже, что не тронут его, все же профессионалы нужны всем. А он был профессионалом экстра-класса — ни одного нераскрытого дела за всю карьеру. Но, видимо, Андропов считал, что незаменимых людей не бывает. А возможно, Андропов и не знал о нем, все же уже тогда он был очень больным человеком. Просто, запущенная ранее машина продолжала свое движение по инерции, раз уж приказа "отставить" не было. Он был вторым, кого из их антикоррупционной группы посадили. Первого, как и его, тоже по полностью сфабрикованному обвинению. Остальных просто выперли в отставку.

Николай лежал на нарах и думал о том, что обидно вот так, абсолютно ни за что, одномоментно лишиться всего. Даже если его не расстреляют, то минимум, что ему светит — это не меньше десятки. И выйдет он в 45 лет (если выйдет) никому не нужным — ни дома, ни семьи, ни профессии. И в те годы, когда человек уже чего-то достигает, подводит какие-то итоги, ему придется начинать всю жизнь заново. А это всегда трудно, ведь вперед прёт молодежь, просто в силу возраста считающая, что мир принадлежит им, а все, кто старше тридцати, уже отжили свое и должны уступить им место под солнцем.

Было очень странно самому оказаться на нарах и, чего уж там — страшно. Ведь отныне для него закрыт весь его привычный мир, он из него выдавлен. А впереди нечто ужасное. Все, что он строил 35 лет, все, чего добился, рухнуло в один момент. Из уважаемого подполковника милиции, человека, обладающего авторитетом и властью, он превратился в бесправного зека. Он не верил в чудо — в то, что "там разберутся" и его отпустят. Слишком хорошо ему было известно, как работает эта машина. Попасть в нее легко, а выбраться практически невозможно.

И вдруг ему вспомнилась его бабушка, которой давно уже и в живых не было. Бабушка была набожной, ходила в церковь, чего очень стеснялись его партийные родители. Но тайком от них бабушка читала ему, мальчишке, Библию. И вот сейчас всплыла в голове библейская история Моисея, которому в его долгой 120-тилетней жизни дважды приходилось начинать всё заново, с нуля — первый раз в сорок, а второй — в восемьдесят лет. И каждый раз, проходя путь заново, с нуля, он неизменно добивался успеха. Удивительно, но вытащенный памятью откуда-то из детства библейский рассказ, успокоил его и он уснул.

* * *

Казалось, о нем забыли. Прошло два месяца. Трижды за это время его избивали. Молча, ничего не требуя, просто вымещая на нем всю свою злость на "конкурирующую фирму". Особенно вызверивался один — маленького росточка младший сержантик. Почему именно он, Николай не знал. Возможно, это просто комплекс неполноценности в нем так проявлялся. Дескать, вот я, хотя и маленький ростом, хотя и всего младший сержант, но имею власть избивать высокого и симпатичного целого подполковника! Кажется, это называется "Комплекс Наполеона", такой своеобразный набор психологических особенностей, свойственных людям небольшого роста, который характеризуется чрезмерно агрессивной манерой поведения, что является компенсацией недостатка роста. Николай не очень верил в эту теорию, поскольку знал добрых и не имеющих никаких подобных комплексов людей небольшого роста. Но, возможно, сейчас он на практике столкнулся с подтверждением того, что в этой теории все же что-то есть.

После избиения так же молча уходили. Каждый раз разные люди, но всегда с ними был этот маленький младший сержант, которого Немирович про себя называл "Наполеоном". А потом вновь тянулись однотипные дни.

Наконец, о нем вспомнили. Вызвали на допрос, где сразу, ни о чем не спрашивая, дали ознакомится с обвинительным заключением. Николай прочитал, горько усмехнулся и спросил следователя:

— Сами придумали или сверху спустили?

На что следователь спокойно ответил:

— Гражданин Немирович, подписывать будете?

Николай, конечно, знал, что отказываться от подписи совершенно бессмысленно. Здесь все продумано давно, есть соответствующие инструкции. Он и сам не раз так поступал. Просто в этом случае приглашаются два свидетеля, в присутствии которых следователь пишет в обвинительном заключении: "Обвиняемый с обвинительным заключением ознакомился, от подписи отказался". Что и заверяется подписями двух человек. Для суда этого вполне достаточно.

Поэтому, он взял ручку и написал: "С обвинительным заключением ознакомился. С выводами следствия не согласен. Свою вину в инкриминируемом мне преступлении отрицаю". Число, подпись. Конечно, он знал и то, что и эта его рецензия не имеет никакого значения. Мало ли, кто с чем не согласен, особенно обвиняемый! Обвиняемому вообще положено быть не согласным. Поэтому его мнение не имеет никакого значения, главное, что он с заключением ознакомился, чего требовал закон.

Однако Немирович знал и другое: если что-то в верхах изменится, и его дело направят на пересмотр, то в этом и только в этом конкретном случае, его письменное несогласие будет иметь очень большое значение. Поскольку, если человек сам согласился с обвинением, то нет и причины для пересмотра дела. Шанс, безусловно, был мизерный, призрачный, но не таков был Николай Вениаминович, чтобы не воспользоваться даже таким шансом. Просто на всякий случай.

А потом все покатилось по накатанной дорожке. Суд, учитывая хорошие характеристики, отсутствие судимостей и т. д., дал ему десять лет, как он и предполагал. И поехал он в "ментовскую зону" под Нижний Тагил. Где и просидел весь срок, как говорится — от звонка до звонка. Было ли трудно? — Да по-всякому было. Поначалу, конечно, пришлось привыкать, но люди — везде люди, а человек привыкает ко всему. Свыкся и он. Оказалось, что не так страшен черт, как его малюют. Жить можно. Появились друзья, какие-то дела, какие-то праздники, свои заботы и радости. Все как у всех, только теперь свобода его ограничивалась несколькими рядами колючей проволоки с вышками по периметру. А на вышках стояли солдаты внутренних войск с автоматами.

Вышел он на волю в декабре 1993-го, и попал совсем в другую страну. Вроде бы, еще крепкий сорокапятилетний мужик, но ничего не понимающий в новой жизни, которую до этого видел только по телевизору, установленному в бараке. В милицию, естественно, не взяли. Сунулся туда — сюда, но оказался никому не нужен. Поболтался, да и устроился грузчиком в магазин, там хоть что-то платили, да и едой можно было разжиться. И началась новая жизнь.

Глава II

Июнь 1994 года.

Работа грузчиком оказалась, на удивление выгодным делом. Платили так себе, но всегда есть возможность подработать, а потому без денег он не ходил. Немного приоделся, прикупил кое-что по хозяйству. К тому же, в отличие от других своих коллег по ремеслу Николай вообще не употреблял спиртного. По крайней мере, на работе, а дома если и выпивал, то очень умеренно. Что не прошло без внимания от начальства. Ему стали доверять, иногда ставить за прилавок, если продавщицам нужно было зачем-то отойти. Это тоже сказалось на материальном положении в лучшую сторону.

Кроме этого был еще бонус. Работникам магазина продавали товар по более низкой цене, хотя, конечно, и не по себестоимости. Никто себе в убыток торговать не будет. Но цены была настолько завышены, что сбросив даже наполовину ценник для своих работников, хозяин все равно оставался с неплохой прибылью.

В общем, Немирович на жизнь не жаловался и даже подумывал о том, а не открыть ли ему собственный бизнес? Варианты были, но было и боязно. Все же, глядя на тот беспредел, что творился в стране, он понимал, что быть бизнесменом сейчас хоть и выгодно, но опасно. Причем, порой смертельно опасно. И все же, он почти решился. Ему ли бояться опасностей? К тому же, завотделом в магазине, которой явно приглянулся крепкий и непьющий грузчик, обещала, если что, помочь.

Сегодня денек выдался тяжелый, пришлось разгружать несколько машин, а потом еще растаскивать товар по отделам. Николай сидел в подвале магазина и, привалившись к мешкам с сахаром, дремал. Ему опять снилась зона. За все время, что он уже пробыл на свободе, во всех своих снах он всегда видел только зону и никогда — волю. Странно, будучи в заключении, во снах к нему, наоборот, всегда приходила только свобода. Вот и сейчас он снова был там, где провел целых десять лет своей жизни.

Вдруг наверху послышался какой-то шум и выстрелы. Он проснулся сразу и первой мыслью, как обычно стало: слава Богу, это был только сон! Но наверху явно что-то происходило. И явно что-то плохое. Здравый смысл подсказывал ему, что не надо туда соваться, не его это дело. Лучше, наоборот, спрятаться подальше или вообще через задний ход дать деру из магазина. Это было бы вообще самым разумным вариантом. Но проклятое любопытство победило.

Он поднялся наверх и увидел обычную для последнего времени в его стране картину — на магазин наехали бандиты. Их было пятеро, все с бритыми головами, в черных кожаных куртках и широких штанах — бандитская униформа. Хозяин магазина стоял бледный. Будешь тут бледным, если тебе стволом в зубы тычут.

— Значит, так, — вещал старший бандос, ухватив хозяина за воротник рубашки, — будешь отстегивать нам штуку баксов ежемесячно. Отныне мы твоя крыша. За это мы тебя будем защищать. Понял, барыга?

— Понял, — обреченно отвечал хозяин, даже не пытаясь спорить. Понимая, что именно сейчас это совершенно бесполезно. Сейчас лучше соглашаться со всем, а уж потом можно будет что-то попытаться сделать, подняв свои связи в бандитском мире. Пусть бандиты сами друг с другом разбираются.

— Ну, раз понял, значит, молоток. Давай, тащи бабки.

— Но у меня сейчас нет таких денег. Приходите завтра, я постараюсь собрать. Товар еще не реализован…

— Короче, — перебил его старшой, — даю тебе два часа. Если не будет бабок, магазин твой сожжем. Я понятно выражаюсь?

— Хорошо, я понял, через два часа деньги будут! — испуганно бубнил всегда такой важный хозяин магазина. Всегда, но не в этот раз.

Николай стоял, прислонившись плечом к косяку двери, ведущей в подвал, и молча наблюдал. А что? Всяко, развлечение. Раз уж в данной ситуации от него ничего не зависело. И к беде своей, увлеченный зрелищем, не обращал никакого внимания на то, что один из бандитов уже давно внимательно присматривается к нему.

Но когда уже вся кодла собралась на выход, тот вдруг крикнул:

— Погоди, братва! Кажись, я кой-кого знакомого встретил. — И, показывая пальцем на Немировича, процедил:

— Гадом буду, пацаны, это мент, следак, он меня еще по малолетке на трояк в 82-м упрятал, падла.

Конечно, Николаю надо было бежать, шанс был — вниз, в подвал, через черный ход, а там дворами. Но он его упустил, потому что ноги будто прилипли к полу.

Вся компания остановилась и уставилась на Немировича.

— Чё, и правда, мент? Эй, урод, чего молчишь? Ты мент?

— Я грузчик, — тихо ответил Немирович, уже понимая, что ничего не обойдется. Бандюганам хотелось развлечения, а развлечение у них одно — избить кого-нибудь беззащитного. И он не ошибся.

Его "крестник", которого он даже не помнил (мало ли он преступников посадил!), уже подскочил к нему и с криком "Бей менятру!" врезал ему по зубам рукояткой пистолета. Николай упал и его стали бить ногами. Подключились и остальные, которые, надо думать, тоже были обижены милицией. Какое-то время Николай старался прикрываться, но после особенно "удачного" пинка в голову, отключился.

* * *

Очнулся он в больнице, под капельницей. Кто-то из соседей по палате заметил и позвал медсестру, а та привела доктора. Доктором оказалась высокая худая женщина, которая села на стул возле кровати Николая.

— Здравствуйте. Я ваш лечащий врач. Как вы себя чувствуете?

— Все болит, — прохрипел Николай и понял, что у него выбиты все передние зубы.

— Ну, милый мой, — развела руками докторша, — еще бы не болело. Скажите спасибо, что вообще живы остались.

— Так все плохо?

— Мягко говоря. Судите сами: тяжелейшее сотрясение мозга, перелом четырех ребер, отбитые почки и селезенка, выбит правый глаз, перебиты коленные чашечки, и что там еще внутри творится, мы пока точно не определили.

Только сейчас Николай понял, что смотрит одним глазам.

— Я останусь инвалидом?

— Не буду скрывать, — ответила докторша, скорее всего, передвигаться придется на инвалидной коляске. Это в лучшем случае, если мы не просмотрели каких-то внутренних повреждений.

У Немировича страшно болела голова и он попросил:

— Нельзя ли распорядиться, чтобы мне сделали что-то обезболивающее?

— Распорядиться-то можно, — вздохнула докторша, — да только нет у нас обезболивающих. Еле-еле хватает на операции. Но если есть деньги и кому принести, то я напишу список необходимых лекарств.

— Напишите, — прошептал Николай, хотя знал, что, скорее всего, к нему вообще никто не придет. Единственного друга, Мишку Старостина, убили в перестрелке с бандитами перед самым его освобождением. А больше у него никого и не было. Родители погибли уже давно, еще до того, как его посадили, а жениться он так и не успел. Да и денег у него не было.

— Хорошо, — сказала врач, — список я принесу.

И вышла из палаты. А Коля лежал, смотрел в давно небеленый потолок одним глазом и жалел о том, что его не убили. Как глупо вообще все в его жизни сложилось! Такое хорошее и многообещающее начало, и такой паршивый конец. У него болело все — каждая клеточка тела, но больше всего голова. Такое впечатление, что туда засунули железный прут и ворочали им внутри. Временами он проваливался в некое подобие беспамятства, а потом все начиналось сначала. Он очень хотел умереть, поскольку никаких перспектив своего дальнейшего существования не видел. Ни родных, ни близких, а он — колясочный инвалид в стране, в которой и до здоровых людей нет никому никакого дела. А если рассуждать логично, то умереть вовсе не так плохо. Больше не будет болей и проблем, больше вообще ничего не будет. А значит, и некому будет ни о чем жалеть. Николай был атеистом, он не верил в загробное существование и считал, что небытие лучше любого иного варианта. Хватит, уже настрадался он в этой жизни по горло, чтобы еще и после жизни хоть что-то продолжалось, чтобы и там ничего не закончилось. Ну их в баню и с раем своим и с адом. Он лично никакого рая для себя не желает. Судя по описанию церковников, он там с тоски взвоет уже в первую неделю. А ад… Что ж, свой ад он уже прошел на этой земле. Поэтому, надеялся, что если даже и есть Бог, то уж он-то свое право на небытие заслужил.

И вдруг, возвращаясь из очередного провала, он почувствовал, как кто-то дотронулся до его руки. Николай открыл глаз и осторожно скосил его в сторону, боясь пошевелить головой. На стуле, рядом с кроватью сидел незнакомый мужчина в накинутом на плечи белом халате. Мужчина выглядел представительно, можно даже сказать — богато. Но не так богато, как совершенно безвкусно наряжаются новоявленные российские богачи, а как выглядит привыкший к богатству какой-нибудь аристократ в сотом поколении. Был он в затемненных очках, но не солнечных, а таких, которые, по рецепту выдают. Очки тоже были дорогие, это было понятно сразу, хотя и не золотые в бриллиантах. На вид мужчине было что-то около пятидесяти — плюс, минус — лет, но выглядел он очень хорошо.

— Здравствуйте, Николай Вениаминович, — поздоровался посетитель, — меня зовут Александр Валерьевич.

— Вы кто? — прошептал Николай, кривясь от боли, — врач?

— Не совсем, но я точно тот, кто может вам помочь. И сейчас я это докажу. Что, очень больно?

— Очень, — не стал скрывать Николай, не понимая, чего от него хочет этот человек. Может, это из милиции? Они же обязаны расследовать такие случаи, а врачи обязаны сообщать в милицию, когда привозят пострадавшего. Но милиционер бы сразу стал ксивой махать. Да и где вы видели таких аристократов в милиции?

И здесь посетитель провел рукой над его телом и этим движением изгнал боль. Совсем изгнал. И это было такое облегчение и такое наслаждение, какого Немирович еще никогда в своей жизни не испытывал.

— Как вы это сделали? — спросил он и не почувствовал боли во рту, хотя осколки зубов явно зацепили разбитые губы.

— Я заблокировал все центры боли вашего тела. Конечно, это не совсем научное объяснение, зато доходчивое. Да и наука здесь, откровенно говоря, совершенно ни при чем. Но, согласитесь, теперь мы можем с вами спокойно поговорить.

Николай машинально кивнул головой и замер в ужасе, ожидая приступа боли. Но боли не было. Голова была чистая и ясная.

— Вы этот, как его, экстрасенс? — вспомнил Немирович модное сейчас слово.

Незнакомец хохотнул:

— Д-а-а, люди во все времена стремились подогнать всё непонятное под понятные схемы. И добились в этом, надо сказать, впечатляющих успехов. Вот, вы сказали "экстрасенс" и, вроде, всем всё понятно. Хотя на самом деле это слово вообще ничего не объясняет. Знаете, есть у американцев такая статистика, согласно которой люди не понимают от 30 до 50 процентов вещей, о которых говорят.

— Ох, уж эти американцы, вечно что-то придумают, словно больше заняться им нечем, — ответил Николай. — Но какая-то правда в этом, конечно, есть. Я, если честно, не верю ни в экстрасенсов, ни экстрасенсам. Жулики они, на мой взгляд. Но то, что вы сейчас сделали, ничем другим объяснить пока не могу.

— Ну и ладно, пусть будет экстрасенс, — покладисто согласился Александр Валерьевич, — так, что, вы готовы к разговору?

— И о чем же будет наш разговор? — поинтересовался Николай, оглядывая взглядом палату, все кровати в которой были пусты. — А где, кстати, остальные больные?

— Я попросил их погулять полчасика, — не стал скрывать укротитель боли, — чтобы ничто не мешало нашему общению.

Немирович только хмыкнул, но не удивился:

— Вы, наверное, из конторы?

— Вы имеете в виду милицию или КГБ? Нет, что вы, я вообще не имею отношения к правоохранительным структурам. Я, так сказать, по другому ведомству служу. Но это сейчас совершенно неважно.

— А что сейчас важно? — машинально спросил Николай.

— Сейчас нам важно определиться с вашим, Николай Вениаминович, будущим.

— С ним-то, что не так? — пробурчал Немирович.

— Да всё не так, — пожал плечами "экстрасенс".

— А нельзя ли конкретнее? — отчего-то раздраженно повысил голос Немирович. Казалось бы, человек пришел, хочет что-то предложить, да и помог уже — боль снял. Вот только десять лет лагерей крепко вбили в голову Николая понимание того, что, если тебе что-то дают бесплатно, то потом обязательно сдерут три шкуры.

Но незнакомец, казалось, не обратил никакого внимания на его раздраженный тон и спокойно ответил:

— Можно и конкретнее. У вас перебиты обе коленные чашечки — вдрызг, их уже не соберешь. У вас отбиты все внутренности, продолжается внутреннее кровотечение, о чем ваши врачи еще не ведают. А если бы даже знали, вряд ли чем-то смогли помочь. Поскольку, если даже предположить чудо, и вас прямо сейчас срочно самолетом переправить куда-нибудь в Германию, где лучшие хирурги сделают вам ряд очень дорогостоящих операций, то вы все равно останетесь инвалидом на всю жизнь. Здесь же вам и этого не светит. Скорее всего, к утру вы умрете. — Он задумался, внимательно вгляделся во что-то над головой Немировича, и добавил: — Примерно, часа в четыре утра.

— Ну, слава Богу, хоть одна приятная новость, — скривился Николай.

— Однако есть возможность воспользоваться вторым шансом, — как-то спокойно, но очень убедительно произнес Александр Валерьевич.

— Что это значит?

— Это значит, что вы умрете, но ваша сущность или сознание — неважно, как это называть, вернется в ваше же тело в 1986-м году.

— Извините, но не вижу в этом никакого смысла, — почему-то не удивившись самому такому предложению, но обдумав его со всех сторон, ответил Немирович, — опять тюрьма на предстоящие семь лет, а закончится всё так же, в этой кровати.

— Не торопитесь отказываться, Николай Вениаминович, я не стал бы вам предлагать просто еще раз прожить все эти годы. В этом действительно нет никакого смысла. Это было бы даже похоже на издевательство. — Он хмыкнул. — Но дело в том, что там, в прошлом, сейчас сформировалось нечто вроде оппозиции политике Перестройки, и эти люди занимают очень большие посты в государстве. Они сумели даже Горбачева переманить на свою сторону. Поэтому, у них есть неплохой шанс на то, что история пойдет немного иначе и Перестройка закончится с несколько другим результатом.

— Странные вещи вы говорите, — аналитический ум Николая откликнулся быстро, — прошлое — это то, что уже прошло. Перестройка случилась так, как случилась, это объективный факт. И то, что уже прошло, изменить нельзя именно потому, что оно прошло.

— Совершенно верно! — улыбнулся Александр Валерьевич, — сразу чувствуется ясность ума и безупречная логика! Но есть одно "но". Это для вас сейчас перестроечные годы — прошлое. Согласитесь, что если вы вновь там окажетесь, то прошлое станет настоящим, а настоящее — будущим. А будущее изменить можно, это не нарушает никаких законов и, более того, каждый человек для себя его постоянно меняет, — хитро усмехнулся странный собеседник.

Николай задумался.

— А что будет с тем, что сейчас? Это куда денется?

— Никуда не денется, куда может деться то, что еще даже не произошло?

— Хм. Честно говоря, вы меня запутали, и я пока не знаю, что возразить. Проще говоря, все, что случилось после 86-го года, может и не случиться? Это можно будет изменить?

— Именно! Если точнее, реализуется другой из всех возможных вариантов реальности. Если, конечно, реализуется. Всё еще очень неясно. Может по-разному повернуться. Так что, согласны? Обещаю, что вы возвратитесь прямо к своему освобождению.

— Освобождению в 86-м?

— Да. Вас освободят за отсутствием состава преступления, вернут звание, награды, восстановят в должности и т. п.

— Хм. И что дальше я должен буду делать?

— Давайте сразу договоримся, что вы никому ничего не должны. Все, что вы будете или не будете делать — это будет ваше решение.

— И все же, почему именно я? Или вы всем подряд такие предложения делаете?

— Конечно, нет, — засмеялся странный посетитель. — Что касается вас, я почти уверен, что после освобождения большие люди в МВД и Политбюро предложат вам возглавить расследование одного странного дела. Я бы посоветовал соглашаться. Во-первых, дело и в самом деле очень интересное. Вы ведь любите распутывать интересные дела. А, во-вторых, оно-то и сведет вас с теми людьми, которые пытаются изменить будущее положение дел в России. А там уж решайте сами, к какой стороне примкнуть. Мы никогда не лишаем людей свободы воли, это закон.

— А "вы" — это кто?

— Скажем так, мы — это третья сила, которая предпочитает в основном не вмешиваться в дела людей.

— Вы что, инопланетяне какие-то?

И Александр Валерьевич вновь расхохотался. Отсмеявшись, он произнес:

— Экстрасенсы, инопланетяне… вы опять пытаетесь втиснуть непонятное в рамки хоть каких-то стереотипов. Смотрите, Николай Вениаминович, вы ничего не теряете. К утру вы все равно умрете. Весь вопрос в том, умрете ли вы с концами или воспользуетесь вторым шансом.

— А что, Александр Валерьевич, я так там нужен?

— Умные люди, дорогой мой, нужны всегда и везде. Итак, ваше решение?

— Сейчас боль вернется? — спросил вдруг Николай.

— Боль никуда не делась, все ваше тело разрушено. Просто вы ее не чувствуете. И — нет, при любом вашем решении она не вернется. Обещаю. Это мой подарок вам.

И такой ответ склонил чашу весов.

— Я согласен, — твердо произнес Немирович, удивляясь при этом безумию самого этого разговора.

Незнакомец кивнул и приложил большой палец своей правой руки ко лбу Немировича. Перед оставшимся глазом Николая на краткий миг слово открылась бездна и появилось ощущение, что он стоит на самой грани понимания всего, вообще всего. Но миг — он потому и миг, что проходит очень быстро. Вернулась палата с давно не беленым потолком.

Александр Валерьевич встал, как-то по-старомодному поклонился и молча вышел. После чего очень быстро, как по команде стали подтягиваться больные, соседи Немировича. А Николай Вениаминович готовился к смерти, перебирая всю свою жизнь и анализируя ее. Благо у него ничего не болело.

Утром медсестра, разносившая градусники, обнаружила его мертвое тело. Позвали дежурного врача, который констатировал смерть. И тело унесли в морг.

Глава III

1986 год.

Те, кто ломились в дверь, осознав бесполезность криков, решили, наконец, приступить к действиям. Дверь с силой рванули, и Немирович услышал отборный мат. "Оторвали ручку, — как-то спокойно подумал Николай, — хорошо, что дверь открывается наружу". И в это время заскрежетало в замочной скважине. Он встал и выстрелил, куда-то в верхний косяк двери, стараясь ни в кого не попасть, а лишь отпугнуть.

— Предупреждаю, всем отойти от двери, иначе я буду стрелять!

За дверью все замерли от неожиданности. И вдруг, в этой тишине раздался властный голос:

— Внимание! Работает спецназ КГБ! Всем лечь на пол и вытянуть руки вперед! В случае невыполнения приказа, спецназ стреляет без предупреждения!

Голос еще раз повторил сказанное и на площадке послышался шум и сдавленные охи. Видимо, храбрецов не нашлось, со спецназом никто тягаться не захотел. К двери кто-то подошел и тихонько постучал.

Николай Вениаминович выдохнул и стал отпирать замки.

Открыв дверь, он увидел прямо перед собой человека, одетого в непривычную пятнистую форму, в странной каске и с маской на лице, оставляющей открытой только глаза и рот. Никаких знаков различия на погонах не было.

— Немирович, Николай Вениаминович? — спросил пятнистый.

— Это я, — ответил Николай, показывая удостоверение и глядя на распластавшихся на полу лестничной площадки своих бывших охранников и не зная, кого больше бояться — их или своих спасителей.

— У меня приказ доставить вас в безопасное место. Пожалуйста, возьмите вещи на первое время и документы. Мы должны ехать.

Немирович кивнул и быстро собрал все необходимое: смену нижнего белья, зубную щетку с пастой, бритвенный станок с помазком, деньги, документы. Еще раз окинул взглядом квартиру, подумав: "Да, недолго же я в ней пожил" и подошел к двери:

— Я готов.

Пятнистый кивнул, и они вышли на площадку. Николай запер дверь, отметив, что ручка и правда вырвана с мясом, и сунул ключ в карман.

На улице ждал новенький РАФик, в который они и загрузились. Водитель резво рванул с места.

— Куда едем? — спросил Немирович у старшего. Хотя по внешнему виду бойцы ничем не отличались друг от друга, но этот пятнистый отдавал команды, значит, он и старший.

— В ЦСН КГБ.

Николай откинулся на сиденье и закрыл глаза. Сегодня был очень тяжелый и очень длинный день. Он понимал, что ничего еще не закончилось, но нервы больше не могли выдерживать напряжения и он расслабился. А расслабившись, тут же задремал. Очнулся лишь, когда его мягко потрясли за плечо:

— Товарищ подполковник, просыпайтесь, приехали.

Немирович открыл глаза и, подавив зевок, выбрался из салона. Оглянулся вокруг, зафиксировав какие-то здания, проступающие из полутьмы.

— Пожалуйста, идите за мной, — позвал его один из бойцов. Интересно, что маску никто из них не снял даже сейчас.

Боец проводил Николая на второй этаж ближайшего здания, где, открыв одну из нескольких дверей в длинном коридоре, сказал:

— Здесь у нас что-то типа гостиницы, товарищ подполковник. Это ваш номер, пожалуйста, располагайтесь и ложитесь спать. Ночь на дворе, а вы наверняка устали.

— А что потом? — спросил Николай.

Боец пожал плечами:

— Это не моего ума дело, мне приказали проводить вас, я проводил.

Немирович кивнул и боец, пожелав напоследок спокойной ночи, прикрыл дверь с той стороны. Немирович ожидал, что сейчас щелкнет замок запираемой снаружи двери, но, похоже, его не заперли. Решив проверить, он приоткрыл дверь и выглянул в пустой коридор. Пожав плечами, опять закрыл дверь и запер ее изнутри на защелку.

Пройдясь, он осмотрел помещение. Это и правда, было похоже на небольшой гостиничный номер. Одна комната метров на пятнадцать — кровать, стол, два стула, шкаф с вешалками, у кровати — тумбочка с ночником, окно. Ближе к выходу — санузел с унитазом, ванной, зеркалом и полочкой под ним. На полочке — туалетное мыло в упаковке, зубная щетка в упаковке и зубная паста "Поморин". Рядом вешалка с двумя полотенцами — большим, банным и поменьше, на стенке — полотенцесушитель.

Кровать манила чистым постельным бельем и через полчаса Коля уже спал. Хотел подумать, проанализировать события, но провалился в сон, едва голова коснулась подушки.

И снился ему странный сон, буквально преследующий его в последнее время. В этом сне он был грузчиком в магазине. А СССР больше не было, был капитализм и у магазина был свой хозяин. А еще были многочисленные бандиты, которые никого не боялись, но, наоборот, их боялись все, включая милицию.

* * *

Утром Николай проснулся рано и позволил себе еще понежиться в кровати. Кровать была хорошая, матрас мягкий, не то, что старье у него дома. Однако вспомнив, что его могут в любой момент куда-нибудь вызвать, встал, по многолетней привычке сделал гимнастику и пошел мыться и бриться. Только он закончил процедуры и уже одевался, как в дверь деликатно постучали. Как будто видели. Хм, а может и видели…

Немирович открыл дверь, за которой оказался военный в таком же пятнистом комбинезоне, как и у вчерашних его освободителей (или захватчиков?), но у этого были нормальные погоны старшего прапорщика и он был без маски.

— Здравия желаю, товарищ подполковник, — козырнул прапор, — мне приказано проводить вас в столовую на завтрак.

Что ж, это было в самый раз, желудок уже напоминал о себе. И Николай без лишних вопросов накинул пиджак и проследовал за старшим прапорщиком. По дороге тот рассказывал:

— Тут у нас личный состав в основном из офицеров и прапорщиков. Сержантов и рядовых немного, да и те все контрактники, в основном прошедшие через Афган. Поэтому отдельной офицерской столовой нет. Просто у каждого свое расписание приема пищи. Сейчас как раз время для штабных.

Они вошли в одноэтажное строение, в котором и располагалась столовая. Немирович осмотрелся. Всё очень уютно. На широких окнах занавески, столы накрыты белыми скатертями, а не клеенкой. Совершенно не похоже на столовую обычной воинской части, в которых Немировичу приходилось иногда бывать по долгу службы.

— Вы, товарищ подполковник, присаживайтесь за любой стол, завтрак вам принесут. К сожалению, здесь не ресторан, что приготовили, то и едим. Но готовят у нас вкусно, — улыбнулся старший прапорщик и, откозыряв, удалился.

Столы были двух и четырехместные и больше половины из них пустовало. Остальные были заняты офицерами разных чинов. Наверное, теми самыми штабными, чье время завтрака сейчас подошло, как говорил прапор.

Николай выбрал двухместный столик у окна. На нем стояла салфетница с салфетками, и лежали столовые приборы — вилка, ложка, нож. Посредине, на специальной поставке солонка и перечница, а рядом вазочка с каким-то свежим цветочком. В цветах Николай не разбирался, но свежий, настоящий, а не пластиковый цветок все равно радовал глаз.

За окном был, такое впечатление, сосновый бор, кое-где между деревьями виднелись здания. А утреннее солнце придавало открывающемуся пейзажу дополнительный шарм.

"Да уж", — подумал он, — "красиво здесь, а столовая все же больше похожа на ресторан, по крайней мере — по обстановке". В это время подошел официант в белой курточке, из-под которой виднелись брюки все той же пятнистой униформы, заправленные в берцы. В руках он нес поднос и, поздоровавшись, поставил перед Николаем тарелку с яичницей, тарелку с овсяной кашей, в которой плавился кусок масла, тарелку с хлебом, еще одну со сливочным маслом и порезанным ломтиками сыром, завершив натюрморт вазочкой с красной икрой и стаканом чая в мельхиоровом подстаканнике. И, между прочим, в чае плавала долька лимона. Пожелав приятного аппетита, официант отбыл.

Николай Вениаминович жил один, поэтому утро его, чаще всего начиналось с бутерброда с колбасой и стакана чая. Моментально оценив сервис, он приступил к завтраку. Пока все, что происходило с ним после вчерашнего вечера ему нравилось и не вызывало тревоги. Хотя, тревога, конечно, была. Он сейчас находился в состоянии полной неизвестности, а это хуже всего.

Не успел он полностью расслабиться, как к его столику подошел Егор Соколов. Старший лейтенант госбезопасности был в штатском.

— Доброе утро, товарищ подполковник, — поздоровался он, — разрешите присоединиться?

— Пожалуйста, — кивнул Немирович, — места здесь общие.

Пока Соколов устраивался, а подошедший официант расставлял перед ним точно такой же набор блюд, Николай тихонько рассматривал его — того, кого он назвал "Игроком". Кого долго искал, не имея ни малейшего представления о том, кто это. Честно говоря, когда он понял, что за всеми странностями последнего времени стоит некая, никому не известная, личность, то он никак не мог предположить, что ею окажется двадцатидвухлетний пацан. Пусть даже старший лейтенант ГБ, пусть даже прошедший войну в Афгане. Двадцать два года, согласитесь, это совершенно несерьезно. Если, конечно, он не гений в своем деле. Но даже гений, родившийся в далекой провинции, в обычной семье и не имеющий никаких связей, никак не способен провернуть такое за столько короткое время. Тут требуется нечто большее, чем гениальность и везение.

— Что, Николай Вениаминович, — начал разговор Соколов, — небось, гадаете, кто же я такой на самом деле, а?

— Ну, об этом, думаю, нетрудно было догадаться, Егор Николаевич, — вежливо ответил Николай, — так кто же вы такой на самом деле?

— А, может, правильнее начать с другого вопроса: кто вы такой на самом деле? — подмигнул собеседник.

— Кто такой я, мне известно.

— А вот я уверен, что не совсем, — и старлей уставился Немировичу в глаза.

Тот попытался выдержать взгляд и… вдруг провалился в черную воронку, возникшую на месте глаз Соколова. А еще через мгновение опять ощутил себя сидящим за столом в той же самой столовой. Но теперь он стал немного другим. Потому что он вспомнил.

Вспомнил десять лет, отсиженные в лагере под Нижним Тагилом. Вспомнил развал СССР, свое освобождение, когда он вдруг оказался в чужой и незнакомой стране. Вспомнил разруху, царившую на улицах и в умах людей. Свою работу грузчиком в магазине и встречу с бандитами, закончившуюся больничной палатой и, в конце концов, смертью. Вспомнил странного Александра Валерьевича, убравшего боль и сделавшего ему невероятное предложение. В общем, он вспомнил всю свою прежнюю жизнь вплоть до самой смерти.

— Глядя на ошеломленное выражение вашего лица, товарищ подполковник, я понимаю, что вы все вспомнили? — осведомился Соколов.

— Так это был не сон, — пробормотал Николай. Он и правда, был совершенно ошеломлен — как он мог забыть все это?

— Не сон, — подтвердил старший лейтенант, — мы в этом с вами коллеги. В некотором смысле, конечно.

— В каком смысле? — вскинулся Немирович.

— Я тоже оттуда. Только прожил там дольше вас. Правда, я и младше вас на пятнадцать лет. С другой стороны, если учитывать, что вы умерли в возрасте сорока пяти лет, то я старше вас на 11 лет. Просто, там я умер в 2020 году в пятидесятишестилетнем возрасте. Такие вот загадки хронологии.

Николай ни на секунду не усомнился в словах Соколова. Правда, он не мог знать, что тот использовал свое умение внушения, но сути это не меняло. Ведь в данном случае обмана не было, все было чистой правдой.

— А я-то всё гадал, как может двадцатидвухлетний парнишка быть тем самым "Игроком", которого мы столько времени вычисляли! Теперь понятно, что дело мы имели вовсе не с мальчишкой.

— Игроком? — удивился Соколов.

— Ну, это такая привычка — давать оперативные псевдонимы для неизвестных разыскиваемых преступников. Когда я понял, что на самом деле за всеми этими крупными политическими фигурами стоит некто неизвестный, который всеми ими управляет, то я и назвал его "Игроком".

Егор Соколов понимающе кивнул, но здесь уже Немирович задал свой вопрос:

— Ну и как там всё было, в том будущем?

— Вы знаете, в общем и целом не так уж и плохо. Конечно, были свои минусы (а где их нет?), но и плюсов хватало. Я бы даже сказал, что в целом было лучше, чем в позднем СССР. Ну, по крайней мере, если есть работа и деньги.

— Почему же решились на изменение этого будущего, если я правильно понимаю?

— На самом деле, моя цель не изменение будущего вообще. То есть, скажем, я не сторонник сохранения СССР. Я уверен, что крах его предопределен — годом раньше, годом позже. Моя задача заключается в том, чтобы попытаться смягчить для простых людей этот переход от одной системы к другой. Чтобы не было тех ужасов 90-х, которые поколение, пережившее это время, вспоминает с содроганием. Не все, конечно. Для кого-то они стали временем возможностей и невероятной свободы, но для большинства населения все же — годами нищеты и унижений. Да вы ведь и сами теперь помните. Кстати, вы кушайте, кушайте, Николай Вениаминович, здесь очень вкусно готовят.

— Спасибо, я ем. И когда вы… э-э-э, вернулись?

— В июне 84-го очнулся в госпитале в Ташкенте. Как и в прошлой жизни.

— И вы сразу всё помнили?

— Да.

— Почему же тогда я вспомнил все только сейчас.

Егор пожал плечами:

— Не ко мне вопрос.

— А к кому? Кто такой, например, этот Александр Валерьевич?

Соколов пожал плечами, но как опытный следователь Немирович видел, что он что-то знает, но предпочитает не говорить. Ладно, это все не к спеху. Да и не в том он сейчас положении, чтобы допрос устраивать.

— И что со мной будет дальше?

— Это вам решать, Николай Вениаминович. Предлагаю вам после завтрака пройти в мой кабинет и там спокойно всё обсудить. Если вы, конечно, не против.

— А если я против?

— Ну, тогда отправляйтесь домой, или к своему начальству на доклад. Мы не собираемся насильно удерживать честного человека, да еще и подполковника милиции.

— Что, правда, вот так просто и отпустите?

— А надо как-то сложно?

Против воли Немирович улыбнулся.

— Хорошо, давайте пройдем в ваш кабинет.

Глава IV

Кабинет у Соколова был просторный, но без излишеств. Всё сугубо функционально. Впрочем, в углу стояли два очень удобных и мягких кресла, расположенных напротив друг друга. Сквозь большое окно лился солнечный свет, прореживаемый молодыми сосенками, посаженными вдоль здания штаба ЦСН.

— Пожалуйста, товарищ подполковник, присаживайтесь, — указал на одно из кресел Соколов, — может быть, желаете чай или кофе?

— Нет, спасибо, мы же только с завтрака. Уютные у вас кресла, — ответил Николай, усаживаясь.

— Ну, я все же числюсь здесь штатным психологом. А в этом деле казенная обстановка запрещена категорически, человек должен расслабиться, почувствовать себя уютно, — развел руками старлей.

— Да, чувствуется, что вы из двадцать первого века, да еще и капиталистического!

Они оба посмеялись.

— Давайте, Николай Вениаминович, я расскажу вам, что мы вообще собираемся делать.

— А не боитесь, что я об этом донесу вашим недоброжелателям?

— Нет, не боюсь. Потому что, вы извините, это вынужденная предосторожность, но после нашего разговора я поставлю вам психологический блок. И как только вы захотите рассказать о том, что узнаете здесь, вы сразу умрете, не успев сказать и слова. Предупреждаю вас об этом сразу — подумайте, пока я еще не приступил к рассказу. Предложение остается в силе: вы можете прямо сейчас покинуть территорию базы.

Немирович после этих слов и правда серьезно задумался и думал минут пять, не меньше. Соколов молчал, не мешая ему. Наконец, Николай поднял голову:

— Егор Николаевич, прежде, нежели я озвучу свое решение, можете ответить мне на два — три вопроса?

— Конечно.

— Если я откажусь, я выйду отсюда вновь забывшим всю свою прошлую будущую жизнь?

— Только в том случае, если вы сами пожелаете этого. Если нет, то будете помнить всё. Я бы даже хотел, чтобы вы помнили, чем закончится Перестройка, если мы не попытаемся все исправить.

— Понятно. Второй вопрос. Можете рассказать о том, что произойдет дальше, после того, как я там умер? Хотя бы в общих чертах?

— Вы, если не ошибаюсь, покинули тот вариант истории в июне 1994-го года?

— Да.

— Ну, что сказать. Бардак в стране будет продолжаться до конца 90-х и даже чуть дольше, хотя после 95-го уже не с таким размахом и с каждый годом будет все спокойнее. Бандиты изо всех сил будут пытаться легализоваться и стать добропорядочными бизнесменами и даже депутатами. Большинство бандитской пехоты перестреляют или посадят, уже не так часто будут греметь выстрелы и взрывы на улицах городов, как это помните вы. В общем и целом период первоначального накопления капитала подойдет к концу во второй половине 90-х. Если вы стали бы спрашивать разных людей о том периоде, то вы услышали бы мнения порой кардинально противоположные. Что будет зависеть от того, как конкретный человек в это время сумел устроиться. Но большинство простых людей, работяг, особенно, если это не жители столиц и крупных городов, будут вспоминать это время с ужасом. В Москве же и Питере будет заметно больше ностальгии по 90-м, по свободе того времени, чем в России в целом.

В середине десятилетия начнется первая Чеченская война, которую Россия, по сути, проиграет. Да-да, не делайте круглые глаза, регулярная российская армия проиграет войну обычным бандформированиям. Хотя, если быть честным, нормально воевать, в таких условиях, мало бы кто смог. Настолько будут развалены наши Вооруженные силы. Настолько противоречивыми будут приказы командования. Настолько, что им часто просто не давали воевать, а порой и откровенно за деньги бандитов командиры отдавали приказы сдать уже завоеванные солдатской кровью позиции. В общем, когда бардак в стране, в армии еще больший бардак.

В 99-м премьер-министром станет Путин Владимир Владимирович. Он будет лично курировать вторую Чеченскую войну и под его руководством Россия ее выиграет, по сути, сравняв с землей не только Грозный, но и многие другие чеченские поселения. Под Новый, 2000-й год, президент Борис Ельцин добровольно покинет свой пост, и назначит исполняющим обязанности президента России Путина. Ну, в общем, Путин будет президентом еще и в 2020 году, лишь на четыре года, с 2008-го по 2012-й уступив это место Дмитрию Медведеву. Но, безусловно, контролируя его, формально, будучи премьер-министром. В этот период, кстати, в конце лета 2008-го случится война с Грузией или, как ее будут называть — "пятидневная война", которая продлиться с 8 по 12 августа, и в которой Грузия будет разгромлена. Хотя эта война и выявит многочисленные недостатки российской армии.

Все это время Украину будет лихорадить, революции станут там привычным и почти обычным делом до тех пор, пока в конце 2013 — начале 2014 года не произойдет государственный переворот и бегство президента. Россия, воспользовавшись моментом, заберет себе назад Крым, а часть Донбасса фактически отделится от Украины, создав там непризнанные республики и ведя позиционную войну с Украиной вплоть до моей смерти. США со своими сателлитами откроют против России санкционную войну, что в первые годы сильно ударит по экономике и ценам.

— Вот теперь мне стала понятна та рокировка с украинскими областями и Крымом, которые передали России, — тихо сказал Немирович.

— Совершенно верно, Николай Вениаминович, это, так сказать, гарантия на будущее. Ну, вот, если в самых общих чертах, всё рассказывать слишком долго. Возможно, как-нибудь вечерком мы с вами сядем и подробно поговорим об этом.

— Хорошо, тогда третий вопрос. Вы несколько раз обмолвились о "том варианте истории". Что это значит, разве вариантов существует несколько?

— Вы задали вопрос, в котором я сам почти ничего не понимаю. Могу лишь сказать то немногое, что известно мне.

— Да, конечно!

Егор задумчиво почесал кончик носа:

— Насколько мне говорили (не спрашивайте, кто), мир устроен таким образом, что все возможные варианты событий потенциально реализуются одновременно. Как для каждого отдельного человека, там и для всего общества людей в целом. И каждый миг каждый из людей делает выбор, реализуя уже фактологически для себя конкретно один из возможных вариантов. Так складывается судьба отдельного человека. То же происходит и в обществе в целом, поскольку все в мире взаимозависимо. Все влияют на всех. При этом возможности у разных людей различные. Чем выше положение человека в обществе, тем значимее его возможности влияния на ход событий, и тем больше вероятность, что для этого конкретного мира в целом реализуется тот вариант истории, которые они проталкивают. Опять же не спрашивайте о подробностях, о механизме реализации и т. д., я ничего в этом не понимаю.

— Спасибо, Егор Николаевич, в целом концепция понятна. Обещаю над этим еще подумать. Знаете, когда вы говорите, я забываю, что передо мной сидит двадцатидвухлетний мальчишка, и лучше понимаю, что вам, — сколько вам на самом деле?

— Ну, если считать пятьдесят шесть там и уже два года здесь, то получается — пятьдесят восемь лет.

— Разум пятидесятивосьмилетнего человека в теле двадцатидвухлетнего парня — это, вероятно, круто?

— Сначала было необычно, но сейчас я уже стал забывать о том, как бывает иначе. Человек ко всему привыкает. К тому же молодое тело и хорошее здоровье тоже оказывают свое влияние на сознание. Ну, что скажете, Николай Вениаминович? Каково ваше решение?

— Я согласен, — просто ответил Немирович.

— Я не сомневался в вас, — улыбнулся Соколов. — Итак, нас, знающих будущее, на сегодняшний момент четверо, включая нас с вами.

— Кто другие двое?

— Председатель КГБ СССР Владимир Владимирович Путин и министр иностранных дел Сергей Викторович Лавров. Один, как вы, вероятно, уже поняли, в том варианте, почти 20 лет правил Россией — и это только при моей жизни, что было дальше, я не в курсе. И это дает ему сейчас такой опыт, такую фору перед всеми в мире, что трудно даже представить. Второй был в том будущем, которое вы застали, министром иностранных дел с 2004 года и до самой моей смерти. Обоим была дано послезнание, и они как бы "вспомнили" всю свою жизнь до 2020 года, хотя, в отличие от нас с вами, там не умерли. По крайней мере, повторю, до лета 2020-го, пока я, так сказать, не покинул тот вариант истории.

— А Горбачев?

— Горбачев — нет, он ничего не знает. Мы его используем втемную. Слишком уж он амбициозен, слишком мечтает о славе реформатора, слишком хочет понравиться Западу, даже в ущерб своей стране, пусть не понимая этого, чтобы доверяться ему до конца.

— И какой же смогли найти для него рычаг воздействия?

— У нас есть свои секреты. Возможно, когда-нибудь вы узнаете и об этом. Сейчас это лишнее, "кто умножает познания, умножает скорбь".

— Кажется, это фраза из Библии?

— Да, это Книга Экклезиаста.

— Вы читаете Библию?

— Можно сказать, это моя настольная Книга.

— Но вы же, наверное, комсомолец?

— А разве в Уставе комсомола запрещено читать Библию?

— Хм. А ведь, правда, ничего такого там не запрещено.

И они опять вместе рассмеялись. Потом Соколов продолжил:

— На данный момент нами проведена большая работа. На ключевых постах — Председателя КГБ и министра иностранных дел — наши люди. Путин уже член Политбюро, Лавров — кандидат в члены. Генеральный секретарь ЦК КПСС исполняет все приказы Путина. Мы, как вы знаете, уже смогли вполне законным путем, согласно Конституции ввести в состав РСФСР Крым, а так же Одесскую, Николаевскую, Запорожскую, Донецкую, Луганскую, Харьковскую, Днепропетровскую и Сумскую области.

Также мы ведем переговоры об объединении Германии на наших условиях — с одновременным выходом ее из НАТО, получением статуса нейтральной страны и выводом из объединенного государства войск НАТО и Варшавского договора. Далее планируется потихоньку распускать дышащий на ладан Варшавский военный блок, при условии официальных, документально зафиксированных гарантий того, что на евразийском континенте ни одно государство в блок НАТО больше не войдет.

Кроме этого самые боеспособные части армии, авиации и флота, а так же всю новейшую военную технику и важнейшие предприятия оборонной промышленности и промышленности двойного назначения мы постепенно переводим в РСФСР. Таким образом, чтобы вся цепочка необходимых нам комплектующих оказалась на нашей территории. Чтобы в этом отношении мы были независимы от ставших вдруг сопредельными государств.

Мы создали Центр специального назначения КГБ на 12 лет раньше, чем это было в том варианте, когда Путин создал его только в 2008 году. Кроме этого уже сейчас в милиции создается ОМОН. Предпочтение отдаётся людям, прошедшим Афган, при этом, как ЦСН, так и ОМОН полностью комплектуется из контрактников. Для подготовки спецподразделений используется весь опыт, который в том варианте Россия получила за годы борьбы с терроризмом и организованной преступностью. Так что, есть надежда, что повторись подобное в этом варианте, мы сумеем задушить эти ростки в зародыше.

Вот, примерно, так. Но работы еще выше крыши. И мы надеемся, что вы будете нам помощником, а не врагом. Таких умных людей, как вы, лучше иметь в друзьях.

Соколов улыбался, но глаза его оставались серьезными и изучающими.

— В чем же может заключаться моя помощь? — удивился Немирович.

— В ваших аналитических способностях, конечно.

* * *

— Хм. А вот это уже интересно. Но, прежде чем вы скажете, что мне надо расследовать, хотелось бы знать, как решится мой вопрос. Ведь я подполковник МВД и у меня есть свое начальство, которое, как я понимаю, противостоит вашей структуре. И есть у меня подозрение, что это мое начальство совсем не обрадуется, тому, что я "поменял цвет".

— Не беспокойтесь, Николай Вениаминович, — подмигнул Егор Соколов, — ваш перевод из МВД в КГБ уже согласован между вашим и нашим начальством. У нас есть свои средства добиваться нужных результатов. Поскольку, вы дали свое согласие, то приказ будет подписан уже сегодня, и с завтрашнего числа вы в МВД больше не служите.

— А служу я…?

— А служите вы в Следственном Комитете КГБ СССР.

— Это там, где меня допрашивали, когда срок кроили, на Энергетической улице?

— Совершенно верно. Интересно, как судьба порой тасует карты, а?

— Да уж! — Николай побарабанил пальцами правой руки по коленке.

— И, кстати, — опять заулыбался Соколов, — могу порадовать, переводитесь вы с присвоением вам звания полковник государственной безопасности. Соответственно, и зарплата будет выше. Думаю, что это справедливо, учитывая, что пострадали вы именно от нашей структуры.

Немирович молчал и думал о том, что и правда, как интересно тасуется колода судьбы. Два года назад (а по другому счету, больше десяти лет назад) СК КГБ упрятал его в тюрьму. И вот теперь уже он сам фактически уже является полковником этого комитета. Полковником?

До него только сейчас дошел смысл последних слов Егора. Он поднял глаза и посмотрел в лицо улыбающемуся старлею.

— Все это и правда, совершенно неожиданно для меня. Вообще все, что произошло в последние сутки. Но, скажите, Егор Николаевич, вот я, считай, уже полковник КГБ, а вы только старший лейтенант того же ведомства. То есть я буду аж на целых четыре звания старше вас. Вас это не задевает?

— А почему это должно меня задевать? — удивленно спросил Егор.

— Ну, я ведь, как вы сами сказали, очень хороший следователь. И это действительно так, признаюсь без ложной скромности. Я искал главного, того, кто дергает за все ниточки. И я его нашел — это вы. Вас не задевает, что вам, легендарному Игроку, может приказать какой-нибудь капитан, проходящий мимо?

— Нет, не напрягает. Во-первых, как вы и без меня знаете, настоящий Игрок должен быть в тени. Вы меня нашли только потому, что вы и правда сыщик от Бога. Ну и еще немножко потому, что я так захотел, — подмигнул Соколов. — Такие, как вы, раз в сто лет, может быть, рождаются. Нет, хороших и даже очень хороших сыщиков всегда и везде много. Но вы гораздо больше, чем просто хороший сыщик. И вы это знаете.

— Во-вторых, — продолжил он, после короткой паузы, — мне не так-то просто сможет что-то приказать не только капитан, но даже полковник или генерал.

И он протянул Немировичу свое удостоверение. Тот раскрыл и ознакомился с почти обычным удостоверением офицера КГБ. Но именно что почти обычным. Потому что в этом удостоверении было написано, что податель оного является личным представителем Председателя КГБ СССР и подчиняется только лично Председателю.

— Ну как? — подмигнул Егор, убирая удостоверение в карман.

— Солидно, ничего не скажешь! С такой ксивой можно позволить себе многое, — покачал головой Немирович.

— Не более чем позволяет советский закон, — серьезно ответил личный представитель Председателя КГБ, — мы ведь его служители, а не нарушители.

Николай Вениаминович так же серьезно посмотрен в глаза Соколова и согласно кивнул.

— Ну а теперь, раз уж мы с вами коллеги, и вы теперь следователь КГБ, позвольте ознакомить вас с тем расследованием, которое завтра вам поручит провести Путин. Я, как вы понимаете, действую в данном случае от его имени и по его поручению.

Немирович кивнул.

— Дело вот в чем. Как я говорил раньше, есть четыре человека, которые посвящены в тайны нашего прошлого будущего, так сказать, непосредственно. Но есть еще те, которым об этом рассказывали, и которые в той или иной степени введены, скажем так, в большую игру. Они не видели этого будущего, как, например, мы с вами. Не получили свою собственную память о нем, как Путин или Лавров, поскольку они до этого будущего просто не дожили. Они все погибли в 1985 году в Афганистане, во время восстания наших пленных солдат в пакистанской крепости Бадабер. В том варианте истории. В этом варианте я вспомнил об этом и успел вытащить тех, кто на тот момент оставался в живых — пятнадцать наших солдат, офицеров и вольнонаемных.

— Как вам это удалось? — вырвалось у Немировича.

— Пока это для вас излишняя информация. Если будет необходимость, вы с ней ознакомитесь.

Немирович кивнул головой:

— Я понимаю. Спросил потому, что вспомнил эту историю. Я сидел тогда, но в газетах писали. Им всем присвоили звание героев. Помню, я тогда еще не поверил официальной версии о том, что их вытащил спецназ ВДВ. Никакой спецназ ВДВ не мог действовать на территории третьей страны, формально не участвующей в конфликте.

— Верно. И, конечно, я рад, что вы с нами. Поскольку, столь проницательный человек нам нужен. Но я продолжу. Вся нужная информация будет вам предоставлена, пока я скажу коротко о сути. Эти пятнадцать ребят изъявили желание вступить в ряды спецназа КГБ. После чего с ними была проведена соответствующая работа. Поверьте, очень хорошая работа, я бы даже сказал — наилучшая из возможных. Они стали очень, очень хорошими воинами. После курса спецподготовки все они составили личную охрану Председателя КГБ. И теперь их стали убивать. И убили уже четверых.

— Как именно их убили?

— Все они умерли от онкологических заболеваний. По-простому — от рака.

— Это точно?

— Абсолютно. Лучшие специалисты в этой области дали одинаковые заключения.

— Я, конечно, сочувствую, — начал Немирович, — и само по себе такое совпадение, безусловно, уже является поводом для расследования. Но вы не допускаете, что, возможно, как вариант, их там, в плену, чем-то травили, а теперь это вот таким образом сказывается?

— Понимаете, Николай Вениаминович, — осторожно заговорил Соколов, — даже если бы такое было на самом деле, это не имело бы ровно никакого значения. Поскольку, после упоминавшейся мною специальной обработки, они были абсолютно здоровыми люди и в принципе не могли ничем заболеть — ни онкологией, ни насморком. Понимаете, в принципе!

— Не понимаю, — ответил Немирович, — но принимаю как вводную. И еще. Хочу предупредить сразу, если вы хотите, чтобы я работал эффективно, мне нужна полная информация. Иначе я просто не могу гарантировать положительный результат.

Егор откинулся на спинку кресла и мысленно обратился к своим небесным покровителям: "Пожалуйста! Мне нужно, чтобы браслет сработал еще раз — на Немировиче. Он должен поверить". И внутренним взором увидел глаза инкарнации серафима и своей любимой девушки Ольги. Веки ее опустились и поднялись. И тогда он понял, что просьба одобрена.

Он расстегнул часы, которые носил на левой руке. Обычные советские часы, дешевые, но надежные — на таком же дешевом ремешке из кожзаменителя. По крайней мере, любой, видящий их, так бы именно и подумал. Протянул часы Николаю Вениаминовичу и попросил:

— Пожалуйста, оберните на минуту вокруг своей руки.

Немирович удивился, но часы взял и обернул ремешок вокруг запястья.

"Есть!" — внутренне воскликнул Егор, увидев знакомое голубоватое сияние, на секунду окутавшее Немировича.

Он протянул руку, и Николай Вениаминович вернул часы, имея при этом вид несколько странный.

— Что чувствуете? — с улыбкой спросил Егор.

Немирович с удивленным выражением лица прислушивался к себе какое-то время, потом сказал:

— К своим сорока пяти годам, пройдя десять лет лагерей, я заработал кучу хронических заболеваний. У меня уже несколько лет не бывает такого, чтобы что-то не болело. Я настолько свыкся с этой болью, что научился даже не замечать ее. Например, мой позвоночник… Я просто забыл, как бывает, когда он не болит. Но теперь я вдруг понял, что у меня не болит вообще ничего. И это странное ощущение, я как будто помолодел лет на двадцать.

Он встал, прошелся по кабинету, несколько раз присел, подпрыгнул, нагнулся. Глаза сияли, улыбка растянула зубы. И вдруг он полез рукой в рот, тщательно ощупал зубы и обратился к Егору:

— Так не бывает.

— Что вы имеете в виду?

— У меня не было трех зубов. В лагере пришлось удалить. А сейчас все зубы на месте. И такое впечатление, что они настоящие.

— Именно, что настоящие. Более того, ваш организм полностью обновлен, каждый орган. Сейчас вы абсолютно здоровы, как на самом деле в жизни практически не бывает ни у кого — это вы верно подметили. И, более того, существует гарантийный срок. В вашем случае — это 10 лет гарантии того, что вы в течение этих лет ничем не заболеете. Даже если вам специально прививать болезни или травить вас ядом. Ваш организм нейтрализует любой яд. Теоретически, цианистый калий вы можете есть как приправу — ложками. Но практически, я советую все же воздержаться от подобных капризов. А то, знаете, войдет в привычку.

И Соколов заразительно расхохотался. Так что и Немирович не смог удержаться и тоже прыснул смехом. Так они сидели и смеялись, хлопая ладонями по коленям и ручкам кресел, не в силах остановиться. Про такое в народе говорят: смешинка в рот попала.

Наконец, они успокоились, и Соколов продолжил:

— Понимаете теперь?

— Кажется, да. С этими бойцами была проведена такая же процедура.

— Именно.

— И они никак не могли умереть от рака?

— Никак не могли — ни от рака, ни от какого другого заболевания. Только от выстрела в сердце или в голову. Ну, или от чего-то подобного. Но только не от болезни.

— Но они таки умерли именно от рака?

— Да.

— И вы хотите знать, как такое стало возможным?

— Совершенно верно. Понимаете, в отличие от нас с вами, они не умирали и не были возвращены в свои более молодые тела. Но ведь и Лавров с Путиным тоже не умирали.

— А это значит, что то, что происходит с этими бойцами, может случиться и с ними?

— Вы, как всегда, смотрите в корень! Нам необходимо выяснить, кто или что стоит за этими смертями.

Немирович покивал и вдруг, кивнув на часы Соколова, спросил:

— Не боитесь носить это открыто?

— Не боюсь, — ответил тот. — Во-первых, вряд ли получиться отнять это у меня. А, во-вторых, для того, кто отнимет, это будут просто дешевые часы с ремешком из кожзаменителя.

И продолжил:

— Ну что, Николай Вениаминович, готовы взяться за работу? Я уверен, что расследование будет интересным, но и опасным. Мы, конечно, дадим вам охрану, но есть вероятность, что силы, с которыми вы столкнётесь…, как бы это сказать помягче…, будут не по зубам никакой охране. Поэтому вам обязательно, для собственной же безопасности, нужно будет держать меня в курсе, особенно, если вы столкнетесь с любыми необъяснимыми странностями.

— Ну, волков бояться, в лес не ходить, — ответил Немирович. — Я готов.

— Тогда сегодня поезжайте домой, отдыхайте. А завтра, в девять утра, вам следует быть на Лубянке, вас будет ждать Путин. А также получите удостоверение и личное оружие.

Они встали, пожали друг другу руки и Немирович вышел.

Глава V

В девять утра следующего дня Немирович входил в кабинет Путина. Председатель КГБ СССР вышел ему навстречу, пожал руку и пригласил к маленькому столику, который ютился между столом Председателя и большим столом для совещаний. Там стояли два деревянных стула с мягкими сиденьями напротив друг друга.

Когда они уселись лицом друг к другу, Путин неожиданно произнес:

— Николай Вениаминович, полагаю, что старший лейтенант Соколов уже ввел вас в курс дела, поэтому предлагаю начать с просьб и пожеланий. Если они у вас есть.

— Пока я еще не ознакомился с материалами дела, у меня только одна просьба: предоставить их мне в полном объеме.

— Разумеется. Вам будет предоставлено всё, что у нас есть. Если что-то непонятно, обращайтесь к Егору Николаевичу. Он во всем этом разбирается лучше, чем я. Собственно, я вызвал вас для того, чтобы познакомиться лично и как Председатель комитета, принести вам извинения за действия нашей службы. Пусть и не я отдавал приказы, но если я сегодня впрягся в эту телегу, то несу ответственность за все. Виновные уже уволены со службы. Уверяю вас, что можно исправить, то исправим. Например, вам, как незаконно пострадавшему, положена дача в Подмосковье и все документы уже выписаны. Ордер вам выдаст мой секретарь. Так же вам выделяется служебная машина с водителем, закрепленная за вами 24 часа в сутки. Вам выделен кабинет на Энергетической. Там же, кстати, получите оружие. За вами закреплена группа из четырех человек. Поверьте, это самые лучшие сыщики, какие у нас есть. Кроме этого, из собственной охраны я выделяю для вас двух асов — в их задачу будет входить ваша охрана.

— Это те, которые…?

— Совершенно верно, те, которые, скажем так, находятся в зоне риска. Я подумал, что это хорошая идея, приставить их к вам. Заодно вы можете сами наблюдать за ними, всегда имея их под рукой. К тому же, они действительно асы в своем деле.

— Да, думаю, мне с ними надо будет внимательно пообщаться.

— Ну, вот и совместите полезное с полезным, — улыбнулся Путин, вставая, — а сейчас торжественный момент. Он достал из ящика стола красное удостоверение и погоны с двумя васильковыми просветами и тремя полковничьими звездами.

— Товарищ Немирович, поздравляю вас с присвоением звания полковник государственной безопасности.

— Служу Советскому Союзу! — четко ответил Немирович.

— Я уверен, вы оправдаете доверие Родины. А сейчас, прошу меня извинить, очень много дел. Все дальнейшее общение по этому вопросу со старшим лейтенантом Соколовым.

— Есть, товарищ генерал-лейтенант!

— Мы на вас очень надеемся, товарищ полковник.

Они пожали друг другу руки.

— Разрешите идти?

— Идите и Бог вам в помощь.

Удивленный последними словами Путина, Немирович вышел из кабинета.

В приемной секретарь Путина в чине майора вручил ему обещанный ордер на дачу, ознакомил под роспись с приказом о переводе из МВД в Следственное управление КГБ и поздравил с присвоением звания.

Когда он направился к выходу, со своих стульев встали двое в штатском и приняли стойку смирно. Один из них отрапортовал:

— Товарищ полковник, разрешите представиться. Старшина госбезопасности Васильев.

— Старший сержант госбезопасности Дудкин, — представился второй.

— Товарищ полковник, мы ваша охрана. Огромная просьба: пожалуйста, прислушивайтесь ко всем нашим советам относительно вашей безопасности. Иначе, мы просто не сможем хорошо выполнять свои обязанности и предотвратить нештатные моменты.

"Надо же, нештатные моменты! Это он так о моем убийстве, что ли?" — восхищенно подумал Немирович. Парни ему понравились. Было в них что-то такое, надежное.

— Отлично, — ответил он, — командуйте, старшина!

Васильев улыбнулся:

— Пока мы в здании конторы, думаю, вам ничто не угрожает. Но когда будем выходить, пожалуйста, дождитесь, пока мы всё проверим и дадим вам знак. В машину от двери надо идти быстрым шагом. Чем быстрее, тем лучше. Это затрудняет прицеливание.

— Хм, что ж, все логично. Принято.

И они пошли к выходу. Старший сержант Дудкин впереди, потом Немирович, за ним — старшина Васильев.

* * *

И вот он в своем новом кабинете. Позади представление начальнику СК КГБ, знакомство со своей новой командой, вверенной его руководству. Немирович уже прочитал их личные дела и убедился, что каждый из них профессионал, за каждым вереница раскрытых дел. Что ж, тем лучше, профессионал с профессионалом всегда найдут общий язык.

Он смотрел на обстановку кабинета, а в глазах стояла зона. Не так-то просто оказалось отделаться от нее, она осталась в памяти, в мыслях, в глазах — как сейчас. А ты как думал, отсидел, вышел и все забыл, как и не было? Спокойно вернулся к прежней жизни без всяких проблем? Так не бывает, к сожалению. Николай вздохнул и потряс головой, прогоняя мешающие сейчас воспоминания. Знакомые часто приставали к нему с просьбой рассказать о том, как и что там? Он никогда не рассказывал. Друг Мишка Старостин даже обижался. Все они никак не могут понять, что нельзя рассказать об этом тому, кто там не был. Что бы ты ни сказал, тебя все равно не поймут или, что еще хуже, поймут не так. Это можно только прочувствовать самому, на своей шкуре, чего он не желал никому. Поэтому чаще улыбался, отшучивался, дескать — что там рассказывать? Тюрьма она и есть тюрьма — понты, кенты, менты и ты. И смеялся.

Но свой неизгладимый отпечаток годы, проведенные за забором с колючей проволокой, конечно, на нем оставили. Как они оставляют его на всех, кто пережил подобное — неважно, за дело или по наговору. Он стал меньше верить людям, больше ожидать подвоха, надеяться только на себя. Научился, как там говорят — "фильтровать базар", то есть думать, прежде чем что-то сказать — а стоит ли вообще это говорить, а если стоит, то — в какой форме лучше выразить. Но если уж решился и сказал, то нести полную ответственность за свои слова — "отвечать за базар". Он опять невольно улыбнулся тому, что про себя продолжает применять все эти тюремные жаргонизмы, настолько они в него въелись, хотя вслух никогда их не произносит. Просто они ему понятны до конца, они одним словом или фразой выражают то, что для людей не сидевших приходится объяснять долго и часто без особого успеха.

Так, стоп! Хватит опять об этом. Забыть! Хотя бы попытаться. Сейчас время подумать о другом, о том деле, которое ему поручили. Что у нас есть?

Из всех материалов, собранных на данный момент, вырисовывалась следующая картина. Если выразить её предельно кратко, то получится следующее: ничего не понятно. От слова — вообще. Ну, жили люди, служили, потом заболели онкологией и умерли. Самая обычная картина, ничего странного или необычного в ней нет. Только в СССР несколько миллионов человек в год умирают от рака и связанных с этим заболеванием осложнений.

Некоторые ученые полагают, что при определенном стечении обстоятельств некоторыми формами онкологии можно заразиться, но все же большинство категорически заявляют — нет. Объединяет всех бойцов то, что они умерли очень быстро. И здесь тоже интересно, что быстро умирают обычно от саркомы, как называют группу злокачественных опухолей, не привязанных к каким-либо органам, в отличие от других форм рака. Но даже при саркоме обычно не умирают так быстро, буквально в течение месяца, если только это не маленькие дети, у которых клетки очень быстро размножаются просто в силу возраста. Да и те обычно все же умирают не так стремительно.

Но самое главное не это. Медицинская тема, как объяснил Соколов, вообще не должна рассматриваться. Это убийство, а не болезнь. Просто потому, что заболеть они не могли никак. И если допустить, что Соколов ошибается, то все равно — все четверо не могли умереть так быстро. Онкология — это не инфаркт. Да и вообще, если они действительно заболели и умерли от болезни, то Немировичу нечего расследовать. Но и Соколов и Путин настаивают, что онкология здесь ни при чем. Что касается врачей, то они лишь удивленно разводят руками, вскрытие показывает смерть от рака. Но как совершенно здоровые молодые люди могли менее чем за месяц умереть от разных форм рака, ни одна из которых не относится к группе саркомы, учитывая, что все они за две недели до того, проходили полное медицинское обследование, какое, проходят, пожалуй, только космонавты и члены ЦК, они объяснить не могут. Лишь глубокомысленно повторяют мантру о том, что не все еще до конца изучено, не все понятно. Но это известно и без них.

Ему необходимо исходить только из той версии, что это убийство, но каким образом их могли так убить? Придется восстанавливать буквально по часам и минутам последние, скажем, два месяца, чтобы с запасом, их жизни. И смотреть, что и где у всех пересекается. Может быть, отыщется что-то странное или непонятное. Пожалуй, — решил Немирович, — это я и поручу отрабатывать своим помощникам.

А если все же это не убийство, то что? Что, если само время как-то выталкивает тех, кто не должен в нем находиться? Ведь эти ребята в другом варианте истории уже давно мертвы, их нет. Если это так, то здесь, пожалуй, ничего не сделаешь. Но можно попробовать как-то выяснить, так это или нет. Как выяснить? Немирович вздохнул — это тоже пока непонятно. Но, по крайней мере, если это так, то Путину с Лавровым ничто не угрожает, ведь они и в другом варианте истории жили еще очень долго. По крайней мере, до 2020-го года точно. И если подтвердится версия о…, Немирович задумался, пусть — "временном парадоксе", то это уже будет хороший результат, ибо хотя бы начальство в этом случае может расслабиться. Парней ведь уже все равно не вернуть.

Немирович сидел и по привычке барабанил пальцами по столешнице. Это всегда помогало ему думать. Посидев еще немного, он взглянул на часы и понял, что хочет есть. А заодно, решил он тут же, надо прогуляться, чтобы проветрить мозги. Кажется, недалеко есть кафе, это сейчас лучший вариант, чем ведомственная столовая — никто не будет отвлекать.

Он взглянул в окно, погода отличная, небо ясное. Встал, запер все документы в сейф и, прихватив пиджак, где было удостоверение и бумажник, вышел из кабинета.

* * *

Немирович вышел из здания Следственного управления и, не торопясь, пошел в сторону 1-го Краснокурсантского проезда, изредка косясь на двух парней его охраны, один из которых шел по противоположной стороне чуть впереди, другой в нескольких метрах позади него.

Его рабочее время никто не контролировал, график полностью свободный. И, по сути, сейчас, идя по улице Энергетической, он тоже был на рабочем месте. Он шел и думал, а думать — это и есть основная составляющая его работы. Можно даже сказать, что девяносто процентов его работы занимал именно мыслительный процесс. Потому что в работе следователя, самое главное — это понять мотивы, правильно интерпретировать те или иные факты и сделать из них верные выводы. Он знал тех своих коллег, кто был с ним не согласен, но не любил их. Поскольку как раз такие, которые считали, что был бы человек, а дело найдется, в свое время, и посадили его в тюрьму.

А когда он думал, он мало замечал происходящее вокруг, погруженный в свои мысли. Но неожиданно пронзительный женский крик вырвал его из этого привычного процесса, и он поднял глаза. Прямо перед ним, буквально, метрах в пяти, какой-то мужчина, явно криминальной наружности, схватив за руку девушку, пытался ее куда-то тащить. Та испуганно кричала: "Помогите, кто-нибудь, он меня убьет!". Но мужик, не обращая внимания на ее крики, продолжать тянуть ее куда-то в сторону.

Нельзя сказать, что Николай Вениаминович, был очень сильным человеком, но и слабаком не был. К тому же, в кармане у него лежала красная корочка, которую в это время боялись все без исключения. Поэтому, он быстро подошел к странной паре и, достав удостоверение, крикнул:

— Комитет госбезопасности! Что здесь происходит?

Мужик, услышав про КГБ, тут же бросил свою жертву и быстро рванул куда-то в ближайшую подворотню и Немирович краем глаза заметил, как его повалил старшина Васильев. Николай обратился к оставшейся девушке, сразу отметив, что она просто красавица:

— У вас всё в порядке? Что он от вас хотел? Это грабитель?

Гражданочка неожиданно пустила слезы и бросилась ему на шею. Немирович замер, не зная, что делать, чувствуя лишь, как тугая девичья грудь плотно прижалась к его груди. Девушка же продолжала рыдать у него на плече, видимо, не в силах ничего выговорить.

— Ну-ну, ну-ну, — Николай осторожно погладил ее по спине, отчего та зарыдала еще громче, а грудь вжалась в него еще плотнее.

— Право слово, девушка, успокойтесь уже, он убежал, его уже нет, — бормотал Николай, продолжая гладить спину, боясь пошевелиться и разорвать это единство двух тел.

Наконец, незнакомка оторвалась от него, пробормотала "Извините" и, достав из сумочки платок, стала вытирать слезы и быстро что-то еще делать, глядя в извлеченное из сумочки же зеркало. Николай стоял, опустив руки по швам, не зная, что ему предпринять. В общении с женщинами он вообще был не силен. Если это, конечно, не было официальное общение в рамках уголовного дела. До тридцати пяти лет он так и не сумел жениться, а потом, сами понимаете, в тюрьме и жениться не на ком. Разве что, как это делали некоторые, найти себе "заочницу", то есть — подругу по переписке. Но ему это всегда как-то претило, что ли….

Нет, его нельзя было назвать женоненавистником, женщины ему нравились. При этом он их боялся, ибо это были существа донельзя странные и нелогичные. Он не мог их понять, а все, чего он не понимал, он инстинктивно сторонился. Он просто не знал даже, о чем с ними говорить (опять же, если это был не допрос). Несколько попыток свиданий в ранней молодости убедили его в этом еще больше. После них он вообще женщин сторонился, а той, которая бы сама взяла его в свои руки, почему-то не нашлось. Такое случается. Вот и оставался он девственником до своих тридцати девяти лет. Что тоже во многом сказалось на его характере и зацикленности на работе. Работа стала для него всем — женщиной, семьей, ребенком, вообще всей жизнью. И все годы, проведенные в лагере, он скучал только по работе.

А потому, казалось бы, женщины давно перестали его интересовать именно как женщины. Но вот сейчас что-то такое, давно забытое всколыхнулось в груди и нерешительно зашевелилось, словно просыпаясь от долгого летаргического сна. Что-то теплое и светлое, что ему даже сравнить было не с чем. А когда девушка повернулась к нему лицом и посмотрела в глаза, он сразу понял: всё, пропал — сражен, как говорится, наповал! Он смотрел в это лицо, в это прекрасное лицо, нет, не лицо — лик, как верующий смотрит на икону. С трепетом и священным восторгом. Эти зеленые глаза, в которые он проваливался, летел куда-то вниз и вверх одновременно, потому что кружилась голова — и не мог провалиться! Этот носик, чуть вздернутый — он такой…, такой…э-э-э-э, вот — милый! Эти ярко красные, манящие, обещающие неземные удовольствия губы! Эти роскошные черные волосы, ниспадающие на плечи блестящим водопадом! Он запомнил их запах и теперь ни с чем бы никогда не перепутал. Эта…

— Извините, пожалуйста! — прервала восторженный поток его мыслей девушка, — я не должна была бросаться вам на грудь, но я так испугалась!

— А? — очнулся Николай.

— Я говорю: спасибо вам огромное. Если бы не вы, он бы меня изнасиловал!

— А кто он такой? — Немирович, наконец, очнулся, и его мысли приняли привычный следственный характер.

— Да я его вообще первый раз в жизни вижу, — пожала плечами незнакомка, — пристал на улице. Сначала в комплиментах рассыпался, приглашал в ресторан. А когда я отказалась, то схватил за руку и потащил куда-то. Вот тогда я испугалась и стала кричать. А тут как раз вы!

И слезы опять потекли из ее глаз.

— Пожалуйста, не плачьте! — Николай не знал, что в таких случаях делают. — Мой помощник его арестовал и теперь он за все ответит. Давайте, пройдем в отделение милиции, напишем заявление. У меня в милиции много знакомых…

Но девушка покачала головой:

— Нет, пожалуй, не надо. Он ведь ничего мне не сделал, только пугал. Я бы домой сейчас пошла. Но страшно как-то. Может, — она замялась, — вы смогли бы меня проводить?

И тут же вскинулась:

— Ой, извините, вы же, конечно, заняты, рабочий же день! Простите еще раз, я вам так благодарна, вы такой хороший и смелый, я сама добегу.

— Нет, нет! — воскликнул Немирович, — я могу, я с удовольствием! Работа — это ничего, это нормально!

— Ой, правда? Спасибо вам, мой спаситель! — и она неожиданно прижалась к нему и чмокнула в щеку.

И Немирович ощутил как вновь сладостно-карамельный тумане понес его куда-то в сказочные и манящие дали, а она взяла его под руку и они пошли.

— Меня зовут Варвара, а как ваше имя?

— Николай.

— Ой, а вы знаете, что Николай в переводе с древнегреческого означает "победитель народов"?

— Правда? Нет, не знал. Как-то никогда этим не интересовался.

— Да вы что, это же очень важно — знать значение своего имени! Оно же всю жизнь человека определяет, его характер, привычки!

— Да я как-то никогда с этой точки зрения не рассматривал. Имя и имя… — замялся Николай.

Варвара рассмеялась, и ее смех зазвенел в его ушах волшебными колокольчиками. Он заслушался и опять потерял нить разговора.

— Эх, вы, мужчины! Вам бы все только работа!

— А что значит имя Варвара? Оно же довольно редкое сейчас?

— Да, сегодня редкое, а раньше Варвар на Руси было много. А означает оно — "чужеземка". Не так красиво, как Николай, правда?

И она опять засмеялась, чем вновь одновременно смутила и восхитила Николая.

— Очень красивое имя! — горячо воскликнул он, сам не ожидая от себя такой горячности. И оттого смутился еще больше.

— Спасибо! — Варвара посмотрела не него, — а вы, кажется, милиционер?

— Не совсем, я служу в следственном отделе КГБ.

— Ух ты, ничего себе! Так вы настоящий чекист?

— Ну, пока еще, наверное, не очень настоящий. Только второй день как переведен из милиции. Если честно, то я просто следователь, расследую различные преступления. Был следователем в МВД, и здесь тоже буду делать то же самое.

— Николай, это же так романтично! Погони, преследования, перестрелки с настоящими бандитами! Прямо, как в книжках! Вы мне всё-всё обязательно расскажете, — она широко распахнула глаза, видимо, очень увлеченная перспективой услышать его захватывающие детективные истории.

— Боюсь вас разочаровать, Варвара, но моя работа мало похожа на детективные романы. В основном я занимаюсь тем, что думаю. И это очень скучно, наверное. Хотя мне думать нравится. И может быть поэтому я люблю свою работу. А кем работаете вы?

— Моя работа очень скучная, — с улыбкой ответила Варвара, — я библиотекарь, работаю в Ленинке.

— Ничего себе, в самой Ленинке? — воскликнул Николай? Казалось, его восхищало вообще все, что она говорила просто потому, что это говорила она.

— Да, я заведующая отделом древних рукописей.

— Да вы что? Вот, где, наверное, по-настоящему интересно! Вот где и правда, захватывающие истории!

Она опять засмеялась, он снова поплыл от ее смеха. Похоже, это у него стало входить в привычку.

— Что же может быть интересного в копании в древних бумагах? Хотя вы правы, мне моя работа, как и вам своя, тоже очень нравится.

Затаив дыхание, и еле слыша самого себя из-за громко бухающего в ушах сердца, Немирович, стараясь, чтобы его голос звучал безразлично и, понимая, что вряд ли это у него хорошо получается, спросил:

— А ваш муж, он, где работает?

— А я не замужем. Если точнее вдова. Мой муж был тоже библиотечным работником, но умер уже давно, больше десяти лет назад.

— Извините. Примите мои соболезнования, — стараясь, чтобы в голосе звучало сочувствие, пробормотал Николай, в душе отплясывая гопака от радости.

— Ну, что вы, это все уже история. Больше обидно, что детишек так и не успели завести.

Немирович сочувственно помолчал, но про себя отметил, что детей у нее тоже нет. И это очень хорошо, поскольку общаться с детьми он умел еще меньше, чем с женщинами.

— Но вы же такая молодая, у вас еще все впереди, будут и дети! Вы ведь еще так молоды, наверное, очень рано вышли замуж?

— Спасибо за комплимент! — кокетливо засмеялась Варвара, — мы, женщины, обожаем комплименты.

— Да какие же комплименты? — удивился Николай, — ну, сколько вам? Я бы сказал, что, максимум — двадцать восемь. А, скорее всего, двадцать пять.

— А тридцать пять не хотите?

— Что? Да нет, не может быть! — совершенно искренне удивился Немирович. Уж он-то, в связи со спецификой работы, как говорят, "собаку съел" в этих вопросах. Возраст человека на глаз он определял практически всегда безошибочно, плюс — минус год, максимум — два. Так что ошибиться никак не мог.

— Может, Николай, может, — с грустью в голосе ответила Варвара, — это чистейшая правда. Перед вами женщина в бальзаковском возрасте. В самом его, так сказать, разгаре.

Немирович пораженно молчал. Варвара точно не выглядела на тридцать пять. Он не мог ошибиться так намного.

— Ну, что, Николай, испугались? Думали, молодая, а оказалась старуха?

— Да я, Варвара, да как вы могли…, да вы знаете, что вы самая красивая женщина в мире! — неожиданно для самого себя выдал Николай.

— Прямо вот во всем мире? — игриво прищурилась Варвара.

— Во всем! — без сомнений отрезал Николай.

* * *

Николай сидел в своем рабочем кабинете, в который ему пришлось вернуться, но не мог думать о работе. Может быть, впервые в жизни. Как он ни пытался, он не мог сосредоточься на задачах следствия. Он думал только о ней — о Варе, о том, какая она красивая, умная, да и вообще — самая привлекательная и обаятельная. Он уже понял, что влюбился и влюбился по уши, чему не переставал удивляться. Он повторял раз за разом одну лишь фразу: вот, значит, как оно бывает!

Не, конечно, это не значит, что он никогда не влюблялся до этого. Было дело и в школе, и в институте, да и потом. Помниться даже по молодости и дурости лет стишки кропал о своих неразделенных чувствах. Целовал фото своей возлюбленной и путался под ногами прохожих у ее окон. В общем, проделывал все те штуки, которые кажутся влюбленной молодежи такими важными и самыми главными в жизни, но у людей более старшего возраста вызывают лишь снисходительные улыбки.

Да-а-а, все это было. Но все это, как он только сейчас понял, было совсем не так. Если сравнивать, то это было как черно-белая фотография океана в сравнении с настоящим, живым, дышащим океаном. Чувство было таким ярким и пронзительным, что он сам себе удивлялся. Словно мальчишка, ей Богу! Да нет, он и мальчишкой никогда настолько сильно не влюблялся. Уж, не приворожили ли меня! — мелькнула шальная мысль, и тут же исчезла как несерьезная — не верил Николай ни в какую ворожбу и прочую, с его точки зрения, чепуху.

Однако надо собрать все же себя в кулак и вернуться к работе. Начальство требует результаты. И он неожиданно пропел строчку из старого, хорошего фильма":

Первым делом, первым делом самолеты!

Ну, а девушки? — А девушки потом.

Глава VI

Четыре месяца назад.

Серега Петров ненавидел СССР увлеченно и беззаветно. В этом его чувстве по отношению к своей стране сплелось воедино много причин. Одна из главных — это отсутствие у Сереги денег вкупе со страстным желанием жить красиво, разъезжать на собственном автомобиле "Волга" и водить девушек в рестораны. Другой причиной был отказ советской фирмы "Грамзапись" выпускать пластинки его любимых западных групп "Kiss" и "Led Zeppelin", которые приходилось покупать по двадцать пять рублей за диск у фарцовщиков. А двадцать пять рублей — это такая сумма, которая у Сереги появлялась крайне редко. К третьей причине можно отнести отсутствие в продаже модных джинсов "Levi" s", "Montana" и "Wrangler", что опять-таки было связано с необходимость покупать их у той же фарцы в среднем, по 200 рублей и больше за пару. Особую же ненависть советская власть вызывала у Сереги за то, что он не поступил в институт и теперь ему придется идти в армию.

Но если бы кто-то захотел узнать у него самого, за что конкретно восемнадцатилетний призывник военкомата может ненавидеть СССР, то Серега гордо заявил бы о том, что его предков раскулачили коммунисты и если бы не это, то сейчас его семья жила бы счастливо и богато.

Действительно, был такой прискорбный факт в истории его семейного древа. Родители его бабушки считались кулаками за то, что, имея трех лошадей и пять коров с одним быком Борькой на развод, нанимали соседей помогать косить на все это хозяйство, расплачиваясь с ними как договаривались. В трактовке того времени (двадцатые годы двадцатого века) это было использование наемного труда бедняков. Двух лошадей из трех у них отобрали, как и трех коров из пяти. Прихватили и быка Борьку, чтобы кулачье отродье не размножалось. По крайней мере, так прокомментировал сей акт экспроприации председатель сельской комсомольской ячейки и потомственный алкоголик Яков Прыщёв.

Совсем недавно, вспоминая свою молодость, Сереге все это рассказала его бабушка — убежденная коммунистка. Как только он услышал этот рассказ, его ненависть к СССР тут же обрела, наконец, идейную основу, что, согласитесь, звучало более внушительно и даже вызывало уважение у людей, поверхностно или совсем не знающих Серегу. Да и самому ему так больше нравилось, возвышало в собственных глазах.

Нет, вы не подумайте, что Серега Петров был таким уж плохим человеком, каким-нибудь гнилым изнутри или еще что-то подобное. Он был чист, как чистый лист бумаги, над которым младой поэт долго сидел, хмуря брови, но так ничего и не написал, ибо не явилась ему тем вечером (или ночью) муза поэзии. Такое бывает сплошь и рядом.

К тому же Сергей был неплохим боксером, что конечно, с его ненавистью к Родине не имело никакой связи. Но, к своим восемнадцати годам он уже получил кандидата в мастера спорта. И, как говорил его тренер, если бы не ленился, то мог бы уже быть чемпионом Москвы.

Но как говорят в народе: если бы, да кабы, то росли б во рту грибы. А пока Серега стоял в дверях своей квартиры и читал повестку, которую ему только что вручил под роспись курьер. Его приглашали в военкомат через три дня, имея при себе смену одежды, зубную щетку и т. д. Кто служил, тот помнит этот незабываемый момент, когда вот еще минуту назад была одна жизнь со своими планами и мечтами, а после прочтения повестки тут же наступила жизнь совсем другая, к прежней жизни имевшая отношение лишь косвенное. Всё, что до прочтения этой бумажки казалось важным и нужным, после ее прочтения потеряло всякий смысл.

"Вот и капец, вот и капец, вот и капец" — билась в голове Сереги незамысловатая мысль, полностью и совершенно адекватно выражавшая то состояние, которое его охватило. Наконец, оцепенение спало и Серега, сунув повестку в задний карман своих стареньких, купленных уже старенькими и сменившими не одного модника, джинсов, закрыл дверь квартиры, вышел из подъезда и вместо тренировки отправился в пивную. Да и действительно, раз такое дело, то никакого смысла тренироваться больше нет. А вот пиво здесь, наоборот, очень кстати. И Сергей, думая эту мысль, сдвинулся с места, одновременно нащупывая в кармане мятую десятку, которую планировал истратить совсем иначе. Но все планы, как и было сказано, полетели в тартарары из-за какой маленькой казенной бумажки.

В двух кварталах от его дома, в пыльном скверике, воняющем застарелой мочой (поскольку туалетов поблизости не было) и тухлой селедкой стоял пивной ларек и несколько столиков. Все они уже были заняты жаждущими утренними пьяницами с красными глазами и помятыми лицами. А кому не хватило место за столиками, располагались на ближайшей травке газонов, что было даже удобнее — всегда можно тут же и прикорнуть.

Серега, отстояв очередь, взял две пол-литровые кружки из толстого стекла, два бутерброда с вонючей селедкой и, оглянувшись, побрел к ближайшему незанятому клочку жухлой городской травы. Но только он успел сделать пару глотков, прощальным взором окидывая милые сердцу пейзажи, как к его "полянке" подошел какой-то мужик интеллигентной внешности, но тоже с двумя кружками в руках, а еще с портфелем.

— Позволишь присоединиться?

— Садись, место не купленное, — буркнул Серега, которому так и так надо было излить кому-то свое горе, а пацаны сейчас кто на работе, кто учится.

— Выбрось ты эту гадость тухлую, — усаживаясь, кивнул на серегины бутерброды мужик, — у меня, гляди, что есть!

И достает из портфеля завернутый в несколько газет сверток, источающий аппетитные ароматы.

— Знакомый вчера из Владивостока привез — настоящий осетр! Ел когда-нибудь такое чудо?

— Не-а, — мотнул головой Серега, пуская слюну на красивую рыбу с розовым нутром.

— Угощайся! — сделал широкий жест незнакомец, — меня, кстати, Володей зовут.

— Сергей, — коротко отрекомендовался Петров, отрываясь от кружки.

— Ну, что, Серега, давай за знакомство? — предложил Володя, доставая из того же портфеля бутылку дорогой водки "Посольская", по шесть рублей двадцать копеек за пол-литра.

— Да это просто праздник какой-то! — с энтузиазмом воскликнул Серега, который не только осетрины но и водки "Посольская" до сего дня не пробовал. "Вот они, атрибуты красивой жизни!" — мелькнула у него шальная мысль.

— А то! — поддержал его новый друг Володя, разливая водку прямо в кружки с пивом, — как говорится: водка без пива — деньги на ветер!

И оба весело и довольно расхохотались.

* * *

Спустя полчаса там же.

— Понимаешь, Володя, — пьяно втолковывал Серега, — я же ненавижу эту страну, а они меня ее защищать заставляют!

— Вот, гады! — так же пьяно поддакивал Володя, посматривая на Володю, к слову говоря, совершенно трезвым взглядом. Но Володя, охваченный праведным гневом, подогретым "Посольской" с пивом, ничего уже вокруг не замечал.

Здесь, думаю, надо сделать короткое отступление для тех, кто не застал тех "страшных" советских времен и знает о них лишь понаслышке. Ничего не могу сказать о годах правления Сталина или Хрущёва, ибо в силу возраста, первого просто не застал, а правление второго застал, но в годах совершенно младенческих. Но вот в семидесятых — восьмидесятых годах, прозванных, соответственно "годами застоя" и "годами Перестройки", никто никого не хватал на улицах за анекдоты о советских руководителях или за то, что ты ругал советскую власть. Распустился народец в то время, ничего не боялся. Более того, признаваться в своей нелюбви к социалистической родине считалось чуть ли хорошим тоном. Ну, неофициально конечно. Официально по-прежнему реяли алые флаги и со стен домов взирали на плоды развитого социализма, а потом и "социализма с человеческим лицом" строгие лики Маркса, Энгельса и Ленина в ряд, звучали речи с трибун и на груди пионеров в тон алым флагам висели красные галстуки.

Потому, думаю, СССР и развалился. Ибо, трудные времена — трудными временами, дефицит — дефицитом, но были в истории СССР времена и потруднее и дефицит подефицитнее, и ничего — страна не разваливалась. Я что хочу этим сказать? — Да только то, что не было в то время, весной 1986 года в этих серегиных признаниях совершенно ничего страшного. Ничто ему за них не грозило ни от милиции, ни от КГБ — ни от кого вообще. Ну, если, конечно, он с такими лозунгами не решился бы пойти на Красную площадь. Да даже и тогда вполне могло бы прокатить без последствий.

А потому и нежданный собеседник Сереги не усмотрел в его словах ничего крамольного. Но, хлопнув его по плечу, вдруг заявил:

— Слушай, Серега, дружище, а зачем тебе идти на срочную службу? Ушлют куда-нибудь в Тюратан и будешь там два года жарится, девчонок только во сне видя.

— А чего делать-то? — развел руками Серега и пьяная слеза скатилась по его щеке при мысли об отсутствующих в степях Тюратана девчонках.

— А хочешь, я тебе помогу? — подмигнул Володя, — У меня военком в родне числится. Мой тебе совет — заключай лучше контракт, а я тебе помогу остаться в Москве служить. Зачем тебе Тюратан?

— Не нужен мне никакой Тюратан, — пьяно замотал головой Серега. А случайный собутыльник продолжал:

— И рядом с домом будешь, и деньги неплохие заработаешь, да еще и льготы после службы. Практически в любой институт без экзаменов примут! А девчонки вообще штабелями вокруг тебя в обморок будут падать.

— Это почему еще? — не поверил Серега насчет падающих в обморок при виде его девчонок.

— Да как почему!? — почти закричал Володя, — ты же и так красавец, а тут — форма зачётная, мускулы — во! А из всех карманов деньги торчат! Кто ж перед тобой устоит?

— Так-то оно так, — все же засомневался Серега, — но ведь служить не два, а целых три с половиной года!

— Да фигня это! — убеждал собутыльник, — я тебя в элиту армии устрою! Девчонки от одной формы визжать будут от восторга!

— Это куда? — почесал затылок Серега, — в десантуру, что ли?

— Бери выше — спецназ КГБ! Будешь потом, кого хочешь голыми руками рвать, там таким приемчикам учат, которые для всех остальных — совершенно секретные, понял?

Серега задумался. С одной стороны, было заманчиво. С другой стороны, КГБ — оплот ненавистного режима!

— Не, не могу, — замотал он головой, — понимаешь, они моего прадеда раскулачили! Не могу, принципами поступиться!

— И не надо поступаться! — убеждал Володя, — ты пойми, что ты там все секреты врага раузнаешь, а когда придет час освободить страну, ты будешь тем, кто поможет это сделать.

— Да, точно! Ты молодец! Я бы сам и не догадался, — пьяно восхищался Серега хитростью собутыльника.

А тот настаивал, пользуясь моментом:

— Хочешь, прямо сейчас всё устроим?

— А можешь?

— Мамой клянусь!

— А, поехали!

— Поехали!

* * *

Утром Серегу разбудил какой-то серьезный мужик в форме с погонами. В званиях Серега тогда еще не разбирался.

— Чё надо? — вскинулся Серега, — где я?

— Ну, ты даешь, парень, — усмехнулся помощник военкома капитан Лыков, — пить надо меньше. Хотя, последний раз можно, — подмигнул он.

— Как в последний? Почему? — не мог спросонья и с похмелья сообразить Серега.

— А потому что ты теперь военнослужащий — контрактник войск госбезопасности СССР!

— Какой еще контрактник? — ужаснулся Серега.

— Самый настоящий, более того — элитный! Ладно, некогда разлёживаться, скоро "покупатель" за тобой приедет. Пошли, надо уточнить кое-что, — похлопал его по плечу военный, — потом с родителями поговоришь, они тебя на улице ждут, вещи привезли.

Ошалелый, ничего не понимающий Серега, пошел за офицером. Пройдя по коридору и поднявшись на второй этаж, они зашли в небольшой кабинет, скупо обставленный казенной мебелью.

— Садись, — указал ему капитан на стул возле стола, сам усаживаясь с другой его стороны.

Серега сел на стул, крутя головой вокруг и морщась от боли — голова болела, соображал он плохо, понимал еще меньше.

— Так, Петров, — заговорил мужик в форме официальным тоном, — ты вчера говорил, что спортсмен, это точно?

— Кандидат в мастера спорта по боксу, — все еще недоумевая, ответил Серега.

— Это очень хорошо. Это нам поможет учесть твое пожелание.

— Какое пожелание?

— Да, пить тебе, Петров, надо завязывать. Хотя, что я говорю, ты же у нас, считай, уже завязал — в армии с этим строго, особенно в спецназе КГБ.

И капитан протянул Сереге лист бумаги, на котором его собственным почерком было написано: "Прошу записать меня в спецназ КГБ". Охренеть!

— А, — Серега закашлялся и, отчего-то смутившись, робко попросил, — можно взглянуть на контракт?

Капитан не стал вредничать, дело юридическое, и молча протянул ему другую бумагу. Серега начал читать печатный текст: "Я, Петров Сергей Викторович, 1968 года рождения, добровольно заключаю настоящий контракт…". Серега пробежал глазами вниз и увидел свою собственную подпись. В глазах потемнело.

— Воды будешь? — деловито спросил Лыков, видя его состояние.

— Буду, — Серега ухватился за стакан с водой, налитой из графина, и в несколько глотков осушил его. По телу разлилась спасительная влага.

— А можно еще?

— Можно, можно, сегодня тебе всё можно, — хохотнул зам. военкома, наливая второй стакан. Его Серега тоже выпил, но уже с несколько меньшей жадностью.

— Ладно, Петров, ты иди пока, с родителями попрощайся, но помни — у тебя есть полчаса. Потом должен приехать за тобой покупатель из части.

И Серега вышел из кабинета. А дальше… А что дальше? Мама ревела и обнимала. Отец ободряюще хлопал по плечу Сереге и успокаивал мать. Бутылка пива, пронесенная им тайком от матери, прочистила Сереге мозги, и он стал вспоминать вчерашний день, странного Володю и то, как они, вроде бы, собрались ехать в военкомат, к его знакомому. Значит, съездили.

С тоской Серега посмотрел в чистое небо над головой, прищурился на солнышко и, слегка ободренный пивом, сказал матери:

— Ты не волнуйся, ма, говорят, я в Москве служить буду. На увольнительные, значит, дома.

— Правда, сынок, это точно? — обрадовалась мать, не веря в свое счастье.

— Вроде бы так обещали, — вновь нахмурился Серега, тяжко припоминая их вчерашний разговор.

Оказалось — точно. Не в самой Москве, но в самом ближайшем Подмосковье.

* * *

Старшина Владимир Васильев издали смотрел, как прощается с родителями его новый сослуживец. Смотрел не просто так, а оценивающе. За годы войны, афганского плена и потом, за время обучения в ЦСН КГБ, где их учили, в том числе, и разным психологическим приемчикам, в частности — созданию психологического портрета человека по различным признакам, он научился неплохо разбираться в людях.

Этот новичок, судя по фигуре и специфической пластике движений, явно со спортом дружит. Да и в деле написано — камээс по боксу. Это хорошо. Значит, нагрузки, которые свалятся на него в первое время, переносить будет легче. Все же, кандидат в мастера спорта должен быть привычен к длительным и постоянным изнуряющим тренировкам, иначе камээса просто не получить. А в остальном — дурь выбьем. А дури в нем, похоже, много — это тоже сразу читается. Но, как говорят в армии: не можешь — научим, не хочешь — заставим. А как иначе? Он и сам был когда-то таким же салагой с сильным самомнением. Потом в учебке из него это быстро выбили сержанты-инструкторы, а уж война отшлифовала до блеска.

Конечно, видна какая-то гнильца в этом Петрове, но, с другой стороны, это же москвич! А москвичи, как это известно всем остальным людям, народ гнилой по определению. Они, конечно, с таким определением не согласятся, но со стороны виднее. С другой стороны, много ли тех москвичей осталось, Москву давно заполонила лимита. Старшина усмехнулся своим мыслям и решительно подошел к скорбящей троице.

— Здравия желаю! — откозырял Васильев, поднеся ладонь к васильковому берету, — я старшина Васильев. Прошу заканчивать прощание, машина ждет. Надо ехать, нас ждут в части.

— Ой, а скажите, пожалуйста, — кинулась к нему мать призывника с мокрыми глазами, — куда нашего мальчика отправят?

— Да не беспокойтесь вы, — улыбнулся старшина, — здесь он будет, совсем рядом с Москвой. Поскольку он контрактник, а не призывник срочной службы, то на время учебки, то есть — первые полгода, ему будет предоставляться одна увольнительная в месяц, когда он сможет приезжать домой. А после прохождения учебки, вообще каждые выходные, а то и чаще, если не будет в наряде, сможет дома бывать.

— Ну, вот видишь, мать, не все так страшно, скоро Серега приедет домой! — обрадовался отец. А мать вообще смотрела на старшину Васильева как на благодетеля.

Но, родители родителями, им положено за детей переживать, а служба службой. Наконец, настало время и новоиспеченный рядовой контрактной службы и будущий спецназовец элитных войск, подхватив рюкзак с вещами и вырвавшись из цепких материнских объятий, пошел вслед за старшиной Васильевым к воротам военкомата. Там их ждал ГАЗ-69 с военными номерами.

* * *

Прошло два месяца, и рядовой спецназа КГБ Сергей Петров возвращался уже из второй своей увольнительной. Он возвращался, а все существо его было против этого возвращения. Если бы он заранее знал, какие чудовищные нагрузки обрушатся на него, он ни за что в жизни не согласился бы ни на какой контракт, а уж тем более со спецназом КГБ. Умом он понимал, что, в конце концов, из него сделают крутого парня, но тело просто умоляло о пощаде. И это при том, что он как боксер должен был привыкнуть к тренировкам. Может, ему и правда было намного легче, чем кому-то другому, к спорту отношения не имевшему. Но таких людей в спецназ не берут. Все, с кем он там сталкивался, имели разряды кандидатов и мастеров спорта, некоторые — международного класса.

Иногда Сереге хотелось просто сбежать куда глаза глядят, вырваться на свободу, спрятаться где-то подальше, но куда ты денешься из подводной лодки, каковой, по сути, является Союз? И это подогревало его ненависть к своей стране еще больше. Он смотрел в темное окно мчащегося поезда метрополитена и тихо кипел на огне собственного возмущения, не имея возможности дать выход накопившейся негативной энергии. Очередная станция, но он даже не взглянул на людей, ему все сейчас были противны. Они разъедутся по своим домам и завалятся на диваны перед теликом, а он обязан их всех защищать — этих идиотов? Ведь, после обучения, неизвестно куда его пошлют. Возможно, это будет билет в один конец. В части часто намекают на вероятность боевых командировок, да и среди бойцов слухи разные ходят. Не зря же на груди некоторых его сослуживцев блестят боевые ордена.

От орденов Серега бы не отказался — они бы круто смотрелись на его груди, но вот цену за их получение заплатить был совершенно не готов. Не физически, физически его натаскали и еще натаскают, — морально.

И в этом момент кто-то хлопнул его по плечу:

— Здорово, Серега!

Серега поднял голову и сразу же узнал его. Это был тот самый Володя, случайный собутыльник, который и сосватал его на контракт в спецназ. Если бы не люди вокруг, Серега тут же впился бы ему в шею и задушил собственными руками. Может быть…

А пока Серега лишь молча смотрел в глаза своего неожиданного знакомца и, видимо, в них отражалась такая ненависть, что тот даже поежился. Но тут же улыбнулся и холодным властным голосом спросил:

— Что, щенок, смотрю, желаешь попробовать огрызнуться? Это хорошо. Сейчас выходишь со мной на следующей станции, есть разговор.

— Перебьешься, старый козел! Пошел вообще на х… отсюда, пока я тебя не прибил, — прошипел Серега. Тот лишь улыбнулся. Но вот улыбка эта была такой хищной, что на этот раз передернуло Серегу, ему словно холодным и очень острым лезвием ножа провели вдоль спины.

А потому, когда двери вагона открылись, он послушно, как баран за хозяином, вышел вслед за своим случайным знакомым, внесшим такие резкие коррективы в его жизнь. Тот спокойно прошел к ближайшей свободной лавочке, сел и поднял на Серегу глаза. И глаза эти были черные. Совершенно черные — без зрачков. И это было так жутко, что Серега похолодел.

— Садись, говнюк, и слушай.

Серега послушно и быстро опустился на самый краешек сиденья, совершенно забыв о том, что он камээс по боксу и почти уже крутой спецназовец. Он как-то сразу понял, что физической силой здесь ничего не сделаешь, этот гад может убить его одним мизинцем.

Незнакомец, скрывавшийся под личиной собутыльника Володи, прикрыл глаза, а когда открыл их вновь, это были совершенно обычные человеческие глаза. Злые, но все же — человеческие. Серега с хлипом вдохнул воздух. Оказывается, он все это время не дышал и даже не замечал этого. Тот, которого он знал как Володю, по-волчьи добродушно улыбнулся и хлопнул Серегу по плечу:

— Да не бойся ты, в самом-то деле, сядь нормально. Всё хорошо, мы же друзья, я на твоей стороне, верь мне!

В этом Серега был уже совершенно не уверен, но на всякий случай тоже улыбнулся в ответ жалкой улыбкой.

— Ну что, Сергей, — начал Володя, — все еще желаешь коммунякам отомстить за предков поруганных да раскулаченных?

— Мечтаю, — как-то тихо и скромно отозвался Серега, на самом деле мечтая сейчас только об одном — оказаться подальше от этого мужика, пусть даже в части, на тренировке, в бою — где угодно, только подальше отсюда.

— Сбылась твоя мечта, — подмигнул нежданный друг, — есть средство!

— Средство? — переспросил Серега, изо всех сил пытаясь изобразить интерес.

— Наинадежнейшее! — уверил Володя, — не сомневайся.

Рядовой Петров уже понял, что из этих лап ему не вырваться, а потому обреченно спросил:

— А что делать-то надо?

— Слушай и запоминай! Знаешь уже, наверное, личную охрану Путина, они же у вас тренируются?

— Ну!

— Что "ну"? Не запряг еще! Знаешь или нет?

— Ну, знаю.

— Будешь теперь собирать их волосы.

— Чего?! — вылупил от неожиданности глаза Серега.

— Чего слышал. Надо достать хотя бы по одному волоску от каждого.

— Зачем?

— Чего ты боишься-то? Я что, убивать их посылаю? — хлопнул его по плечу Володя.

— Да как я эти волоски у них возьму, подойти и выдрать что ли?

— Глупый ты еще, молодой. Хоть и здоровый как кабан, но такой же дурной. В постели их посмотри, в тумбочке на расческе, в умывальнике, в парикмахерской, наконец! У вас же там своя парикмахерская?

— Ну, да, своя.

— Вот видишь, волосок подобрать — дело плёвое, никто и не заметит. Уронил монетку, будто случайно, наклонился подобрать — и волосок прихватил. Волосок-то кто увидит? В тряпочку завернул и мне в следующее увольнение принес. Всего и делов-то!

— А на что они тебе? — удивился Серега.

— Всё узнаешь в свое время. Сейчас скажу лишь, что это для нашего общего блага — свержения коммунизма, понял?

— Да как его волосками-то свергнешь?

— А это уже моя забота. Главное, ты с деньгами всегда будешь!

— С деньгами? — навострил Серега уши. Только после упоминания о деньгах разговор, наконец, обрел для него некий смысл. Деньги Серега любил искренне, хотя и безответно.

— А ты прикинь, я тебе за каждый волосок заплачу пятьсот рублей. Но только без обмана, волоски должны быть аутентичные.

— Авто… какие?

— Короче, настоящие они должны быть, от тех самых людей. Будут любые другие — не получишь ничего. И учти, я это определю сразу, не вздумай обмануть. Понял?

— Да понял я, что тут понимать?

— Вот и договорились. Телефон мой запиши.

Серега достал блокнот и записал продиктованные цифры.

— Как дело сделаешь, хоть один волосок достанешь, не важно, которого из них, тут же звони.

— Ладно.

— Ну, тогда все. До встречи!

И Володя, встав, направился в сторону эскалатора, крестясь про себя, хотя ни в какого бога не верил.

* * *

Дело и правда, оказалось несложное. И, главное, все совершенно случайно получилось. Шел Серега мимо парикмахерской и видит, как четверо из его клиентов заходят туда. Ну и он зашел, занял за ними очередь. А парикмахер сегодня был один, вот он и припахал "молодого", чтобы зря не сидел, волосы за стрижеными подметать. Как раз все четверо перед ним и подстриглись. Он для надежности не по волоску, а по целой щепотке волос от каждого прихватил. Потом оказалось, что случайно подвернулись ему младший сержант Николай Шевченко, сержант Игорь Васьков, сержант Николай Саминь и сержант Александр Зверкович.

Остальное было просто, перед увольнительной позвонил Володе, встретился с ним на той же станции метро, передал ему пакетик с волосами, взамен получил целых две тысячи рублей! Огромная сумма по тем временам за совершенно пустяковую работу. Он радовался этим деньгам как ребенок, каковым, в сущности, еще и был. Его, если честно, аж пот пробил, когда он такие деньжищи в руки взял, тут же почувствовав себя хозяином жизни и взглянув на окружающий мир по-новому — свысока.

А потом эти парни вдруг стали умирать один за другим. Это было ЧП, все суетились, шептались в курилках, но никто толком ничего не знал. Знакомый санинструктор сказал, что все умерли от рака. И здесь Серега испугался по-настоящему. Испугался так, как, наверное, никогда в жизни не боялся. Если этот Володя по волоску может наслать на человека смертельную болезнь, то кто он такой? Серега вспомнил его страшные, черные — без зрачков глаза и затрясся от ужаса. Но вместе с ужасом пробивалось и другое, пока еще робкое чувство — чувство пьянящего восторга от прикосновения к настоящей тайне, к настоящему могуществу.

Еще он понял, что на крючке у этого Володи, потому что вдруг перед его мысленным взором встала картина: он, пьяный что-то кричит, руками машет. А Володя его успокаивает, смеется, похлопывает по плечу, треплет по волосам, а потом, что-то убирает в коробок из-под спичек. Володя сидел с раскрытым ртом, осознавая это воспоминание, вдруг на него нахлынувшее. И перед его закрытыми глазами в этом момент всплыло лицо Володи с черными, как смоль глазами и губы его прошептали: "Это хорошо, парень, что ты об этом вспомнил. Ты мой теперь до самой смерти, попытаешься кому-то вякнуть о наших делах, умрешь в тот же день. Ищи волосы остальных и я сделаю тебя таким богатым, что и счет своим деньгам потеряешь. И вот еще что. У вас Путин бывает часто. За его волос получишь сразу десять тысяч. Давай, старайся. И помни — твоя жизнь в моей руке!" — и видение помахало перед Серегиными глазами спичечным коробком, в котором, он теперь точно это знал, лежат его собственные волосы.

Серега сидел на лавочке — ни жив, ни мертв, и пот покрывал все его тело, каплями стекая по лицу и по спине.

Глава VII

Николай Вениаминович Немирович сегодня с раннего утра просматривал все, что смогли собрать его сотрудники и пытался как-то все это систематизировать. И ничего, то есть — вообще ничего не мог найти такого, за что можно было бы зацепиться в расследовании. Вся жизнь четырех убитых ребят после их возвращения из плена была как на ладони — чиста и прозрачна. И если бы не приказ Путина и уверения Соколова, он бы уже бросил это дело, настолько все было очевидно. Написал бы отчет, в котором отрапортовал бы о том, что смерть всех четверых наступила от естественных причин и сомневаться в этом нет никаких оснований.

Пожалуй, решил Немирович, следует встретиться с Соколовым еще раз и прояснить некоторые непонятные моменты. Он набрал служебный номер его телефона. Трубку сняли так, как будто ждали звонка, сидя у телефона.

— Старший лейтенант Соколов у телефона.

— Здравствуйте, Егор Николаевич! Это Немирович вас беспокоит.

— Николай Вениаминович, рад вас слышать!

— Э-э-э, взаимно! Егор Николаевич, мне бы поговорить с вами. Если вы не слишком заняты, я мог бы подъехать к вам в ЦСН.

— Рад буду вас видеть. Приезжайте, пропуск для вас будет на КПП.

Положив трубку, Николай еще раз, на всякий случай, внимательно перечитал все отчеты (вдруг, что пропустил!) и, собрав их в папку, закрыл в сейф, а сейф опечатал своей печатью. Потом еще раз поднял трубку и вызвал машину.

Пока ехали, он все думал об этом деле. Прикидывал так и этак. И ничего все равно не получалось. Ну, кроме, понятно, сверхъестественных версий. Поскольку, если в деле замешаны силы сверхъестественные, то это уже не входит в его компетенцию. Именно это он и хотел прояснить у Соколова.

Тот встретил его радушно, как хорошего знакомого. Сразу повел в столовую, потому что пообедать Немирович, конечно, забыл. И вот там, в почти пустом зале столовой ЦСН, за отдельным столиком и состоялся их разговор. Николай выложил Соколову все, что они смогли накопать. Вернее, не так. Он выложил ему все, что они сделали за это время. Поскольку не накопали они ничего, что могло бы хоть на миллиметр приблизить их расследование к успешному завершению.

Егор Николаевич внимательно все выслушал и надолго задумался. Минут десять они молча ели, как будто и встретились здесь именно для этого. Наконец, когда дело дошло до чая, старший лейтенант заговорил.

— Понимаете, уважаемый Николай Вениаминович, то, что дело здесь явно пахнет чертовщиной, я понял сразу. То есть, это было ясно изначально. Я не знаю, что там было — насылание порчи или еще что-то в этом или другом, подобном роде. Я ведь тоже не разбираюсь в этих вопросах. Но в любом случае, будь это яд, колдовство или что-то другое, обязательно должен быть исполнитель. И исполнитель этот должен быть вполне материальной личностью. А у исполнителя, скорее всего, должен быть помощник, который, опять-таки, скорее всего, находится где-то здесь у нас, в ЦСН. И мне кажется, что, если вы найдете помощника, то мы выйдем и на исполнителя. Кем бы он ни был. Даже на черта, я надеюсь, управа у нас найдется.

Соколов подмигнул и рассмеялся, как бы подчеркивая несерьезность сказанного им. Но глаза его при этом оставались совершенно серьезными.

— Но как, Егор Николаевич, найти этого помощника? Он чем-то должен выделяться? Делать что-то такое, что не делают другие? Может, у него родимое пятно на лбу должно быть? — не выдержал Немирович.

Но Соколов, погруженный в свои думы, как кажется, сарказма даже не заметил. Он жестко посмотрел прямо в глаза Немировичу и сказал:

— Вот для этого вы и нужны нам. Это вы гениальный сыщик, а не я. У меня нет ни знаний ваших, ни опыта. Одно я вам могу сказать, кем бы ни был тот или те, кого мы ищем, они люди. А коли так, то вы их обязательно найдете. Я в вас верю. Да, возможно, это самое сложное дело из всех, которыми вы до этого занимались. Но разве это не вызов вам, вашему профессионалазиму, вашему опыту?

Он помолчал и, продолжая смотреть прямо в глаза Немировичу, вдруг спросил:

— Скажите, Николай Вениаминович, кто эта женщина, с которой вы с недавнего времени живете? Откуда взялась эта Варвара?

— Это вас не касается! — возмутился Николай.

— А вот здесь вы не правы. Подумайте сами, вы же известный логик, сложите два и два. Она появляется как раз в тот момент, когда вам поручили расследование. Вы наткнулись на нее, когда вдруг решили выйти прогуляться, вместо того, чтобы пообедать в столовой Следственного комитета КГБ. Очень неплохой столовой, скажу я вам. Да вы и сами знаете. Уж всяко лучше той кафешки, в которую вы собрались пойти, но так и не дошли. Никогда не ходили до этого, ведомственная столовая вас всем устраивала, а тут вдруг пошли. Да и происшествие какое-то непонятное с этим хулиганом, якобы посягавшим на честь вашей знакомой. Ваш охранник его догнал, доставил куда надо. Но вот беда — он ничего не помнит. Вообще. Я лично проверил — в его памяти пустота на последний час перед задержанием, словно кто-то аккуратно изъял кусок воспоминаний. Что было до этого — он помнит, как на кого-то нападал, как убегал — ничего не помнит. Понятия не имеет и никогда в жизни, по его клятвенным заверениям, не видел вашей Варвары. Обращаю ваше особое внимание — он не врет, поверьте мне, я это точно знаю. Вот всё это в совокупности не кажется вам странным? А эта ваша внезапная любовь с первого взгляда в случайно встреченную женщину, которую вы первый раз в жизни видите и по сути, ничего о ней не знаете, тоже не кажется вам странной? Подумайте, разве это характерно для вас? У вас никогда склонности к быстрой влюбленности не замечалось и тут сразу — бац!

Немирович растерялся от такого неожиданного напора. Мало того, он был возмущен — да как этот щенок посмел! Но тут же напомнил самому себе, что перед ним человек, который старше его, пусть и выглядит молодым. Тем не менее, ответил достаточно холодно:

— Вы считаете, что я не могу влюбиться как остальные люди?

— Вы-то как раз можете, — как-то неопределенно ответил Соколов, но потом добавил:

— Любовь с первого взгляда существует только в дамских романах. В реальности так никогда не бывает. Всегда есть какой-то, больший или меньший, период от первоначальной заинтересованности до полноценного чувства. Другими словами, нужно какое-то, пусть даже небольшое, время для того, чтобы чувство вызрело, и было осознано человеком.

— Не считаете ли вы, что меня приворожили?

— Не знаю…, - протянул Соколов, — но в этом деле я уже ничего не исключаю. Раз уж вы взялись за такие дела, то возможно все. Даже то, что я не прав, — рассмеялся он, — хотя последнее как раз наименее вероятно.

— Но все же возможно? — не удержался Немирович.

— Всё возможно, — пожал плечами Егор Николаевич, — но вы учтите, пожалуйста, то, что я вам сказал.

— Хорошо, — кивнул головой Николай Вениаминович.

Расстались они все же по-доброму. Выйдя на улицу, Николай увидел, как старшина Васильев, один из его телохранителей, гоняет какого-то молодого солдата, заставляя его отжиматься. От того уже пар шел и было видно, что старается он из последних сил. Но, увидев выходящего Немировича, старшина быстро скомандовал:

— Отставить, боец. Доложишь командиру роты, что старшина Васильев просил тебя наказать и объяснишь за что. Учти, я проверю.

Последние слова он уже почти кричал на бегу, догоняя Немировича.

— За что ты его так? — поинтересовался Николай.

— Да, понимаете, товарищ полковник, совсем салаги распустились! Представляете, хотел мой берет утянуть, пока я задремал!

Немирович только удивленно хмыкнул. Но что-то, какая-то заноза зацепилась в мозгу. Мозг, правда, занят был сейчас другим, но Николай сделал себе пометку, потом подробно расспросить своего охранника.

* * *

— Ну, что, ведьма, докладывай.

Варвара пожала плечами:

— Да что там докладывать? Влюбился в меня как молодой козлик, души не чает.

— По делу давай!

— По делу… Дело у них есть, а предположений никаких нет. Полный ноль. Они даже не знают, где искать.

— Это точно?

— Ты же меня знаешь.

— Ладно, работай дальше.

— Тоже мне, начальник выискался… Не бойся, у него сейчас не работа на уме, а только мои прелести.

И ведьма визгливо захохотала.

* * *

К сожалению, это было правдой. Николай ни о чем другом, кроме как о Варваре, думать не мог совершенно. Её глаза, ее волосы, ее губы, ее тело постоянно стояли у него перед глазами. Он заставлял себя вчитываться в документы, анализировать, но перед глазами у него стоял лишь ее образ, соблазнительный, зовущий. И он уже не первый раз подумал о том, что это, как бы сказать…, немного ненормально, что ли…

Был бы он молодым человеком с дикими и беспредельными гормонами, забивающими любую возможность мыслить рационально, что и приводит большинство парней к разным необдуманным поступкам, таким, например, как совместное прослушивание вальса Мендельсона, сопровождаемое ритуальным окольцеванием, было бы понятно. Но он далеко не мальчик, ему почти сорок! Но и это, не предупреди Соколов, нисколько бы его не насторожило. Ну, влюбился, наконец, повезло дураку на старости лет. Это же счастье-то какое (какое кстати? — но промелькнувшая разумная мысль, тут же была забыта)! Живи и наслаждайся жизнью!

Но его аналитическая мышь, сидящая в мозгах, грызла и грызла, усматривая какую-то неправильность во всем этом. Гормоны же играли так, словно ему не тридцать девять, а девятнадцать, и пытались мозг отключить. И эта непрерывная борьба между долгом и чувствами выматывала Николая так, что на работе он стал дерганым и даже, чего никогда не позволял себе до этого, порой стал повышать голос на подчиненных. И лишь только вернувшись домой, погрузившись в сладкие объятия Варвары, он забывался и гормоны праздновали полную и окончательную победу. Но стоило лишь вернуться к работе, как опять начинались сомнения. И со всем этим нужно было что-то делать, так он долго, пожалуй, не протянет. И он поручил проверить Варвару, всю ее подноготную. Испытывая при этом гадкое чувство, будучи противен сам себе. Ведь он любил ее!

Глава VIII

Майор госбезопасности Наталья Васильевна Норикова не удивилась, получив от шефа задание проверить его возлюбленную. Работа есть работа, а к работе она всегда относилась очень серьезно. Потому и считалась одним из лучших следователей в Управлении. А в мужском коллективе добиться такого признания совсем непросто. Женщина следователь КГБ — такое в 80-е годы в СССР было большой редкостью. И это, сказать по правде, очень мешало. В начале, когда она только начинала свою работу, ее вообще никто не воспринимал серьезно. Все лезли с глупыми предложениями, свиданиями и прочей чепухой. И лишь когда она в одиночку раскрыла свое первое дело, которое давно считали 100 % висяком, мужчины с погонами посмотрели на нее иначе. Нет, это еще не было признанием как равной. Многие говорили — повезло девчонке, новичкам вообще везет. Но за почти уже десять лет службы после окончания юрфака, она все же сумела заработать себе репутацию одной из лучших ищеек госбезопасности. Так ее, кстати, за глаза все и называли — "Ищейка", но уже с большим уважением. Все знали, если уж она уцепилась даже за самый малый кончик ниточки, то обязательно распутает весь клубок до конца. Другое дело, что работа занимала все ее время и придя домой, она уже больше ни о чем не могла думать, кроме как об отдыхе. Поэтому, хотя и была она женщиной молодой и привлекательной, но так и оставалась незамужней. Впрочем, сама она об этом не сильно переживала, лишь родители всё реже спрашивали о том, не появился ли у нее молодой человек и в их взглядах все чаще проступала тоска по внукам, увидеть которых они уже отчаялись. Наташа очень хорошо понимала их чувства, но видя, с какой жалостью смотрит на нее мать, последнее время все реже появлялась в родительской квартире, предпочитая служебную комнату в коммуналке.

Когда её вызвал лично Председатель и, поговорив с ней, предложил войти в группу полковника Немировича, Наталья не раздумывала ни секунды, нюх Ищейки сработал молниеносно. Она сразу учуяла шанс. Нет, она не была карьеристкой, но кто же не желает продвижения по службе? А здесь явно пахло громким делом, если уж САМ вызывает!

Правда, перед тем, как войти в кабинет к Путину, её пригласили в соседний кабинет. Там её встретил молодой старлей, представившийся психологом. Он предложил ответить на разные хитрые вопросы. Сейчас эта мода на психологов в штате пошла по всей конторе, поэтому Наталья не удивилась. Она не очень верила во все эти новомодные штучки-дрючки, но надо, так надо. Ответив на какие-то глупые, с её точки зрения, вопросы, она была направлена к Путину. Не зная, что в это время, молодой психолог снял трубку внутреннего телефона и сказал:

— Здравия желаю, Владимир Владимирович!

— Здравствуйте, Соколов. Ну, как она?

— Я думаю, сгодится. Под ментальным воздействием не врут. А она чиста со всех сторон, не считая мелочей, которых не лишен никто. И, главное, работа — ее единственная любовь, а работать она умеет и рвется проявить себя. Здесь, конечно, и комплекс женщины в мужском коллективе, но в данном случае это нам как раз на руку.

— Спасибо, Егор Николаевич. Если вы говорите, что сгодится, значит, наш человек.

Они оба посмеялись и положили трубки.

* * *

Путин поздоровался с майором Нориковой, предложил чаю. Поговорили о том, сём. Потом шеф крупнейшей в мире службы безопасности сказал:

— Наталья Васильевна, мне рекомендовали вас как одного из самых опытных следователей в нашей структуре, поэтому я нисколько не сомневаюсь в ваших профессиональных качествах. Но прежде чем вы дадите свое согласие на работу в группе Немировича, должен предупредить о том, что дело, которое вам придется расследовать, может повлиять на будущее всего нашего государства, а через это и всего мира. Ни больше, ни меньше. И, поверьте, в данном случае я нисколько не преувеличиваю. Каким образом — это другой вопрос, вам это знать пока ни к чему, только отвлекать будет. Если понадобится, вам сообщат. К тому же, уверен, что в ходе расследования вы и сама многое поймете. Однако в ходе следственных действий вы можете столкнуться с чем-то, что покажется вам странным, необычным и, возможно даже, сверхъестественным. Не удивляйтесь, когда дело касается судеб всего мира, того, по какому пути развития мир пойдет дальше, то в игру вступают порой такие силы, существование которых марксистско-ленинское учение отрицает как поповские байки. И правильно, кстати, делает. Но если вдруг где-то вам покажется что-то такое, непонятное, — туманно выразился Председатель КГБ и покрутил рукой над головой, — сразу обо всем докладывайте своему непосредственному начальнику полковнику Немировичу. Даже если вам просто показалось. В таких вопросах лучше перебдеть, чем недобдеть. Вы поняли?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант, поняла: в случае каких-то сомнений или чего непонятного, сразу к полковнику Немировичу.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Путин, вставая, — желаю вам успехов!

На том встреча с главным боссом и закончилась.

* * *

И сейчас, Норикова, выходя от Немировича, еще раз прокручивала в голове только что состоявшийся разговор.

— Понимаете, Наталья Васильевна, все не так просто, — повторил Немирович, словно сговорившись с Путиным. — Вроде бы, задание, которое я вам поручаю, несложное, даже обыденное. Но есть нюанс, о котором вам надо знать, но при проверке ни в коем случае его не надо учитывать. Дело в том, что я люблю эту женщину. Как говорится, влюбился в неё по уши: живу с ней, сплю с ней, думаю о ней постоянно. И, кажется, ничего странного в этом нет, даже при нашей работе такое случается, но есть некоторые сомнения. Сомнения, которые надо проверить и либо подтвердить, либо опровергнуть. Я и подумал, что, возможно, вам как женщине это будет сподручнее, что ли…

Наталья понимающе кивнула, но про себя усмехнулась.

— Сомнения эти заключаются в том, — продолжал полковник, — что женщину, в которую я влюбился, ко мне могли подвести с определенной целью: быть в курсе нашего расследования. Я, конечно, не мальчишка, о делах с ней не говорю. Но расследование, которое мы с вами ведем, оно… странное изначально. Думаю, вас предупреждали. Поэтому, не исключается вариант, что я могу не по своей воле ей все рассказывать и даже не помнить об этом. Вот такие вот дела.

Наталья удивленно подняла брови, но промолчала и на этот раз.

— Это, если, конечно, она ко мне подставлена, — продолжал полковник, — чего мне, как вы понимаете, очень бы не хотелось. Но еще больше мне бы не хотелось быть игрушкой в руках враждебных нам сил. Поэтому, майор, будьте предельно внимательны, осторожны и… деликатны, что ли. Ну, не мне вас учить! Но узнайте о ней все, что возможно и папочку, в которой вся ее жизнь описана самым подробнейшим образом, мне на стол положите. Вместе со своими устными выводами. Всё понятно?

— Так точно, товарищ полковник! Разрешите выполнять?

— Да, идите и выполняйте.

И Наталья пошла. Дошла до кабинета, который она делила с капитаном Яковлевым, еще одним следователем из их команды, заварила чай и задумалась. Сосед был где-то на задании, поэтому ее мыслям никто не мешал.

Еще когда только она знакомилась с материалами дела, для расследования которого была сформирована их группа, у нее возникло чувство какой-то неправильности, что ли, может быть, даже некой нереальности. Что они вообще расследуют? Умерли люди от онкологии, ну и? Все врачи подтвердили диагноз, миллионы людей в мире умирают от этого каждый день. Нет, конечно, жалко, вечная память и так далее, но что здесь расследовать? Они не могли умереть? А почему, собственно? Что в них такое было? Прививка от рака? Не верю, такое не утаишь, свои же сдадут, чтобы получить миллиарды от международных медицинских корпораций. Это в сталинское время заперли бы в шарашку и все молчком. Хотя и тогда предавать умудрялись. А уж что говорить о сегодня!

Но на все вопросы ответ ей давался один и тот же: примите как данность, что вариант с естественной смертью от онкологии исключается, это убийство. И вот уже вторую неделю они упираются в эту стенку. Вся надежда на гениального, как все говорят, шефа. Вот и посмотрим, насколько он и вправду гениальный. Ну, а сами будем рыть там, где он сказал. И Наташа решила съездить в Ленинку, чтобы самой посмотреть на эту Варвару, наповал поразившую ее начальство.

* * *

Через три часа, возвращаясь в контору, она испытывала двойственные чувства. С одной стороны — женщина как женщина, эта Варвара Семеновна Изюмова. С другой стороны, было о чем задуматься. Выглядела она, что и говорить, хорошо, но никак не на 35 лет, как она представилась Немировичу. А тот так вообще утверждал, что на вид ей ни за что не дашь и тридцати. Наталья же видела перед собой женщину лет сорока пяти — никак не меньше. А в паспортном столе, куда она заглянула по пути, вообще выдали справку, что ей пятьдесят четыре года. Уже интересно. Женщина предпенсионного возраста, конечно, может выглядеть на сорок пять, ничего здесь удивительного нет. Если следит за собой, плюс внешние данные, хорошее здоровье и приличная косметика. Даже в том, что она представилась Немировичу на девятнадцать лет младше, тоже нет ничего криминального. Всем женщинам хочется, чтобы их считали моложе, чем они есть на самом деле. Особенно, если внешность позволяет. Но вот как она может казаться полковнику, опытному аналитику и, как все утверждают, отличному физиономисту, девушкой до тридцати лет, это в голове у майора Нориковой не укладывалось. Какая-то мужская специфика зрения? Или это любовь так приукрашивает предмет страсти?

Будучи хорошим следователем, она отлично знала, что любая странность, даже самая невинная, обязательно должна быть тщательно исследована. Только таким образом можно надеяться напасть на след в таких сложных делах. Поэтому, придя в отдел, она первым делом запросила личное дело Изюмовой, которое с курьером доставили ей уже к концу рабочего дня.

Мельком пролистав дело — родилась, училась и т. д., она, решив, что на свежую голову работать лучше, заперла дело Изюмовой в сейф и отправилась домой. И только с наслаждением вытянув в постели гудящие от усталости ноги, она вдруг спокойно и отстраненно подумала: "Зря я ввязалась в это дело, убьют меня". Но, даже не успев удивиться этой странной мысли, Наташа провалилась в сон.

Глава IX

Серега Петров стоял перед Володей, понурив голову и слушая его ядовитые комментарии:

— Вы только посмотрите на этого коммандос, супер спецназ, камээс по боксу! Обосрался, когда его какой-то старшина за руку поймал. Правильно он тебя гонял, но мало, надо было больше. Потому что ты не боксер, а полное говно!

Тут терпение Сереги, и так не отличавшееся особой глубиною, наконец, закончилось. И он врезал Володе свой коронный апперкот в подбородок, так, чтобы зубы клацнули, и кончик языка выплюнул. Именно этим ударом он частенько выигрывал многие свои поединки, а потому сам удар был отработан у него до автоматизма и никогда не давал осечек, какой бы опытный боксер перед ним ни был. Но здесь и сейчас, странное дело, его самый лучший удар, которого на ринге все боялись как огня, не прошел. Рука ухнула куда-то в пустоту, которая образовалась на месте только что стоявшего здесь Володи, а горло сжали раскаленные железные клещи. Страшная, невыносимая боль обожгла гортань и воздуха в легких не осталось. А вдохнуть больше было нечем. Схватившись руками за горло, в попытке отодрать сжимавшие его клеши, он понял, что никаких клещей там нет и в помине. То, что сжимало его горло, было совершенно неосязаемым, как будто это его собственные мышцы, сойдя с ума, решили удавить его.

Выпученными глазами, кроваво-красными от полопавшихся в них сосудов, он вдруг увидел стоящего напротив него Володю, который скрестив на груди руки, с интересом и презрением наблюдал за его мучениями. Серега захрипел и, почти уже задыхаясь и падая, потянулся к нему, умоляя о помощи и пощаде.

— Еще раз, как только тебе в голову придет мысль поднять на меня руку, я заставлю тебя задушить себя самого. Это первое и последнее предупреждение. В следующий раз ты труп. Если понял, кивни, — голос Володи был спокойным и даже скучным, словно ему давно надоело возиться с такими уродами как Серега, но приходится.

Серега судорожно закивал, и вдруг клещи разжались и пропали. В изнеможении он, наконец, рухнул на пол станции метро, где они как обычно встречались с Володей, продолжая стонать от не уходящей боли и ощупывать горло, убежденный, что оно все в ужасающих ожогах и синяках. Странно, но на ощупь горло было вполне нормальным.

— Сядь на лавку, а то сейчас менты сбегутся, — прошипел Володя, дергая его за руку с такой силой, что тот подлетел. — Что, очень болит?

Серега опять с трудом кивнул и осторожно сглотнул. Боль в горле была такая, что он не мог вымолвить ни слова. Володя достал из кармана коробочку и вынул из нее что-то типа маленького пучка травы, свернутого в тугое колечко:

— На, положи под язык, через пару минут все пройдет.

Серега быстро запихнул эту странную таблетку под язык. На вкус и по ощущениям — трава травой. Но уже через несколько секунд приятный холодок стал разливаться во рту и просачиваться в воспаленное горло. И боль стала уходить так что, действительно, через пару минут ее не стало совсем. Как будто и не было никогда.

— Надеюсь, ты запомнишь этот урок, — дружески хлопнул его по плечу Володя и противно ухмыльнулся. — Ну, давай еще раз все рассказывай, не упуская даже малейших деталей.

— Ну, — начал Серега, непроизвольно продолжая ощупывать горло и со страхом кося глазами на Володю, — иду я, значит, мимо столовой, гляжу, один из этих, которых, ну… вы понимаете?

Володя кивнул.

— Вот. Один из них, гляжу, старшина Васильев который, на турнике неподалеку солнышко крутит. А второй, сержант Дудкин, в теньке под сосной дрыхнет. А в сторонке, на теннисном столе одежда старшины сложена и берет, соответственно. Я же помню, как вы учили, что волосы можно из головного убора взять. Ну, я потихоньку так подхожу, как будто гуляю, к теннисному столу, и берет этот, незаметно так под стол убираю. Но там тенек как раз, ничего не видно, как эти волосы разглядеть? А на ощупь ничего не чувствую. Я и вытащил его на солнце, чтобы лучше видно было. А старшина как раз, видно, с турника и заметил. Сразу орет мне:

— Боец, смирно! Берет на стол, и ждать меня!

А куда денешься? Там такая дисциплина, что мама не горюй! Не знаю, что он подумал. Может, что я его головной убор спереть хотел или что другое — не знаю. Только приказал он мне отжиматься. Хорошо тут старший их, кого они охраняют, вышел и ему идти надо было, а так бы загонял меня до потери пульса. Так и то, велел командиру роты доложить. Пришлось докладывать. Правда, я сказал, что не собирался ничего воровать — так, взял посмотреть. Тот занят был, поэтому только рукой махнул. В общем, я еще легко отделался.

Володя подумал и говорит:

— А тот, старший, которого они охраняют, знаешь кто?

— Не-а.

— Полковник КГБ Немирович, их лучший следователь. Припомни точно, полковник что-то про тебя у Васильева спрашивал?

— Ну, спросил, типа, чего ты к солдату прицепился?

— И что ответил старшина?

— Да, гад, говорит: вот, мол, хотел у меня берет стырить.

— А тот?

— Да, вроде, ничего не ответил. Спешил куда-то.

Володя еще подумал, не нравился ему этот рассказ и то, что Немирович узнал о берете. Сейчас не придаст значение, но, случись что, быстро сложит два и два. Он досадливо поморщился, но, что сделано — то сделано, не исправишь. И он, наконец, отпустил Серегу, велев поторопиться с волосами.

* * *

А майор Норикова, придя с утра на работу, сразу взялась за изучение личного дела возлюбленной шефа Варвары Изюмовой. Прочитав его, она задумалась. На первый взгляд, жизнь как жизнь, ничего особенного. Родилась в 1932 году в крестьянской семье в деревне Локно на территории западной Белоруссии, бывшей тогда частью Польши. В 39-м, когда эти земли вошли в состав Союза, стала, соответственно, гражданкой СССР. Военные годы провела в эвакуации, в Ташкенте, в одном из детских домов, поскольку родители ее погибли в первые дни войны. Там же получила общее образование. В 1949 году уехала в Москву и поступила в Московский государственный библиотечный институт. В партию вступила еще на третьем курсе института, до этого была комсоргом курса. Окончила институт с отличием и была взята на работу в библиотеку им. Ленина, где она и работает по настоящее время, дослужившись до начальника отдела. Замужем никогда не была, детей нет.

Вроде бы все прозрачно, если не считать, конечно, первые семь лет жизни и то, что она никогда не была замужем. Хотя представилась полковнику вдовой. Что, конечно, не принципиально, мало ли кто что кому сказал, особенно при первом знакомстве. И можно бы идти на доклад к начальству, но…

Но как-то уже много набирается вроде бы малозначимых и непринципиальных, вполне объяснимых по отдельности нюансов: соврала про возраст, соврала про умершего мужа. Может, еще что соврала? Наталья вздохнула, она привыкла все доводить до конца. А это значит, надо ехать в Белоруссию, в Гродненский район, в деревню Локно, а потом и в Ташкент. Она еще раз вдохнула, и отправилась оформлять командировки.

* * *

Николай Вениаминович Немирович, наконец, нашел время поговорить с потенциальными жертвами и пригласил к себе в кабинет обоих своих телохранителей, сержанта Николая Дудкина и старшину Владимира Васильева. Пора было познакомиться с ними поближе.

Те прибыли быстро, поскольку сидели в коридоре перед кабинетом и от нечего делать пытались флиртовать с проходившими мимо сотрудницами. Впрочем, без особого успеха, поскольку сотрудницы, в основном, были в офицерском звании. Изредка, правда, попадались сержанты и вольнонаемные, поэтому парни не теряли надежды.

Немирович оглядел этих ухарей и спросил:

— Чаю хотите?

Те переглянулись:

— Да можно, товарищ полковник.

— Тогда за мной.

Они прошли в соседнюю комнату отдыха, что скрывалась за неприметной дверью. Те вошли, огляделись и увиденное там им явно понравилось. Хотя, с точки зрения Немировича все было очень скромно: два стареньких полукресла, небольшой столик, небольшой же шкаф для одежды и потертый диван для отдыха, на котором Николай Вениаминович до встречи с Варей иногда ночевал, чтобы не тратить время на поездки из дома на работу и обратно. Он обратил внимание на их взгляды и усмехнулся:

— Вот, поступайте в Высшую школу КГБ и когда-нибудь у вас, возможно, будет такой кабинет.

— Это вряд ли, товарищ полковник, — ответил Дудкин, — мы же заточены на диверсионную работу. Так что, даже полковниками у нас такого кабинета не будет. Хотя…

— Вот именно, товарищ сержант, никогда не говори "никогда". Все может быть, — подмигнул Немирович, включая электрический самовар — подарок сослуживцев, и доставая из тумбочки печенье "Юбилейное" и сахарницу.

Когда все было расставлено и ребята, усевшись на диван, с удовольствием потягивали чай, особенно налегая на печенье, Николай Вениаминович начал разговор. Расспросив о семье, о планах и прочем подобном, чтобы беседа завязалась, он, наконец, приступил к главному:

— Ребята, вы, конечно, в курсе, что четверо из ваших — Васьков, Саминь, Зверкович и Шевченко умерли?

Они молча кивнули и лица их сразу стали предельно серьезными.

— Вы-то сами, что думаете по этому поводу?

— Такое впечатление, товарищ полковник, что смерть забирает своё, — угрюмо почти пробурчал Дудкин.

— Не понял?

— А что тут понимать, — спокойно пояснил Васильев, — мы же знаем, что уже давно должны быть мертвы. У нас там, в Бадабере, не было ни единого шанса. И когда Егор Николаевич вытащил нас оттуда, он нарушил все планы смерти. Вот она и забирает свое.

— Вам самим-то не смешно, бойцы? — улыбнулся Немирович. — Конец двадцатого века на дворе, а вы о планах смерти.

— Мы, товарищ полковник за последнее время столько всего насмотрелись, — глядя полковнику в глаза четко произнес Дудкин, — что уже ничему не удивляемся. Даже такому.

Немирович постучал пальцами по колену, глядя в окно. Как это ни дико звучит, но определенная логика в словах ребят имелась. С учетом всех тех знаний, что он получил в последнее время. И с учетом того, что произошло с ним самим. Сказал, однако, другое:

— Нет, бойцы, неправильное у вас настроение. И выводы неправильные. Советская медицина делает большие успехи, и сегодня легко лечат те болезни, которые вчера еще были смертельными. Реанимация тоже на уровне, тысячи людей ежедневно буквально вырывают из лап смерти. Если бы смерть была такой обидчивой, как вы себе это представляете, то все спасенные очень быстро умирали бы. Но это не так. Многие живут долгие годы и десятилетия. А потому — отставить уныние и упадническое настроение. Скажу вам по секрету, ваших друзей убили пока непонятным нам способом. Но именно убили, это нам известно точно. Иначе мы бы не трудились здесь целым отделом из лучших сыщиков, чтобы найти убийц. И вы можете в этом помочь. Давайте прямо сейчас попытайтесь вспомнить все странное или непонятное или необычное, что происходило с вами или при вас, начиная со времени за месяц до смерти ваших друзей и по сегодняшний день. Я не тороплю, сидите, пейте чай, кушайте. И вспоминайте. Я буду в кабинете, через полчаса зайду.

— Только, товарищ полковник, просьба из кабинета никуда без нас не выходить, — серьезно предупредил старшина Васильев.

— Так точно, товарищ старшина, — так же серьёзно ответил полковник.

* * *

Зайдя ровно через полчаса, Немирович выяснил, что ничего необычного, странного и подозрительного они вспомнить не могут. Услышав это, Николай Вениаминович совершенно не удивился, поскольку давно знал, что люди вообще очень часто что-то не замечают, даже если видят это. Так устроен мозг человека, он сам решает, что для нас важно, исходя, в первую очередь из личного опыта, из того, что он сам посчитает важным, а что нет. И если мозг решил, что что-то не имеет значения, то вы это и помнить не будете. Хотя все, что вы видели, где-то там, на полочках дальних в мозгу вашем хранится. На всякий случай, вдруг когда-то пригодится. В жизни случается разное, а мозг — орган запасливый. Вопрос, как это все из их мозга достать?

Николай Вениаминович сел напротив ребят и сказал:

— Давайте попробуем еще раз, но на это раз вместе. Просто отвечайте на вопросы. Вопрос первый: появились ли у вас за это время новые знакомые?

— Нет, — ответили оба и одновременно.

— Не замечали ли вы, что кто-то слишком часто крутится вокруг вас или ваших вещей, ваших комнат в общежитии?

Оба переглянулись, честно задумались, и ответил Васильев:

— Не припоминаем такого. Да мало ли народу всегда там ходит туда-сюда!

— Не рассказывал ли вам кто из ваших "бадаберцев" о чем-то таком?

— Нет.

— Нет.

— Не получали ли вы в подарок в последнее время какие-то вещи?

— Нет.

— Нет.

— Не теряли ли вы последнее время какие-то вещи?

— Нет, — ответил Дудкин.

— Нет, — ответил Васильев. — Хотя, помните, мы недавно заезжали в ЦСН и я там еще одного бойца отжиматься заставлял?

— Помню. И что?

— Знаете, мне показалось, что он у меня форменный берет хотел спереть. Может, я и ошибаюсь, но он зачем-то внимательно его рассматривал и вертел в руках.

— Кто такой?

— Рядовой Петров, я его еще из военкомата забирал, помню. Зовут, кажется, Сергей. Из Москвы.

— Значит, прошло не так много времени, как он служит?

— Месяца четыре, наверное. Или около того.

— То есть, ребята умерли уже после того, как он был в части?

— Так точно.

— А что конкретно он делал с твоим головным убором?

— Ну, я издали не очень хорошо видел, да и быстро все произошло. Но мне показалось, что он там что-то ищет или, наоборот, подкладывает. Я даже потом осмотрел берет на всякий случай, но там ничего не было.

— Берет сейчас где?

— На базе, мы ж в штатском вас охраняем.

— Слушай старшина, делаешь следующее. Я дам тебе сейчас пакет, ты сегодня в общежитие вернешься, и берет этот свой в пакет упакуй. Только голыми руками его не бери, понял? Бери пакетом. Привезешь с утра мне, понял?

— Так точно, товарищ полковник.

Немирович еще немного подумал и, тряхнув головой, скомандовал:

— Ладно, хватит прохлаждаться. Пока свободны.

Когда бойцы вышли, он еще посидел немного за столом, подумал, побарабанил пальцами по столешнице, а потом как-то неуверенно взял трубку телефона и набрал номер Соколова. На втором гудке трубку сняли, и голос старшего лейтенанта ответил:

— Слушаю, Соколов.

— Добрый день, Егор Николаевич! Немирович беспокоит.

— Очень рад слышать ваш голос, Николай Вениаминович!

— Взаимно. У меня к вам небольшая просьба.

— Слушаю вас внимательно.

— Понимаете, я и сам сомневаюсь, но привык проверять все.

И он пересказал Соколову всю историю с беретом Васильева.

— Вроде, ерунда. Но на всякий случай я попросил Васильева привезти берет, отдам на экспертизу.

— Разумно.

— И вот еще что, Егор Николаевич, — Немирович помялся, — надо бы допросить этого Петрова. Но, боюсь, он ничего мне не скажет, даже если что-то и знает. Конечно, мы можем применить специальные методы допроса, но если парень не виноват, после этого, скажем так, он перестанет быть надежным бойцом спецназа.

— Я понял, Николай Вениаминович, не продолжайте. Вы хотите, чтобы я с ним поработал?

— Ну, у вас же там есть всякие психологические приемчики, может и узнаете что интересное, что он от всех скрывает.

— Хорошо, я услышал вашу просьбу. Все сделаю и вам доложу. Что-то еще интересное?

— Пока ничего, работаем. Майора Норикову ориентировал на полную проверку моей знакомой.

— Это очень правильно, Николай Вениаминович. Я, как и вы, надеюсь, что это просто случайная встреча. Как говорят — судьба.

— Да, спасибо.

Поговорив еще немного, они распрощались.

Глава X

Старший лейтенант госбезопасности Соколов, сверившись со списком личного состава, позвонил дежурному по роте, в которой числился рядовой Сергей Петров, и попросил направить Петрова к нему. А сам задумчиво остановился перед окном, глядя на сосны и скачущих по ним и между ними белок, занятых своими важными делами. Белки были совсем ручные, постоянно выпрашивали еду и без страха устраивались на ладонях и плечах солдат, чтобы полакомиться вкусняшками, которые те для них таскали из столовой.

Егору нравилось это место и это время. Нравилось, что он опять молод и здоров, что у него есть планы и перспективы. Он все реже вспоминал 2020 год и себя там — престарелого, больного пятидесятишестилетнего бомжа, ютящегося в старом подвале. Он передернул плечами, содрогнувшись от всплывшей картины прошлого будущего. Единственный человек из прошлой жизни, которого ему очень не хватало сейчас, и по которому он тосковал — это Ольга. После нее, воплощенной инкарнации серафима, все остальные женщины мира даже на вид казались какими-то блеклыми. Поэтому ему не приходило и мысли о том, чтобы закрутить с кем-то роман. Это как после изысканного пирожного жевать черствый позавчерашний хлеб. Да простят меня все женщины мира, подумал он, добрые, красивые, умные, кому как не вам понимать, что такое любовь.

От мыслей о прошедшем Егора отвлек стук в дверь. Он отвернулся от окна и крикнул:

— Войдите!

В кабинет заглянул рядовой Петров:

— Разрешите?

— Прошу!

Петров протиснулся в дверь:

— Товарищ старший лейтенант, рядовой Петров по вашему приказанию прибыл!

— Проходите, Петров, присаживайтесь, — Егор указал на удобное кресло в "психологическом" уголке кабинета. Сам сел напротив и внимательно осмотрел рядового контрактной службы Сергея Викторовича Петрова, 1968 года рождения, образование — среднее, не женат, детей нет, кандидат в мастера спорта по боксу. Парнишка почти ровесник, на три года всего моложе. Если, конечно, не считать пятьдесят шесть лет прошлой жизни. А их не считать никак нельзя, не получается, даже если бы и захотел.

На вид парень крепкий, видно, что боксер. Егор сам когда-то занимался боксом, поэтому боксера узнавал сразу — по неоднократно сломанной переносице. Что не портило, в общем, внешность Петрова. Парень симпатичный, хотя, как говорят в этом времени, и не Ален Делон. Рост выше среднего, где-то, 185 сантиметров или чуть больше. Взгляд немного напуганный. Почему? Боится психологов? А с чего бы ему их бояться? Или вообще от любых офицеров ничего хорошего не ждет?

Егор вздохнул и решил сразу брать быка за рога.

— Рядовой Петров, внимательно посмотрите мне в глаза.

Тот послушно уставился в глаза Егора и практически сразу его взгляд поплыл, он характерно быстро моргнул и глаза как бы застыли на одной точке, видимой только ему. Поскольку дело шло о жизни и смерти многих людей, Соколов не стал церемониться и задействовал ментальное воздействие на полную мощность. Можно приступать к допросу. Егор поставил микрофон перед Петровым и включил на запись кассетный магнитофон.

— Как вас зовут?

— Сергей, — "деревянным" голосом ответил Петров.

— Представьтесь полностью.

— Сергей Викторович Петров, рядовой контрактной службы ЦСН КГБ СССР.

— Как называет вас мама?

— Сереженька, иногда — Серенька.

— Как зовут того, кто дает вам тайные задания?

Вопрос, конечно, был наобум, но ответ последовал незамедлительно:

— Володя.

— Кто такой этот Володя?

— Я не знаю, мы познакомились с ним в день, когда я получил повестку из военкомата.

— Это он посоветовал вам проситься сюда?

— Да, он. Он же всё и устроил.

— Какое задание он вам дал?

— Собирать волосы у всех военнослужащих, которые были спасены из пакистанского плена в крепости Бадабер.

— Зачем?

— Я не знаю. Он не говорит, но платит мне по пятьсот рублей за волосы каждого.

— Он как-то объяснил это задание?

— Сказал, что это для свержения советской власти.

— А тебе не нравится советская власть?

— Да, не нравится.

— Почему?

— Меня в институт не взяли.

Егор удивленно поднял брови — ничего себе причина! Но допрос продолжил как ни в чем ни бывало:

— Назовите фамилии тех людей, волоски которых вы уже передали Володе.

— Васьков, Саминь, Зверкович и Шевченко.

— Вы в курсе, что все они умерли?

— Да.

— Это из-за того, что вы передали Володе их волосы?

— Я точно не знаю, но думаю, что это Володя их убил.

— Почему так думаете?

— Он очень странный и страшный. Умеет много всего непонятного и жуткого.

— Чьи еще волосы вам удалось собрать?

— Ничьи. Пока не получается, нет удобного момента.

— Какое еще задание вы получили?

— Достать волосы Председателя КГБ Путина. За его волос Володя пообещал сразу десять тысяч.

— Вам удалось это сделать?

— Нет.

— Опишите Володю.

И здесь Петров замолчал.

— В чем дело, Петров?

— Я… я не могу.

— Что вы не можете?

— Не могу описать Володю.

— Почему?

— Не знаю. Я его не вижу и не помню, как он выглядит.

Егор откинулся на спинку кресла и задумался.

— Как и где вы встречаетесь?

— Когда у меня увольнительная, я звоню ему по телефону, и он назначает встречу на одной из станций метро.

— Телефон помните?

— Да.

— Произнесите его вслух и запишите вот здесь, — и Егор пододвинул Петрову лист бумаги и авторучку.

Тот четко произнес вслух номер телефона, потом записал его на бумаге и опять застыл, уставившись куда-то в пространство.

А Соколов думал о том, что делать. И придумал следующее: а чего я голову себе ломаю, когда есть гений сыска Немирович? Не могу же я хвататься вообще за все дела сам? Это его дело, пусть он им и занимается. Он поднял глаза на Петрова:

— Сергей, слушайте меня внимательно. На счет "три" вы полностью и навсегда забываете все, о чем мы говорили здесь до этого: раз, два, три. Вы будете помнить следующее. Я вызывал вас как психолог на профилактическую беседу. Спрашивал вас о том, как вам служится, нет ли каких-то проблем с адаптацией, расспрашивал об отношениях с сослуживцами и командирами. Угостил чаем с печеньем. Вы сказали, что у вас все хорошо, пожаловались на большие физические нагрузки. Сказали, что очень устаете. Я пообещал помочь. Вы поняли?

— Так точно, товарищ старший лейтенант!

— С этого момента вы прекращаете собирать волосы по заданию Володи. Когда узнаете место и время следующей встречи, придете ко мне на прием и пожалуетесь на постоянные недосыпания. При встречах с Володей объясняйте отсутствие результатов тем, что нет подходящего случая. После каждой встречи с Володей приходите ко мне и жалуетесь на усталость. Все ясно?

— Так точно.

Повозившись еще немного, он поставил ментальный блок на тот случай, если "Володе" или кому другому удастся каким-то образом разговорить Петрова. В этом случае, при попытке рассказать об их встрече Сергей впадет в кому, из которой его сможет вывести только он сам. Он только недавно научился ставить такие блоки, в очередной раз пробуя экспериментировать со своим даром. Вот как раз случай попрактиковаться предоставился.

Так, вроде всё.

— Внимание, Сергей! Сейчас вы выйдете за дверь и будете помнить только то, что я велел вам помнить. Вы свободны.

— Есть. Разрешите идти?

— Идите.

Рядовой Петров встал и вышел из кабинета. Уже на улице он подумал, что надо чаще заходить к этому психологу. А что? Тихо, спокойно, разговор ни о чем, кресло удобное, чай вкусный. Да и печенье тоже. А причину он придумает: бессонница там или усталость. Серега улыбнулся и отправился в общежитие.

А в это время старший лейтенант Соколов позвонил полковнику Немировичу:

— Николай Вениаминович, у меня для вас есть подарок. Я выслал спецкурьера, встречайте. Надеюсь, то, что он вам доставит, сдвинет, наконец, дело с места.

* * *

Через два часа Немирович расписался в ведомости о доставке и распечатал обещанный сюрприз. В свертке оказалась пластиковая коробочка с магнитофонной кассетой МК-60-2, производственного объединения "Свема". Николай покрутил кассету перед глазами, хмыкнул и полез в шкаф, где у него, как он помнил, хранился кассетный магнитофон "Электроника-322".

Через сорок минут, дважды прослушав запись допроса рядового Петрова и прочитав приложенный к кассете лист бумаги, где Соколов описал предпринятые им меры, он вызвал к себе капитана Яковлева, одного из спецов своей группы. Через минуту тот уже заглянул в кабинет.

— Разрешите, товарищ полковник?

— Заходи, Григорий Сергеевич, присаживайся.

Тот прошел к столу и сел напротив Немировича.

— Григорий Сергеевич, ты чем сейчас занимаешься?

— Ну-у…

— Понятно. Есть для тебя работа.

— Наконец-то! Честное слово, товарищ полковник, я уже, как тот конь, совсем застоялся.

— Ну, вот сейчас и поскачешь. Ты ведь у нас, в том числе, спец по наружке?

— Ну, было такое в моей практике.

— Отлично. Я тебе сейчас включу одну запись, прошу прослушать ее очень внимательно.

И Немирович в третий раз прокрутил запись допроса рядового Петрова.

— Твоя задача, Григорий Сергеевич — этот Володя. Найди его мне, понял?

— Так точно, товарищ полковник, найду. Никуда не денется.

— О месте и времени следующей встречи тебе сообщат. Так что, бери кассету и свободен. Оформишь кассету как вещдок, кстати.

— Понял.

— Ну, давай тогда, успеха тебе!

— Спасибо, товарищ полковник. Разрешите выполнять?

— Выполняйте.

Когда Яковлев вышел, Николай Вениаминович принялся ходить по кабинету из конца в конец, барабаня пальцами по всему, что встречалось на пути. Так он думал. А подумать было о чем. Похоже, сбывались его самые худшие предположения и в деле замешаны такие силы, которые, скажем осторожно, отрицает марксистко-ленинское учение, которое, как известно, самое верное учение в мире, потому что оно правильное.

Но что это меняет для него лично? Да, по сути, ничего. Ему нужно найти убийц, а уж как с ними будут разбираться, и как их будут нейтрализовывать, это уже не его дело. Он сыщик, значит, должен искать и найти преступника. И он его найдет, кем бы он ни был! Тем более что на след он уже вышел. И Николай Вениаминович потер руки: расследование, похоже, сдвинулось с мертвой точки!

Глава XI

Майор Наталья Васильевна Норикова возвращалась из Ташкента. Сидя в кресле у иллюминатора "Ту-134" она вновь прокручивала в голове всё, что ей удалось узнать в Белоруссии и в Узбекистане. А узнать ей удалось многое, но вот как к этим сведениям относиться она пока не очень понимала. Более того, весь ее предыдущий как жизненный, так и профессиональный опыт молчал, как рыба. И так же выпучивал глаза. Сплошные загадки и вопросы без ответов.

Например, в селе Локно Гродненского района Белоруссии помнят семью Изюмовых, но уверены, что те были оседлыми цыганами. Варвара же Степановна везде записана как русская. Да и на цыганку она совершенно не похожа. Хотя это, конечно, ничего не значит, мало ли, кто там на кого не похож. Да и, к тому же, была война, оккупация, эвакуация, никакие документы не сохранились. А уж как там, в Ташкенте в детдоме написали — это большой вопрос. Но и этого мало. По общему мнению стариков, переживших войну, никого из их села не эвакуировали — не успели просто. А в семье Изюмовых и правда была дочка Варя, только вот всю семью, включая всех детей — и Варю в том числе, немцы расстреляли как унтерменшей в первые же дни оккупации. Нашлась даже женщина, которая дружила в детстве с Варей, более того — были лучшими подругами, и она уверяет, что лично видела ее труп. Говорит, никогда такого не забудет, как сейчас перед глазами стоит. Что, конечно, очень странно. Однако все показания свидетелей Наталья тщательно запротоколировала.

В Ташкенте же все оказалось еще интереснее. Детдом, в котором до семнадцати лет проживала Варвара Степановна Изюмова, двенадцать лет назад сгорел дотла. Было много жертв, как среди воспитанников, так и среди воспитателей, и, понятно, все документы, личные дела, фотоальбомы и все прочие бумаги не сохранились.

С трудом, подняв на ноги весь республиканский КГБ (как же — из самой Москвы, из главного аппарата!), удалось найти двух бывших воспитанников, проживавших в детдоме в одно время с Изюмовой. И что важно, оба сейчас находились в Ташкенте. Один — слесарь какого-то местного предприятия Шульгин Петр Петрович, пятидесяти четырех лет от роду. Вторая, заведующая детским садом Степашина Мария Егоровна, пятидесятидвухлетняя женщина.

Воспользовавшись выделенной ей черной "Волгой" с водителем, майор Норикова поехала по адресам свидетелей. Водитель — лихой капитан городского управления Мамед Хумраев трещал без умолку, влюбленными глазами, похожими на блестящие маслины, поедая Наталью. Она даже боялась, что они куда-нибудь врежутся или, что капитан заработает косоглазие. Или то и другое вместе. Наташа, конечно, знала, что она нравится мужчинам и давно привыкла к их вниманию. Разнообразные поклонники, постоянно крутившиеся рядом, не давали ей забывать об этом. Среднего роста брюнетка со стройными ногами и высокой грудью, разбила не одно сердце, но сама она не придавала вопросам сердечным большого значения. Вовсе не потому, что была какой-то холодной женщиной — нет, была она веселой и компанейской, да и по части мужчин своего не упускала при случае. Но, во-первых, ко всему постоянному быстро привыкаешь и Наталья, привыкшая к вниманию мужчин, считала это чем-то само собой разумеющимся и не стоящим того, чтобы тратить свое время. А, во-вторых, и это, наверное, было главным, больше всех мужчин на свете, она любила свою работу. И если про ее шефа, Немировича, говорили, что он женат на работе, то про нее можно было сказать, что она за этой же самой работой замужем. Такой вот любовный треугольник, не создающий, впрочем, никаких проблем для обоих, ведь работы хватало на всех.

Впрочем, коротая время поездки, она даже немного пофлиртовала с капитаном Хумраевым, поддразнивая его, отчего тот вообще раздулся и кажется, стал даже на голову выше. Когда подъезжали по первому адресу, он уже перешел на стихи и даже пытался что-то петь, безбожно фальшивя. Наталья предположила, что к концу поездки он признается ей в любви и предложит пожениться. Забегая вперед, скажем, что она угадала.

Остановившись возле детского сада, Мамед выскочил из машины с такой скоростью, что Наташа даже перепугалась — не случилось ли что, — но таки успел открыть дверь перед майором Нориковой. Та перевела дыхание и спокойно вышла, велев ему ждать в машине. А сама направилась к входу, почти физически чувствуя, к какой именно части ее тела прикованы восхищенные глаза пылкого капитана. Она мысленно усмехнулась и вошла в дверь.

Спросив у первой встречной сотрудницы дорогу к кабинету заведующей, Наталья прошла по небольшому коридору и, стукнув в нужную дверь, сразу же открыла ее. Мария Егоровна Степашина восседала за столом спиной к окну и красила губы, глядя в маленькое зеркальце. Восседала — это правильное слово, ибо габариты заведующей не позволяли ей как-то легкомысленно сидеть. Нет, она могла лишь восседать — прочно, уверенно и величественно.

— Что такое? — вскинула она голову к вошедшей в ее кабинет без разрешения женщине — вы кто?

Наталья Васильевна раскрыла удостоверение:

— Майор Норикова, КГБ СССР.

И тут произошло нечто, что в некотором смысле можно было бы назвать чудом. Хотя сама Наташа к подобным чудесам давно привыкла. Величественно восседавшая в кресле Мария Егоровна вдруг, в один момент как-то сразу вся стала меньше, а величие ее так и вовсе исчезло. Теперь уже никто бы не сказал, что она восседает. Нет, она теперь просто сидела, как и все обыкновенные люди. Более того, помельчавшая чиновница вскочила и, выйдя из за стола, каким-то жалким голосом спросила:

— А что случилось?

— Степашина Мария Егоровна? — в свою очередь задала вопрос Норикова фирменным "официальным" голосом. Она знала, что такой голос после предъявления удостоверения всемогущей конторы, действует на людей магически.

— Да, это я. А что случилось? — было видно, что Степашину стало даже немного подтряхивать. Не будем ее винить. У начальства любого уровня всегда можно найти что-то такое, к чему можно придраться, но без чего никак невозможно нормально справляться со своими обязанностями.

— Мария Егоровна, вы, пожалуйста, успокойтесь, — смягчила тон Норикова. — Мне просто надо с вами поговорить об одном человеке, которого вы, может быть, знали много лет назад. Давайте присядем?

— Да, конечно, — суетилась Степашина, — может, хотите чаю? У меня есть очень вкусный инжир.

— Спасибо, не откажусь, — с улыбкой ответила Наталья, хороший инжир в Москве было не достать. Да и плохой тоже далеко не всегда.

После того, как заведующая детсадом все организовала, и они пили чай, вприкуску с восхитительно нежным и сладким инжиром, майор решила приступить к разговору.

— Мария Егоровна, в одно время с вами в детдоме жила девочка, которую вы, возможно, помните. Ее зовут Изюмова Варвара Степановна.

Ответ был неожиданным:

— Это вы о ведьме, притворявшейся молоденькой девушкой? Конечно, помню и вовек не забуду.

— Извините, можно подробнее?

Мария Егоровна как-то неприятно скривилась, как будто ей совершенно не хотелось говорить об этом, но, вздохнув, все же заговорила.

— Появилась она у нас в 47-м году и прожила два года.

— Подождите, как в 47-м? Вы уверены? Разве не в 41-м после эвакуации?

— Нет, я хоть и маленькая была, но ее на всю жизнь запомнила. Ее откуда-то перевели к нам, я этого не знаю, нам не говорили. А, может, и говорили, но сейчас уже все равно не помню. Одно знаю, она только притворялась, что ей шестнадцать лет, уж не знаю, каким колдовством она это делала. На самом деле она была гораздо старше, лет сорока, а может и больше. Мне в то время очень старой казалась. И еще, она была очень злая и очень сильная. Всех девчонок под себя подмяла, да и мальчишек тоже. Все ей прислуживали. А кто был против, на того она всю свору натравливала. Били очень сильно, вы же знаете, как часто бывают жестоки дети…

— Подождите, Мария Егоровна. Давайте по порядку. Почему вы решили, что она была не шестнадцатилетней девочкой, а взрослой женщиной за сорок лет? Ведь вокруг были другие люди, которые ее видели. Они тоже считали так же?

— Я понимаю, что вы сочтете меня сумасшедшей, но я говорю правду. Да и зачем мне врать?

Мария Егоровна помолчала и продолжила:

— Знаете, товарищ майор, я думаю, что, может быть, кто-то что-то такое ненормальное в ней и замечал. Но как такое сказать, как в этом признаться? Если не засмеют, то от ведьмы точно не уйдешь. Страшно ведь! Маленькие мы были, понимаете, хоть и взрослыми себя считали — что мы могли? А настоящие взрослые никогда бы не поверили. Взрослые знают, что дети постоянно что-то выдумывают, как и вы сейчас, наверное, считаете.

И она как-то очень горько вздохнула и повторили:

— Но зачем мне врать? Какой в этом смысл, особенно сейчас, когда прошло столько лет?

Наталья Васильевна подумала и не смогла найти причину, по которой Степашина стала бы врать. Что, конечно, вовсе не означало, что такой причины нет. Но сказала она другое:

— Мария Егоровна, никто вас здесь за сумасшедшую не держит. Я просто хочу, чтобы вы объяснили мне причину вашей уверенности. Расскажите мне о ней все, что помните. Это очень важно, вы можете помочь в расследовании сразу нескольких убийств.

— Хорошо, я вам расскажу, а там уж думайте, как знаете. Надеюсь, не зря КГБ за нее взялось, давно пора! Итак, вам нужна правда, как бы она ни выглядела, верно?

— Ну, конечно! — сделала серьезное лицо Наталья, — вы обязательно должны рассказать мне всю правду. Это ваш гражданский долг!

— Ну, слушайте, — вздохнула Мария Егоровна, — только знайте, я совершенно нормальная. Это вам все подтвердят.

* * *

Маше Степашиной было тогда четырнадцать лет. Как и все люди в этом возрасте, она считала себя совершенно взрослым и самостоятельным человеком. Она неплохо училась и посещала разные кружки, была старостой своего класса.

Как-то весной в субботу она зашла после уроков в пионерскую комнату и застала там комсорга детского дома. Та была уже взрослая, больше двадцати лет, но просила называть ее просто Гульнарой. С ней всегда было интересно и весело, она знала кучу смешных историй.

— Привет, Гульнара! — поздоровалась Маша, ей было лестно, что такая взрослая девушка общается с ней запросто, как с подругой.

— А, Степашина, здравствуй, здравствуй! Как хорошо, что ты пришла, а я как раз тебя искать собиралась. Ты ведь у нас недавно заявление в комсомол подала, верно?

— Да, верно, мне ведь уже четырнадцать стукнуло!

— Молодец! Однако стоило бы тебя проверить на верность делу Ленина — Сталина.

— Проверить? — удивилась Маша, — а как?

— Есть одно срочное поручение. Но оно очень секретное, — округлила глаза Гульнара, — возможно, здесь идет речь о том, что одному нашему товарищу нужна срочная помощь.

— Я готова, — просто ответила Маша, — а что надо делать, кому помочь?

— Речь идет о Варваре Изюмовой.

Услышав это имя, Маша сразу потеряла весь свой энтузиазм. Она опустила голову и честно призналась:

— Нет, Гульнара, ты извини, но я не хочу с ней связываться, я ее боюсь.

— А тебе и не надо с ней связываться. Тебе надо просто за ней проследить. Мне недавно передали, что она, возможно, — тут Гульнара понизила голос и оглянулась, хотя они были вдвоем в комнате, — занимается проституцией.

Маша ахнула и тоже оглянулась вокруг.

— Только, Маша, я тебя предупреждаю, не смей ни с кем делиться. Возможно, это не так и тогда ты оговоришь человека, поняла?

— Ага, — как-то неуверенно кивнула Маша. С сохранением тайн у нее всегда было не очень, сама не заметит, как все разболтает.

— Ты понимаешь, Мария, — строго продолжила Гульнара, зная за ней такую особенность, — что наш с тобой комсомольский долг выяснить правду. Мы должны все это точно знать. Но если вдруг выяснится, что, ну, ты понимаешь, то наш долг помочь ей, вытащить из этой грязи.

Маша, конечно, долг свой осознавала и всегда была готова хоть на войну, но вот именно с этим делом ей очень уж как ей не хотелось связываться. Если Изюмова узнает, то ее так изобьют, что одна мысль об этом вызывала неподдельный ужас. Придут ночью в спальню, вытащат в умывалку и будут пинать до крови, это она знает точно. Так уже не раз бывало со многими, и все молчат — боятся Изюмову.

Но, с другой стороны, если она и правда этим самым занимается, и Маша это выяснит, то Изюмову точно уберут из детского дома, а может даже и посадят в тюрьму. И тогда многие, Маша в том числе, вздохнут свободнее. Именно это соображение и стало решающим, а вовсе не идеалы горячо любимого Машей товарища Ленина. Но это строго между нами, дорогой читатель.

В общем, Маша, на свою голову, согласилась. О чем потом жалела каждый день своей жизни.

Гульнара ее согласию обрадовалась и стала вводить в курс дела:

— В общем, так, Степашина, сегодня суббота и многие идут в увольнительную в город. Изюмова, конечно, пойдет тоже. Твоя задача тихонечко, издалека проследить за ней и потом рассказать мне о том, что было. Вот и всё, бояться нечего. Главное, близко к ней не подходи, чтобы она тебя не заметила, поняла?

— Да поняла я, — уныло протянула Маша, уже вновь жалея о том, что согласилась.

* * *

И вот, вечером того же дня она, сохраняя дистанцию, шла за компанией, лидером которой была, конечно, Изюмова. Все остальные, как всегда, вертелись вокруг нее, стараясь ей угодить. Но вот, на одном из перекрестков, Изюмова распрощалась со своей свитой. Маша слышала, как она похвалялась, что идет на свидание к одному парню, герою войны и офицеру. А все кричали ей, чтобы она не теряла времени даром, и желали удачи.

Компания пошла дальше, по широкому проспекту, а Изюмова свернула в одну из узких ташкентских улочек, неся через плечо приличных размеров сумку. Маша, с замирающим сердцем, издалека кралась за ней, ощущая себя героиней-подпольщицей во вражеском городе. Наконец, дошли до парка, раньше чистого и уютного, но во время войны запущенного, где Изюмова, оглядываясь, зашла в кусты. Маша подумала, что та захотела в туалет и тоже остановилась неподалеку за пышным кустом с красивыми цветами. Прошли не более десяти минут, которые показались Маше вечностью, и вдруг она увидела, как из этих кустов выходит женщина лет около двадцати пяти — тридцати, в красивом летнем платье и стильной шляпке, умело, но очень вульгарно накрашенная. Почему-то именно это слово — "вульгарно" пришло Маше в голову. В руке эта взрослая женщина покачивала изящную дамскую сумочку. Она отряхнула подол, огляделась вокруг и пошла вперед, отчетливо покачивая бедрами и стуча каблучками дорогих туфелек.

Маша остолбенела, не зная, что делать: а куда Изюмова-то делась? Она подождала еще немного и потихонечку стала пробираться к кустам, в которых скрылась Варвара и из которых вышла эта женщина. Продираясь сквозь густую листву и все время думая о том, что она скажет, обнаружив Изюмову, Маша выбралась на небольшую полянку, которую совершенно не видно было со всех сторон. Полянка была пустая и Маша испугалась, что провалила задание — упустила Варвару. С другой стороны, она испытала облегчение. Теперь можно спокойно вернуться в интернат и сказать Гульнаре, что Изюмова убежала от нее через парк и она не виновата в этом.

Уже собираясь пробираться обратно, Маша вдруг увидела в уже подкрадывающихся сумерках под одним из кустов какую-то небольшую кучку, прикрытую ветками. Ей стало интересно, и она решила потихоньку посмотреть, что там. Там оказалась сумка, с которой зашла в кусты Изюмова. Маша осторожно открыла сумку и увидела внутри аккуратно сложенную одежду Варвары.

Она застыла в изумлении, не зная, что и подумать. Эта женщина что-то сделала с Варварой или… Догадка вдруг пронзила ее, безумная, но все объясняющая: эта женщина и есть Изюмова!

Конечно, будь Маша постарше, она бы не приняла эту версию всерьез. Но четырнадцать лет — возраст исключительно романтический, когда рациональное мышление пока еще не завладело человеком полностью, а детские сказки не совсем выветрились из головы. И Маша бросилась вдогонку за той женщиной. Слава Богу, та не успела уйти далеко, и слежка была продолжена.

Женщина, в которую превратилась Изюмова с развязным, как показалось Маше, видом прогуливалась по бульвару напротив ресторана в уже синеющем вечернем свете. Темнеет в этих местах рано, не как на севере, с его белыми ночами.

Вот, дверь ресторана хлопнула, до Маши донеслись обрывки музыки, чьи-то голоса, а к Изюмовой подошел нетрезвый мужчина, узбек, явно не бедный и одетый в хороший белый костюм. Такой костюм, поняла Маша, в магазине не купишь, явно, на заказ шили. Они о чем-то поговорили, и Изюмова, взяв его под руку, повела в сторону запушенного парка. Маша тихонько пробежала туда первая и присела за кустами, боясь даже дышать, когда они проходили мимо, но они ее не заметили. Им сейчас явно было не до нее. По крайней мере, нетрезвому узбеку точно. К тому же, было уже достаточно темно, а фонари вокруг парка почему-то совсем не работали, ни один. Изюмова кокетливо смеялась, а мужчина по-хозяйски поглаживал ее спину и ниже. Наконец они скрылись в разросшихся кустах парка. Правда, перед этим, что Маша хорошо разглядела, Изюмова быстро окинула окрестности цепким взглядом — не видит ли кто?

* * *

Ибрагим Бунгуев по кличке "Хан" был уважаемым человеком. Его тесть занимал место третьего секретаря Компартии Узбекской СССР, поэтому он никого и ничего не боялся. Да и кого ему бояться, если его самого все боялись? Люди постоянно несли ему деньги за то, что бы он там заступился, здесь попросил, то устроил, поэтому в деньгах он никогда не нуждался. Ему не надо было даже к тестю обращаться, достаточно было его слова. Все знали, что тесть, в случае чего, своих не оставит, не принято такое на Востоке, муж его дочери — неприкасаемый. Ведь главное — это семья.

Поэтому, Хан вел жизнь богатого человека, ужинал всегда в самом лучшем ресторане Ташкента, где у него был забронирован собственный стол в удобном углу, за который никого, кроме него не сажали, даже если Хана не было в ресторане. Никто ведь не знает, когда уважаемому Ибрагиму Сурхоевичу вздумается появиться. Придет, а его столик занят. Кто виноват? — Конечно, директор ресторана. А зачем директору Гаджи Зиядхановичу такие проблемы? — Совершенно ни к чему! И, наоборот, в случае чего постоянный клиент может и пригодиться. Времена сейчас трудные!

А поэтому сегодня вечером, как всегда, когда Хан решил покинуть его заведение Гаджи лично, с поклонами и пожеланием всего самого наилучшего всем уважаемым родственникам, провожал пьяного, но еще крепко державшегося на ногах Хана до самой улицы.

А тот, только выйдя из ресторана, наметанным глазом тут же увидел, напротив, через дорогу, одиноко стоящую девушку с длинной папироской в зубах, весело улыбающуюся ему. Хан был опытным человеком в этих вопросах, он сразу определил профессионалку, к тому же красота и молодость проститутки не оставили его равнодушным. Что здесь сыграло свою роль — алкоголь в крови у Хана или еще что иное, но она казалась ему семнадцатилетней. Сейчас много таких — молодых и голодных, готовых за кормежку отдать все, что у них есть. А что у них есть? — Да ничего, кроме собственного тела. Вот им и торгуют. А он хороший покупатель! Хан пьяно захохотал и, махнув водителю собственного автомобиля (большая роскошь по тем временам!), чтобы ехал домой, направился прямо к продажной красавице.

А девчонка и правда оказалась красавицей, свежесть молодости просто очаровала привередливого ташкентского "донжуана". "Точно лет семнадцать — никак не больше, если только не меньше", — восторженно подумал Хан, обнимая сразу прильнувшую к нему девицу и крепко сжимая ее зад опытной рукой.

— Сколько хочешь, говори сразу! — не стал он разводить церемонии. Хан всегда был человеком прямым, да и проститутка — не тот человек, перед которым стоит плести традиционные восточные кружева словес.

— Сколько не пожалеет господин, — скромно пролепетала та, еще крепче прижимаясь к нему всем телом.

— Не бойся, не обижу, — пьяно воскликнул Хан, — на, сразу бери! Если угодишь, еще дам!

И он вытащил из кармана дорогого белого пиджака кучу скомканных купюр.

— Спасибо, господин, — улыбнулась красотка, убирая деньги в сумочку, — вот увидите, вы не пожалеете!

— Веди! — скомандовал Хан. Ну, не мог же он притащить ее домой? Там жена — дочь секретаря, дети — святое.

— Здесь недалеко есть очень удобное местечко, — захихикала проститутка, — господин будет доволен.

И они направились в сторону парка. Гаджи Зиядханович, глядя им вслед, осуждающе покачал головой и тут же испугался, оглянувшись — не увидел ли кто? Швейцар демонстративно смотрел в другую сторону. Какое его дело? Его дело — ресторан. И Гаджи скрылся за дверью, на всякий случай, показав швейцару кулак.

А девица, хихикая, почти волокла уже вовсю лапающего ее Хана в кусты заброшенного парка, к известной ей удобной полянке. Там быстро стянув с Хана брюки, она уложила его на спину и, задрав подол, быстро уселась сверху. Хан аж крякнул от удовольствия, продолжая тискать ее грудь.

Но вдруг он понял, что что-то не так. Молодая грудь, от которой он не мог оторвать взгляда во все больше сгущающихся сумерках, в один миг обвисла и покрылась морщинами, как у столетней старухи. Он в ошеломлении поднял голову и увидел перед своими глазами вместо симпатичной мордашки юной жрицы любви страшную оскаленную пасть ужасного полузверя — получеловека. Выкатившиеся из глазниц жуткие огромные, совершенно нечеловеческие глаза — желтые, все в красных прожилках и с узкими вертикальными зрачками, светящимися в темноте, вытянувшийся и почти касающийся верхней губы кривой нос с торчащими из него жесткими волосами, и огромная оскаленная пасть, из которой вылезали в палец длиной белеющие в темноте клыки. Волосы встали у него на голове дыбом, он попытался закричать, но огромная лапа накрыла его рот, срывая когтями кожу с лица и вырывая с корнем язык.

Клыки как-то очень быстро оказались у его шеи и всесильный Ибрагим по кличке Хан, которого уважал и боялся весь Ташкент, почувствовал, как они разрывают его плоть. Уже угасающим сознанием он успел зафиксировать картинку, на которой ведьма, хлюпая и урча, жадно глотает кровь, бьющую струей из его шеи. Его кровь… А дальше все скрыла темнота, принесшая избавление от страшной боли.

* * *

Ведьма глотала кровь и клочки вырванного горла, чувствуя, как чужая жизнь переливается в нее, добавляя ей молодости, здоровья, а также долголетия. Правильно сказано в Библии, что жизнь человека в крови его. И теперь это ее жизнь.

Наконец, сердце жертвы остановилось, перестало качать кровь и струя опала. Ведьма привычно и быстро, как она делал сотни раз за свою долгую жизнь, разодрала одежду на груди того, кто еще совсем недавно почитал себя кем-то важным и значимым, являясь, на самом деле, всего лишь едой для таких, как она. С огромной, нечеловеческой силой она вонзила когти прямо в грудь жертвы и легко разодрала её, взломала грудную клетку и засунула лапу внутрь. Пошарив, ведьма одним отработанным движением вырвала еще теплое сердце и с наслаждением вонзила в него клыки. Как хорошо, как вкусно, она обожала еще теплые сердца людишек, это настоящий деликатес для понимающих! А она была как раз из таковых.

Где-то позади, за кустами, проехала машина, на секунду лизнув светом фар открывшуюся картину, но водитель, конечно, ничего не смог разглядеть в темном переплетении ветвей. Ведьма встала и довольно потянулась. Ей так хотелось бросить все как есть, но необходимо было соблюдать осторожность. Никто ничего не должен заподозрить. За свою долгую жизнь она крепко усвоила это правило. И она стала заметать следы.

* * *

Спрятавшись за кустом, Маша судорожно думала о том, что ей делать. Вроде, доказательство налицо, но, с другой стороны, какое же это доказательство? Что она скажет Гульнаре: Изюмова превратилась во взрослую женщину? Да та ее засмеёт, конечно, и вообще никто ей точно не поверит.

Вдруг она услышала из кустов сдавленный крик и испугалась, подумав, что этот мужик насилует Изюмову. Не отдавая себе отчет в том, что делает, Маша стала тихонько пробираться поближе к кустам, из-за которых теперь доносилось какое-то ворчание и чмоканье. Струйка холодного пота бежала по Машиному позвоночнику, ей хотелось закричать и бежать отсюда изо всех сил. Но какая-то неудержимая сила влекла ее все ближе и ближе к кустам. Видя себя как будто со стороны, она потихоньку стала раздвигать ветви. В темноте происходило какое-то шевеление и все то же ворчание и чмоканье. Маша вглядывалась, напрягая глаза, не смея ни дышать, ни двинуться дальше.

В это время из-за поворота вывернул грузовик, и его фары на секунду осветили то, что происходило в темноте за кустами. Как на четкой фотографии Маша увидела чудовище, сидящее на корточках и склонившееся над телом мужчины в белом костюме, залитом кровью. Когда фары прорезали темноту, чудовище обернулось, и Маша очень хорошо разглядела его оскаленную морду. В этом воплотившемся кошмаре из самых страшных снов она, ни на секунду не усомнившись, признала Варвару Изюмову. Та была совершенно не похожа на себя, и в то же время ее совершенно невозможно было с кем-то спутать. Это была точно она — девочка из старшего класса и одновременно древнее кровожадное чудовище. В руках ЭТО держало что-то, истекавшее кровью, и огромными клыками отрывала от него куски. Нижняя половина морды старой ведьмы была вся в крови, которая капала с подбородка на красивое платье. Глаза ведьмы были совершенно безумные, желтые, страшные, огромные с узкими вертикальными и светящимися в темноте зрачками.

"Это же она его сердце ест" — совершенно спокойно и отстраненно подумала Маша, проваливаясь в темноту обморока.

* * *

— Что было дальше? — невозмутимо спросила Наталья Васильевна, поскольку поверить в сказанное было никак невозможно. Она и не поверила, всякое приходилось слышать на допросах, если все воспринимать всерьез… Вот только непонятно было, зачем Степашина все это сочинила? Или она сама в это верит? Ладно, потом разберемся, надо будет в местный психдиспансер заглянуть, навести о ней справки. Хотя, какой еще психдиспансер? Никто никогда не допустил бы до работы с детьми психически нездорового человека, а Степашина в детсаду всю жизнь работает, сделав карьеру от нянечки до заведующей. Ладно, потом разберемся.

— Да что было… — отрешенно сказала Мария Егоровна, — очнулась я через какое-то время и со всех ног бросилась бежать в детдом. Целый месяц я дрожала, боясь мести от Изюмовой, но, кажется, увлеченная своей жертвой, она меня не заметила. Гульнаре сказала, что ничего подозрительного не увидела, но от дальнейшей слежки отказалась наотрез. Как жила дальше? Ну, старалась избегать ее, всегда боялась до жути. Если честно, я до сих пор боюсь, хотя не видела ее много лет. А тогда… На следующий день по городу поползли слухи, что бродячие собаки какого-то мужчину в парке загрызли. Они тогда, после войны, стаями бегали, наводя на людей страх. Вот и приписали, видимо им, чтобы дело закрыть.

— Почему вы не заявили в милицию?

— И что бы я там сказала? Что шестнадцатилетняя воспитанница детдома ведьма? Что она превращается то в молодую женщину, то в чудовище и поедает сердца людей? Как думаете, что бы мне ответили? Вот вы и сейчас, я же вижу, мне не верите — взрослой солидной женщине, а уж девчонке… В лучшем случае, вежливо проводили бы, пообещав разобраться, и посмеявшись между собой после моего ухода. В худшем — отправили бы в психушку, и оттуда бы я всю жизнь не вылезала потом. Да и поймите, мне было четырнадцать лет, и я очень сильно боялась.

— Да, вы правы. Скорее всего, вам бы просто не поверили. Взгляните, пожалуйста, на эту фотографию. Знаете этого человека?

Степашина внимательно рассмотрела фото:

— Да, она, конечно, изменилась, но что-что, а менять облик она умеет. Это точно Изюмова. Я ее ни с кем не спутаю.

— Спасибо.

Выходила из детского сада майор Норикова с задумчивым видом. Капитан Мамед Хумраев, видя такое ее состояние, поостерегся выводить ее из задумчивости, лишь всей мимикой лица изображая сочувствие ее тяжелой работе.

— Едем ко второму свидетелю, — приказала Наталья, усаживаясь на заднее сиденье.

— Домчу с ветерком! — заверил ее Мамед.

* * *

Слесарь автопредприятия Шульгин Петр Петрович был на больничном, неудачно подвернул ногу. Поэтому через весь город пришлось ехать к нему домой. Наталья немного оттаяла, больше не пугая капитана официальным выражением лица, и Мамед этим сразу воспользовался. Он вновь начал трещать без умолку, и опасно косить оливковыми глазами, но Наталья уже не обращала на это никакого внимания. У нее не выходил из головы страшный рассказ Марии Егоровны. Она не могла определиться с тем, как ей к нему относиться. Это же бред какой-то, разве нет? Ведьма, поедающая в городском парке сердце убитого ей человека. Сценарий фильма ужасов, а не показания свидетеля! Конечно, никакой ведьмы не было и не могло быть, мало ли что девочке могло показаться в темноте при искажающем свете фар? С другой стороны, чтобы проделать подобное, вовсе не надо быть ведьмой из сказок братьев Грим. Для этого и сумасшедших хватает, с самыми разными маниями.

За раздумьями она не заметила, как приехали к Шульгину, частный домик которого ютился почти на самой окраине Ташкента. Считай — пригород. Мужчину, похожего по описанию на искомого свидетеля, она нашла в саду, где тот пил чай, сидя за столиком в тени разросшейся яблони. Да и нога в гипсе, любовно уложенная на пристроенном к столу полене, подсказывала, что она не ошиблась.

— Здравствуйте! — поздоровалась она.

— И вам не хворать, — спокойно ответил тот, — вам кого?

— Я ищу Шульгина Петра Петровича.

— Считайте, что нашли. Я он и есть. А вы кто?

Норикова достала удостоверение и раскрыла:

— Майор Норикова, КГБ СССР.

— Ничего себе, — крякнул тот, — это из самой Москвы, что ли?

— Вы угадали, я из Москвы, — ответила Наталья, внимательно разглядывая Шульгина. Тот был еще крепкий мужчина, с гладко выбритым лицом и пышной шевелюрой без всякого намека на лысину. Лишь седые виски указывали на возраст.

— И что же московскому КГБ от меня понадобилось? — без всякого волнения и удивления, спросил хозяин сада и добавил:

— Вас, кстати, как по имени-отчеству? А то, знаете, неудобно к такой красивой женщине обращаться по званию, сидя за столом в саду, а не в кабинете на Лубянке.

И он тихонько рассмеялся. Наташа юмор оценила:

— Меня зовут Наталья Васильевна.

— Очень приятно, — тут же отозвался Шульгин, — ну, а мои данные вам известны.

Наталья кивнула и продолжила:

— Петр Петрович, мы сейчас расследуем дело, в рамках которого нам понадобились сведения об одном человеке, которого вы, возможно, знали. Правда, это было очень давно, в сороковых годах.

— Да уж, времени с тех пор утекло немало… Вы присаживайтесь, — словно опомнился Шульгин, — вот ведь старость, держу даму на ногах! Наливайте себе чаю, угощайтесь вареньем, я сам делал. Только уж хозяйничайте самостоятельно, я, как вы видите, безногий сейчас.

И он постучал рукой по гипсу.

— Спасибо, — Наталья присела за стол, но от чая отказалась. Со Степашиной напилась.

— Так о ком вы хотели узнать?

— Скажите, Петр Петрович, помните ли вы такую Изюмову Варвару Степанову, которая в одно время с вами проживала в детдоме? Вы с ней даже одногодки, так что должны бы помнить.

Шульгин опустил голову, потом посмотрел куда-то вглубь сада, не торопясь вынул из одного кармана пачку "Примы", из другого — спички, прикурил, глубоко затянулся, с шумом выдохнул дым и произнес:

— Как же мне ее не помнить, если это, можно сказать, моя первая любовь.

Услышав такое признание, Наташа подумала, что ей определенно везет, совсем не зря она прилетела в Ташкент. Сначала рассказ свидетельницы, явно Изюмову недолюбливающей, а теперь вот рассказ влюблённого. Именно на таких контрастах лучше всего истина и проявляется. Ибо она, как известно, всегда где-то посредине.

— Взаимная была любовь? — как бы мимоходом уточнила она.

Тот пожал плечами, подумал и ответил:

— И хотелось бы, может, похвастаться, но чего уж там, столько лет прошло! Честно говоря, я думаю, что она меня никогда не любила. Скажу больше: я даже не уверен, способна ли она вообще хоть кого-то любить.

— Вот как?

— Понимаете, когда ее привезли к нам в 47 году…

— Извините, — перебила Норикова, — точно в 47-м? Не раньше?

— Сто процентов! Это было в сентябре 1947 года, как раз мы в 9 класс пошли. Ее в наш класс и определили, — Шульгин усмехнулся. — Собственно, у нас и был всего один 9 класс на весь немаленький школьный детдом. Вы понимаете, детдомовских чаще всего после семилетки куда-нибудь в ремеслуху отправляли. В 8-й класс тогда только самых лучших — отличников, общественников оставляли. А ее из какого-то другого детдома перевели, я сейчас уже не помню, говорила она откуда или нет. Она там, вроде как 8 классов закончила, и тот школьный детдом перевели на семилетнее образование. А тех, кто успел закончить 8 или 9 классов, или выгоняли вообще, давая комнату, или, меньшинство, которым повезло — в те детдома, где еще оставалось десятилетнее обучение. Мало было тогда таких детдомов, в которых среднее образование давали. Семь классов закончил и — вперед, в ремесленное училище, а если хочешь учиться дальше — в вечернюю школу. Мне тогда повезло, ну и Варваре тоже, мы успели закончить десятилетку. Наш выпуск был последним, на следующий год и наш детдом на семилетнее образование перевели. Послевоенной стране нужны были квалифицированные рабочие.

Майор Норикова слушала внимательно, не перебивая, в нужных местах поддакивая и качая головой, тем самым незаметно направляя разговор в нужное ей русло. А Шульгин, словно мысленно перенесся в те далекие годы, продолжал говорить, такое впечатление, уже больше для себя самого:

— Так вот, о чем это я? А! Когда ее привезли к нам в 47 году, то я далеко не сразу в нее влюбился. Это точно не была, как говорят, любовь с первого взгляда. Сначала я и внимания особого на нее не обратил, — усмехнулся он. — Да и она поначалу словно не замечала меня. А потом вдруг в какой-то момент улыбаться стала, глазки мне строить… ну, я и сомлел. Девка-то она была красивая. Начались свидания, поцелуи под лестницей и всякая прочая романтика.

Он помолчал и вдруг, жестко взглянув прямо в глаза Нориковой и не отводя взгляда, спросил:

— А зачем она вам? Что она сделала?

Наталья выдала заготовку:

— Мы ее ни в чем не обвиняем. Пока. Просто ее личность возникла в связи с расследованием одного очень важного дела, касающегося безопасности государства. Вот мне и поручили узнать о ней, все, что возможно.

В принципе, она сказала чистую правду, лишь умолчав о деталях.

— Безопасность государства говорите? — вновь затянулся сигаретой Петр Петрович. — А что, это как раз по ней, девка была ушлая и с большими планами. Вот только планы эти, такое впечатление, все чаще на уголовщину скатывались.

— Расскажете? — спросила Наталья.

— Что уж там, расскажу, дело прошлое. А коли КГБ из Москвы интересуется, значит, и обязан как гражданин. Так ведь?

— Так, — кивнула Норикова.

— Ну, тогда слушайте.

* * *

Петька Шульгин попал в детдом во время войны, привезли из блокадного Ленинграда. Отец еще в первые дни войны погиб, мама и все остальные родственники умерли от голода. Успел поскитаться по блатным притонам с беспризорниками и хлебнуть горя. Поэтому, в первые месяцы на новом месте, он напоминал волчонка — лез в драку по поводу и без повода, никого и ничего не боясь, буквально зубами вгрызаясь в соперника, кем бы он ни был. Словно вообще никакого страха не ведал, как бешеный становился. Не видел он тогда смысла жить, а потому смерти не боялся. Но зато таких отчаянных, каким он тогда был, боятся другие. Так и стал Петька среди детдомовских человеком уважаемым, которого даже старшие воспитанники задирать не решались. А уж для сверстников и младших он вообще был непререкаемым авторитетом.

И все в его жизни было относительно неплохо до тех пор, пока в детдоме не появилась Варвара Изюмова. Увидев ее в первый раз, Петка не обратил на нее особого внимания. Девчонками он, конечно, в том возрасте уже интересовался, но без фанатизма, и настоящее мужское братство ценил несравнимо выше.

Но Варвара была девочкой очень умной и хитрой. Быстро разобравшись в местной иерархии, она сделала ставку, конечно, на него. В то время он уже был негласным лидером всего детдома. А уж если она ставила перед собой какую цель, то добивалась ее любыми средствами. Об этом Петька тогда еще, конечно не знал. Но вскоре ему пришлось в этом убедиться на собственной, так сказать, шкуре.

Однажды, торопясь на урок, Петька из-за поворота, не рассчитав, сходу врезался в эту новенькую, еле успев, чисто на автомате, схватить ее в последний момент, чтобы она не упала. Дернул он ее за руку на себя, вроде, и не сильно, но она впечаталась в него всем телом, а он непроизвольно обхватил ее руками для равновесия. Вот и получилось, что они, вроде как, в обнимку стоят — и не шевелятся. Потом Варя уперлась ему одной ладонью в грудь, а второй куда-то в область шеи, где было открытое тело. И, видимо, ногтем даже поцарапала его. И вот тогда, он запомнил это на всю жизнь, она очень пристально взглянула на него, как-то победно улыбнулась и сказала:

— Будь осторожнее на поворотах, мой камень.

И пошла на урок, покачивая портфелем. А он, удивленно махнув головой, пошел в туалет. Рассмотрев в зеркале маленькую царапинку на шее, Петька оторвал кусочек газеты и, плюнув на него, приклеил на рану. Обычно этого было достаточно, чтобы через пять минут царапина перестала кровоточить. Вот только не знал он, насколько на самом деле глубока нанесенная ему рана. И каким удобным камнем он станет в руках Варвары. А она совсем не просто так сказала "мой", у нее на этот камень уже были свои далеко идущие планы.

Всю ночь она ему снилась, и сон этот больше был похож на кошмар. В этом сне они были в каком-то заброшенном доме и целовались долго и упоенно. А потом Варвара сказала:

— Милый, я тебе сделала больно? Давай поцелую ранку и все пройдет.

И она нежно стала слизывать языком текущую у Петки из шеи кровь. Петька от этого почему-то очень возбудился. И даже когда стало так больно, как будто Варя вцепилась в шею зубами, от этого он распалился еще больше. Это было такое невыразимое наслаждение, перемешанное с болью, что Петька закричал одновременно от страсти, боли и страха.

Проснувшись от собственного крика, он с чувством облегчения и одновременно сожаления, глубоко вздохнул. Это всего лишь сон. Но шея сильно болела и из ранки текла кровь так, что вся наволочка была в ней вымазана. И еще Петька со стыдом понял, что ему надо бежать стирать трусы. Запасных у него не было, раз в две недели белье меняли в прачечной, а ходить в обильно заляпанных густой липкой жидкостью трусах совершенно не хотелось. Взглянув на часы, подаренные ему за успехи в спорте, он понял, что до подъёма еще почти час и, нашарив тапки, рванул в умывалку.

Потом, натянув трусы на голое тело, чтобы быстрее высохли, он опять завалился в кровать и прижав носовой платок к ранке на шее, до самого подъёма думал о том сне, который ему привиделся. Ничего подобного он раньше во снах не видел. Всё было так ярко и натурально, что он даже немного сомневался — а точно ли это был сон? Может быть, все это было на самом деле? Но, поскольку такое было совершенно невозможно, пришлось остановиться на версии сна. Хотя сомнения у него остались.

А по дороге на завтрак, он столкнулся с Варварой и уставился на нее, не в силах оторвать взгляд. А она посмотрела на него и так хитро подмигнула, что он, вмиг покраснев, отчего-то совершенно точно понял: она всё знает! С чего он так решил, Петька понять не мог, но только уверен он был в этом на все сто. И еще тогда он понял, что любит Изюмову даже больше собственной жизни, что порвет за нее любого, на кого она укажет. И что не разлюбит ее никогда, до самой смерти.

Кто из нас в юности не давал себе таких клятв! — с усмешкой, умудренные жизненным опытом, подумаете вы. И будете, конечно, правы, в общем и целом. Но только не в Петькином случае. Он всю жизнь продолжал любить только одну женщину — Варвару Изюмову. Любить, не видя ее уже не одно десятилетие. Мучиться от этой любви, ругать и проклинать ее, изнывая от невыносимой страсти. Не глядя даже на других женщин, готовых разделить с ним радости и тяготы семейной жизни, ибо в молодости был он парнем видным. Так и прожил бобылем.

А тогда, в 47-м, началось какое-то сущее безумие. Он таскался за ней, словно привязанный цепью, то и дело признавался в любви, валялся в ногах, исполнял любой ее каприз. Прикажет при всех лаять собачкой — он тявкает, прикажет хрюкать свиньей — он хрюкает. Над ним не смеялись только потому, что каждый нутром чуял — убьёт сразу, даже не задумываясь, любого, кто посмеет хотя бы улыбнуться — будь то воспитанник или воспитатель.

Всё можно было лишь одному человеку — Варваре Изюмовой. И она, нимало не смущаясь, с удовольствием этим пользовалась — то смеялась над ним обидно, то вдруг допускала до себя, разрешая целовать и обнимать, то вновь отталкивала. В общем, вовсю наслаждалась любимой женской игрой, имея его в полной и беспрекословной своей власти. И лишь по ночам она приходила к нему в безумных и сладостных кошмарах, которые неизменно заканчивались утренней стиркой трусов, да слабостью и болью в горле. Никак у него та царапина заживать не хотела. Только, вроде, затягиваться начнет, а тут очередной сон — и опять подушка в крови. Его уже и в республиканскую больницу врачиха детдомовская возила, где рану зашили — ничего не помогало. В ту же ночь швы разошлись и кошмары продолжились. Так и ходил постоянно с бинтом на шее. Рана затянулась, и то не сразу, только тогда, когда Варвара Изюмова покинула их края. Но и сейчас еще на загорелой шее можно было рассмотреть маленький светлый шрам — память о безумной страсти.

А потом, благодаря его поддержке, она стала командовать всеми в детдоме и народ, понимая, кто главный в их паре, стал искать уже не его, а ее покровительства. Но ему это всё было совершенно безразлично, он вообще, кроме нее, никого словно и не видел. Даже школу закончил на одни тройки, да и то с натяжкой — не до учебы стало, ничто в голове не задерживалось, никакие знания. А потому вместо автомобильного института, о котором мечтал раньше, пошел в ремеслуху, на автослесаря учиться.

* * *

Закончив рассказ, Петр Петрович, опять достал "Приму", размял сигарету в пальцах и, не торопясь, закурил, деликатно пуская дым в сторону от майора Нориковой. Словно очнувшись, та покачала головой, достала из сумки фото Изюмовой, положила на стол перед Шульгиным и спросила:

— Это она?

Тот долго смотрел, не отрывая взгляда, но и не прикасаясь к фотографии. Потом спокойно ответил:

— Она.

Помолчав, добавил:

— Все такая же красивая.

И как-то очень тяжело вздохнул.

Наташа почему-то тоже вздохнула в унисон Шульгину, взяла фото и, словно извиняясь, произнесла:

— Петр Петрович, сейчас я задам вам один очень странный вопрос. Вы подумайте, прежде чем отвечать. Это может быть важно. Вам не показалось странным, что вы так неожиданно, буквально в один день, влюбились в девочку, на которую до этого никакого внимания не обращали?

— Да я всю жизнь об этом думаю, — спокойно ответил Шульгин. — Приворожила она меня — это факт, потому как любовь эта моя ненормальная, больше на болезнь какую-то похожа, даже на сумасшествие. Ну, мало ли, многие в юности влюбляются, страсти пылают и т. д. Но потом, если не поженятся, ничего — проходит все, приходит другая любовь. Потому и называют эту любовь первой, что бывает и вторая и, может, даже третья. По-разному у всех в жизни случается, жизнь ведь только кажется простой и понятной. А тут меня словно обухом по башке долбануло — изо всех сил и на всю жизнь. Ну, ведь не видел же ее уже тридцать семь лет, а она, зараза, каждую ночь мне снится, верите, нет? Видно, сильный приворот был, не отпускает. Я тут, признаюсь, даже к бабке одной местной ходил, вы, пожалуйста, Наталья Васильевна, не упоминайте об этом в своем отчете, хорошо?

Норикова кивнула успокаивающе.

— Эта бабка ворожеей считается у нас. Вот она мне так и сказала: сильная ведьма тебя приворожила, я супротив нее ничто. Во как бывает, в кино такого не увидишь порой, как в жизни.

Шульгин помолчал и добавил:

— Да я ведь тогда уже понимал, если честно, что она ведьма. Да и слухи о ней разные ходили. Только все равно мне было.

— О каких слухах идет речь? — Наталья все-таки налила себе чаю и попробовала действительно вкусное варенье.

— Да разное говорили. Вплоть до того, что она людей убивает по ночам.

— И вы верили этим слухам?

— Говорю же, все равно мне было: пусть хоть убивает кого хочет, лишь бы от себя не гнала.

Он последний раз затянулся, погасил сигарету в пепельнице и добавил:

— Но однажды, было дело, дожидался ее вечером, слоняясь возле детдома (она мне часто запрещала с собой ходить в город), смотрю, идет с сумкой, немаленькой такой, через плечо. Сама веселая, довольная, краси-и-ивая! М-да. Меня схватила, расцеловала, сумку на меня повесила, под ручку взяла. Я и доволен, дурачок, как телок маленький!

Тут ее воспитательница зачем-то окрикнула, она пошла, а мне велела сумку ей на кровать бросить. Ну, я и понес. Только интересно мне стало, что же это такое у нее в сумке может быть. Не знаю, что тогда на меня нашло, никогда в жизни чужого не брал и по чужим вещам не шарился. Только заперся я в кабинке в мужском туалете и посмотрел, что в сумке.

Петр Петрович замолчал, глядя куда-то в те дальние времена, которые Наталья не могла видеть. Она подождала немного, но он все молчал и она спросила:

— И что же было в сумке?

— В сумке-то? — словно очнулся Шульгин. — Платье там было женское, взрослое, красивое, дорогое, наверное. Сумочка женская. Туфельки. Помада там, еще что-то такое, вроде пудры или что там у вас, женщин, бывает. Только вот все платье было в крови, как будто она хлестала откуда-то струей. И бумажник был мужской — полный денег, тоже сверху в крови испачканный.

Шульгин пожал плечами и развел руки, словно извиняясь за то, что говорит.

— И что вы сделали? — почти выкрикнула Наталья Васильевна, отчего-то сильно взволнованная его рассказом. Что уже само по себе было для нее совсем не характерно, ведь она, будучи следователем Следственного управления КГБ, чего только не повидала за годы работы.

Тот с удивлением посмотрел на нее:

— А что я сделал? — Да ничего. Запихнул все обратно и отнес туда, куда было велено.

— Вы не спрашивали ничего у Изюмовой об этом?

— Нет, — безразлично ответил Шульгин. И вдруг как-то жалобно попросил:

— А вы мне фотографию ее не оставите?

* * *

И вот сейчас, сидя в салоне "Ту-134" майор Норикова перечитывала записанные ею рассказы людей, знавших Изюмову, и думала, как ей обо всем этом докладывать полковнику Немировичу? Это же бред какой-то, что о ней подумает начальство? Впрочем, заданье она выполнила, что было можно нарыть на Изюмову, нарыла. А со всеми странностями пусть само начальство и разбирается, и выводы делает. На то оно и начальство.

Глава XII

Капитан госбезопасности Григорий Сергеевич Яковлев, одетый в штатское, так же, как, примерно, и большинство окружающих его людей, ничем из общей толпы не выделяющийся, ехал в вагоне метро и даже не смотрел на контрактника Петрова, сидящего в соседнем вагоне и с интересом разглядывающего стоявших рядом девушек.

Вчера вечером Яковлева вызвал к себе полковник Немирович, сообщил, что встреча Петрова с "Володей" должна состояться сегодня и поставил задачу, не светясь, сделать фотографии этого персонажа. Больше от него ничего не требовалось. Спрашивается, что может быть легче для опытного топтуна?

И вот, на неприметной белой служебной "копейке" с восьми утра Григорий уже ждал недалеко от КПП Центра специального назначения КГБ. Они переговаривались с водителем, курили и поглядывали на калитку.

Рядовой Петров вышел около девяти и прямо направился к автобусной остановке, куда буквально через пару минут подъехал автобус. Видимо, специально шел по времени, чтобы не стоять. Белая "копейка" не торопясь покатила следом.

Автобус шел до метро, где объект наблюдения и вышел. Всё, как ожидалось. Не оглядываясь, он зашел в вестибюль, а Яковлев, пожав водителю руку и прихватив букет гвоздик, нырнул в метро вслед за ним. Никаких проблем сегодня он не ожидал. Большой опыт наружного наблюдения внушал Яковлеву уверенность в том, что дело пустяковое. Да и в самом деле, какие могут быть проблемы? По всем выкладкам получалось, что ничего сложного не предвидится, но все же Григорий не расслаблялся. Он очень хорошо помнил, как погиб его сослуживец, всего лишь позволив себе немного отвлечься при выполнении, казалось бы, рутинного задания. Яковлев был одним из лучших именно потому, что всегда держал себя наготове.

Ему не было нужды смотреть на Петрова, поскольку место встречи было известно — станция метро "Комсомольская". Оно и понятно — выход к трем вокзалам, всегда толпы людей, прущих в разные стороны — лучшего места для встречи с агентом не найти.

Григорий вообще был человеком очень серьезным и к любому делу подходил со всей ответственностью. К выбору жены, кстати, тоже. Пусть друзья говорили, что она серая мышка — ни кожи, ни рожи, но ему она нравилась. Тихая, спокойная, рассудительная и хозяйственная. А больше ничего и не надо, с красивыми одна морока только. Да к тому же, и сам он вовсе не первый парень на деревне!

И ведь не прогадал! Сына, наследника, она ему уже родила и сейчас опять ходила беременная. Григорий очень мечтал о дочке, они с женой сразу договорились, что детей у них будет трое, и отступать от этого плана никто из них не собирался. Мысли о беременной жене и сыне стали уводить в сторону, но капитан Яковлев сам себе приказал: "Отставить!". Он на службе, а на службе следует думать только о службе. Некоторые считали его педантом, но сам он думал о себе как об очень исполнительном и ответственном человеке. В отличие, кстати, от многих своих сослуживцев.

И вот, наконец, долгожданное: "Осторожно, двери закрываются, Следующая станция "Комсомольская". Капитан стал пробираться поближе к выходу и когда поток хлынул из дверей, он был одним из первых.

Спина рядового Петрова хорошо просматривалась издали, он не терял ее из виду ни на секунду, ловко лавируя среди людей, такое впечатление, одновременно решивших пойти в разные стороны. Он достал отличный отечественный мини фотоаппарат "Киев-30", спокойно умещавшийся в большой ладони капитана.

Когда Петров сел на одну из скамеек в общем проходе, то Яковлев тоже сел, но напротив и на две скамейки в сторону. В руках у него был букет цветов, а сам он то и дело поглядывал на часы, явно дожидаясь назначенной здесь встречи с девушкой — что для всех окружающих было очевидно.

Наконец, появился клиент. Небольшого роста, но, создавалось впечатление, что он квадратный, такие широкие у него были плечи и длинные руки. Однако лицо при этом было неожиданно вполне интеллигентное, хотя модная шляпа и прикрывала верхнюю его часть, скрывая его в тени. Но это ничего, камера отличная, если еще немного поработать с реактивами, то фото будет четкое.

Григорий сделал несколько снимков, воспользовавшись тем, что толпа народа как раз на несколько секунд схлынула. В принципе, этого было вполне достаточно и можно было уходить. Но капитан Яковлев привык все делать с гарантией. Эта привычка его и сгубила. Хотя и не факт, вполне вероятно, что и без этого решения он уже давно был раскрыт.

Гриша еще раз расстроенно взглянул на часы, разочарованно хлопнул себя рукой по ноге, встал и медленно пошел, то и дело оглядываясь назад, в надежде, что возлюбленная все же появится. Играл он хорошо, думаю, сам Станиславский наверняка бы поверил. Но Григория больше волновало сейчас не мнение давно почившего гениального режиссёра, а сидящего рядом с Петровым "Володи".

Тот, впрочем, казалось, не обращал никакого внимания на страдающего влюбленного и что-то с напором втолковывал Петрову, на что тот монотонно кивал. Поэтому капитан спокойно прошел мимо, быстро щелкая фотоаппаратом, прикрытым букетом цветов, удовлетворенно подумав, что в этот раз точно никаких сомнений — кадры получатся четкие.

Пройдя почти до самого эскалатора, Гриша свернул на перрон, сунул камеру в карман, а цветы бросил в урну. Что тоже входило в образ расстроенного влюбленного. Получалось, что он вышел напротив последнего вагона. Впрочем, разницы нет, ехать всего одну остановку, а у метро "Проспект мира" его подберет служебная машина. Поэтому, он не стал проталкиваться вперед, но, наоборот, прислонился к стене, рассчитывая войти в вагон последним, чтобы первым выйти. Мысли опять вернулись к семье, на этот раз он прикидывал, что лучше: купить новую кроватку или подремонтировать старую, из которой сын уже вырос?

Но вот показался свет в тоннеле и шум приближающегося поезда. Толпа пришла в движение, Григорий же спокойно стоял, наблюдая за этой суетой и думая, что после того, как он отчитается, напишет рапорт, доложит начальству, надо обязательно по дороге домой зайти в магазин. Жена просила купить кефира и хлеба. А кроватку он все же купит новую, в конце квартала обещали выдать премию.

Электричка, гремя, уже влетала на станцию, когда вдруг какая-то непреодолимая сила буквально поволокла Гришу сквозь толпу, расталкивая громко возмущающихся людей, и кинула на рельсы прямо под мчащийся поезд. Все произошло так быстро, что он даже понять ничего не успел. Толпа ахнула и отхлынула назад, поезд начал экстренное торможение, в унисон тормозам завизжали сразу несколько женщин.

Но ничего этого уже не слышал теперь уже бывший капитан госбезопасности Григорий Сергеевич Яковлев. Чудовищный удар размозжил ему голову, оставив жену вдовой, а сына и еще не рожденную дочку сиротами. Прекрасный фотоаппарат "Киев-30" с бесценными кадрами был разбит вдребезги и пленка безнадежно засвечена.

Народ суетился, кричал, волновался, к месту происшествия спешили милиционеры и врачи. И никто не обращал внимания на задремавшего на лавке солдатика, опустившего голову на грудь. Бывает! Как говорится: солдат спит, служба идет. И лишь застывшие и уже потускневшие открытые глаза солдата, если бы кто догадался в них заглянуть, заставляли предположить, что, возможно, рядовой Петров сейчас все же встретился с капитаном Яковлевым. Вот только следствию это уже не могло помочь. Ибо до места этой встречи живым не добраться.

* * *

Утро следующего дня для полковника Немировича выпало хлопотным. Впрочем, как и вторая половина дня вчерашнего. Гибель сотрудника при выполнении задания, гибель единственного свидетеля — человека, который являлся связующей ниточкой, если честно, выбила его из колеи. Он никак не был готов к такому исходу. Обычное задание, ничего сложного: сфотографировать издали и все! Не в лесу, не в тайге — в центре Москвы, на глазах у сотен людей. Что может быть проще?

И самое главное, что ни одной зацепки. Десятки людей видели, как капитан Яковлев слово сумасшедший вдруг кинулся вперед, расталкивая стоящих перед ним людей и, не останавливаясь, прыгнул прямо под поезд. Самоубийство в чистом виде!

Рядовой контрактной службы Сергей Викторович Петров умер от обширного инфаркта. Молодой, конечно, но, как сказали врачи, инфаркт сегодня молодеет. А в диагнозе сомнений нет — заверил патологоанатом. И это при том, что для Немировича было несомненным, что того и другого убили. Убили нагло, показательно, на глазах у множества народа, но так, что ни единого следа! Да кто такой, черт возьми, этот "Володя"? Сам дьявол во плоти или кто-то, рангом пониже?

Самое обидное, что Николай Вениаминович просто не понимал, что делать дальше. Никак не мог собраться с мыслями. Неожиданная потеря сотрудника вкупе с единственной ниточкой к разгадке преступления выбила его из колеи. И в это время в дверь постучали и она открылась. В щель протиснулась голова майора Нориковой и произнесла:

— Товарищ полковник, разрешите войти?

— А, Наталья Васильевна! — обрадовался Немирович Нориковой как родной. Хоть с ней все в порядке! — Конечно, заходите, я вас давно жду.

— Прошу прощения, товарищ полковник, — ответила, входя в кабинет Норикова, — но раньше никак не получалось. Я прямо с аэропорта.

— Да, нет, что вы, — замахал руками Николай, — я не в этом смысле. Просто действительно очень рад вас видеть. У нас здесь такое, вы же уже слышали что случилось?

— К сожалению, да, — мрачным тоном ответила Наталья.

— Вот я уже и начинаю беспокоиться за остальных своих сотрудников. Вы, Наталья Васильевна, проходите, присаживайтесь. Я сейчас чай организую, вы же с дороги!

— Спасибо, Николай Вениаминович, не откажусь.

Пока полковник суетился с чаем. Наташа еще раз просматривала все свои записи и думала о том, как обо все этом докладывать? Да еще человеку, который не просто любит — обожает Изюмову, живет с ней, спит вместе… Но, как она ни прикидывала, всё получалось плохо. Ну вот, скажите, почему именно ей досталось такое задание? Дали бы мужику, им проще!

Но потом она вспомнила о том, что случилось с Яковлевым, и мысленно прикусила язык. Получается, что у других задания были ничуть не лучше. А по итогу и хуже. Вот только она все равно не понимала, как рассказывать об Изюмовой Немировичу, стоит ли присовокуплять рассказы бывших детдомовцев или ограничиться только фактами?

Но задание у нее было: разобраться в том, кто такая Изюмова и без этих рассказов портрет возлюбленной товарища полковника будет совершенно неполным. Да ведь и работа еще не закончена, надо пообщаться с однокурсниками и преподавателями института, в котором она училась. А потом и с сослуживцами.

В это время подошел Немирович, неся на подносе заварочный чайник, чашки и вазочку с каким-то печеньем и конфетами. Наташа сразу схватила одну из конфет, пробормотав "Извините". Сладкое действовало на нее успокаивающе. Да и потом, она просто любила конфеты.

— Николай Вениаминович, — начала она, — собственно, я только доложиться зашла о том, что прибыла в Москву. Подробный рапорт подготовлю к утру.

— Конечно, конечно, Наталья Васильевна! — кивнул Немирович, — Я понимаю, вам необходимо отдохнуть. Но сейчас мне все же хотелось бы услышать ваши самые первые личные впечатления. Хотя бы в общих чертах.

Этого-то Наталья и боялась. Но делать нечего, надо что-то говорить. Она встала:

— Товарищ полковник…

— Стоп, стоп! — Немирович замахал руками, — что это за казенщина? Садитесь, Наталья Васильевна и, пожалуйста, называйте меня по имени отчеству.

Та села и начала сначала:

— Николай Вениаминович, я не очень готова сейчас делать какие-то выводы, расследование еще не закончено.

— Та-ак, — протянул полковник, — вижу, вы что-то скрываете. Наталья Васильевна, мы с вами профессионалы и мои личные чувства дела не касаются.

Наташа так совсем не думала, но спорить с начальством не стала.

— Сейчас я могу сказать лишь о фактах. Рассказы ее знакомых изложу в докладной. Договорились?

— Согласен.

— Факты таковы. Согласно данным паспортного стола Варваре Степановне Изюмовой пятьдесят четыре года, поскольку родилась она в 1932-ом году в крестьянской семье в деревне Локно на территории западной Белоруссии.

Наталья сделала паузу, давая Немировичу время на осознание того факта, что его возлюбленная мало того, что старше его на пятнадцать лет, так еще и обманула, представившись тридцатипятилетней. Глядя, как застыло его лицо, ей стало так жалко этого одинокого холостого умного и красивого мужчину, что захотелось обнять его и пожалеть. Так, осторожно! — сама себе сказала Норикова, — известно, что женщина может и влюбиться в того, кого пожалеет. По крайней мере, поговорка такая есть. А поговорки — это народная мудрость, накопленная веками.

— Пожалуйста, продолжайте, — глухим голосом попросил поникший полковник.

— В 39-м, когда эти земли вошли в состав Союза, она стала гражданкой СССР. Военные годы провела в эвакуации, в Ташкенте, в одном из детских домов, поскольку родители ее погибли в первые дни войны. Там же получила общее образование. В 1949-м году уехала в Москву и поступила в Московский государственный библиотечный институт. В партию вступила еще на третьем курсе института, до этого была комсоргом курса. Окончила институт с отличием и была взята на работу в библиотеку им. Ленина, где она и работает по сегодняшний день, дослужившись до начальника отдела. Замужем никогда не была, детей нет. Это, так сказать, официальная версия.

К сожалению, в Белоруссии выяснить ничего невозможно: ни подтвердить, ни опровергнуть, все документы были при отступлении уничтожены или пропали во время оккупации. Но остались люди, которые помнят всю ее семью и саму Варвару, в частности. Конечно, ребенком. Все, как один, кстати, утверждают, что Изюмовы были оседлыми цыганами и нацисты расстреляли их в первый же день оккупации как унтерменшей, вместе с одной еврейской семьей. Нашлась даже ее подружка детства, которая клянется, что видела ее труп. Другие рассказывали, что они сами их и закопали — немцы заставили. Показания я приложу к отчету.

Поскольку Немирович молчал, уставившись взглядом в стол, Наталья Васильевна продолжила:

— В Ташкенте, к сожалению, никаких фактов выяснить не удалось. Детдом, в котором до семнадцати лет проживала Варвара Степановна Изюмова, двенадцать лет назад сгорел дотла. Было много жертв, как среди воспитанников, так и среди воспитателей, все документы, личные дела, фотоальбомы и все прочие бумаги не сохранились. Есть показания двух свидетелей, бывших воспитанников детдома, знавших ее лично. Они, кстати, утверждают, что она появилась у них в детдоме только в 1947 году. Вроде бы, была переведена из другого детдома, но точно они не знают. В архивах никаких сведений об этом найти не удалось. Ну, кроме этого, есть их рассказы о ней. Рассказы очень странные, поэтому вам лучше почитать их самому, они у меня подробно записаны и подписаны рассказчиками, что все с их слов записано верно. Завтра с утра передам вам отчет о командировках и продолжу расследование в институте, где она училась, и в Ленинке.

— Скажите, а не может быть никакой ошибки? Может, это другой человек? Она ведь такая молодая на вид.

— К сожалению, ошибки нет, товарищ полковник, — Наташа сделала участливое лицо, — оба ее знакомых в Ташкенте по фото ее узнали без сомнений.

Он помолчала, но все же добавила:

— Кстати, товарищ полковник, насчет внешнего вида Изюмовой. Я еще раньше хотела вам сказать. В общем, не знаю, Николай Вениаминович, возможно, любовь творит чудеса, но я, когда зашла посмотреть на нее, увидела сорокапятилетнюю женщину, никак не моложе. Конечно, если учесть, что ей пятьдесят четыре, то она очень хорошо выглядит, но уж точно не на тридцать пять, как она вам представилась. И тем более, ей не меньше тридцати, как вам это показалось. Извините, пожалуйста.

— Вам не за что извиняться, Наталья Васильевна. Наоборот, это я должен благодарить вас. Похоже, со мной кто-то очень плотно поработал, всё к этому сводится. Хотя мне и странно так думать. Но это будем решать позже. А сейчас отправляйтесь домой и отдыхайте.

И, понимая, что ему надо остаться одному и переварить услышанное, она попрощалась и отправилась домой отдыхать.

Глава XIII

Председатель КГБ СССР Владимир Владимирович Путин сидел за столом в своем кабинете на Лубянке и размышлял о превратностях судьбы. Работы было выше головы, но он решил дать себе полчасика на отдых. И так жена его дома неделями не видит, так и здесь не отдохнешь толком.

Но он был доволен, он, можно сказать, наслаждался теми возможностями, которые перед ним сейчас открылись. И о которых, как подсказывает подаренная ему память, он в будущем очень жалел как об упущенных.

Понемногу Путин привыкал к двум людям в своей голове: себе сегодняшнему, тридцатичетырехлетнему, и себе шестидесятисемилетнему — опытному и искушенному политику. Поначалу это было очень странно и даже как-то психологически больно, если можно так выразиться — когда ему подарили его же собственную память из будущего далекого 2020 года. Как это вообще возможно, он до сих пор не мог понять. Но сейчас он знал все, что знал президент России Путин в 2020-м. Он прекрасно представлял, как пойдет история России, если ее не попытаться изменить. И сегодня у него есть такая возможно. И он ее точно не упустит!

Сейчас он не питал никаких иллюзий, он очень твердо понимал: как только Россия, как бы она ни называлась, чуть ослабнет, ее попытаются разорвать на куски. Она слишком большая и слишком сильная для того, чтобы не представлять потенциальной опасности для окружающих ее стран. Поэтому, что бы он ни делал, как бы ни угождал, как бы ни стелился, до тех пор, пока Россия будет занимать одну шестую часть суши или пусть даже чуть меньше после развала СССР (не намного меньше, кстати, ибо все отделившиеся страны очень маленькие, за исключением Украины), ее будут демонизировать и стараться уничтожить, расколоть на части — зависимые, слабые, а потому не опасные. Можно вспомнить, например, Швецию — некогда самую большую и сильную империю Запада. Ее все боялись и ненавидели до тех пор, пока она не распалась. И сегодня крохотная Швеция уже ни для кого не представляющая угрозы, преподносится как рай на земле. Обратите внимание: вовсе не огромные и сильнейшие, самые богатые в мире Соединенные Штаты Америки, а именно крохотная и неопасная Швеция.

Таков удел всех больших и сильных стран. Их боятся, перед ними пресмыкаются и их ненавидят. Только вот лишь по-настоящему сильные и независимые государства могут позволить себе наплевать на такое к ним отношение.

Он помнил, что даже тогда, когда не стало Союза и коммунистической идеологии, когда в КГБ, а потом — ФСК и ФСБ сидели американские инструкторы, все равно цель не считалась до конца достигнутой. Западные стратеги рассматривали развал СССР как первый шаг к расколу России на несколько независимых друг от друга (но зависимых от США и ЕС) и слабых государств. До самого конца 90-х прошлого варианта истории все их недруги с замиранием сердца ждали, что Россия вот-вот развалится и делали все, чтобы приблизить это радостное для них событие. Поддерживали любых террористов, любые протестные движения, придумали и отточили тактику "цветных революций", настраивали против России союзников, но не вышло. По крайней мере, не вышло развала России.

А он, когда в двухтысячном стал сначала исполняющим обязанности, а потом и президентом России, каким он в первые годы был наивным! Он ведь на самом деле верил, что возможны дружеские, партнерские отношения с бывшими врагами. Он готов был привести Россию в НАТО — не взяли, он готов был расширить Евросоюз на весь континент — показали фигу. В первом случае — побоявшись, что став членом НАТО огромная Россия положит там конец непререкаемому главенству США, во втором случае все еще проще и циничнее. Все понимали, что чем больше стран в ЕС, тем ниже общее благополучие его граждан. И огромная Россия снизит этот уровень жизни до неприемлемого для изнеженных европейцев.

Почти восемь лет понадобилось ему для прозрения, до знаменитой мюнхенской речи 2008 года, когда все маски были сорваны и позиции четко обозначены. И тогда началась новая демонизация России.

Путин мотнул головой, словно стряхивая воспоминания о прошлой истории. Сейчас еще все впереди и теперь все будет иначе. Он предупрежден всем своим прошлым опытом, а значит — вооружен. В этот раз изначальные позиции и условия будут совсем другими. Он вздохнул, подумав о том, какая неподъемная гора вновь взвалена на его плечи. Надо формировать команду соратников, которые могут разделить с ним огромную работу, пока их очень мало.

Но даже несмотря на это, многое уже сделано. По сути, уже сейчас в стране действуют частные банки, частные компании, но при сохранении ключевых отраслей в руках государства, что прописано специальным законом. А то, знаем, как это было в прошлый раз — типа, шоковая экономика! Звучит загадочно, а по сути — все развалили, распродали оптом и в розницу, разворовали — лишь бы набить свою мошну. В результате появилась "национальная гордость" — десяток россиян в первых строках списка Форбс. И миллионы никому не нужных людей, вымирающих за чертой бедности.

Нет, на этот раз, по крайней мере, первое время, капитализм в стране будет развиваться под строгим надзором государства. Но частный капитал нам нужен как воздух, чтобы закрыть все те бреши, особенно, в товарах народного потребления, с которыми государство не может справиться, да и не должно. Все это постепенно отдается в частные руки со справедливым налогом, пополняющим казну. Он не даст распродать страну и в этот раз! Недавно успешно закончились переговоры об открытии трех заводов "Мерседес-бенц" в РСФСР и пока одного завода "Форд". Концерн "Жигули" ведет переговоры о совместном производстве с компанией "Рено". Кроме этого, заключаются и уже работают договоры о поставках одежды и обуви из западной Европы и США — всего того, что здесь и сейчас пользуется спросом: джинсовая одежда, спортивная, кожаная, нижнее белье, косметика и т. д. Другой кластер — это продукты питания, где тоже открываются двери для западного рынка. Нам важно завалить едой все магазины по всему Союзу. Сами не можем, пусть это сделают капиталисты. Но в основном не через закупки у них продуктов, а через открытие их магазинов, предприятий и складов у нас. Пусть строят здесь, открывают магазины и продают. Другими словами, не государство уже будет тратить деньги на закупку всего необходимого, а они будут платить государству за то, чтобы им разрешили здесь все это продавать. Таким образом, и прибыль казне и разнообразие предлагаемых товаров людям. Плюс рабочие места с приличным заработком.

Конечно, все это далось совсем не просто, поскольку рубль сейчас и здесь не является даже частично свободно конвертируемой валютой и отпускать его в свободное плавание пока еще очень рано. Это моментально скажется на благосостоянии граждан — инфляция и рост цен неизбежны. Пришлось поломать головы нашим финансистам. В результате некий компромисс был найден как временное решение, устроившее все стороны.

А вот международную политику сейчас колотит, пожалуй, как никогда. Никто не может понять, что происходит в СССР. Аналитики дают прогнозы прямо противоположные друг другу. Ничего, пусть гадают. Нам, главное, защитить свои границы от возможного будущего расширения НАТО после роспуска СССР, которое обязательно последует, если уже сегодня не предпринимать предупредительные меры.

Конкретно прямо сейчас надо что-то решать с Калининградской областью. Хотя, что тут думать? Вариант, собственно, только один — безальтернативный. Юг Литвы надо передавать Белоруссии почти до самого Каунаса и Вильнюса. И делать это следует немедленно, пока еще это все в юрисдикции СССР. Признают это потом или не признают — плевать, шестьдесят государств и сейчас не признает Прибалтику частью России, оно нам мешает как-то?

Он хищно улыбнулся: интересы России — прежде всего. Такой у него девиз.

Еще бы Белоруссию слить с Россией, было бы вообще классно. Но это мы готовим. Обязательно должен быть проведен всенародный референдум; уверен, сейчас люди обязательно проголосуют за объединение. И, возможно, то же самое можно сделать с уже и так сильно урезанной Украиной. Это было бы лучше всего — единое славянское государство, в котором люди всех национальностей чувствуют себя равными.

А прибалтийцы все равно уйдут. Но все дело в том, как они уйдут: как хотят сами или как нужно нам. А нам нужно, чтобы условие добровольного выхода из СССР для них включало в себя юридически оформленное обязательство этих стран, не вступать ни в какие союзы — ни в Евросоюз, ни, тем более, в НАТО. А так же не иметь на своей территории вооруженных сил или военной инфраструктуры третьих стран.

В общем, пора давать отмашку Горбачеву, чтобы начинал процесс. Толкать речи о свободном волеизъявлении народов он большой мастак, вот пусть народы России и Белоруссии и выскажут свою волю. Если судить по той истории и по референдумам начала 90-х, то абсолютное большинство людей выскажутся за единое государство с Россией. И, кстати, согласно тем же референдумам, то же самое должно быть и на Украине. Этим обязательно следует воспользоваться. Но позже или…, может, чего тянуть? Ладно, посмотрим, как все пройдет с Белоруссией.

Вот еще что важно — ни в коем случае не отпустить Кубу. Есть идея открыть там сеть отелей для отдыхающих из СССР. Варадеро для этого очень хорошо подойдет, да и Карибское море будет пользоваться большим спросом. И необходимо подписать безвизовое соглашение для тех, кто едет на отдых. Вот это мы отдадим в руки частного бизнеса, поможем кредитами, но обяжем строить по лучшим международным стандартам.

То есть, нужно прибрать этот бизнес себе, а то в прошлой будущей истории, в 90-х они отдали это в руки международных сетей. Непорядок.

Путин записал: поручить проработать этот вопрос министру иностранных дел Лаврову, пусть использует свой огромный (до 2020 года) опыт международных дел. Этот же вопрос, кстати, можно поднять и в отношении других стран. Той же Индии, Вьетнама, Египта и т. д.

* * *

От автора: эта часть главы удалена по личной просьбе президента США. Надеюсь, наш уговор не послужит причиной его импичмента.

Глава XIV

Наталья Васильевна Норикова ехала утром на службу и размышляла о том, как отреагирует полковник Немирович сегодня. Она пыталась представить себя на его месте, но ничего хорошего из этого не выходило.

За прошедшие два дня Наталья успела навести справки об Изюмовой и в университете и у сокурсниц. Впечатление осталось двояким. Позавчера с утра она передала показания ташкентских свидетелей и вот теперь везла новые. В них не было даже близко тех ужасов, что рассказывали бывшие воспитанники детдома. Но странности, несомненно, были.

Ровно в девять утра она вошла в кабинет полковника Немировича. Полковник внешне выглядел спокойным. Лишь взгляд его, в котором сквозило что-то похожее на обиду и недоумение, выдавал смятение. Николай Вениаминович пригласил майора сесть, спросил, не хочет ли она чаю, она отказалась, тогда он предложил рассказать, о том, что она еще выяснила за это время и подвести итог. Наташа глубоко вздохнула, мысленно перекрестилась и ровным голосом приступила к докладу.

— Товарищ полковник, за прошедшие два дня я посетила Московский государственный институт культуры, поговорила с преподавателями, ознакомилась с документацией. Потом съездила к трем бывшим сокурсницам Изюмовой, пообщалась с ними. В Ленинку соваться не стала, побоялась, что ей передадут.

— Правильно сделали. Итак, что в университете?

— Изюмова училась там с 1949 по 1953 год. Тогда университет еще назывался Московским государственным библиотечным институтом. Училась она очень хорошо, много занималась общественной работой, только самые хорошие воспоминания у всех, кто ее помнит. Таких преподавателей, правда, осталось всего двое. Запомнилась она им своей яркой внешностью и доброй душой — всегда готова была выполнять любую общественную нагрузку, много работала по комсомольской линии. Почти круглая отличница.

Немирович задумчиво кивнул.

— Многие сокурсницы работают сейчас в Ленинке. К ним я подходить по озвученной выше причине не стала. Но нашлись трое, которые работают в других местах. Все трое уверяют, что человека лучше, добрее, светлее, чище они никогда в жизни больше не встречали. Изюмова всегда готова была всем придти на помощь, утешить, подбодрить, помочь с усвоением материала. Могла последнюю кофточку отдать нуждающемуся. И это не для красного словца, так порой и бывало на самом деле. Все трое уверяют, что у Изюмовой был чудесный дар — она могла снимать головную или любую другую боль, например, женские боли, простым наложением рук. Все трое испробовали это на себе. Все трое сейчас инвалиды первой группы. Все трое так и не вышли замуж, хотя по фото были нормальными девчонками, вполне себе симпатичными. Все трое не смогли родить из-за различных гинекологических заболеваний. Согласно медицинским картам осложнения у них началась еще во время учебы в институте. Все были близкими подругами Изюмовой, хотя уже много лет не поддерживают отношений, ограничиваясь открытками на день рождения и 8 Марта. Еще одна из их компании, часто жаловавшаяся на головные боли и неизменно получавшая помощь от Изюмовой, пятнадцать лет назад скончалась в психиатрической больнице. Диагноз — параноидная шизофрения. Уверяла всех, что ведьма выпила ее мозг. Замужем не была, детей нет.

— Всё? — спокойно спросил полковник, играя скулами.

— Так точно, всё, что смогла накопать. Время-то сколько прошло!

— Вы молодец, Наталья Васильевна. Уверен, никто не смог бы сделать лучше. Но какой же ваш вывод из всего этого?

Майор Норикова твердо взглянула в глаза Немировичу и отчеканила:

— Извините, товарищ полковник, но сведения основаны почти исключительно на субъективных мнениях. Вот, например, эти последние рассказы. Можно подумать, что проблемы со здоровьем у подруг Изюмовой появились из-за ее "лечения". Но это совершенно недоказуемо. Все могло произойти и, так сказать, вполне естественным путем. Без всяких ведьм огромное количество женщин страдает бесплодием, психбольницы тоже заполнены пациентами. Конечно, странно, что проблемы разом у всех четверых. Но… От итогового вывода я, пожалуй, воздержусь. Предлагаю установить за Изюмовой наблюдение.

— Хорошо, Наталья Васильевна. Еще раз спасибо за отличную работу.

Наталья встала:

— Разрешите идти?

— Да, конечно, идите.

Выходя от Немировича, Наташа думала о том, что ей определенно жалко его. Вот только она пока не могла разобраться, просто так ей его жалко, как человеку человека или как женщине мужчину, который ей нравится. Подобные мысли уже не первый раз посещали ее, будя в сердце что-то теплое и сладкое.

* * *

А Николай Вениаминович как сидел в кресле, когда Норикова докладывала, так и не встал с него, когда она вышла. Лишь пальцы сегодня особенно громко и ловко отбивали дробь по столешнице, а затуманенный взор блуждал где-то далеко от этого кабинета. "Как больно, — думал он, — Боже, как больно". Варвара стояла перед его взором, такая милая, такая родная, такая желанная. Он ни на секунду не поверил ничему из того, что накопала "Ищейка". Всё это полный бред, такого не может быть просто потому, что такого не может быть никогда. Его Варвара — чистейший человек на свете, если кто-то в мире и похож на ангела во плоти, так это только она. Вот и в институте все ее хвалят, и подруги говорят, что она всем помогала, последние вещи отдавала.

Но по щекам его катились горькие слезы, потому что какая-то часть мозга, милицейская ещё, сыщицкая часть его натуры, откуда-то далеко, из тумана, заполнившего мозг, не переставая сигнализировала: здесь что-то не так!

Рука потянулась к телефону, а Николай изо всех старался не обращать внимания на то, что она собирается делать. Он даже отвернулся и стал смотреть в окно, пересчитывая редкие облачка в небе. Вот голубь прилетел и уселся на карнизе, поглядывая на него круглым глазом. Рука взяла трубку телефона и положила ее на стол. Николай внимательно вгляделся в одно облако, стараясь понять, на что оно похоже: голова коня? Нет, пожалуй, больше похоже на запятую.

Рука набирала номер, ухо слышало звук крутящегося диска, а Немирович вдруг стал декламировать стихи, которые он учил еще в школе:

Я дверь открыл своим ключом.

Стою в пустой квартире.

Нет, я ничуть не огорчен,

Что я в пустой квартире.

Он услышал гудки, длинные гудки. Очень захотелось положить трубку, мышцы руки даже напряглись, чтобы совершить это движение. Но в голове, мешая мозгу отдать приказ мышцам, бились строки:

Спасибо этому ключу!

Могу я делать, что хочу, -

Ведь я один в квартире,

Один в пустой квартире.

Рука поднесла трубку к уху, а полковник уже почти кричал, преодолевая неимоверное сопротивление собственного тела:

Могу свистеть, стучать дверьми,

Никто не скажет: "Не шуми!"

Никто не скажет: "Не свисти!"

Все на работе до пяти!

— Слушаю, Соколов, — раздалось в трубке.

— Здравствуйте, Егор Николаевич, — быстро сказал Николай и сам не узнал своего голоса, — это Немирович. Не могли бы вы ко мне срочно приехать? Только очень срочно!

— Что-то случилось?

— Что-то случилось, да. Совершенно определенно. Не могу сказать по телефону, но сам я к вам ни за что не поеду. А встретиться просто необходимо.

Соколов на той стороне провода помолчал и прежде, чем положил трубку, коротко бросил:

— Ждите.

Немирович поднялся из за стола и принялся мерять кабинет шагами. Он считал каждый шаг, стараясь полностью сосредоточиться на этом счете и не думать больше ни о чем. Не думать о Варваре. И думал о ней, не забывал ни на секунду. Но губы упорно продолжали повторять "двести тридцать один, двести тридцать два, двести тридцать три…", а подошвы ботинок методично выстукивать по служебному паркету.

* * *

Через полтора часа старший лейтенант Соколов постучал в кабинет Немировича и сразу открыл дверь, не дожидаясь ответа. Полковник, стоявший посредине кабинета, направился к нему. Их руки встретились и крепко пожали друг друга.

— Рад видеть вас, Николай Вениаминович!

— А я, Егор Николаевич, даже не знаю. Одна половина рада, а другая боится вас и желает прогнать.

— Интересный феномен, — улыбнулся Соколов, — это я вам как психолог говорю.

Немирович тоже выдавил из себя улыбку, больше похожую на жалкую гримасу. Они оба знали, что Соколов не психолог, а занимаемая им должность в ЦСН КГБ — просто прикрытие.

— Ну, рассказывайте, что произошло?

— Проходите к столу, присаживайтесь, — Немирович сделал приглашающий жест. И когда Соколов сел, он подал ему папку с делом Изюмовой:

— Прошу вас ознакомиться с этими материалами. Это важно.

Соколов внимательно посмотрел на него и только кивнул, раскрывая папку.

— Может быть, чаю?

— Нет, спасибо, позже.

— Тогда, Егор Николаевич, я вас оставлю, чтобы не мешать, а через полчаса вернусь. Думаю, вам хватит времени.

И Немирович вышел из кабинета, а Егор склонился над бумагами.

Ровно через тридцать минут открылась дверь, словно полковник стоял за ней и смотрел на часы. Возможно, именно так и было. Зайдя в кабинет, он наткнулся на взгляд Соколова, словно изучающий его.

— Ну, что скажете? — Николай Вениаминович нервно потер ладони.

Старлей пожал плечами:

— Пожалуй, пока ничего не скажу. Но мне надо, — он как-то замялся, — ввести вас в глубокий гипноз и кое-что посмотреть. Если вы, конечно, не против такого насилия над вашей психикой. Хотя, боюсь, что насилие, возможно, уже произвели и без меня.

— Я же вас, Егор Николаевич, для того и позвал, чтобы вы что-то сделали.

— Хорошо. Пожалуйста, сядьте напротив и посмотрите мне в глаза.

Немирович так и сделал. Когда их взгляды встретились, Егор увидел, как полковник быстро моргнул и его глаза словно застыли. Обычная реакция, означающая, что человек полностью под его контролем.

А вот что делать дальше, он не знал. Он, конечно, мог сейчас внушить Немировичу что угодно, заставить его, например, разлюбить Изюмову. Но вот как определить, находится ли он под действием приворота или что там у них бывает? Этого он не знал. Вдруг, это и правда, самая настоящая нежданная запоздалая любовь с первого взгляда? Причем, взаимная! Хорош же он будет, разрушив счастье двух любящих людей на основании ничем не подтвержденных и больше похожих на сказку показаний свидетелей!

Но можно подключить логику. Что такое приворот, если по сути? Это, скорее всего, некая психологическая ломка чего-то там, в мозгах, скажем, неких структур естественной защиты, и на их месте создание других установок, нужных заказчику. То есть — насильственное действие, которому сознание человека противостоять не в силах. Способ ломки, скорее всего, не имеет значения, важен результат. По сути, то же самое делает и он сам. Вопрос, как всегда, в цели — для чего ты это делаешь? Цель, конечно, не оправдывает средства, но определяет наше отношение к соделанному. Скажем, убийство человека с целью грабежа — это тяжелое преступление, а убийство врага на войне — подвиг. Соколов очень надеялся, что его действия оправданы благом многих и многих людей — миллионов жителей его страны. И это придавало ему силы чувствовать себя правым.

Так, всё это хорошо, но что дальше? Можно предположить, что мозг человека должен как-то сопротивляться насилию, вот только — не может, не хватает сил. Это в свою очередь говорит о том, что должен быть какой-то способ помочь мозгу справиться с насилием. Способ-то, наверное, есть, проблема в том, что он ему не известен. Ну, не было у него практики в таких делах! И теории он тоже не изучал. К тому же, ломка установок сразу же выдаст их с головой, Изюмова быстро всё поймет. А она, скорее всего, не главная в этой игре. Ладно, давай хоть что-то попробуем выяснить.

— Николай Вениаминович, вы меня слышите?

— Да.

— Вы любите Варвару?

— Да.

— А вам не кажется эта любовь странной?

— Нет. Да.

— Да или нет?

— Это странная любовь.

— Почему?

— Не знаю. Она не моя.

— Варвара не ваша?

— Любовь к ней не моя. Она живет во мне, но не часть меня.

И Егор вновь задумался. Похоже, он прав, есть приворот, то есть — внешняя установка! Будем считать, что мы это выяснили. И что дальше? Он не может его снять, опасно. Но он может дать противоположную установку. Вот только, как скажется на психике нашего лучшего аналитика столкновение двух противоположных ментальных установок? Грубо говоря, не поедет ли у него крыша? Вопрос, конечно, интересный, хорошо бы попробовать и посмотреть, что получиться. Но экспериментировать он, конечно, не будет. Да и Изюмова, опять же, сразу поймет и ляжет на дно или вообще скроется. Значит, что?

А это значит, что Немировича мы трогать пока не будем. А вот с Изюмовой надо встретиться! И Соколов повернулся к полковнику:

— Николай Вениаминович, вы по-прежнему любите Варвару. Но эта любовь к ней существует отдельно от вашей работы. Вы никогда и ничего о своей работе ей не расскажете. Шутите, излагайте какую-то легенду, но ни слова о том, чем вы на самом деле занимаетесь. Это установка, которую нельзя нарушить. Вы все поняли?

— Да.

— На счет раз вы возвращаетесь в свое нормальное состояние. Раз.

Глаза Немировича опять быстро моргнули и приобрели осмысленное выражение.

— Ну? Что скажете, Егор Николаевич?

— Скажу я вам вот что. Работайте спокойно, ни о чем плохом не думайте. Я постараюсь решить проблему, которая вас беспокоит. Но прежде одна просьба. Если ли у меня возможность сейчас поговорить с майором Нориковой? У меня к ней пара вопросов.

Немирович снял трубку внутреннего телефона, набрал номер и, услышав ответ, сказал в трубку:

— Наталья Васильевна, сейчас к вам зайдет психолог из ЦСО. Поговорите с ним, он в курсе всех нюансов нашего расследования. Ему можно говорить всё.

* * *

Соколов постучал и открыл дверь кабинета:

— Разрешите?

— Да, пожалуйста, — Норикова встала навстречу.

— Здравия желаю, товарищ майор. Думаю, вы меня помните? Я старший лейтенант Соколов Егор Николаевич, штатный психолог ЦСН.

— Конечно, я вас помню, товарищ старший лейтенант. Здравствуйте!

— И, поскольку я психолог, — продолжил Егор, — то, пользуясь своими привилегиями, хотел бы попросить у вас разговора без чинов.

— Это как? — прищурилась Норикова.

— По имени-отчеству, — улыбнулся Соколов.

— Что ж, проходите, присаживайтесь, Егор Николаевич.

— Спасибо, Наталья Васильевна.

И они прошли к столу майора. Соколов кивнул на соседний стол:

— А сосед ваш на задании?

— Это Гриши Яковлева стол. Погиб он, — с каким-то непонятным раздражением на этого мальчишку старлея сказала Наталья.

— Извините, понимаю.

— И что вы можете в этом понимать? — с вызовом спросила она.

— Полтора года в Афгане и, поверьте, не в штабе. Имею тяжелое ранение и боевые награды, — спокойно ответил он.

— Извините, — сказала Наташа совсем другим тоном, — я не знала.

— Ничего, — опять улыбнулся он, — вы же не знали.

И оба одновременно хмыкнули.

— Хорошо, Егор Николаевич, что вы хотели узнать?

— Понимаете, мне необходимо узнать не то, что написано в ваших рапортах по делу Изюмовой, я их читал, а то, что вы сами думаете об этой Изюмовой. Что вы чувствуете.

— Даже что я чувствую? — подняла бровь Норикова, — а у вас хватит полномочий на исследование моих чувств?

— Этого добра у меня хватает, — вздохнул Соколов и протянул ей свое удостоверение.

Наташа взяла и прочитала там, среди прочего: "Податель оного является личным представителем Председателя КГБ СССР и подчиняется только лично Председателю".

— Ого! Да вы, оказывается, товарищ старший лейтенант, птица высокого полета!

С большим трудом в тоне майора Нориковой можно было уловить язвительные нотки. Но Соколов уловил, широко улыбнулся, но ничего не ответил. И она это поняла и оценила, молча проклиная свой длинный язык.

— Итак, что я чувствую? Трудно сказать. Я ведь только с виду женщина, внутри я бесполый следователь и привыкла доверять фактам, а не чувствам.

— Что, даже легендарной женской интуиции не доверяете? — округлил глаза Егор.

— Ну, если только самую малость, — без улыбки ответила она, — так, чтобы не мешало расследованию.

— Понимаю. И все же?

— Если сказать обще, то что-то с ней не так, с этой Изюмовой. Но вот что? В ведьм, в разные чары и привороты я, извините, не верю. А даже если бы они и были, то доказать их нельзя.

Соколов покивал.

— А вот, например, вы не замечаете ничего странного во влюбленности вашего шефа?

— В смысле?

— Да, в прямом смысле, Наталья Васильевна. Что мы с вами в кошки-мышки играем? Скажите прямо, не находите ли вы что-то странное в этом его неожиданном всплеске чувств?

— Ну, — она замялась, — в романах пишут как раз про такую любовь с первого взгляда.

— А в жизни? — настаивал Егор.

— Знаете, — решилась Норикова, — мне показалось странным, что он уверен, будто его Варваре нельзя дать и тридцати лет, хотя лично я вижу женщину в середине пятого десятка, сорок пять — сорок шесть, никак не меньше. А учитывая, что по документам ей вообще пятьдесят четыре, то… Понимаете, пятидесятичетырехлетняя женщина при определенных условиях и умении может выглядеть на сорок пять, но ее никак нельзя принять за двадцатипятилетнюю. Конечно, любовь слепа, это всем известно, но не настолько же! Как вообще возможно так ошибаться?

И Егор уловил в ее голосе обиду. "Ого! — подумал он, — да она сама, похоже, неровно дышит к Немировичу. Учтем". Сказал же он другое:

— Согласен. Еще что-то?

— Ничего. Ну, кроме того, что знавшие ее и рассказывавшие о ней всякое, были очень убедительны. Я даже склонна бы им поверить, если бы такое было вообще возможно.

— Вы убежденная материалистка?

— Материалистка, коммунистка, атеистка. А как иначе?

— Ну, да. А еще спортсменка и просто красивая девушка.

— Не смешно.

— А я и не смеюсь. Значит, нет сверхъестественного?

— Нет! — отчего-то разозлилась Наталья.

Егор включил "ускорение" на полную мощность и, не торопясь, встал. Норикова по его ощущениям застыла. Он подошел к шкафу, открыл его и посмотрел внутрь. Отделение для одежды пустовало. Соколов забрался в него и прикрыл изнутри дверцы. После чего мысленно дал отбой ускорению и затих.

* * *

— Нет! — отчего-то разозлилась Наталья, глядя на Соколова, да так и застыла с открытым ртом. Потому что никакого Соколова на стуле не было. Вот он только что, одно мгновение назад был, а в другое мгновение его нет. Она с удивлением огляделась — кабинет был пуст. Понимая глупость положения, она заглянула под стол. Под столом тоже никого не было.

Наталья нерешительно встала, сердце ее колотилось. На ставших словно ватные ногах она подошла к двери, и выглянула в коридор. Коридор тоже был пуст в обе стороны. Она задумчиво закрыла дверь, повернулась и взвизгнула от неожиданности — Соколов сидел на том же самом стуле, как ни в чем не бывало.

* * *

Егор замер в шкафу, включив "рентген" на малую мощность, так чтобы только ближние к нему стенки шкафа стали для него прозрачными. Когда растерянная и недоумевающая Норикова выглянула в коридор, он опять врубил на полную мощность "ускорение", вышел из шкафа, аккуратно прикрыл дверцы, и сел на прежнее место. После этого "ускорение" отключил. Тут же услышал звук закрывающейся двери и почти сразу — визг.

Он, не торопясь обернулся и увидел застывшую у дверей абсолютно голую Норикову. "Блин! Я же забыл выключить "рентген"!" — понял Егор, тут же его отключая, но было уже поздно, глаза картинку зафиксировали, по инстанции отправили в мозг, а мозг предъявил ее Егору, от чего он покраснел до корней волос. Так уж его организм устроен с детства, чуть что — в краску, прямо, беда какая-то!

И вот они смотрят друг на друга: в изумлении прикрывшая ладошкой рот майор Норикова и сидящий на стуле старлей Соколов с красным как свекла лицом. Наконец, Егор сумел выдавить:

— Что случилось, Наталья Васильевна? Признаться, вы напугали меня свои визгом.

Та, не обращая внимания на его вопрос и на его красное лицо, наконец, тоже зашевелилась:

— Вы где были?

— Как где? Я же сижу перед вами. Вы вдруг встали, стали оглядываться, заглянули под стол и пошли к двери. Я, конечно, очень удивился, поэтому, хотелось бы узнать: что все-таки случилось?

— Вас только что здесь не было!

Соколов покачал головой и сказал:

— Уважаемая Наталья Васильевна, прошу вас, успокойтесь и сядьте! Это была просто небольшая демонстрация того, что существует на свете и нечто такое, что не вписывается в учение марксизма-ленинизма.

— Что… — Наталя Васильевна закрыла рот и прошла на свое место за столом. Сев, она повторила вопрос:

— Что это было? Гипноз?

— Да какой-там гипноз! Для гипноза надо вводить человека в определенное состояние транса, я же ничего с вами не делал. К тому же без согласия человека, скорее всего, ничего не получится, что бы там ни писали в книгах и ни показывали в кино. А это неисследованные и не признаваемые пока наукой возможности человека, — пожал плечами Егор. — Поэтому, Наталья Васильевна, уверяю вас, так называемый "приворот" или, выражаясь наукообразно — кодировка сознания человека, вполне возможна. И, скорее всего, она имеет место в случае с полковником Немировичем.

— Нет, подождите, — майор не могла успокоиться, — можно это как-то подробнее объяснить?

— Нельзя, — пожал плечами Соколов.

— Понимаю, это секретные сведения.

— И это тоже. Но я и правда не могу объяснить, так сказать, процесс или механизм. Могу лишь сказать, что я что-то делаю со временем, то ускоряя, то замедляя его. Хотя и это тоже неправильное объяснение. Пожалуйста, не спрашивайте меня того, чего я не могу объяснить.

— Но как же вы это делаете, если не понимаете?

— А вы хорошо понимаете, как именно работает телевизор?

— Хм. Вообще-то, смутно.

— Но вы ведь умеете его включать и выключать?

— Я вас поняла.

Некоторое время она сидела молча, осознавая новые знания. Потом подняла голову и спросила:

— А зачем тогда мы? Мы ведь вообще не по этой части.

— А кто по этой части, я что ли? Но лично вы уже сделали очень много. Теперь мы понимаем, что в вашу группу, в самый ее мозг — в прямом смысле слова, внедрен агент. Очевидно, для того, чтобы отслеживать ход расследования. К сожалению, возможного заказчика мы упустили. Теперь у нас осталась одна возможность — выйти на него через Изюмову. Поэтому ваша часть расследования становится приоритетной. Вот так.

Он еще задумчиво посмотрел на Норикову и добавил:

— А когда поймем, кто убивает ребят, снимем с Немировича приворот. Пока, к сожалению, нельзя. Можем спугнуть. И вот еще что. Поскольку вы влезли в это дело по уши, пожалуй, вы тоже можете быть под прицелом. Завтра приедут к вам домой наши специалисты, и установят тревожную кнопку. Если вдруг что-то произойдет, не знаю, что-то, выходящее за рамки…, то постарайтесь ее нажать, и помощь придет максимально быстро.

И уже вставая, добавил:

— Надеюсь, вы понимаете, что рассказывать о произошедшем в этом кабинете, нельзя никому. Никому — это значит — вообще никому, включая ваше непосредственное начальство.

— Да уж понимаю, не первый год на службе.

— Тогда — успехов в работе! До свидания.

— До свидания, — ответила Наталья, провожая взглядом уходящего посетителя.

Глава XV

В мировой прессе прозвучало слово "Перестройка". Теперь это слово не сходило с уст не только в СССР, весь остальной мир тоже учился произносить его, хотя и с трудом. И другое, не менее трудное русское слово — "Гласность". В том варианте истории последнее означало отмену любой цензуры, поэтому полки книжных магазинов, ларьки Союзпечати, экраны кинотеатров и телевизоров заполнило все, что угодно — от провозглашения предателей героями до самой низкопробной порнографии под видом свободного искусства. Откровения, зачастую не подтвержденные никакими фактами, лились в доверчивые головы советского человека, привыкшего без всякого сомнения верить любому печатному слову. Многие эксперты сходились потом во мнении, что именно это стало решающей причиной развала Союза. За несколько лет людям промыли мозги так, что никто уже не хотел иметь дела с этим "страшным монстром". То есть, совершенно неприкрыто, с одобрения власти шел так называемый "отрицательный отбор", когда все самое плохое в СССР сравнивалось с самым лучшем на Западе. Когда не вспоминалось ничего хорошего, произошедшего за семидесятилетний период советской власти, но со всех сторон выпячивалось исключительно все самое плохое. Плохого, конечно, было немало, кто спорит? Но ведь было же, должно было быть хоть что-то хорошее, а? И в результате у человека в СССР сложился в голове устойчивый стереотип: на Западе все просто прекрасно, нет никаких проблем, люди живут припеваючи и от такой прекрасной жизни улыбки не сходят с их радостных лиц. Но их собственная страна — это ужасный монстр, мировой позор, с которым надо быстрее покончить. Чем быстрее, тем лучше. Ведь тогда у нас будет все как на Западе, и мы тоже будем довольно улыбаться, сыто жмурясь от счастливой жизни.

Что ж, ломать — не строить, гласит народная пословица. Да ведь и с детства каждый советский человек был приучен словами Интернационала, что необходимо сначала до основанья разрушить весь мир насилья, и только потом уже, на его обломках, строить новое и прекрасное. Тем более, опыт был. Ну и понеслось!

И никому ведь не пришло в голову, что есть и другой путь, не революционный, а эволюционный. Всем хотелось все и сразу, как по щучьему веленью. Вышло традиционно очень плохо, хотя я вполне допускаю, что, так же традиционно, хотели как лучше. Расхлебывать потом пришлось долгие десятилетия.

А потому в этом варианте истории решили, как Ленин, пойти другим путем. Гласность гласностью, но ведь и здравый смысл никто не отменял. И газеты с журналами заполнили альтернативные точки зрения. Даже это было "взрывом мозга" для советских людей, но, по крайней мере, этот взрыв призывал не на баррикады, а к дискуссии, признавая альтернативные точки зрения равноценными, и призывая обратиться от слов к фактам. А фактов зачастую не было совсем или не было почти. Таким образом, пар выпускался в словесных баталиях, шедших по всем трем советским центральным телеканалам и по всем местным.

А поскольку водка в магазинах продавалась свободно, как и табачная продукция, а полки продмагов были завалены разнообразной едой, про талоны, как в прошлом варианте, никто и не слышал, то на баррикады народ не стремился. Однако окраины империи зашевелились. Им вполне хватило малейшего повода, на что, собственно, и был расчет.

Первой уже во второй половине 1986 года зашевелилась Прибалтика, заявляя о своем праве выйти из союзного договора и отделиться от СССР. С ними не стали спорить, учитывая, что на недавно прошедшем съезде народных депутатов был принят "Закон о выходе союзной республики из СССР", а предложили действовать строго в соответствие с этим законом. А это значит, что следует провести в республике референдум по этому вопросу. Потом, в случае, если большинство проголосует за выход, создается переходная комиссия, решающая вопросы раздела имущества, как то:

— государственные границы,

— вопросы собственности и материально финансовых расчетов,

— согласование статуса территорий, не принадлежавших выходящей республике на момент ее вступления в состав СССР,

— согласование статуса территорий, на которых компактно проживают национальные группы, с учетом результатов их волеизъявления на референдуме,

— обеспечены гарантии содержания исторических и культурных памятников и мест захоронений на территории выходящей республики.

Кроме этого, согласно Закону, гражданам СССР, проживающим на территории выходящей республики, предоставляется право выбора гражданства, места жительства и работы. Выходящая республика компенсирует все издержки, связанные с переселением граждан из пределов республики.

А так же выходящая республика обеспечивает гражданские, политические, социальные, экономические, культурные и иные права и свободы гражданам СССР, которые остаются проживать на ее территории, без какой либо дискриминации по признакам расы, цвета кожи, пола, языка, религии, политических или иных убеждений, национального или социального происхождения, имущественного положения, места и времени рождения. Ну и так далее, там еще много нюансов.

Помимо всего перечисленного, что явилось простым копирование закона 1990-го года того варианта истории, в этом варианте закон включал в себя еще юридические обязательства выходящей республики о сохранении нейтрального статуса нового государственного образования, что означало запрет на вхождение в любые военные блоки, и запрет на размещение на своей территории воинских частей и военной инфраструктуры третьих стран.

И уже было пошли разговоры о сроках проведения референдумов в прибалтийских республиках, а тут как гром среди ясного неба — на январь 1987 года назначено заключение нового союзного договора, с предварительным референдумом по всему СССР. Вопросов референдума было два: 1) хотите ли вы остаться в СССР и 2) хотите ли вы отделиться от СССР? Это, конечно, упрощенно, вопросов в бюллетене было больше, но суть их в конечном итоге сводилась к этим двум. Референдум был назначен на ноябрь 1986 года.

* * *

Сентябрь 1986 года. Москва. Кремль.

На секретном совещании присутствовали шесть человек: Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачёв, Первый секретарь ЦК Компартии Украины Владимир Васильевич Щербицкий, Первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Николай Никитович Слюньков и секретари каждого из них. Секретарем Горбачева оказался никому не известный молодой человек, которого, конечно, никто и не думал представлять. Но люди, посвященные в известные тайны, узнали бы его сразу. Это был Егор Николаевич Соколов, пятидесятишестилетний спившийся бывший учитель математики из другого варианта истории, а ныне — двадцатидвухлетний старший лейтенант госбезопасности, штатный психолог Центра специального назначения КГБ СССР — не пьющий и не курящий. Как и у остальных двух секретарей, у него был блокнот и три шариковые авторучки, на случай, если одна из них перестанет писать.

Слово взял хозяин кабинета — Горбачев:

— Дорогие товарищи! Время для нашей страны, для нашей партии и государства сейчас сложное.

— А когда оно было другим… — пробормотал Щербицкий.

— Верно, Владимир Васильевич, — ответил Горбачев, но сейчас речь идет ни больше, ни меньше, как о роспуске СССР. Специально собранная и уже почти полгода работающая группа лучших аналитиков единогласно приходит к выводу о том, что страна уже на грани развала. В ближайшее время СССР, вероятнее всего, не станет. Но, как говорится: кто предупрежден, тот вооружен. Ядро нашей страны всегда составляли три славянские республики — Россия, Украина и Белоруссия, являющиеся, по сути, одним народом. Если мы будем вместе, то даже в том случае, если уйдут все остальные, мы останемся все еще одной из двух сверхдержав. Начнем разводиться и ругаться между собою мы — раздавят всех поодиночке. Да и заботиться о нашем народе, если честно, нам будет легче. Хотя бы просто потому, что меньше будет этого народа. Деньги, предназначенные для восточных республик, останутся у нас. Да и вообще мы постараемся практически все оставить у себя. Предлагаю сегодня обсудить возможность будущего Союза славянских народов.

Соколов внимательно контролировал реакцию Слюнькова и Щербицкого. Еще до начала заседания, встречая каждого, он взял их под мягкий контроль, поэтому проблем быть не должно. Установка у них была на полное единодушие с Горбачевым по всем вопросам. Собственно, так все и вышло. Договорились в следующем месяце провести совещание глав республиканских КГБ и МВД. Армию пока решили не трогать, буквально неделю назад вышел Приказ министра обороны СССР о том, что начиная с этого осеннего призыва, призывники союзных республик будут проходить срочную службу на территории своих республик. Что вызвало всенародное одобрение. На самом же деле это была подготовка к разделу армии. Поскольку все самые боеспособные и лучше всего оснащенные части уже были переведены на территорию РСФСР.

Поэтому сейчас договорились лишь о том, что призывники из РСФСР, УССР и БССР будут призываться в воинские части этих трех республик. Пусть привыкают, что они одна армия и отличаются от всех остальных.

Наконец, слово взял Щербицкий:

— Товарищи, думаю, вы в курсе, и наш гебист еще будет об этом говорить на своем совещании, что в западных областях у нас увеличиваются националистические настроения. Их умело раскачивают. Думаю, они будут проблемой.

— Пока не беспокойтесь об этом, Владимир Васильевич, — ответил Горбачев, — но внимательно отслеживайте всех и каждого. — По результатам референдума будем решать, что делать с этими регионами. Захотят жить самостоятельно, пусть живут, никто неволить весь народ не будет. Но если захотят взбаламутить всю Украину, то мы к этому готовы, поверьте. Будем действовать жестко и быстро.

Тогда поднялся Слюньков:

— Я думаю, все здесь понимают, что в случае прогнозируемого сценария Калининградская область будет отрезана и превратится в анклав. Предлагаю присоединить к Белоруссии часть Литовской ССР по линии Казлу-Руда — Пренай — Рудишкес и далее по прямой до белорусского города Ошмяны.

— Как мы это проведем? — спросил Щербицкий.

— Проведем при помощи референдума, — жестко ответил Горбачев. И тут же улыбнулся:

— Результат референдум не зависит от уровня демократии или еще какой-то социальной составляющей. Референдум — это чистая математика. Главное, считать правильно.

На том и порешили.

* * *

Варвара Семеновна Изюмова со скучающим выражением лица слушала своего заказчика. Тот, который был известен КГБ под именем "Володя", уже несколько минут выговаривал Изюмовой за плохую работу. Варвара старательно делала вид, что ее это никак не касается.

— Не зли меня, ведьма! — сощурился заказчик, — ты знаешь, что я могу.

— Да что я такого сделала-то?! — взорвалась Изюмова.

— В том-то и проблема, что ты ничего не сделала! Как идет расследование ты не в курсе, а именно для этого я тебя к Немировичу и приставил!

— Да он вообще не говорит о работе. Я думаю, у него в голове блок поставлен — как только хоть слово о работе, он сразу замыкается, глаза застывают и всё! Молчит, пока я не заговорю на другую тему.

— Хм. А вот это уже интересно, — задумчиво протянул "Володя", — снять пробовала?

— Не дурнее тебя, конечно, пробовала!

— И?

— И ничего. Там словно танковая броня! Но, знаешь что, — вдруг задумчиво сказала Варвара, — какое-то отношение ко всему этому имеет некий старший лейтенант Соколов, психолог ЦСН. Коля постоянно, если какая проблема или успех, ему звонит. Это мне удалось выяснить. Может, это важно?

— Вот дура ты, Варвара, дура и есть! Я тебя специально инструктировал: важно вообще все, что касается работы Немировича, любая мелочь.

Варвара лишь безразлично пожала плечами. А заказчик продолжал говорить, уже, вроде как сам с собой:

— Старший лейтенант Соколов, психолог ЦСН. А ведь это фамилия уже где-то мелькала! Возможно, это просто куратор. А, может, и нет. Надо им заняться.

— Я не собираюсь больше никем заниматься! — возмутилась Изюмова.

— А тебе никто и не предлагает, — посмотрел на нее с презрением "Володя", — если он тот, о ком я думаю, то он раздавит тебя как козявку и даже не заметит. Так, ладно, Варвара, продолжай работать. Я на днях зайду.

И "Володя", не прощаясь, ушел. Изюмова плюнула ему вслед (правда, когда он уже захлопнул дверь) и заперлась на замок.

Глава XVI

Командир Центра специального назначения КГБ СССР генерал-майор Федотов Антон Ильич открыл вторую бутылку водки. Первую он уже выпил, но никакого опьянения не ощутил, только, кажется, голова отяжелела. На столе перед ним лежали фотографии его жены и двух сыновей. Фотографии он час назад, вернувшись со службы, нашел в конверте, лежащем на полу в прихожей своей большой квартиры в центре столицы. На трех фото его жена и дети, полностью голые и связанные, с кляпами во рту, лежали на траве возле выкопанной могилы на фоне деревьев. Фотографии были цветные, хорошего качества, были видны синяки на лицах его мальчишек, близнецов Сережи и Вадика. Их худенькие подростковые тела были измазаны в грязи. Ребятам было по тринадцать лет, всего неделю назад справили — весело, с размахом. Они с женой подарили каждому новенькие часы "Электроника 5" — с подсветкой и календарем, очень модные. Мальчишки были в восторге. Генерал надеялся, что пойдут по стопам отца, продолжат традицию. Он смотрел на фото и слезы текли у него по щекам. Жена, было видно по глазам, очень испуганная, с синяками на руках и ногах. Ему хотелось схватить пистолет и стрелять, стрелять, стрелять этих скотов, что решили поиздеваться над его самыми родными людьми. Хотелось что-то делать, куда-то бежать. Но на обратной стороне одной из фотографий было написано печатными буквами: "Расскажешь кому — они будут закопаны заживо. Если завтра до 12 часов не убьешь психолога Соколова Е. Н., они будут закопаны заживо. Мы следим за каждым твоим шагом, даже в ЦСН". Слово "заживо" было подчеркнуто двумя чертами.

"Если они умрут, — подумал генерал, — я застрелюсь, мне такого ни за что не пережить. Они каждую ночь будут сниться мне, задыхающиеся под землей и зовущие меня на помощь". Генерал посмотрел на открытую бутылку "Пшеничной" и, завинтив пробку обратно, встал, и поставил водку в холодильник.

Он был не дурак и понимал, что жену и детей ему не вернут в любом случае, даже если он убьет этого старшего лейтенанта. Те, кто так прижал его, следов не оставляют. Возможно, они уже мертвы. От этой мысли кулаки его сжались так, что костяшки побелели. И в это время зазвонил телефон в прихожей.

Генерал вскочил так, что упала табуретка. Через секунду трубка была в руке:

— Слушаю. Федотов.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — раздался в трубке насмешливый мужской голос.

— Ты кто? — заревел генерал.

— Тот, кто прислал тебе фото. Не ори и слушай меня. Ты сейчас думаешь о том, что твою жену и детей мы так и так убьем. Правда?

Антон Ильич собрал в кулак всю свою волю и спокойным, даже немного равнодушным голосом спросил:

— А какой вам смысл оставлять свидетелей? Я же диверсант, в таких делах разбираюсь. Так что пошли вы на хер, никого убивать я не собираюсь. Но вас найду, запомни. Крепко запомни! Я слов на ветер не бросаю.

Звонивший выслушал его, не перебивая, и сказал:

— Пойми, они не свидетели, поскольку никого не видели. Те, кто их похитили и охраняют, всегда в черных рабочих комбинезонах, перчатках, одинаковых дешевых кедах, в ваших спецназовских масках и темных очках. Они с ними и при них не разговаривают, то есть, голоса они не запомнят. Среди них нет очень высоких или очень низких, все среднего роста. У твоих не будет никакой приметы, вообще никакой: ни лиц, ни голосов, ни разреза и цвета глаз, ни цвета волос, ни отпечатков пальцев — ничего. Ты понял меня, генерал? Твоя жена и дети не являются свидетелями, мне нет смысла их убивать. Они заложники и я их отпущу. Если ты сделаешь свое дело. Вот, если не сделаешь, тогда, считай, что это ты их закопал заживо, своими руками и своими принципами. И ты себе этого никогда не простишь. Собственно, ты уже и сам думал о смерти. Решил застрелиться, да? Поступить как трус? Отдать на смерть родных людей и не попытаться даже их спасти? Неужели ты и правда, генерал, такой трус?

— Зачем тебе смерть Соколова? Он никто — младший офицер.

— А вот это уже не твое собачье дело, понял? — спокойно и зло ответил голос на том конце провода. — Просто убей его. Уверен, тебя даже не расстреляют, ведь твои живые жена и дети дадут показания о том, что ты их спасал. Они в курсе предъявленных тебе условий. Ты покажешь присланные тебе фото с надписью. Получишь лет десять, за хорошее поведение выйдешь по УДО, жена будет на свидания приезжать. Альтернатива этому — твои дети и твоя жена будут закопаны живыми и умрут мучительной смертью. Это 100 %, даже не сомневайся в этом. Ты застрелишься и пойдешь в ад как самоубийца. Ты даже после смерти с ними не встретишься. Подумай об этом. На одной чаше весов какой-то Соколов, которого ты толком и не знаешь, а на другой…

— Дай мне поговорить с женой. Если не дашь, значит, их уже нет.

— Они живы, но они в лесу. Лежат голыми на земле возле вырытой могилы. И там нет телефона. Так что, извини, поговорить ты с ними не сможешь. Но можешь их спасти. Или послать меня на хер и убить самых близких для тебя людей. Их жизни сейчас зависят только от тебя одного. Запомни это.

И в трубке раздались короткие гудки.

Генерал осторожно, почти нежно положил трубку на телефон. Ему хотелось хрястнуть ее об стену, но он невероятным усилием воли не позволил себе этого. Потом он пошел в спальню, разделся и лег спать. Он все для себя решил. Этот козел в трубке был прав: он попытается спасти своих самых близких, самых дорогих людей. Пусть даже ценой жизни старлея Соколова, собственного позора и расстрела. Ну, или тюрьмы, если не расстреляют. Все это не важно, важно, чтобы дети и жена остались жить. И если на это есть хоть один шанс из ста, он его использует. Он был совершенно спокоен и даже холоден: решение принято, и эмоции только мешают. Через пять минут он спал, потому что так было надо. Этому он научился за годы службы.

* * *

Как всегда, проснувшись в 6.30 утра, генерал-майор Федотов, сразу встал, не позволяя телу нежиться в постели. Зарядка, душ, завтрак — все, как всегда. Только сегодня завтрак он себе готовил сам.

Ровно в 7.30 он вышел из подъезда и сел в ожидавшую его служебную черную "Волгу".

— Здравия желаю, тащ генерал! В Центр? — привычно обратился к нему его водитель, сержант-контрактник.

— Здравствуй. Саша. Да, давай в Центр, — ответил генерал.

Всю дорогу Антон Ильич молчал. Водитель, решив, что тот обдумывает какие-то важные вопросы, тоже не лез с разговорами. Хотя обычно они о чем-то говорили, генерал был простым мужиком.

Но Федотов не думал ни о чем, голова была пустая, а сам он был подобен ракете, несущейся к цели. Так бывало всегда, когда он выполнял приказы Родины — на войне во Вьетнаме, выполняя боевые задачи в Африке, потом в Афганистане. Он всегда говорил, что думать надо до и после, во время операции надо просто добросовестно выполнять приказ.

Выйдя из машины у штаба, генерал кинул на ходу:

— Саша, пока свободен, до обеда — точно.

— Есть, тащ генерал! — обрадовался тот.

Козыряя на ходу встречным офицерам, генерал прошел в свой кабинет, повесил фуражку на вешалку и поднял трубку внутреннего телефона:

— Старшего лейтенанта Соколова ко мне на 9 часов!

Заглянул секретарь, майор Гомзиков:

— Разрешите, товарищ генерал?

— Заходи.

— Какие будут распоряжения на сегодня?

— Сделай мне кофе покрепче прямо сейчас, и сахара положи побольше. Потом свободен, пока не позову. Придет Соколов, который психолог, пропустишь сразу. Пока он здесь, никого ко мне не пускать.

— Есть! Разрешите выполнять?

— Давай.

Когда майор вышел, Антон Ильич достал свой "Макаров", проверил магазин, снял с предохранителя, передернул затвор, досылая патрон в патронник, и положил пистолет на стол, прикрыв сверху газетой. Взглянул на часы — 8.45. И в это время майор принес кофе. Поблагодарив, генерал отпустил его и, не чувствую вкуса, мелкими глотками стал пить очень крепкий и очень сладкий напиток.

Без двух минут девять в приемной хлопнула дверь и через минуту в дверь постучали.

— Да! — крикнул он.

Дверь приоткрылась и просунулась голова Соколова:

— Разрешите войти?

— Заходи.

Соколов зашел в кабинет и вытянулся по стойке смирно:

— Товарищ генерал, старший лейтенант госбезопасности Соколов по вашему приказанию прибыл!

— Проходи, садись, Соколов, — генерал Федотов кивнув на ближний к столу стул.

Соколов пошел к указанному месту и когда уже выдвигал стул, чтобы сесть, генерал быстро, как на учениях, выхватил пистолет и, точно наведя его в голову Соколова, выстрелил в старшего лейтенанта.

* * *

Егор Соколов завтракал в одиночестве в столовой, глядел в окно и думал об Ольге. Вернее, о том сне, который ему сегодня приснился уже под утро. Он редко запоминал сны, но сегодняшний помнил от начала до конца. Во сне они с Ольгой опять, как когда-то, шли по бескрайнему и совершенно пустынному пляжу Варадеро, босыми ступнями загребая белый песок. Над волнами парили пеликаны и вездесущие чайки. Вот странно, чайки здесь почему-то кричали совсем не так противно и истошно, как в России. Климат на них, что ли, так влияет?

И все в этом сне было так красиво, как бывает лишь во сне, только в самом конце Ольга вдруг посмотрела в его глаза и произнесла очень серьезным голосом:

— Егор, сегодня в 9 утра будь предельно внимателен. Предельно, понял?

Егор хотел спросить, почему, но тут зазвенел будильник и сон ускользнул. Но последние слова Ольги и сейчас звучали в его голове.

И тут к нему подошел дневальный:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться?

— Обращайтесь.

— Генерал Федотов приказал вам прибыть к нему в кабинет к 9.00.

— Зачем, не знаешь? — нахмурился Егор.

— Да откуда? — совсем не по-уставному ответил сержант. Контрактники вообще себя вели гораздо свободнее срочников. Да и дух товарищества в Центре был силен. Поэтому Егор только кивнул.

— Разрешите идти?

— Разрешаю.

Егор глянул на часы: 8.45. Вполне успею доесть завтрак и не торопясь пройти в штаб. Но что-то засосало под ложечкой, и в голове вновь прозвучал голос Ольги из сна: "Егор, сегодня в 9 утра будь предельно внимателен. Предельно, понял?" Точно, в девять утра! А в девять его вызывает командир части. Интересное совпадение. Может, будет какое-то задание для меня? Или плохие новости? Или что? Ладно, скоро узнаем. Не расстреляет же он меня, хмыкнул Егор и сам удивился дикости этой мысли, но предупреждением Ольги решил не пренебрегать.

В приемную он зашел без двух минут девять, поздоровался с майором Гомзиковым, спросил, как там "батя".

— Какой-то очень серьезный с утра. Ждет тебя, кстати, — майор кивнул на часы.

Егор тоже взглянул на часы, подошел к двери начальственного кабинета и постучал.

— Да! — послышалось из-за двери.

Егор приоткрыл дверь и, просунув голову в щель, спросил:

— Разрешите войти?

— Заходи, — ответил генерал.

Соколов зашел в кабинет и вытянулся по стойке смирно:

— Товарищ генерал, старший лейтенант госбезопасности Соколов по вашему приказанию прибыл!

— Проходи, садись, Соколов, — "батя" кивнув на ближний к столу стул. Был генерал какой-то не то, что бы серьезный, а очень сосредоточенный и старлей опять вспомнив слова Ольги из сна, непроизвольно взглянул на висящие на стене большие квадратные часы: ровно 9.00. Он мысленно пожал плечами и пошел на указанное место. Когда уже выдвигал стул, чтобы сесть, боковым зрением заметил резкое движение и начал поворачивать голову в сторону генерала. И в этот миг раздался выстрел.

* * *

Но еще до выстрела каким-то неведомым, но обостренным до предела чувством Егор учуял как курок начал свое движение и в то же мгновение мир вокруг него застыл. Он, наконец, повернул голову и взглянул в сторону генерала. Пуля висела на уровне его глаз, и Егор тупо уставился на нее. Потом все же отошел в сторону и смотрел как пуля медленно преодолевая сантиметр за сантиметром летела в сторону застекленного шкафа, стоявшего у противоположной стены. Лететь ей еще было долго, поэтому Егор повернулся, подошел к генералу и внимательно посмотрел на него. Тот стоял с пистолетом в вытянутой руке, затвор которого все никак не мог начать обратное движение. Лицо у "бати" было абсолютно спокойным и даже отрешенным, словно он был на стрельбах в тире.

Соколов уже понял, что он автоматически выпал в другой поток времени. Такое с некоторых пор происходит с ним в случае смертельной опасности. Он не понимал, как это работает, но уже успел привыкнуть. Когда это случилось с ним впервые, он сначала подумал, что это он как-то ускоряется. Но пораскинув мозгами (все же он математик), решил, что этого не может быть. Таких нагрузок его организм просто не выдержал бы, а любое его движение заканчивалось бы травмой. Если не верите, попробуйте как-нибудь, несясь в машине на скорости километров, так, сто в час, высунуться в окно и ударить кулаком в проносящееся мимо дерево.

Тут было что-то со временем. Он будто мгновенно перемещался в другой его поток, где оно шло намного быстрее, чем в том потоке времени, из которого он выпал. В результате возникало ощущение, что всё вокруг него, оставшись в более медленном потоке времени, застывало. Как это возможно, он не понимал. Конечно, он был знаком с общей теорией относительности Эйнштейна и знал, что время не замедляется и не ускоряется, этот эффект просто сопровождает искривление пространства. Так пространство искривляется вокруг любых тел во Вселенной, и чем тело больше, массивнее, тем больше искривление, а как следствие — время идет медленнее относительно прямых участков пространства. В черных дырах оно вообще, говорят, идет в обратную сторону.

Но он-то не черная дыра и даже не планета какая-нибудь, пусть даже небольшая! Как сказала как-то Ольга: не заморачивайся, это просто чудо. Он и перестал заморачиваться, поскольку такое объяснение, ничего не объясняя, одновременно объясняло всё: чудо — и все вопросы закрыты!

Он подошел к генералу и очень осторожно, практически, филигранно, чтобы не сломать тому пальцы, освободил пистолет из руки "бати", как все в части называли генерала Федотова. Потом подошел к двери, запер ее изнутри, зашел генералу за спину и приставил пистолет к его затылку. После чего мысленно скомандовал отбой "ускорению", как он уже привычно называл для себя этот феномен.

И тут же одновременно повалилось разбитое пулей стекло шкафа, и прозвучал затихающий звук выстрела. Генерал дернулся, ничего не понимая, но крепче уперев ствол ему в затылок, Соколов прокричал:

— Сидеть! Одно движение и я стреляю.

Генерал замер, в дверь барабанили.

— Крикни, чтобы успокоились там.

Федотов спокойно крикнул:

— Что за дятел там долбится?

— Товарищ генерал, у вас все в порядке? — раздался взволнованный голос майора Гомзикова.

— Все в порядке. Успокойся и занимайся своими делами. Сюда больше не долбись, пока я тебя не позову. Понял?

— Так точно понял, — в голосе Гомзикова прозвенели обиженные нотки.

— Как ты это смог сделать? — опять очень спокойным голосом задал вопрос генерал.

— Зачем вы в меня стреляли? — вопросом на вопрос ответил Егор.

— Извини старлей, этого я тебе сказать не могу.

— Ясно. Значит, так, Антон Ильич, сейчас вы медленно, очень медленно поворачиваетесь ко мне лицом, без каких-то резких движений.

И Соколов отодвинулся от генерала на несколько шагов. Тот был мастером рукопашного боя, и отнять у Егора пистолет ему никакого труда не составит. Но если есть расстояние, то пуля все равно быстрее любого мастера. Если только ты не в друзьях со временем, мысленно усмехнулся он.

Генерал медленно повернулся лицом к Егору. Он был бледен, черты лица обострились. Когда их глаза встретились, Соколов мгновенно взял "батю" под контроль. Глаза того застыли и ресницы быстро махнули вверх-вниз, что было верным признаком для Егора. Поэтому он опустил пистолет, поставил его на предохранитель, и сказал:

— Вы слышите меня, Антон Ильич?

— Да, слышу, — пустым и каким-то "деревянным" голосом ответил тот.

— Садитесь за свой стол.

Генерал послушно сел, а Соколов утроился напротив. Он помолчал, глядя на пышные сосны за окном и начал допрос:

— Почему вы хотели меня убить?

И услышал в ответ историю, которая нам с вами, дорогие читатели, уже известна.

Дослушав все до конца, старший лейтенант, дал установку, что генерал рассказал ему все добровольно, без всякого кодирования или внушения, да и вообще никакого внушения не было. После этого дал отбой "гипнозу".

Генерал вздрогнул, оглянулся и молча уставился на Соколова. А тот думал, как лучше поступить в данной ситуации. И надумал:

— Товарищ генерал, я считаю, что вам необходимо срочно вызвать сюда полковника Немировича из Следственного отдела. Будем думать, как выкручиваться и спасать ваших родных. Он в этом деле дока. Давайте я ему позвоню. А до этого в кабинет никого не пускать.

— Звоните, — Федотов кивнул на телефон.

Егор быстро набрал номер и почти сразу услышал голос Немировича:

— Слушаю. Полковник Немирович.

— Добрый день, Николай Вениаминович, это Соколов. Просто слушайте сейчас, что я вам скажу, а потом точно это сделайте, хорошо? Это очень важно!

— Я понял. Слушаю.

— Берите сейчас судмедэксперта, садитесь в служебную машину, врубайте спецсигнал и быстро приезжайте в ЦСН, прямо в кабинет командира части. На КПП будут предупреждены. Вопросы?

— Вопросы будут потом. Выезжаю.

И старлей положил трубку.

— Зачем судмедэксперт? — удивленно спросил генерал.

— Пригодится. Возможно, придется имитировать мою смерть. Пожалуйста, позвоните на КПП и прикажите пропустить полковника Немировича и судмедэксперта.

Генерал пожал плечами, потом кивнул и взял трубку телефона. Однако, позвонив, все же не удержался и спросил:

— Скажите, Соколов, как вам это удалось?

— Что удалось?

— Вы понимаете что — увернуться от пули и мгновенно оказаться у меня за спиной, с моим же пистолетом в руках?

— Учителя были хорошие, — улыбнулся Егор, — но, извините, товарищ генерал, я не имею права рассказывать.

— Даже командиру части? — удивился генерал. Но потом поморщился и добавил:

— Впрочем, вы правы, какой я теперь командир? Теперь я преступник.

— Успокойтесь, Антон Ильич, я вас преступником не считаю и рапорт на вас писать не собираюсь. Кто знает, что я бы сделал на вашем месте? А что касается остального, то вот, почитайте.

И Егор протянул свое удостоверение офицера. Генерал взял документ в руки и внимательно стал читать, пока взгляд его не остановился на строках: "Податель удостоверения является личным представителем Председателя КГБ СССР и подчиняется только лично Председателю КГБ СССР".

— Ну вот, — невесело усмехнулся Федотов, — теперь еще оказывается, что я покушался на жизнь личного представителя Председателя КГБ СССР. Но, пожалуй, это хоть как-то объясняет, почему им была нужна именно ваша смерть.

— Я прошу вас, Антон Ильич, держать это в тайне. Внешне пусть все останется так, как есть: я просто психолог Центра и не более того. И не бойтесь, я не поставлен сюда следить за вами, у меня совершенно другие задачи, не связанные напрямую с задачами Центра.

Генерал только кивнул, и в кабинете повисла тишина. Которая через минуту была нарушена голосом генерала:

— Если можете, простите меня, Егор Николаевич. Что на меня нашло, не знаю. Я просто не видел никакого другого выхода хотя бы попытаться спасти семью. Я и сейчас его не вижу и очень боюсь за детей и жену.

— Я знаю, — кивнул Соколов, — и извинения ваши принимаю.

* * *

Немирович, в подробностях ознакомившись со всей историей, думал недолго.

— Егор Николаевич, вы убиты.

— Согласен, — улыбнулся Егор.

— Акт о смерти сейчас подпишем. Тело вывезем, поместим в морге.

— Мммм…, - только и смог вымолвить Соколов.

— Думаю, заказчик захочет убедиться в смерти и посетит морг. Там мы его возьмём. Ну, или того, кого пошлют проверить. Через него выйдем на заказчика.

— А если никто не придет?

— Значит, придется организовать похороны, чего бы очень не хотелось, ведь тогда придется вводить в курс ваших родителей. В похороны без родителей покойного никто не поверит, согласитесь.

— Да уж, — Егор почесал лоб, — лучше бы без этого обойтись.

— Надеюсь, обойдемся без этого. Им нужно быстро убедиться в вашей смерти и, надеюсь, вернуть семью командиру части.

— Надеетесь? То есть…, - генерал Федотов опустил глаза.

— Антон Ильич, вы должны быть готовы ко всему, — ответил Немирович. — Обнадеживать вас не буду. Но надежда есть. Они ведь не убийцы, раз решили действовать чужими руками. К сожалению, наш Егор Николаевич не скрывается, свободно перемещается по городу, живет в своей квартире. Убить они его могли и без вас. Но не стали, переложили это на ваши плечи, хотя, повторю, надежнее это было сделать самим. Ведь был вариант, что генерал упрется, доложит и тогда товарища старшего лейтенанта достать будет гораздо труднее. Из этого я делаю вывод, что они не убийцы. А это дает хороший шанс на возвращение семьи в случае, если они убедятся в том, что Соколов мертв. Вывод?

— Нам надо их в этом убедить! — твердо ответил Федотов.

— Следовательно, Соколова в морг, вас — на Лубянку. Ну, если точнее, к нам в СИЗО, на Энергетическую. Вино красное есть?

— Что? — удивился генерал.

Немирович вздохнул:

— Вы как убили Соколова, задушили?

— Нет, застрелил.

— Если застрелили, должна быть кровь. Красное вино подойдет, накроем простыней, простыню польем вином, унесем Егора Николаевича, никто и не поймет.

— Понял! Есть вино, португальский портвейн, мне подарили на праздник какой-то, уж не помню, — Антон Ильич метнулся к шкафу.

— То, что надо, — открыв бутылку, сказал Немирович удовлетворенно, — темно-красное по цвету и густое по консистенции. Товарищ генерал, разрешите воспользоваться вашим телефоном?

— Конечно.

Через час из части выехали две машина. Одна — труповозка, с Егором внутри, лежащим на носилках и накрытом заляпанной подарочным портвейном простыней. В другой — черной "Волге" Немировича, публично выведенный из штаба в наручниках генерал Федотов.

Глава XVII

Наталья Васильевна Норикова после работы зашла в гастроном, что находился совсем недалеко от ее дома, и сейчас ходила вдоль длинных рядов с фруктами, удивляясь их изобилию. Еще какой-то год назад такого даже в Москве представить было невозможно. Казалось, тут были фрукты со всех концов земли, и половина из них была Наташе незнакома. Остановив, наконец, своей выбор на связке бананов и парочке грейпфрутов, заплатила на кассе два рубля 16 копеек и направилась домой.

Заперев за собой дверь квартиры и, переобувшись в домашние тапочки, она сразу прошла на кухню, чтобы выложить покупки. Зажгла свет и громко вскрикнула, обнаружив сидящую за столом женщину. Женщина улыбалась и молчала.

— Вы кто такая? Как вы сюда попали? — еще не отойдя от шока, крикнула Наташа, одновременно узнавая в женщине Варвару Изюмову.

— Ну, кто я такая, думаю, вы узнали, — спокойно ответила та. — А попала я сюда через дверь. Я пришла к вам поговорить.

Наташа подошла к встроенной раковине кухонного гарнитура и прислонилась к ней, опершись сзади руками. Там была тревожная кнопка, установленная сотрудниками технического отдела, и она, не раздумывая, вдавила ее. Чувство опасности было очень сильным.

— Изюмова, думаю, вы в курсе, что я майор госбезопасности? Вы представляете, что будет с вами за незаконное проникновение в жилище сотрудника КГБ?

— Да ничего не будет, подумаешь, майор! Мой Коля целый полковник, он как-нибудь решит это, — засмеялась Изюмова.

— Повторяю вопрос: как вы сюда попали?

— Дверь была открыта.

— Это неправда.

— Твое слово против моего, — нагло улыбнулась Варвара, — как думаешь, кому Немирович больше поверит?

Наташа была не против перехода на "ты", нечего здесь политесы разводить. Лишь пожалела, что пистолет остался в сейфе на работе. Но таковы были правила, уносить оружие домой не разрешалось даже им.

— Хорошо, — она села напротив Варвары, в очередной раз удивляясь тому, что Немирович мог принять Изюмову за двадцатипятилетнюю. Перед ней сидела женщина очень хорошо за сорок. Хотя, учитывая, что ей пятьдесят четыре, выглядела она все же отлично, нужно отдать ей должное, — ну, давай, рассказывай, что хотела! С тем, как ты проникла в квартиру, я потом разберусь.

— Отстань от моего мужика!

— Что, какого еще мужика?

— От моего Коли.

— Полковника Немировича? Да ты с ума сошла, когда это я к нему приставала?

— Пока не приставала, — задумчиво протянула Изюмова, внимательно глядя в глаза Нориковой, — но я же вижу.

— Да что ты там можешь видеть, библиотекарша?

— Вижу, что уже влюбилась в него. Ты можешь обмануть других, даже саму себя, но меня не обманешь. Ты поэтому за мной следишь, биографию мою выясняешь, подруг моих выспрашиваешь? Хочешь оболгать меня в его глазах?

— Что за чушь! — воскликнула Наташа, понимая, что отказываться бесполезно и поэтому сочиняя на ходу:

— Это обычное дело, все контакты сотрудника госбезопасности такого уровня подлежат обязательной проверке.

— Да ты что! — воскликнула Изюмова. — Может, у нас и камера в спальне стоит?

— Надо будет, поставим и камеру, — буркнула Норикова, — тебя не спросим. А сейчас — марш из моей квартиры!

Она даже уже не хотела ждать приезда оперативников, как она думала. Лишь бы не видеть эту молодящуюся сумасшедшую.

— С удовольствием! — улыбнулась Варвара, охотно вставая с табурета и прихватывая немалых объемов женскую сумку.

— Села на место и положила руки на стол! — раздался решительный голос из-за спины Натальи, от которого ее второй раз за вечер чуть кондрашка не хватила.

Лицо стоящей напротив нее Изюмовой вытянулось и скривилось. "А вот так ей, пожалуй, можно и сто лет дать", — отчего-то с удовлетворением подумала майор Норикова и настроение у нее сразу поднялось.

* * *

Старший лейтенант Егор Соколов сидел в прихожей морга, где ему приходилось пока скрываться, и пил чай, когда зазвонил телефон, стоящий на столе рядом.

Егор подумал и снял трубку, но говорить ничего не стал. Из трубки раздался голос Немировича:

— Егор Николаевич? Это Немирович.

— Слушаю, товарищ полковник, — отозвался Соколов.

— Из квартиры майора Нориковой минуту назад поступил тревожный сигнал.

— Понял, спасибо.

Соколов положил трубку и тут же создал телепортационное окно с односторонней проницаемостью. Поводил им по квартире и остановил на кухне, где сидели друг против друга Норикова и — вот это да! — сама Изюмова. Егор послушал разговор и, выведя портал в прихожую, с пистолетом в одной руке телепортировался в квартиру. Тихонько подойдя к кухонной двери, он услышал окончание диалога:

— Надо будет, поставим и камеру, — буркнула Норикова, — тебя не спросим. А сейчас — марш из моей квартиры!

— С удовольствием! — улыбнулась Варвара, вставая с табурета и прихватывая немалых объемов женскую сумку.

Соколов сделал шаг в кухню и, наставив пистолет на Изюмову, решительно произнес:

— Села на место и положила руки на стол!

Он увидел, как вздрогнули плечи Нориковой, и вытянулось лицо Изюмовой.

— Наталья Васильевна, не бойтесь, это я, старший лейтенант Соколов — успокаивая, сказал Егор, не сводя глаз с лица Изюмовой.

А та с бешенством уставилась прямо ему в глаза, что-то бормоча. Егор почувствовал щекотание у себя в голове, как будто перышком там водили, и понял, что время терять нельзя. Он захватил взгляд Изюмовой, выкручивая "колесико" "гипноза" на полную мощность и на мгновение увидел удивление в глазах ведьмы. Но уже в следующее мгновение она быстро моргнула, и ее глаза застыли. Всё, контроль захвачен.

— Сядь на табуретку, положи руки на стол и положи сумку рядом, — приказал он. И Изюмова, конечно, все выполнила без возражений.

— Наталья Васильевна, — обратился Соколов к Нориковой, — у вас, случайно, диктофона нет?

— Нет, откуда? — ответила та, не сводя с него ошарашенного взгляда. — А вы как тут…

— Потом, товарищ майор, всё потом. Сейчас надо с вашей гостьей разобраться.

— Кстати, а что с ней случилось? — покосилась на Изюмову Наталья.

— Ничего особенного, секретная разработка. Извините, не могу рассказать. Сейчас мы зададим ей пару вопросов. Вы можете взять бумагу, ручку и составить протокол допроса?

— Да, конечно, я сейчас, быстро! — крикнула Норикова, выбегая из кухни.

— Да можно не торопить… — Егор замолчал, обнаружив, что ее уже нет рядом.

Он сел напротив Изюмовой и подвинул ее сумку к себе, решив посмотреть, что там после допроса.

Вбежала Норикова с бумагой и ручкой и села за стол сбоку.

— Я готова!

— Приступим. Ну, шапку там сами потом заполните, место оставьте.

— Ага.

— Итак, гражданка, — обратился Соколов к Изюмовой, — назовите вашу фамилию, имя и отчество.

И неожиданно услышал в ответ:

— Петракова Анна Петровна.

Они с Натальей переглянулись.

— Это ваше настоящее имя?

— Да, так назвали родители.

— А откуда взялась Изюмова?

— Это имя я взяла себе в 1941 году у одной убитой девчонки цыганки.

— Зачем?

— В целях маскировки возраста.

Егор с Натальей опять переглянулись, и Соколов решился задать следующий вопрос:

— Число, месяц, год рождения?

— Тринадцатое ноября 1880 года от Рождества Христова.

Соколов выдохнул и машинально задал следующий вопрос:

— Число полных лет?

— Сто шесть.

— Ничего себе, наш полковник молоденькую себе нашел! — нервно хихикнула Норикова. И тут же спросила тревожным голосом:

— А она не врет?

— Нет, в этом состоянии она не может врать, — покачал головой старший лейтенант и продолжил допрос:

— Кто приказал вам приворожить полковника Немировича?

— Хозяин.

— Фамилия, имя, отчество "хозяина"?

— Я не знаю. У нас в селе его называли просто "колдун".

— Почему вы называете его хозяином?

— Он инициировал меня как ведьму.

— Как и когда это случилось?

— Я тогда молодой была, глупой еще, тринадцать только стукнуло…

* * *

Нюрка, тринадцатилетняя единственная дочка мельника, умирала. Никто не знал, что делать, местный фельдшер сказал, что это туберкулёз, да еще и в запущенной форме. Надо, говорит, в город везти, но сказал это с таким сомнением, что сразу стало понятно, что в излечение он не верит.

Мать Нюрки умерла при родах, а ребенка спасли. И вот Петр Аркадьевич Петраков, так и не женившийся после смерти супруги и единственным светом в окне для которого была дочь Нюра, решился на шаг, который мог сделать его изгоем в обществе.

Жил у них в селе мужик, которого и звать-то никто не знал как, но все называли просто "колдун". Жил изгоем, не сеял, не пахал, на что жил — никто не знал. Иногда исчезал на долгие месяцы, а то и годы. Но только о нем начинали забывать, как он вновь объявлялся.

И не менялся колдун, сколько его все знали, все выглядел лет на сорок с хвостиком. И деды его таким помнили, и прадеды. Рассказывали, что и дом его поджигали, и на вилы брали, даже два раза в острог сажали. А он через несколько дней опять появлялся — живой, здоровый, хоть бы что ему. Только те, кто ему зло сделал, через некоторое время умирали — кто от чего, но умирали обязательно.

Местный батюшка, отец Георгий, говорил, что это сатанинское отродье, за грехи нам посланное. Надо молиться больше и поститься, да на храм денег не жалеть. Ну, ясно всем, что попы говорят, когда не знают, что сказать! Не по зубам ему колдун оказался. Впрочем, колдун священника словно и не замечал, как того и не было. А отец Георгий как бы и рад этому был.

Поговаривали на селе, что может колдун болезни излечивать, вот только больно дорого берет. Да и от церкви отлучить могут, если прознают. Только родителю Нюркиному было уже все равно, когда свет его очей, доченька любимая и единственная, умирала у него на глазах.

Вот и пошел он к колдуну, изба его на самом краю села стояла, практически, в лесу уже, подальше от других домов. Никто не хотел с ним по соседству жить. Тот встретил его на пороге и в дом не пригласил.

— Чего надо, Петраков? — были его первые слова.

Петр Аркадьевич снял шапку, и, сминая ее в ладони, непривычным и неожиданным для себя самого просительны тоном, начал говорить:

— Дочка у меня болеет, помрет скоро. Вылечил бы ты ее, а уж я в оплате не поскуплюсь.

— Что же, и мельницу отдашь? — ехидно спросил колдун, острым черным взглядом будто пригвоздив мельника к земле.

— Мельницу?! — аж задохнулся от возмущения мельник и тут же сник, вспомнив о дочке, — на что она мне без Нюры? Забирай.

Колдун, продолжая сверлить его взглядом, хмыкнул:

— Людишки никогда не меняются. Все равно ведь помирать придется, не сейчас, так через двадцать — тридцать лет, какая разница? Не о дочке ты думаешь, мельник, о себе. Мол, лишь бы она раньше меня не умерла, а там что с ней будет, тебе наплевать. И согласишься ты на мое предложение, зная, зная, что проклянет ваш Бог твою дочь после моего излечения. Но тебе все равно, лишь бы сейчас тебе хорошо было. Все вы такие…

Колдун презрительно поморщился, а потом вдруг как крикнет злобно:

— На кой мне твоя мельница сдалась, дурак старый? Неужто я муку молоть буду?

И вдруг зашелся утробным, лающим, и в то же время напоминающим кваканье жабы смехом, вытирая выступившие на глазах слезы. Видно, уж больно забавным ему показалось предположение, что он станет молоть муку. Потом успокоился, опять остро глянул на Петра Аркадьевича, и презрительно процедил сквозь зубы:

— Это была проверка твоей готовности. А уговоримся с тобой так. Если вылечу твою дочку, отдашь мне ее в услужение на три года.

— Может, все же деньгами возьмешь? — устрашился такого варианта отец.

— Или так или никак. Сейчас иди отсюда. Надумаешь, приводи Нюрку. Нет — твой выбор, твоя и ответственность, мне без разницы. Только, куда ты денешься…

Колдун махнул рукой и, развернувшись, ушел в избу, захлопнув за собой дверь. А Петр Аркадьевич в невеселых раздумьях тоже поплелся домой.

Все ночь он не спал, слушая надрывный кашель дочери и то и дело вскакивая, чтобы вытереть идущую у нее из горла кровь. А утром, очнувшись от забытья, бухнулся на колени перед старыми, темными образами в углу, все прощения просил и помощи. Но лики смотрели на него из темноты, казалось, безразлично, словно повторяя слова колдуна: "Твой выбор, Петр, твоя и ответственность. Как решишь, так и будет". Тогда встал он с колен, собрал свою Нюру, уложил в телегу — легкую, как пушинку, и повез к колдуну.

Не обманул колдун, вылечил дочку, как совсем и не болела. И стала она служить у колдуна. Домой приходила иногда, Петр Аркадьевич спрашивал, отвечала: стираю, убираюсь, еду готовлю.

— И всё? — грозным голосом вопрошал отец.

— И всё, батюшка, — опустив глаза, неизменно отвечала дочь.

Шли годы, и расцветала Нюрка, в такую красавицу превратилась, что все парни на селе глаз отвести не могли, да и из соседних сел заглядывались. Дрались из-за нее смертным боем, чтобы благосклонный взгляд ее заслужить. Только вот родители их строго-настрого запрещали свататься к ведьме, как теперь все на селе считали, под страхом родительского проклятия. Тогда это еще что-то для людей, особенно в сельской местности, значило. Так и не посмел никто к ней сватов заслать.

А тут и отец Нюры в один день помер. Понесла лошадь, он выпал и оглоблей по голове получил. Сразу насмерть. А Нюра, похоронив отца, быстро продала мельницу, дом, скотину и больше в том селе никто ее никогда не видел.

Уехала она в столицу — в Санкт-Петербург, где купила скромную квартирку в три комнаты и стала жить. Навыков, полученных от хозяина, сделавшего из нее ведьму, хватало на то, чтобы в деньгах не нуждаться и все бы хорошо, но… Вы заметили, всегда есть какое-то "но"? Было у нее две страсти, полученные с инициацией, одна другой противоположные. Во-первых, она люто ненавидела всех мужиков в мире, больше всего — хозяина. Исключая только отца, которого любила, но его больше нет, а с его смертью нет больше и исключений. Хозяина она растерзала бы своими собственными зубами за то, что сделал ее такой — проклятой Богом и людьми. Но он имел над ней такую власть, завладев ее девственной кровью, что она могла ему только подчиняться, пряча ненависть. Впрочем, он о том прекрасно знал, ибо знал все побочные эффекты инициации, но не придавал этому никакого значения, поскольку выйти из власти хозяина почти невозможно. Всех же остальных мужчин ведьма ненавидела просто заодно, за то, что они одного пола с ее хозяином.

Но, как сказано, была и вторая страсть, терзавшая ее с момента инициации — это жажда мужчин. Ей необходимо было совокупление с мужчинами, и она ничего не могла с этим поделать. Это было для нее как подзарядка для батарейки, если мужика у нее не было больше месяца, ее способности очень быстро угасали. А без них она уже не могла, поскольку ни к чему другому была уже неспособна. Но не только это, от совокупления с мужчиной она испытывала какое-то воистину звериное наслаждение, доходя до полного исступления. Ее тело превращалось в безжалостную дыбу наслаждения, когда боль — это вершина страсти. Но в еще большую дыбу она превращала тело мужчины, ненавистного, ненавидимого и необходимого. Ей был важен не только оргазм, ей нужны были сердце, кровь и уходящая с ней жизнь, которую она выпивала, и которая давала ей новые силы, чтобы оставаться молодой. Нет, не все мужчины умирали после ночи с ней, если она этого не хотела, но все без исключения сходили с ума. И те, кто сходили с ума, в минуты просветления, посещавшие их изредка в больничной палате, завидовали тем, кто умер. Ибо воспоминания о том, что сделала с ними ведьма, были намного, намного хуже смерти.

После этого она недели две — три как на крыльях летала, любое колдовство получалось быстро и качественно. Потом вторая страсть просыпалась снова, терзая ее разум и тело. И все повторялось сначала.

В Гражданскую войну и первые годы после она работала в ЧК и все коллеги знали, что страшнее ее для белогвардейцев нет никого. Если кто-то отказывался говорить, звали Петракову по прозвищу "Анка-Смерть" и уже через полчаса несговорчивый беляк истошным криком умолял его выслушать. Тогда вдвоем-втроем, допрашиваемого от нее отрывали. И тот, захлебываясь и умоляя не отдавать его "этой ведьме", рассказывал все, что знал. Потом, правда, все равно приходилось отдавать его "Смерти", ибо знали, что в противном случае она не простит. А в ЧК ее побаивались все, включая даже самого Железного Феликса.

Самой же Нюре была безразлична классовая или партийная принадлежность своих жертв, но чтобы выжить в этом мире, приходилось постоянно играть какие-то роли. Тогда она всем рассказывала, что беляки ее батьку с братом расстреляли, а мамку с малолетними сестренками насиловали до смерти. Ей верили, видя ее такую лютую ненависть, и даже жалели.

К 1941 году ей, по документам перевалило за шестьдесят, хотя выглядела она по-прежнему молодой девушкой. И хотя она научилась мастерки старить себя, пользуясь косметикой, да и колдовство помогало личину держать, но с каждым годом это становилось все труднее. Поэтому, пришлось имитировать свою геройскую смерть в боях с немецко-фашистскими захватчиками, и воспользоваться документами убитой нацистами цыганки Варвары Изюмовой.

Она и в Библиотечный институт пошла, во-первых, потому, что там почти на сто процентов одни девушки учились, к которым она относилась спокойно, хотя и особой симпатии не испытывала. Люди ее вообще раздражали, но мужчины несравнимо больше. А, во-вторых, библиотечный институт в то время был учебным заведением Государственной библиотеки им. Ленина, остро нуждающейся в сотрудниках. В самой большой библиотеке страны работали тоже почти сплошь женщины, что теперь уже Варю Изюмову вполне устраивало. А еще там были такие запасники с древними книгами, в том числе и по колдовству. И ведьма очень надеялась найти в них способ избавиться от власти хозяина, да и от него самого заодно. Это стало ее идеей фикс, а заодно сделало одним из лучших специалистов в СССР в этой области, доктором наук и прочее, что, конечно, тешило самолюбие, но было второстепенно.

Хозяин навещал ее редко, бывало, десятилетиями не появлялся. Но если уж появится, жди какой-то подлости с его стороны. Особенно он любил поручать ей то, что ее просто бесило. Как будто специально такие задания выбирал, наслаждаясь ее злостью. Она, конечно, делала вид, что ей все равно, но внутри всё кипело от ярости.

Вот и сейчас он поручил ей то, что было для нее равноценно ежеминутному извращенному издевательству. Надо было влюбить в себя мужика и жить с ним, делать вид, что любишь его, что нежна с ним, что заботишься о нем, еду ему готовить, трусы его сра. е стирать, угождать ему во всем, чтобы выведать, чем он на службе занимается. Да он бы ей сам с радостью выложил все, что знает и не знает, разреши хозяин. Но тот строго настрого запретил. А запрет хозяина, ее инициировавшего, ведьма преступить не могла.

* * *

После окончания рассказа на кухне воцарилась тишина. Наталья была ошеломлена этим рассказом. Да и Егор тоже, хоть и в несколько меньшей степени. Но длилась тишина недолго.

— Как именно тебя инициировал колдун? — повторил вопрос Соколов.

— Как обычно, — пожала плечами ведьма, — через лишение девственности и использование девственной крови в ритуале приобщения. Называется — "открыть врата". Потом три года он меня учил искусству.

— Искусству?

— Да, так мы называем колдовские умения: заговоры, привороты, отвороты и прочее.

— Как тебе удалось приворожить полковника?

— Хозяин принес его кровь, а дальше для того, кто владеет искусством, все просто.

— Какое поручение дал хозяин, что вы должны были сделать с Немировичем?

— Ничего, просто жить и выведывать любые сведения о ходе следствия по делу об умерших от онкологии контрактниках. Обо всем сообщать хозяину.

— Что уже сообщила?

— Почти ничего, только то, что, как мне кажется, главный в этой истории — ты.

— Теперь хотя бы понятны мотивы покушения, — пробормотал Соколов и продолжил допрос:

— Где семья генерала Семенова?

— Не знаю.

— Кто убил капитана Яковлева?

— Не знаю.

— Опиши хозяина.

— Среднего роста, волосы темные, глаза темно-карие, никаких особых примет. Не красавец, но и не урод, обычный… Любит одеваться дорого. Может менять внешность до определенных пределов.

— Да уж, — не выдержала Норикова, — под такие приметы половина мужиков страны подходит, если не больше.

Егор взглянул на нее, улыбнулся, но как-то отстраненно. Было видно, что голова его забита совсем другим. Он взял сумку Изюмовой и вывалил ее содержимое на стол. Помимо обычной женской мелочёвки, там был полиэтиленовый пакет с завернутой в него ватой, пропитанной кровью.

— Что это? — быстро спросил он ведьму.

— Её месячные, — кивнула та на покрасневшую Наташу, — за чем-то этаким и приходила. Просто не успела уйти раньше, встреча с Нориковой в планы не входила.

— Зачем это тебе?

— Эта кровь лучше всего для колдовства подходит.

— Что ты собиралась колдовать на ней?

— Нужно было подчинить себе майоршу, чтобы не лезла в мою биографию.

Егор подвинул пакет с ватой Нориковой, та быстро схватила его и спрятала за спину.

Соколов обернулся к Изюмовой:

— Еще что-то здесь брала?

— Нет. Сначала хотела волосы взять с расчески, на них тоже можно колдовать, хотя и немного труднее. Но когда нашла это, то лучшего и желать было нельзя.

— Как ты попала в квартиру?

— Есть знакомый вор-домушник. Он и открыл.

— Как узнала, что она под тебя копает?

— Подсмотрела отчет в портфеле у Немировича.

Егор встал:

— Сидеть здесь, не шевелиться.

И, обращаясь к Наталье:

— Возьми пистолет и последи за ней. Хотя ничего не должно произойти, но мало ли… Глаз с нее не спускай. Я через пять минут буду.

— Сделаю, — кивнула Наташа.

Соколов вышел в соседнюю комнату и уже оттуда телепортировался в морг. Там он нашел какие-то огромные ножницы и прошел в холодильник. Быстро отстриг несколько волос у первой попавшейся покойницы, завернул их в пакет, и телепортировался назад, в квартиру Нориковой.

Зайдя на кухню, увидел, что ничего не изменилось. Изюмова молча сидела за столом, глядя в одну точку, а Норикова стояла сбоку, не сводя с нее пистолет. Егор подошел к ведьме:

— Слушай меня внимательно. Сейчас ты встанешь и выйдешь из квартиры. Тебе удалось найти только вот эти волосы и больше ничего.

Он передал Изюмовой пакет с волосами, та спокойно положила его в сумку.

— С Нориковой ты не встречалась, меня не видела. Просто зашла, нашла волосы на расчёске и вышла обратно. Всё ясно?

— Да.

— Сейчас встаёшь, уходишь из квартиры, а когда выйдешь из подъезда, забудешь все, что здесь было. Будешь помнить только то, что я сейчас сказал. Иди.

Изюмова молча встала и дерганой походкой марионетки пошла к двери, прикрыла ее с той стороны, захлопнув английский замок и стала спускаться по лестнице.

Егор выключил свет на кухне и подошел к окну. Наталья встала рядом. Вот хлопнула дверь подъезда и вышла Изюмова. Было видно, что она вдруг остановилась, оглянулась вокруг, а потом уже нормальным быстрым шагом пошла к выходу со двора.

* * *

Проводив спешащую ведьму взглядом, Наталья Васильевна обернулась к Соколову:

— Егор Николаевич, а вы есть не хотите? Я, если честно, с утра не ела.

— Очень хочу, — ответил тот, — мы, покойники вообще очень прожорливые.

— Ой, не пугайте меня, пожалуйста, товарищ старший лейтенант, мне и так уже плохо от всего произошедшего.

— Да я и не пугаю, — пожал плечами Егор, — официально я и правда сейчас мертв и в данный момент лежу в морге. И с этим придется смириться, товарищ майор.

— Хорошо, — ответила та, — но только вы мне все расскажете.

Они посмотрели друг на друга и вдруг захохотали. Так и хохотали минут пять, хватаясь в темноте за животы и не в силах успокоиться, каждый думая про себя одно и то же: "Это у меня нервное". Наконец, Наталья, первой справившись со смехом, сказала Егору:

— Вы идите, в комнате посидите, телевизор посмотрите, а я сейчас быстренько что-то приготовлю.

— Давайте я вам помогу! — встрял Егор с инициативой, тут же отвергнутой, как непродуктивная. Поэтому он подошел к окну кухни, плотно задернул шторы, чтобы можно было, наконец, включить свет. Самое время Наталье Васильевне с работы вернуться. Потом прошел в комнату и там проделал такие же манипуляции, после чего сел на диван и включил телевизор, подумав про себя при этом: "все как в настоящей семье — жена на кухне, муж — на диване перед телевизором". И еле сдержался, чтобы опять не заржать.

По телевизору шла программа "Время". Но это уже была не совсем застойная новостная программа, это уже было что-то переходное от полной цензуры до условной свободы слова. Почему условной? — Потому что полной свободы слова не бывает никогда и нигде, что бы кто об этом ни думал и как бы ни считал. Бывают только те или иные формы и виды цензуры, более или менее скрытые.

А на голубом экране диктор Игорь Кириллов тревожным голосом сообщал о чрезвычайном происшествии: начальник одной из воинских частей КГБ застрелил своего подчиненного из табельного оружия в порыве ревности к своей жене. Ни номер части, ни фамилии фигурантов не назывались, что было обосновано тайной следствия.

И Егор опять задумался о том, насколько вообще может быть свободна пресса, чтобы не стать предвзятой и продажной? Насколько журналист способен быть непредвзятым? Очевидно, что ровно настолько, насколько он человек. А каждый человек предвзят в той или иной степени. У каждого есть свои убеждения, своя правда. Свои объяснения происходящего вокруг. Сам он еще в середине 90-х прошлого варианта истории понял, что прессе верить нельзя. Никакой. Вообще никакой, без единого исключения. Потому что все журналисты не излагают события так, как они есть, а интерпретируют их, исходя из личных убеждений и предубеждений, способности к анализу, задания редакции, которое они сейчас выполняют и общей редакционной политики. Мудрость о том, что, кто платит за ужин, тот девушку и танцует, в полной мере применима к прессе во всех ее видах.

От грустных размышлений его оторвал голос Нориковой:

— Егор Николаевич, идите мыть руки и ужинать!

— Есть, товарищ майор! — крикнул он в ответ и отправился в ванную.

Через пять минут, уплетая и нахваливая домашние котлеты с жареной картошкой, Егор поднял глаза на хозяйку и сказал:

— Ну, ладно, спрашивайте уже. Я же вижу, как вам не терпится.

Наталья Васильевна не заставила себя упрашивать:

— Как вы так быстро оказались в моей квартире и куда вы из нее пропали, а потом опять очутились, когда вышли из кухни в комнату?

— Вы подсматривали? — выгнул бровь Егор.

— Да, — просто ответила Норикова.

— Я же вам приказал следить за Изюмовой?

— Во-первых, я и следила. Но комната и кухня через стену, заглянуть — секундное дело. А, во-вторых, я старше вас по званию и вы не мой начальник, чтобы приказывать.

— Да уж, — крякнул Соколов, — женщины!

— Ой, да что вы можете понимать в женщинах, молодой человек! — иронично парировала Наталья. Егор только развел руками, решив не ввязываться в заранее проигрышную дискуссию.

— Так что? — не обращая внимания на его эмоции, вновь спросила Норикова.

— Ничего. Не имею права разглашать государственную тайну. У вас нет допуска, — развел он руками.

Наталья задумалась. Она служила в такой организации, в которой понятия "тайна" и "отсутствие допуска" являлись практически сакральными. Потому настаивать дальше не стала.

— Что вы сделали с Изюмовой или как там ее, неважно?

— Я же уже сказал, — ответил Егор, прожевав кусок котлеты, — специальная техника для быстрого и эффективного допроса военнопленных. Кстати, тоже секретная.

— И что она будет помнить?

— Только то, что я ей велел.

— А если этот ее "хозяин" раскусит?

— Не должен. По крайней мере, пару дней не заподозрит. А там будет уже, надеюсь, не актуально.

— Что вы ей дали в мешочке, чьи-то волосы?

— Да, волосы одной женщины, которая Изюмовой уже не по зубам. И это все, что я могу сказать об этом, — быстро добавил он, увидев открывающийся для нового вопроса рот Натальи Васильевны.

Та немного помолчала, но все же выдала следующий вопрос:

— Почему вы сказали, что официально мертвы, это какая-то спецоперация?

— Совершенно верно. Сегодня утром меня застрелил генерал Федотов, вон, в новостях только что сообщили.

— Как застрелил? Вы хотели сказать, что хотел застрелить, но промахнулся?

— Верно, промахнулся, — улыбнулся Егор, — только шкаф себе разбил.

— Но почему? — воскликнула Наталья.

— У него не было выхода. Извините, но об этом я тоже не могу рассказать. И вообще, — добавил он грустно, — меня здесь нет. Я сейчас лежу в холодном морге голый и одинокий.

— Тьфу, на вас! — не выдержала Наталья Васильевна, а Егор засмеялся:

— Давайте лучше пить чай. А то мне уже и правда, пора в морг возвращаться. Вдруг, кто хватится?

Глава XVIII

Беспокойство Соколова было оправданным. Стоило ему оказаться в морге, как он услышал, что дверной замок открывается. Не теряя времени, он врубил "ускорение", быстро прошел в прихожую и увидел там застывшего (только для него, конечно) мужчину с фонариком. Егор закрыл дверь, взял его за шкирку и отволок в комнату отдыха персонала, где не было окон. Там он, взяв его голову в руки, уставился в глаза и скомандовал отбой "ускорению". Мужик, только что заходивший в темное помещение, а в следующий миг, увидевший перед собой чужие глаза в светлой комнате, опешил, но сделать ничего не успел. Едва их взгляды встретились, Егор взял его под полный контроль.

— Кто ты такой?

— Свердлов Яша.

— Чё, правда, что ли? — удивился Соколов.

— Правда, — механически кивнул тот. Егор покачал головой и продолжил допрос:

— Что ты здесь делаешь?

— Мужик один обещал дать на бутылку, ежели личность трупа, эта, подтвержу.

Последнее слово далось мужику явно с трудом.

— Как должен подтвердить?

— Дык, по фото, вона!

И полный тезка известного революционера достал фотографию, где Соколов опознал сам себя, только не понял, где снимали. Но фото было четким, не перепутаешь.

— Где тот мужик, который тебя послал?

— Сидит за углом в машине.

— Что за машина?

— Белая Жигули пятерка.

— Он один?

— Я видел только одного.

— Опиши.

— Среднего роста. Лицо не разглядел, он был в шляпе, на глаза надвинутой.

— Одежда?

— Темная куртка, темные брюки.

Егор задумался.

— Запомни, Яша, ты этого, который на фото, опознал — лежит в морге на столе, уже вскрытый и зашитый, понял?

— Понял.

— Ты его очень хорошо рассмотрел, это точно он. Ты простыню снял и все рассмотрел. Понял?

— Понял.

— Как из двери выйдешь, тут же забудешь, что видел меня, говорил со мной. Ты тихонько зашел, светил фонарем, осмотрел трупы, один опознал по фото и тихо ушел. Понял?

— Понял.

— Раз понял, иди.

Мужик развернулся и пошел на выход. А Соколов сел на кушетку и приготовился ждать звонка.

* * *

Полковник Немирович тоже шагал по кабинету в ожидании звонка. Была б его воля, он пустил бы всех на захват, но ему приказали сидеть и не рыпаться, в надежде на то, что похитители выполнят свое условие. Но Немирович на это не надеялся, понимая, что по всем раскладам им выгоднее уничтожить свидетелей. Как ни прячься, а что-то они да видели, что-то да слышали, что может дать зацепку для следствия. Они же понимают, что в любом случае, отпустят они заложников или нет, охота на них не прекратится никогда. Вызовы, брошенные КГБ, эта организация не прощает, даже если ты убежишь на край земли. А похищение семьи целого генерала госбезопасности с требованием убить другого офицера госбезопасности — это вызов. Да ещё какой вызов! Просто плевок в лицо. Если они этого не понимают и отпустят заложников, то они полные дебилы. Но судя по их аккуратным и точным действиям, это, к сожалению, не так. А значит…

Нет, как человек Немирович очень хотел, чтобы семья генерала Федотова вернулась домой живой и здоровой. Но как профессионал он понимал, что этого, скорее всего, не будет. А потому очень переживал из-за приказа ждать и ничего не предпринимать.

Под утро он задремал на диване в кабинете и звонок телефона его не разбудил. Просто потому, что никто не позвонил с радостным известием. Разбудило его легкое потрясывание за плечо. Он открыл глаза и увидел Соколова.

— Они вернулись, целые и невредимые, — сказал он, — но ничего не помнят.

Немирович не стал переспрашивать, о ком речь. Он сразу все понял.

— Что, совсем ничего? — зевая, спросил он.

— Даже как их зовут.

Немирович сел на диване.

— И что теперь?

— А теперь руки у вас развязаны. Или вы о том, что теперь с ними будет? С ними — пока не знаю, они в больнице, а я еще мертвый.

— Толку с моих развязанных рук нет, поскольку они были связаны тогда, когда были нужны.

— Поверьте, Николай Вениаминович, — покачал головой Соколов, — любая слежка была бы тут же обнаружена. Какие бы там суперпрофессионалы ни были. А так мы хотя бы спасли людей.

— Ну, по крайней мере, они не будут переживать за мужа и отца.

— И это тоже. Но сейчас у нас другая проблема. Нужно развязать руки мне.

— Похоронить? — догадался Немирович?

— Именно.

— А родители?

Егор вздохнул:

— С родителями я решу. Пусть готовят мои похороны.

* * *

Егор наслаждался обществом самых родных людей. Дома было хорошо. Отец был необыкновенно деятелен. Он продал свой жигуленок тринадцатой модели, купил ГДР-овский грузовик IFA и занялся частным предпринимательством. Сыну по секрету признался:

— Сынок, я никогда так не был счастлив, как сейчас! Впервые в жизни на себя, а не на "дядю" работаю.

И получалось ведь у него, заказы были, только успевал поворачиваться. Домой прибегал перекусить, если не в рейсе, да переночевать. Больше мать его и не видела. Но ради приезда сына, в данный момент находился дома. Егору еле удалось отговорить его идти прямо сейчас с ним в гараж и полюбоваться на подержанный, но в хорошем состоянии, шедевр немецкого социалистического автопрома. Отец сиял: ведь это был его собственный грузовик, совсем недавно о таком и помыслить было невозможно! Звал сына бросать службу и развивать вместе семейный бизнес. Тот обещал подумать.

И вот сейчас они с отцом наворачивали вкуснейший мамин борщ, а Егор переживал о том, что ему не хочется делать, но что делать придется. Ведь он именно для этого сюда и телепортировался, прямо из морга!

После обеда Егор сказал родителям, что им надо поговорить, и они прошли в большую комнату. Он усадил родителей на диван рядом друг с другом, а сам сел на стул напротив. Взять их под полный контроль не составляло для старшего лейтенанта никакого труда, если говорить о технической стороне. А вот с точки зрения психологии это далось ему с трудом. Лишь осознание, что все это для их же пользы, помогло ему справиться с эмоциями. Когда взгляды их застыли, Егор встал и вышел на лоджию. Он облокотился на перила и с высоты девятого этажа вгляделся в очертания древнего кремля, стоящего здесь много веков на берегу еще более древнего озера. Картина, знакомая с детства. А там, справа, была школа, в которой он учился. Краешек ее тоже был виден отсюда. Тихий городок его детства. Здесь он родился, здесь прошла его юность. Здесь с ним случилась первая любовь. Отсюда он ушел в армию, еще не зная, что идет на настоящую войну. И всегда, где-то рядом с ним были его родители, готовые помочь и поддержать. Он поднял лицо вверх и облизал соленые от слез губы. По ясному небу величественно плыли облака, создавая порой фантастические картины. Раньше он, гуляя с собакой за городом, любил лежать в траве, смотреть в небо, на плывущие вот так облака и мечтать. Все возвращается. Он вздохнул. Сколько ни откладывай неизбежное, но неизбежного не избежать. Егор вытер ладонями мокрое лицо и вернулся в комнату.

— Вы меня слышите? — тихо спросил он, опустившись на пол перед родителями.

— Да, — их голоса слились в один.

— Ваш сын Егор умер, сегодня вам позвонили и сообщили об этом. Егора последний раз вы видели давно — больше месяца назад. Завтра похороны, по его завещанию тело сожгут в крематории. В Москве. Вы должны присутствовать на церемонии, после чего привезете прах домой для захоронения. Вы убиты горем, но перенесете эту потерю достойно, — Егор сглотнул, — потому что где-то в глубине души вы будете точно знать, что все это инсценировка. Что придет время, и, выполнив задание, я вернусь живой и здоровый. Поэтому вам надо держаться и не раскисать для того, чтобы однажды, очень скоро, вновь встретить меня здесь, дома. Вы все поняли?

И опять сдвоенное:

— Да.

Егор вышел на кухню, посмотрел, не осталось ли что-то после его присутствия. Посуда помыта, все убрано. Хорошо. Его здесь сегодня не было, он умер. Он обулся, прихватил верхнюю одежду, и перенесся на Кубу, на бесконечный пляж Варадеро, пустынный, как всегда. Ближе к кромке нависавших над пляжем пальм стоил лежак с пляжным матрасом в тени грибка из пальмовых листьев. Так здесь было всегда, когда он этого хотел. Егор сел на лежак и открыл телепортационное окно в комнату с родителями. Они все так же сидели на диване с застывшими взглядами. Да ведь и прошло не больше минуты.

— Вы меня слышите?

— Да.

— Я сосчитаю до трех, и вы очнетесь, помня лишь то, что я вам сказал.

Они его не видели, окно было с односторонней проницаемостью. Но слышали хорошо.

— Раз. Два. Три.

Егор успел увидеть, как внезапно потемнело и осунулось лицо отца, и слезы потекли по щекам матери. Он быстро закрыл окно и до боли сжал кулаки, повторяя про себя: так надо, так надо!

* * *

Соколов смотрел на океан. Огромные волны накатывали на пляж, и порывы ветра раскачивали пальмы. Океан точно отражал состояние его души. А ему сейчас хотелось штиля, прозрачной и тихой воды, на которой можно было бы полежать, раскинув руки и жмурясь от солнца. Но искупаться все равно надо, соленая вода всегда успокаивает его. Еще раздеваясь, ему показалось, что шум океана стих, но лишь подняв голову, он увидел, что волн больше нет — штиль. Пальмы привычно расправили свои длинные острые листья, а ветер не обдувал его голый торс. Чему он совсем не удивился, а лишь удовлетворенно кивнул и побежал к воде. Белый песок пляжа приятно струился по ступням, а когда он вступил в воду, сердце замерло от восторга. Нет, никогда океан не станет для него привычным и обыденным зрелищем, но, наверное, всегда будет восхищать, придавая силу и уверенность.

Он лежал на соленой бескрайней воде и вспоминал свой давний разговор с Ольгой. Он тогда спросил ее, почему, когда он появляется здесь, пляж всегда пустой. Она ответила, что ему просто так хочется и поэтому так становится. Потом что-то еще объясняла. А потом была их последняя встреча, после которой она исчезла. И он до сих пор не мог понять, почему. Иногда ему казалось, что Ольга появилась в его жизни по одной единственной причине: он захотел ее появления. И она пришла, но лишь как иллюзия, майя. А на самом деле никакая инкарнации серафима по имени Ольга никогда не существовала. Хотя, нет, не так. Она существовала, но лишь для него, лишь потому, что он этого хотел. Но тогда…, тогда получается, что и исчезла она лишь потому, что он так решил. Но ведь он всегда хотел ровно противоположного!

Ольга говорила, что желание совершенно необязательно должно быть высказанным или даже осознаваемым. Главное, чтобы оно было сильным. И это еще одна загадка: как может быть сильным желание, которого ты даже не осознаешь? А еще она говорила, что между иллюзией и реальностью нет разницы для того, кто внутри иллюзии. К тому же, что есть реальность и какая реальность реальнее — объективная, субъективная, виртуальная, духовная, материальная?

Соколов вздохнул и вдруг осознал, что над ним нет солнца и нет неба. Вместо них сияют яркие звезды во тьме космоса. Их вокруг столько, что было даже светлее, чем самым ярким солнечным днем. Он приподнял голову и оглянулся вокруг. Больше не было океана, а он полулежал, опершись на одну руку, на чем-то невообразимо огромном, теплом и мягком. А рядом сидела его супруга Лакшми и улыбалась ему. И вокруг них цвели лотосы, в каждом из которых покоилась планета. Из его пупка тоже тянулся стебель лотоса с планетой в чаше листьев. Он присмотрелся, и вдруг планета стала увеличиваться в его глазах. Это Земля, понял он, потом его взгляд прошел сквозь атмосферу и пред ним предстал Атлантический океан, стремительно увеличивающийся до тех пор, пока он не увидел крохотную фигурку, лежащую на воде возле острова Куба. Фигурка приближалась, увеличивалось его собственное обнаженное тело и лицо с полуприкрытыми от яркого солнечного света глазами.

Он улыбнулся ему, и тот Егор Соколов в ответ улыбнулся тоже. Тогда он обратил свой взор к Лакшми и мягко сказал:

— Здравствуй, Оля!

— И я приветствую тебя, супруг мой возлюбленный, — сказала она в ответ, улыбаясь такой знакомой и вечной улыбкой, и прилегла рядом, положив свою голову на его грудь.

— Я так соскучилась по тебе, супруг мой! — шептала Лакшми, гладя мягкой ладошкой его грудь, шею, лицо.

— И мое сердце истосковалось по тебе, супруга моя!

Он нежно поцеловал ее в теплые мягкие губы и их тела слились так, что он стал ею, а она им. Это было нетрудно, поскольку он являлся ее мужским аспектом, а она являлась его женским аспектом. Охватившее их блаженство длилось вечно, поскольку они лежали на том, что олицетворяет само время.

Потом тот, которого некоторые называли Нараяна, спросил, кивнув на крохотную фигурку внизу:

— Почему я там, любимая?

— Потому что ты спишь, супруг мой. А это, — она тоже кивнула на фигурку внизу, — твой сон.

— Я и сейчас сплю? — улыбаясь, спросил он.

— Да, конечно, но какая-то твоя часть бодрствует. Ведь ты многолик, супруг мой возлюбленный.

— Почему ты больше не приходишь в мой сон, Лакшми, солнце очей моих? Мне там так не хватает Ольги!

— Это твой сон, сердце моё. Только ты знаешь, почему там всё так, а не иначе. Возможно, логика сна диктует такие условия.

Он задумался, перебирая ее волосы, разметавшиеся среди звезд. Люди называли ее волосы "Млечный путь" и это очень красиво звучало. Потом улыбнулся и кивнул:

— Ты права, богиня души моей. Ты как всегда права.

* * *

Сын Человеческий тоже улыбнулся, глядя на свой рисунок на песке. Если бы кто-то смог заглянуть Ему через плечо, то он увидел бы, что Учитель нарисовал мужчину и женщину, лежавших среди звезд и цветущих лотосов. Они ласкали друг друга и о чем-то говорили, глядя вниз, где в невообразимой дали, на крохотной планете, раскинув руки, лежал на воде океана улыбающийся парень по имени Егор. Картина, конечно, была живая, поскольку автором ее был Сущий.

В это время, совсем в другом пространстве и времени подошли к Нему какие-то мужчины, ведя связанную женщину. Они стали Ему что-то говорить о том, что эта женщина виновна в прелюбодеянии и по закону следует побить ее камнями до смерти. Мессия почти не слушал, любуясь Своей картиной на песке и дополняя ее отдельными штрихами. Но мужчины были очень настойчивы. Они кричали, размахивали руками, так что Ему пришлось на минуту оторваться, чтобы уделить им время.

Он взглянул на женщину в рваной одежде, на мужчин, державших ее, и мгновенно увидел всю жизнь каждого из них — от первого крика при рождении, до последнего предсмертного вздоха. Вот этого, главного среди них, зовут Ахаз и он виновен в многочисленных прелюбодеяниях. Его скоро отравит собственная жена. Рядом с ним стоит Барух — отъявленный лжец и взяточник. Вор, забравшийся в его дом, проткнет ножом его печень. А вот Варул, убивший родного брата из-за наследства. Символично, что именно из-за наследства его задушит подушкой собственный сын, когда он будет валяться пьяный. И Гилель, старый извращенец, за свою жизнь изнасиловавший много маленьких мальчиков, некоторые из них умерли от внутренних разрывов, а кто-то сошел с ума. Через пять дней отец одной из его жертв зарубит его мечом. Сын Человеческий удивился: и эти люди хотят правосудия? Что ж, они могут его получить. И Мессия, гладя прямо в глаза каждому, тихо произнес:

— Тот из вас, кто не имеет грехов, пусть первым бросит в нее камень.

Неизвестно, что каждый из мужчин увидел в Его глазах, но вдруг они опустили головы и стали тихо расходиться.

— Ну что, женщина, — улыбнулся Учитель, — все твои обвинители разошлись. Наверное, совесть проснулась в них. И Я тоже не осуждаю тебя. Иди, Мария, и больше не греши.

Веревки, которыми она была опутана, вдруг свалились на землю и женщина, оглядываясь на вновь склонившегося над Своим рисунком на песке Учителя, сначала нерешительно пошла, а потом и бросилась со всех ног, ошеломленная случившимся с нею.

* * *

Егор очнулся и понял, что он, кажется, задремал, лежа на океанской воде, даже увидел странный сон, в котором была Ольга. Так и утонуть недолго, — подумал он и поплыл к берегу. Постояв на берегу, обсыхая и глядя на вновь поднимавшиеся волны, он оделся и, крутанув мир вокруг себя, оказался в московском морге. Теперь он понял: нет никакой телепортации, это не он перемещается. Он просто меняет мир вокруг себя. Как? — Спросите что-нибудь полегче!

Ладно, решил он, подумаю об этом потом, а пока надо приготовиться к собственным похоронам. И тут кто-то потрепал его по плечу, и он открыл глаза.

— Заснули, Егор Николаевич?

Стоящий рядом капитан Сабуров скалил крепкие зубы в радостной улыбке:

— Хватит спать, старлей, пора готовиться к кремации — со всем воинскими почестями!

И он заржал уже в полный голос.

Егор оглянулся. Оказывается, он заснул на кушетке в морге, прикрывшись каким-то старым одеялом, и ему приснился сон о том, что он уснул, лежа на воде у берегов Кубы, и в этом сне он тоже видел сон про Ольгу. Ничего себе клубок снов!

— Тоже мне, шутник, понимаешь, выискался, — пробурчал он вставая с кушетки и потягиваясь, — гроб готов? А парадка?

— Не извольте беспокоиться, ваше благородие, — продолжал ерничать Сабуров, — похороним, как полагается, по высшему чину!

Егор только покачал головой и спросил:

— Родители приехали?

Сергей сразу же помрачнел:

— Здесь, ждут опознания тела. Так, что, Егор Николаевич, давайте облачайтесь, с вами еще гримеры поработают, чтобы вы на покойника стали похожи. Все же убили-то вас выстрелом в лоб.

В дверях уже стояли две женщины, очевидно, те самые гримерши.

Егор вздохнул и отдался в их руки.

Когда все было готово, он улегся в красивый гроб, облаченный в парадный мундир с планками наград на груди. Сами награды передадут родителям, но сначала понесут их на специальных подушечках перед гробом.

Устроившись удобнее, он кивнул Сабурову, что можно пускать родителей. А сам после этого в очередной раз изменил мир вокруг себя. Теперь он был в другом потоке времени, которое текло гораздо медленнее, нежели время вокруг. И вокруг замелькали какие-то неясные тени. Пока он не торопясь делал один единственный вдох, прощание подошло к концу, они приехали в крематорий, отзвучали речи и холостые выстрелы караула, а заколоченный гроб уже ехал по направляющим в пылающую печь.

Егор сместил мир вокруг себя и встроился в обычный поток времени. Тут же ощутил, что движется куда-то в темноте, лежа в темном ящике, а к ногам уже подбирается жар. Пора! И гроб тут же опустел, а в печь упал лишь пустой ящик, обитый материей.

Глава XIX

Вот и подходил к концу насыщенный событиями 1986 год от Рождества Христова и 69-год советской власти. Позади много событий, потрясших мир. Один только вывод советских войск из Афганистана чего стоил! Там остался лишь небольшой разведывательно-диверсионный и вспомогательный контингент. Так же СССР оставлял за собой право на использование авиации и ракетного оружия для помощи правительству Демократической республики Афганистан по их просьбе. Но самое главное происходило в другом месте.

Закончились длительные и утомительные переговоры со странами, членами СЭВ и странами, членами ОВД. По итогам уставшие переговорщики подписали документы, согласно которым обе Организации распускались с первого января 1987 года. СССР или его правопреемник, в случае роспуска СССР по итогам намеченого референдума, брал на себя обязательство о выводе советского воинского контингента из тех европейских стран, где он находился на данный момент. То есть — из Польши, Чехословакии, Германской Демократической республики и Венгрии. Поскольку это обязательство было односторонним, то присутствующие на переговорах представители ЕЭС взяли на себя обязательство по строительству в СССР или государстве, его юридическом преемнике, военных городков со всей инфраструктурой для размещения выводимых из Европы советских войск. Вывод войск должен был производиться по готовности этих военных объектов.

Кроме этого, условием выведения советского воинского контингента и одностороннего роспуска ОВД, было юридически закрепленное обязательство НАТО о неприсоединении к этой организации других государств на территории Европы и государств, которые теоретически могут выйти из СССР по итогам намеченного референдума. А так же, учитывая планы об объединении ГДР и ФРГ в единое немецкое государство и в связи с роспуском Организации Варшавского договора, до начала объединения двух немецких государств НАТО обязывается вывести все свои войска и военную инфраструктуру с территории ФРГ, а власти ФРГ и ГДР берут на себя юридически заверенные обязательства о нейтральном статусе будущей объединенной Германии. Соединенные Штаты Америки, в свою очередь берут на себя обязательство не размещать элементы ПРО США на территории новых стран, в том числе, образованных по итогам референдума в СССР, но оставляют их на территории объединенной Германии.

В октябре 1986 года была снесена Берлинская стена, на три года раньше, чем в знакомом читателям варианте истории.

* * *

А седьмого ноября 1986 года по всему СССР был проведен референдум, первый за все время существования этого социалистического государства. Поскольку, в отличие от известного читателю варианта истории, референдум прошел на пять лет раньше, то не было никакого бойкота и в голосовании участвовали все субъекты СССР.

На этот раз в каждой из союзных республик в бюллетенях был только один вопрос:

Хотите ли вы, чтобы наша республика вышла из состава СССР и стала самостоятельным государством?

— Да.

— Нет.

Решено было учитывать только общий результат, а не результат в каждой республике. В итоге получилось, что с небольшим перевесом победили сторонники роспуска СССР — 51,01 %. Это при том, что в России, Украине и Белоруссии "за" проголосовали, соответственно — 91 %, 78 % и 86 %.

И для такого общего результата по СССР целому войску агитаторов пришлось сильно поработать, поскольку в другой истории даже в 91-м году, при бойкоте референдума властями некоторых союзных республик, все равно получалось, что за сохранение СССР в целом было более 80 % населения.

Но в той истории на волю народа наплевали, в этот же раз все решили сделать в соответствие с этой волей. А потому решением Верховного Совета СССР, Союз Советских Социалистических Республик как единое государство распускался с первого января 1987 года.

А второго декабря 1986 года в Москве, в Большом зале съездов состоялось совместное заседание Верховных советов Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, Украинской Советской Социалистической Республики и Белорусской Советской Социалистической Республики.

На этом съезде народных депутатов (а они тогда еще действительно в большинстве своем были народными) было принято решение о заключении нового государственного союза, в который войдут Россия, Украина и Белоруссия — с единой армией, спецслужбами и милицией, единой валютой и единым промышленным комплексом. Национальная валюта — рубль. Государственными языками признаются русский, украинский и белорусский. Все три языка равноправно действуют на всей территории нового государства, которое было решено назвать — Европейско-Азиатская Федерация (ЕАФ). В ЕАФ предполагалось наличие многопартийной системы, в которой коммунистическая партия будет лишь одной из многих. Насколько она будет влиятельна, покажут выборы в новый парламент страны — Государственную Думу. Юридически начало своего существования Федерация будет отсчитывать со второго января 1987 года. На 15 февраля 1987 года были назначены выборы первого президента ЕАФ и одновременно выборы в парламент.

Двадцать восьмого декабря по приказу Председателя КГБ СССР В. В. Путина пограничные войска КГБ СССР в Литве переместились и встали по линии Казлу-Руда — Пренай — Рудишкес и далее в обе стороны, соединяя Калининградскую область и Белоруссию. Были установлены пограничные столбы, а заставы были усилены армейскими подразделениями. Одновременно на территорию Чечни и Дагестана были введены специальные отряды ЦСН КГБ и ОМОН МВД — для предупреждения возможных провокаций.

Мир замер в напряженном молчании, ожидая, чем все это закончится. Лишь разведывательные службы — тайно, да всевозможные аналитики всех стран — громогласно развили невиданную до тех пор деятельность.

Глава XX

Июнь 2020 года.

Пятидесятишестилетний алкоголик и БОМЖ по кличке Гоша Куба плелся по тенистой аллее. Сто пятьдесят грамм водки, выпитые с утра, уже выветривались, и ему снова становилось привычно плохо. И тут мужик, следивший за ним все последние дни, все же к нему подошел. Среднего роста, в очках, сразу видно, дорогих. Знаете, такие бывают — не солнечные, но с затемненными стеклами, что по рецепту делают. Белая рубашка с коротким рукавом и крокодилом на кармашке, бежевые легкие брюки и бежевые же туфли. Тоже очень дорогие, сразу видно. Кожаная сумка через плечо.

— Выпить хотите? — пошел он сразу с козырей.

— Хочу, — услышал Гоша собственный голос. Да и то, с чего бы ему вдруг от дармовой выпивки отказываться?

— Пойдемте, — мужик указал на расположенную рядом кафешку, со столиками на улице, в тени тополей, — я угощаю.

— Пошли, — согласился Куба.

Они прошли к столику в теньке и сели напротив друг друга. Подошедшей официантке мужик заказал две большие кружки черного крафтового живого пива, блюдо креветок и двести граммов водки.

— Есть будете что-нибудь? — спрашивает интеллигент.

— Пока не хочу, а там посмотрим, — отвечает Гоша нагло. А чего? Это же ему от Гоши что-то нужно!

— Тогда пока всё, — это он официантке. И тут же, без перерыва, обернувшись к Гоше:

— Меня зовут Александр Валерьевич. Позвольте узнать ваше имя?

И вдруг Гоша Куба как-то вдруг весь пошел волнами разных цветов и исчез. На его месте сидел молодой человек лет двадцати с небольшим, в чистой белой футболке с коротким рукавом, голубых джинсах и кроссовках. Он и ответил на вопрос, заданный Гоше:

— А зовут меня Егор Николаевич, что вам, Падший, прекрасно известно.

Представившийся Александром Валерьевичем на секунду застыл, удивление полыхнуло в его глазах, но он быстро взял себя в руки и улыбнулся:

— Не ожидал, вот уж сюрприз так сюрприз!

И здесь официантка принесла блюдо с креветками и две кружки пива. Удивленно покосилась на Егора, но ничего не сказала. Ей-то что? Лишь бы платили!

Соколов, а это был, конечно, он, сделал большой глоток пива и с наслаждением откинулся на спинку стула.

— Тридцать шесть лет не пил хорошего пива, — он подмигнул Александру Валерьевичу. — Если честно, вообще никакого пива не пил, я ведь там, — он кивнул головой куда-то в сторону, — совсем не пью, трезвенник.

— Похвально, — скупо ответил Александр Валерьевич или Падший, как назвал его Соколов.

Егор сделал еще один глоток, пожевал креветку и, наконец, поднял глаза на собеседника:

— Скажите, Падший, для чего вы все это там устроили?

— Что вы имеете в виду? — Падший тоже взялся за кружку с пивом.

— Вы же знаете, — пристально вглядывался в него Егор, — убийство моих ребят из Бадабера, убийство оперативника, колдунью к следователю приставили. Зачем, чего вы добиваетесь?

— Что тебе до того, Нараяна? — неожиданно ответил Падший, — ведь это всего лишь сон!

— Сейчас я Егор Соколов и мне есть до этого дело. Отвечай!

— Если ты Егор Соколов, то я Александр Валерьевич — и отвечать тебе не обязан.

Егор поморщился:

— Просто скажи, и я тебе ничего не сделаю.

— Я действую с согласия Мессии, ты не можешь мне ничего сделать!

— Но у меня-то нет указания Учителя, не трогать тебя! — засмеялся Соколов. После чего его лицо стало предельно серьезным, он наклонился поближе к столику и тихо произнес:

— Лучше просто скажи. Поверь, так будет лучше для всех. И в первую очередь, для тебя самого.

Падший передернул плечами:

— Главная цель — Путин. Он не должен придти к власти в новом государстве. И вообще желательно, чтобы он исчез. Совсем.

— Вот как? — Егор вновь откинулся на спинку стула, — обоснуй!

— Если, как и в этом варианте истории, — Падший обвел рукой вокруг, — он придет к власти, то это будет опять противостояние со всем миром, новая холодная война, урезание завоеванных Перестройкой свобод, создание авторитарного и военизированного государства, угрожающего своим соседям.

— Угу. Знакомая песня. Где-то я все это уже слышал, — сощурился Соколов, — но — продолжай.

— Ты обещал, что облегчишь для простых людей тяжелый период развала СССР и перехода к капитализму. Но вместо этого, я теперь вижу, ты строишь там новый СССР, только более компактный и лишенный коммунистического идеализма.

Падший замолчал. Тогда заговорил Егор:

— Поверь, Падший, это будет сильная страна. Но слабая нужна только ее врагам. Другое дело, что людям там будет жить свободно и сытно. Ведь именно это важно, не так ли? Там будет свобода слова и не будет ее постепенного урезания, как здесь, поскольку она изначально не будет синонимом вседозволенности. Люди будут свободно путешествовать по всему миру, было бы желание. Будет работа, а значит, у людей будут деньги. Будет достойный минимальный прожиточный минимум — не такой нищенский, как здесь и сейчас, поскольку изначально никому не позволят разграбить страну и разрушить ее экономику. Там не будет братоубийственных войн в Чечне, Дагестане и Украине между вчерашними соседями и друзами, не будет терроризма, не будут звучать взрывы на улицах мирных городов. Не будет разрушен Грозный и не будет трагедии в Беслане. Не будет разбомбленных сел в Чечне и взорванных домов в Москве. Не будет погибших в гражданской войне на Донбассе. У людей будет мир, работа, достойный заработок и возможность потратить свои деньги на что они захотят. Будет частный бизнес, изначально работающий по правилам и платящий честные налоги. Не будет бандитского беспредела 90-х, тысяч замученных, изнасилованных, убитых. Тебе этого мало, Падший? Или ты, сука, цэрэушник, мечтающий о господстве США во всем мире, которому, чем хуже в России, тем лучше? Которому наплевать на этих диких восточных варваров, ибо они должны жить по тем правилам, которые им навязывают "цивилизованные", блин, страны? Отвечать, не молчать!

Последние слова Егор уж орал прямо в побледневшее лицо Падшего, навалившись грудью на стол и стуча кулаком так, что креветки с тарелки летели во все стороны.

Падший, вытаращив глаза, смотрел в лицо Соколова, потом как-то беспомощно оглянулся вокруг, словно призывая людей в свидетели, взмахнул руками и вдруг, сначала потихоньку, а потом все громче и заливистее захохотал. Теперь уже Егор с удивлением уставился на него. А тот никак не мог остановиться, схватившись рукам и за живот и согнувшись пополам.

Говорят, что смех заразителен. Соколов сначала хмыкнул, потом хохотнул и вдруг присоединился к этому поистине гомерическому хохоту. А Падший всё пытался что-то сказать сквозь смех, но у него никак не получалось, слова перебивались новыми вспышками смеха:

— М… ме…меня? Не. не…несу…несущего свет, обозвать сукой-цэрэушником! А-ха-ха-ха-ха…., - наконец, выдавил он, снова залившись смехом.

Когда до Егора дошел смысл его слов, он почти упал под стол от хохота.

Наконец оба выдохлись, сил смеяться больше не осталось, оба сидели, вытирая слезы и лишь иногда — нет, уже не смеялись, а лишь как-то всхлипывали.

Здесь подошла официантка и подозрительно глядя на них, спросила, будут ли они что-то еще заказывать?

Егор посмотрел на Падшего:

— А что я прошлый раз заказывал?

— Плов, — всхлипнул тот.

— О, точно, принесите мне плов!

Когда официантка ушла, Соколов, успокоившись, спросил:

— Скажи, Падший, ты серьезно хотел помешать мне в моем собственном сне? В созданной мною реальности?

— А почему бы и нет, — пробурчал тот, — свободу воли у людей никто не отменял, даже в майе.

Нараяна задумался, глядя в лицо Люцифера. Тот тоже молчал.

— Сделаем так, — наконец, нарушил молчание Егор, кто у тебя выполняет там роль заказчика? Это колдун, как его, имя из головы вылетело?

— Свистун, — нехотя ответил Александр Валерьевич, — по нынешнему паспорту Свистуновский Кондрат Поликарпович.

— Ты, Падший, лишаешь его своего покровительства, пусть действует самостоятельно. Без твоей защиты мой Немирович его быстро найдет. И не занимайся больше ерундой, жизнь человеческая не игрушка. Ты, кстати, тоже не бессмертен, не забывай об этом.

Александр Валерьевич открыл рот… и закрыл его, лишь молча кивнув, соглашаясь со сказанным.

— А вот и плов, — улыбнулся Нараяна подошедшей официантке. И та вдруг застыла, распахнув глаза и открыв рот, будто увидела перед собой бога.

Глава XXI

Майор госбезопасности Наталья Васильевна Норикова сидела на утреннем совещании у полковника Немировича и так, как умеют только женщины, делала несколько дел одновременно, без ущерба для каждого из них. Во-первых, она слушала доклады коллег и указания начальника. Во-вторых, она записывала пришедшие по поводу услышанного мысли и отдаваемые распоряжения. В-третьих, она перечисляла в уме, что надо сегодня купить. И, в-четвертых, думала о том, что, кажется, она и правда влюбилась в своего начальника, полковника Немировича.

Эта мысль очень сердила ее, хотя бы просто потому, что она привыкла все контролировать, а это крепчавшее день ото дня чувство никакому контролю поддаваться не хотело. Поэтому в ней боролись два противоположных желания: ей очень хотелось нахамить Немировичу и одновременно поцеловать его.

Нахамить было сложно, он ведь не только ее начальник, но и старший по званию. Поцеловать же было совершенно невозможно, по причине его возмутительной влюбленности в другую женщину. Она сердилась на него: да как он вообще посмел втрескаться в эту старуху! Отхлестать бы его по щекам!

И тут же мысленно тормозила себя: стоп, Наташа, стоп! Ты ему никто, он тебе никто, никто никому ничего не должен. Но каков наглец, а?

В это время очередь докладывать дошла до нее, и она встала.

— Наталья Васильевна, можно сидя, — улыбнулся ей Немирович. Что ее совсем уже разозлило — "Еще указывать мне будет!", но вслух она ответила:

— Спасибо, товарищ полковник, мне так удобнее.

— Хорошо. Тогда слушаем вас, — Немирович откинулся на спинку полукресла.

* * *

Николай Вениаминович слушал доклад майора Нориковой, но мысли его были далеки от содержании доклада. Он был мужчиной и не мог делать несколько дел одновременно. По крайней мере, одинаково хорошо. Поэтому он, слушая, не слышал Норикову, что, впрочем, было не страшно. С ее докладом он уже ознакомился в письменном виде. Мысли в его голове были далеки от работы и вообще крамольные по своей сути. Он думал о том, как хороша и красива эта майор Наташа. И как бы хорошо было обнять ее и… И так далее. Впрочем, не будем нарушать тайну личной жизни, и разглашать все планы, складывающиеся в голове мужчины. Они, конечно, не секретные и, более того, всем известные, поскольку ход мужских мыслей в этом направлении особой оригинальностью обычно не отличается. Но приличия есть приличия.

Дело в том, что вчера вечером к нему в гости напросился старший лейтенант Соколов и, по своему обыкновению, а также в целях маскировки, через пять минут просто оказался в его квартире. Николай так и не смог привыкнуть к этим его появлением и исчезновениям, не зная, как сие для себя квалифицировать. Как чудо? Но он был атеист и коммунист, хотя и не фанатичный. Как секретную научную разработку? Второе привычнее, поэтому он пока остановился на этой версии, как наиболее для него приемлемой. Хорошо хоть Варвара как раз, по ее словам, пошла на какую-то важную встречу с подругами по институту. Какая-то у них там годовщина или что-то в этом роде — он не забивал себе голову, поскольку доверял ей как самому себе и даже чуть больше.

Когда Немирович, предварительно плотно закрыв шторы на кухне, заварил чай и выставил варенье, они сели, и первые несколько минут обменивались ничего не значащими фразами, типа:

— А у вас здесь уютно!

— Да, это Варя старается! Варенье тоже она сварила.

— Хозяйственная она у вас.

— А вы после кремации словно похорошели.

— Правда? Отличная, кстати, процедура. Рекомендую, возрождает буквально из пепла!

— Спасибо, возможно, как-нибудь и воспользуюсь вашим советом.

Ну и т. д. Впрочем, после слов о том, что варенье сварено Варварой Изюмовой, Егор к нему больше не притрагивался и неодобрительно косился на то, как с аппетитом поглощал это варенье Немирович. Но пока молчал.

Когда чай был выпит, они перешли в комнату и Соколов озвучил цель своего визита:

— Николай Вениаминович, прежде чем я сообщу вам не очень приятное известие, мне необходимо вас вновь загипнотизировать.

— Зачем? — задал простой вопрос Немирович. Не то, чтобы он сомневался в благих намерениях старшего лейтенанта, но согласитесь, никому не хочется, чтобы копались в его мозгах, особенно, когда эта привычка начинает принимать систематический характер.

Соколов задумался.

— Дело вот в чем, Николай Вениаминович, если я вам кое-что сейчас расскажу, вы, в виду вложенной вам в подсознание установки, мне не поверите. Более того, возможно, станете сопротивляться. И тогда мне придется прибегнуть к насилию.

— К насилию? — не поверил собственным ушам Немирович.

— Ну, пока только в виде приказа, — улыбнулся Егор, — вы же видели мои корочки.

Немирович улыбнулся в ответ, но как-то вымученно, поскольку ясно услышал, словно ненароком проскользнувшее "пока".

— Сейчас просто прошу и уверяю вас, что это не только в ваших интересах, но и способствует успешному ходу следствия.

— Хорошо, — с улыбкой пожал плечами Николай, — валяйте.

Егору больше не надо было ловить глазами взгляд пациента, поскольку он уже осознал себя и свои возможности. Поэтому он просто произнес:

— Спать.

И Немирович тут же уснул, сидя на диване. А Егор вгляделся в его ауру, представлявшую сейчас перед ним открытую книгу. Он, конечно, мог все это сделать и без просу и не усыпляя, но… Во-первых, это неприлично, ведь Немирович не враг, а соратник. Должен быть какой-то кодекс чести! А, во-вторых, надо было нагнать немного таинственности. Так люди почему-то верят больше.

В подсознании Николая Вениаминовича стояло что-то вроде перемычки. Не буквально, конечно, просто для удобства Егор это для себя представил так. По сути это была просто фраза, предложение, выраженное в повелительном наклонении, которое невозможно обойти. Если все упростить, то можно сказать, что в подсознании Немировича был встроен некий магический приказ, заставляющий его любить Изюмову до обожания и видеть ее и то, что она делает только в розовом свете. То, что в простонародье называют "приворотом".

Егор тихонько дунул, и ведьмовской указ вылетел из головы сослуживца и растворился без всякого следа. На всякий случай Егор поставил на его место нечто вроде "зеркала", призванного отражать подобные "привороты" в будущем. Еще раз осмотрев все и мимоходом смахнув зарождавшую опухоль в мозге Николая (очень частое следствие приворотов, кстати — ничто не проходит бесследно), Егор обратился к Немировичу:

— Просыпайтесь, Николай Вениаминович, нас ждут великие дела!

Тот открыл глаза, огляделся и, приняв более удобную позу, спросил:

— Итак, что вы сделали?

— Снял с вас приворот, а заодно излечил опухоль мозга, от этого приворота зародившуюся. Клянусь, больше ничего!

Немирович непроизвольно потрогал руками свою голову, на ощупь все было на месте. Он не стал переспрашивать, будучи умным человеком и понимая, что он все, сказанное Соколовым, услышал правильно. Но суть пока не дошла. Поэтому он спросил иначе:

— Объясните?

— Несомненно. Дело в том, — начал Соколов, — что Варвара Изюмова, она же Анна Петракова, она же Анка-Смерть приворожила вас. Проше говоря, при помощи различных методик, не признаваемых, правда, марксистско-ленинским учением, но от этого не менее действенных, заставила вас влюбиться в нее, как говориться — по уши. Цель, которую она при этом преследовала: держать в курсе вашего расследования своего заказчика. Дело в том, уважаемый Николай Вениаминович, что Варвара Изюмова — ведьма.

Вот тут уже Немирович не поверил собственным ушам:

— Какая ведьма, вы, о чем вообще? Конец 20-го века на дворе!

— Ага, вы еще скажите, что Гагарин в космос летал и Бога там не видел, — ухмыльнулся Егор.

Ошарашенный известием о Варваре, Немирович затупил, что для него было нехарактерно, и воскликнул:

— Да, не видел!

На что Соколов не преминул ответить известной шуткой:

— Зато Бог его видел и благословил!

И засмеялся, показывая Николая Вениаминовичу, что это все же шутка. Тот принужденно хмыкнул в ответ, показав, что юмор до него дошел, но продолжил:

— И все же, что на самом деле вы мне сказали сейчас? Ведь это было иносказание? Ну, не серьезно же — ведьмы, привороты. Это, какие-то эвфемизмы?

На что Соколов отреагировал вопросом на вопрос:

— А где сейчас Варвара?

— Встречается с однокурсницами.

— Уверены?

— Ну, она так сказала, — растерялся Николай.

— Сейчас посмотрим, — и Егор, повернув лицо в сторону, стал вглядываться во что-то, Немировичу невидимое.

— Эх, жаль, — разочарованно проговорил Егор, — уже не успеем спасти человека. Смотрите.

И он развел руками перед лицом Николая, открывая этим жестом… хм, окно, портал?

— Что это? — вскрикнул Немирович пораженно.

— Я называю это телепортационным окном, — пожал плечами Егор, — оно с односторонней проницаемостью: мы всё видим и слышим, нас — нет.

Николай хотел еще что-то спросить, но происходящее по ту сторону окна вдруг привлекло его внимание. Хотя там и было темно, он как в приборе ночного видения, только гораздо четче, очень ясно увидел некое существо, похоже, женского пола — оно было в платье и туфлях, да и прическа женская. Но на этом сходство с женщиной заканчивалось. Руки у существа напоминали лапы зверя — жилистые, сильные, с огромными когтями. А когда оно повернулось, полковник увидел ужасную морду с как бы выкатывающимися желтыми глазами и светящимися узкими вертикальными зрачками. Ужасное существо сидело на корточках над телом мужчины с разорванной шеей и развороченной грудью и, держа что-то в руках с длинными когтями, огромными клыками отрывало от этого куски.

— Поедает сердце жертвы, — отстранённо прокомментировал Соколов.

Немирович словно окаменел, глядя на это жуткое зрелище. Он узнал платье, туфли, прическу, но мозг отказывался принимать это знание.

Наконец, чудовище, видимо, насытилось. Высунув невероятной длины узкий язык, оно облизало себе морду и сыто отрыгнуло. Постепенно лицо приняло обычный вид моложавой сорокапятилетней женщины, про которых говорят, что "ягодка опять". Сейчас Немирович смотрел и чтобы не думать о том, что он только что увидел, думал о том, как он мог дать ей двадцать пять лет. Ей же точно за сорок! А если права Норикова, а она, скорее всего, права, этому чудовищу за сотню лет.

Ведьма выпрямилась, достала из большой женской сумки мешок, используемый обычно для строительного мусора и ловко, с большой силой запихала туда труп, легко ломая кости, когда что-то не входило. Затем без видимых усилий подняла большой и даже с виду тяжеленный камень, лежавший поблизости, и тоже засунула его внутрь, крепко завязав мешок снаружи. Затем как пушинку взвалила мешок на плечо, и зашагала куда-то сквозь кусты, буквально через несколько метров выйдя к набережной. Там она подошла к берегу, крепко схватила мешок за завязанный конец, и быстро раскрутив его над головой, закинула почти на середину реки. Сила у нее была совершенно нечеловеческая.

— Концы в воду, — пробормотал Соколов, сам до глубины души шокированный увиденным, и, прежде чем он закрыл "окно", они оба увидели, как ведьма повернулась и ее фигура пошла волнами. Секунда — и перед ними была Варвара Изюмова — привлекательная женщина средних лет.

И все исчезло, опять перед ними была только кухня. Но Немирович словно застыл, не в силах повернуть голову.

Егор окликнул его и положил на стол записанные Нориковой показания ведьмы. Тот, ни слова не говоря, взял в руки листы бумаги и стал внимательно читать. Закончив, очень аккуратно сложил их в стопку, выровнял и подвинул к Егору.

Некоторое время они сидели молча. Наконец, бедный как полотно Немирович, открыл рот:

— Надо вызвать ОМОН и когда она вернется сюда, брать ее.

Соколов с сожалением покачал головой:

— Надо бы, но нельзя. Впрочем, я с ней и без ОМОНа справлюсь, но дело в том, что нельзя ее сейчас брать. Она должны вывести нас на заказчика. Поэтому собирайте кое-какие вещи, пишите записку о том, что вас срочно угнали в командировку, будете через неделю, любите, целуете, обнимаете, страшно скучаете — и быстро отсюда уходим.

— Но она же только что убила человека!

— За свою долгую жизнь она убила очень и очень многих. Но сейчас на кону стоят жизни миллионов людей, поверьте, я не преувеличиваю. Если мы не возьмем заказчика. А труп обязательно поднимут со дна. Уверен, что там не одна ее жертва окажется. Место, похоже, у нее присмотренное. Она таким образом продлевает себе жизнь и молодость. Вернее, это дает ей силу выглядеть настолько молодо, насколько ей это нужно в той или иной конкретной ситуации. Поэтому, не удивляйтесь тому, что вы давали ей не больше двадцати пяти, она с вами именно на столько лет и выглядела. А на работе, например, держала образ женщины в середине пятого десятка.

Немирович хотел что-то еще сказать, но, передумав, развернулся и стал быстро собирать вещи. Через пятнадцать минут они уже ехали в служебной "Волге" в сторону ЦСН КГБ.

Ехали молча, думая каждый о своем. Где-то на полпути Немирович вдруг вспомнил:

— Егор Николаевич, вы говорили, что удалили мне какую-то опухоль из мозга?

— К сожалению, такие грубые вмешательства в сознание человека, какие осуществляют ведьмы, никогда не проходят бесследно. Чаще всего это онкология, как и в вашем случае. Но сейчас вы полностью здоровы, — улыбнулся Егор.

— Спасибо вам, Егор Николаевич. — Немирович помолчал. — Никак не могу уместить в голове, неужели ведьмы существуют?

— Есть многое на свете, друг Горацио… — ответил Егор бессмертной цитатой.

— А как мы вообще это видели?

— Извините, не могу сказать, я такие подписки давал! — обманывать нехорошо, но и правду Егор сказать не мог.

— Но это же была не запись?

— Нет, мы все это видели в реальном времени. Такая вот вечеринка с однокурсницами…

* * *

И вот сейчас, на утренней планерке, полковник Немирович вдруг понял, что не любит и никогда не любил Изюмову. Это был просто морок, о котором он вспоминал даже с каким-то омерзением. Хотя, надо признать, некоторые моменты ее умений в душу ему запали.

Но самое главное, что он вдруг стал ощущать в сердце своем другое чувство, зарождающееся, похоже, уже какое-то время, но не могущее до этого пробиться сквозь бетонную плиту приворота. Когда плиту убрали, то чувство, получившее свободу, очень быстро стало расти. И он смотрел на майора Норикову, нет — Наташу, пораженный тем, что всегда было рядом, но от него скрыто. Совсем новый взгляд. Эти ямочки на щеках. Ее заразительный смех, который ему как-то пришлось услышать, и сейчас он его вспомнил. Даже вот это очень серьезное и сосредоточенное выражение лица, с которым Наташа докладывала, его отчего-то умиляло. Он смотрел на нее и любовался ею, поэтому не сразу заметил, что она закончила доклад и теперь все смотрят уже на него с любопытством. Смотрят, как он на нее уставился туманящимся взором, а в глазах у сотрудников читается веселая догадка. Николай смутился:

— Эээ, гм, вы закончили, товарищ майор?

— Так точно, товарищ полковник, — отчего-то тихо ответила Норикова.

— Тогда так. Устанавливаем за Варварой Изюмовой круглосуточное наблюдение, поскольку нам представляется очевидным, что она была внедрена ко мне в качестве агента влияния для того, чтобы следить за ходом расследования. Предполагаемый заказчик — некий "Володя", он нам и нужен. Все ищем "Володю"!

Глава XXII

Наталья Васильевна вместе с ребятами из "Семерки" сидела в салоне "Жигулей" третьей модели, припаркованной возле гаражей во дворе дома, где жил полковник Немирович и смотрела на его подъезд, освещенный тусклой лампочкой. На двор тихо опускались сумерки, вместе с большими хлопьями снега, медленно кружащимися в синеющем воздухе. "Последняя зима в СССР" — подумала вдруг она. Каково это будет? Новая страна, многопартийность? Ранее свои союзные республики, составляющие огромную страну, вдруг станут заграницей. Она вдруг вспомнила свою поездку в Узбекистан, общение с коллегами из местного КГБ — они станут зарубежной спецслужбой? Возможно даже, будут работать на врагов СССР. Невозможно представить, ведь мы все свои, учились в одних школах и институтах, читали одни книги, смотрели одно кино. Сейчас смешно, но, по крайней мере, в детстве все мы верили в скорое наступление коммунизма. О коммунизме тогда думалось как о каком-то рае на Земле, где будут решены все проблемы и все люди будут счастливы.

И вот, всему конец. Ее глаза повлажнели. "Что-то я последнее время стала слишком сентиментальной" — подумала она, — "отчего бы это"? Почему-то вспомнился Немирович, как он смешно застыл, чуть ли не с открытым ртом глядя на нее, когда она уже закончила доклад. Наташа тихонько прыснула от смеха. Оперативники удивленно посмотрели на нее. Она только отмахнулась:

— Да это я так, о своем, девичьем.

Люди время от времени выходили и заходили в нужный им подъезд. Фотографии всех жильцов они еще вчера получили и тщательно изучили, поэтому обращали внимание только на посторонних.

Этажом выше квартиры Немировича на лестничной площадке обнималась влюбленная пара. Тоже оперативники из "семерки", всегда работавшие вместе. Они и в жизни были мужем и женой, к тому же совсем недавно, поэтому целоваться, да обниматься им было легко. Влюбленные — самые незаметные люди, на которых все обращают внимание, улыбаются, может, завидуют или морщатся — "ишь, и не стыдно им на людях!", но совершенно не думают, что это пост наружного наблюдения КГБ. Если кто-то зайдет в квартиру Немировича, где сейчас находится только одна Изюмова, они подадут сигнал: два раза мигнут фонариком в окно, если зайдет мужчина, три — если женщина.

В сгущающихся сумерках оперативники, сидящие в машине, уже не могли различить даже в бинокль, кто заходит в подъезд, поэтому надежда была только на тех двоих. Вот из подъезда вышла женщина, вот зашел мужчина — не наш, фонарик не сигналит. Вот ввалилась целая веселая компания молодежи, наверное, что-то праздновать будут. Потом долгое время вообще никого.

И вдруг в окне лестничной площадки два раза включился и выключился фонарик. Значит, какой-то мужчина зашел к Изюмовой. Но как, они же никого не видели? Или я уснула? Наташа напряженно спросила у остальных:

— Кто-то видел входящего?

Выяснилось, что не видел никто. Интересно.

— Включи динамик! — кивнула Норикова оперу, сидящему в наушниках. Еще во время позавчерашнего совещания, когда был озвучен приказ бросить все силы на поимку "Володи", технари уже устанавливали просушку в квартире Немировича. И теперь они слышали все, что там происходит. Тот переключил тумблер и все сразу услышали голос Изюмовой:

— Ты чего приперся? Я же просила не приходить сюда, вдруг этот козел вернется?

— Тихо, тихо, старая! — прозвучал низкий мужской голос, — никто не видел, как я вошел в подъезд, я на всякий случай глаза отвел.

Опергруппа в машине переглянулась.

— Сам ты старый хрыч! Ничего в современной технике не понимаешь, так слушай хотя бы меня. У меня, между прочим, высшее образование!

— Ну и что? — равнодушно ответил мужчина, — помогло оно тебе избавиться от меня?

И мужчина утробно захохотал, потом жестко сказал:

— Я здесь хозяин, а ты выполняешь то, что я говорю.

Из динамика послышалось шипение, как будто дикого зверя.

Молодой оперативник спросил:

— Это что, зверь там, что ли?

Тот, который постарше, хмыкнул в ответ:

— Видать, ты, молодой, еще не слышал, как рассерженная женщина шипит!

— Тихо всем! — повысила голос Норикова.

А из динамика несся злой голос Изюмовой:

— Говори, что надо и проваливай!

— Говорю, — ответил тот, — а ты слушай. Как только Немирович вернется, убьешь его. Когда он обещал?

— Да, вроде, завтра к вечеру. Вчера звонил.

— Значит, завтра вечером он должен быть мертв.

— Так меня же и заподозрят!

— А ты сделай так, чтобы не заподозрили. Зря я тебя столько лет учил, что ли?

— После этого точно отпустишь?

— Я же обещал, — ответил насмешливый голос…

Но Наталья уже не слушала, она четко произнесла в микрофон;

— Внимание всем группам! Захват! Подтвердить приказ!

Из динамика трижды прозвучало: "Вас понял, захват".

Майор Норикова достала пистолет и открыла дверь:

— Вперед, ребята! Покажите и вы, чему вас учили!

И уже отбегая от машины, майор вспомнила неоднократно повторенное Немировичем: "Прежде, чем приступать к захвату, сообщить старшему лейтенанту Соколову!". Она подумала "Да какого черта, мы и сами!", но вбитая в подкорку дисциплина заставила остановиться. Крикнула парням: "Вперед, вперед! Я догоню!", а сама метнулась в салон автомобиля и схватила трубку радиотелефона.

На том конце сразу ответили:

— Слушаю, Соколов.

— Это майор Норикова. Клиент на адресе, мы начали захват.

— Понял, работайте! — коротко бросил Соколов и положил трубку.

Уже на бегу Наталья подумала о том, что и без его разрешения они все сделают так, как надо. Когда она добежала до квартиры, то все уже было закончено. Распахнутая дверь, в которую она влетела, открыла ей знакомую по прежним операциям картину: прижатые приемами самбо к полу мужчина и женщина, громко возмущались, в то время как оперативники перешучивались, снимая стресс.

— Ну, вот, товарищ майор, — обратился к ней старший группы захвата, — а вы говорили, что будет трудно!

И тут кто-то громко охнул. Они резко обернулись и увидели сидящего на полу оперативника, растерянно глядящего перед собой.

— А где клиент? — крикнул старший группы.

— Какой клиент? — честными глазами уставился на него боец, только что прижимавший Володю к полу.

— Ё-моё! — начал старший, как вдруг с лестничной площадки раздался спокойный голос:

— Да здесь он, здесь.

* * *

Егор Соколов уже собирался добежать до магазина, купить что-то на ужин, поскольку холодильник неожиданно оказался пуст. Но тут прозвенел звонок, которого он ждал. Схватив трубку спецтелефона, он услышал голос Натальи Васильевны:

— Это майор Норикова. Клиент на адресе, мы начали захват.

— Понял, работайте! — коротко бросил Соколов и положил трубку.

Он немного постоял, подумал о том, что ему нужно, чтобы ничего не забыть. Потом, включив "ускорение", он крутанул затормозивший вдруг мир в нужную сторону и оказался на лестничной площадке перед квартирой Немировича. Дверь была распахнута, и в нее заходила недавно звонившая ему Наталья. Он заглянул в квартиру и увидел двух оперативников, сидевших на спинах скрученных Изюмовой и, так называемого "Володи", а на самом деле, как сказал ему Падший, колдуна Свистуна, в миру — Свистуновского Кондрата Поликарповича.

Ну, вот, чего он и боялся! Егор увидел, как оперативник, державший Свистуна, вдруг отпустил его и сместился в сторону.

А Свистун спокойно встал и никем не замеченный направился к выходу из квартиры. Было видно, что он тоже на "ускорении", поскольку в отличие от остальных, похожих сейчас для Егора на влипших в сироп сонных мух, он передвигался нормально. Дойдя до выхода из квартиры, он обернулся назад, улыбнулся и, повернувшись к лестнице, уткнулся вдруг во что-то твердое. Колдун вскинул голову и встретился глазами с Егором.

— Привет, Свистун! Торопишься куда-то?

Не в силах отвести взгляда от зрачков преградившего ему дорогу парня, не в силах сдвинуться с места, Свистун произнес:

— А ты кто такой? А… Соколов! Воскрес, значит, покойничек…

— Зачем воскресать тому, кто никогда и не умирал? — пожал плечами Егор.

— Эх, просмотрел я тебя! Вот, значит, кто у вас главный!

— Задним умом мы все крепки! Но не будем отвлекаться. Сейчас пойдешь с дядями и тетями и будешь старательно и честно рассказывать на допросах о том, о чем тебя спросят. Все понятно?

Было видно, что Свистун напрягся, на что Егор ему насмешливо сказал:

— Да ты не напрягайся, Свистун, все твои способности я у тебя пока заблокировал. Потом посмотрим на твое поведение. Может, что и верну.

— Да кто ты такой?

— Поверь, Кондрат, тебе лучше этого не знать. И, да, вот еще что. Падшего не призывай, не трать время на иллюзии. Творение не способно противиться Творцу.

Егор задумался, все ли сказал, и добавил:

— Последнее. Лучше тебе признаться в том, что ты заказал убийство двух военнослужащих, а третьего убил сам. Это личное. Иначе пожалеешь, что родился. Каждую секунду жалеть об этом будешь. Ты же понимаешь, что только искреннее покаяние дает прощение. Если не здесь, то там, — Соколов показал пальцем вверх, — точно.

— Да какое же мне прощение, если я душу дьяволу давно уже продал? — скривился Свистун.

Егор покачал головой:

— Тварь не может купить то, что принадлежит Творцу. Противник является лжецом по сути своей. Он обманывает во всем, даже в этом. Так что, как говорила одна умная женщина в культовом романе: покайся, тебе скидка выйдет!

Свистун вытаращил глаза на Соколова, но тот уже вырубил ускорение и стали слышны удивленные голоса из квартиры:

— А где клиент?

— Какой клиент?

— Ё-моё!

— Да здесь он, здесь, — крикнул Егор, вталкивая колдуна в квартиру, — говорит, хотел до ветру сходить, да заблудился. Вот я ему дорогу и показал.

Часть II

Король умер. Да здравствует король!

Первого января 1987 года Союз Советских Социалистических Республик прекратил свое существование. К радости многих. К сожалению многих. На его месте образовалось множество независимых государств, самым большим из которых, занимающим почти девять десятых территории бывшего Союза, стала Европейско-Азиатская Федерация, в составе России, Украины и Белоруссии. Новая Федерация объявила себя правопреемницей Советского Союза, сохранив, таким образом, свое место в Совете безопасности ООН, а также наследовав все долги и обязательства Союза.

Пятнадцатого февраля 1987 года прошли выборы первого президента ЕАФ, которым стал Михаил Сергеевич Горбачев. Его заместителем был избран В. В. Путин. Одновременно с выборами президента прошли выборы в Государственную Думу, заменившую Верховный Совет. Поскольку предстоящий период считался переходным, как президент, так и члены Государственной Думы избирались сроком на два года, за время которых предполагалось разработать и принять Конституцию ЕАФ, в соответствие с которой и должны были пройти новые выборы. Председателем комиссии по Конституции ЕАФ назначили академика Сахарова Андрея Дмитриевича, его заместителем — вернувшегося из эмиграции Александра Исаевича Солженицына. Эти два человека, в чем-то с совершенно противоположными позициями должны были, по задумке, сохранять некий компромисс.

Так же предполагалось, что за два года сформируется многопартийная система, и в новую Думу войдут уже представители различных партий с разными взглядами. Коммунистическая партия пока была самой многочисленной, но численность ее очень быстро сокращалась.

Глава I

31 октября 2015 г.

Компания друзей, каждый из которых являлся видным специалистом российского сегмента информационных, или, как принято их называть, IT-технологий, рассаживалась по своим местам в самолете. Первый раз за много лет им удалось вырваться на отдых вместе. Дружили они еще с университета, когда учились на факультете вычислительной математики и кибернетики МГУ. И потом всю жизнь каждый из них работал по специальности, поэтому им легче было поддерживать связь. Все они сейчас жили и работали в России, хотя больше половины из собравшейся семерки успели поработать в США и Европе. Всем им было уже очень прилично за сорок, но пока они еще умудрялись держаться на ведущих позициях, несмотря на то, что умная молодежь теснила их со всех сторон. Артем Игоревич Дмитриев, 47 лет, был специалистом по системам автоматизированного проектирования. Георгий Владимирович Сухонин, 48 лет, специалист по геоинформационным системам. Азат Вазихович Гайнутдинов, 47 лет, специалист по системам управления базами данных. Игорь Анатольевич Романов, 47 лет, специалист по операционным системам и сетевому программному обеспечению. Петр Остапович Василенко, 48 лет, специалист по системам имитационного моделирования. Семен Вениаминович Рубинштейн, 49 лет, специалист в области обеспечения информационной безопасности. Ярослав Владимирович Ивашкевич, 47 лет, специалист в области систем управления бизнес-процессами. Все семеро сплошь доктора и кандидаты наук, причем, что очень важно подчеркнуть, вполне заслуженные, а не по блату.

Этот отдых мужской компанией старых друзей в Египте они планировали давно, целых три года. Но никак не удавалось совместить время. И вот, как говорится, звезды сошлись и целых 10 дней они провели на пляжах Шарм-эль-Шейха, вовсю веселясь и вспоминая студенческие годы. Так получилось, что женатыми на сегодняшний день оказались лишь двое — Петро Василенко и Сёма Рубинштейн, отпущенные женами в одиночку с большим трудом. Игорь и Ярослав так никогда и не услышали вальс Мендельсона, звучавший в их честь, будучи убежденными холостяками. Остальные трое семейное счастье испытали и теперь были рады тому, что от него избавились.

И сейчас они загорелые и довольные рассаживались на свои места в салоне авиалайнера Airbus A321-231 российской авиакомпании "Когалымавиа", выполнявшего чартерный рейс 7К-9268 по маршруту Шарм-эль-Шейх — Санкт-Петербург. Друзья громко переговаривались, устраиваясь удобнее и показывая друг другу фотографии и видео на смартфонах, снятые во время отдыха.

И никто из двухсот семнадцати пассажиров и семи членов экипажа этого рейса даже не подозревал, что через 23 минуты после взлета их жизнь резко оборвется. Но в это время один из сотрудников сервисной службы аэропорта, завербованный террористической группировкой "Вилаят-Синай", являющейся филиалом "ИГИЛ" на Синайском полуострове, уже закладывал самодельное взрывное устройство в отсек негабаритного багажа, обложив его детскими колясками и другим багажом пассажиров. Устройство состояло из жестяной банки "Schweppes", содержащей около килограмма тротила, крепёжки и детонатора.

И вот, наконец, взлетели. Впереди — любимая работа, семья и дети, у кого есть, у кого нет — пиво и интернет по вечерам. Они клялись друг другу обязательно повторить все на следующий год, подсознательно понимая, что второй раз так собраться всем вместе не получится. Не потому, что они знали будущее, просто опыт подсказывал. Не зря же есть поговорка о том, что человек предполагает, а Бог располагает. К сожалению, как оказалось вскоре, ни один из пассажиров, пилотов и бортпроводников этого рейса не знал своего будущего даже на полчаса вперед.

По данным международной ассоциации воздушного транспорта ежегодно в авиакатастрофах погибает, в среднем, 580 человек. Это очень немного, если сравнить, например, с тем, что в ДТП ежегодно погибает в мире 1 миллион 250 тысяч человек. Так что, самолет, по-прежнему один из самых безопасных видов транспорта. По статистике, он даже безопаснее поезда. Но сухие цифры статистики вряд ли успокоят родственников тех, кто погиб, купив билет именно на этот рейс.

На двадцать третьей минуте полета, на высоте девяти с половиной километров в хвостовой части самолета произошел взрыв, и самолет сильно тряхнуло. Друзья, сидевшие на передних креслах, мгновенно обернулись и успели увидеть пламя и разваливающийся фюзеляж самолета. А уже в следующий миг все семеро валялись на пляже под ярким кубинским солнцем.

* * *

Они вставали и оглядывались вокруг, не понимая, что произошло. Вот только что они были в салоне самолета — и вот уже здесь, непонятно где. Не было никакого перехода, просто вдруг одна картинка перед глазами сменилась другой.

— Мужики, — заговорил первым Семен, — все видят то, что я?

— А что ты видишь? — тут же спросил Азат.

Все с интересом ожидали ответа, уставившись на Семена. Тот пожал плечами:

— Море, пляж, солнце, пальмы и никого вокруг.

Все закивали головами и заговорили, подтверждая, что видят то же самое.

— И где мы? — озвучил волновавший всех вопрос Ярослав.

— И как здесь оказались? — добавил Игорь.

— Я думаю, мы погибли в той катастрофе, — выдвинул версию Жора.

— По-твоему, это похоже на тот свет? — саркастически ухмыльнулся Артем.

— А ты что, знаешь, каким он бывает? — огрызнулся в ответ Жора.

— По крайней мере, если это тот свет, то мы, кажется, не в аду, — задумчиво заключил Семен.

— Это просто пока еще черти не подъехали, — хохотнул Азат.

И все нервно засмеялись, оглядываясь по сторонам. Наконец, Артем задал вопрос, над которым задумался каждый:

— Что будем делать?

— Давайте рассуждать логически, — предложил Петр, — мы не знаем, что случилось с самолетом. Предположительно, произошла авария или теракт, что в данном случае для нас с вами не принципиально. И самолет на высоте девяти километров начал развалиться. Все это видели?

Друзья молча кивнули.

— Далее, — продолжил Петр, — мы оказались в каком-то месте, которое, судя по пейзажу, находится не в России.

— Больше похоже на Карибы, — вставил Ярослав, — только вот здесь утро, а по идее должна быть ночь. Разница в шесть часов с Египтом.

— Разберемся, — не стал спорить Петр. — Но пока мы не знаем, что это за страна, мы даже не знаем, материк это или остров, — он подумал и добавил, — или другая планета.

Все с интересом уставились на него, но промолчали.

— Более того, — опять влез Азат, — мы не знаем, живы мы или умерли.

— Ну, последнее проверить не трудно, — заметил Семен. Он достал булавку, приколотую женой к карману джинсов (на всякий случай) и осторожно ткнул себя иглой в палец. Все с интересом смотрели, как на пальце выступила красная капля.

Семен сунул палец в рот, задумчиво пососал его и объявил:

— Это кровь.

— А я есть хочу, — объявил Ярослав.

— А я в туалет! — крикнул Артем.

Все хмыкнули, а Петр подытожил:

— Мы живые.

Подумал немного и добавил:

— Кажется.

И в этот момент откуда-то сбоку раздался голос:

— Живые, живые, не сомневайтесь. Пока еще живые.

Все оглянулись и увидели улыбающегося парня, лет двадцати с небольшим, в белой футболке, светлых шортах и босиком.

Причем, Азат, смотревший именно в эту сторону, мог поклясться, что мгновение назад там никого не было.

Незнакомец, нарушая сгустившуюся тишину, так же весело продолжил, показывая рукой куда-то в сторону от полосы прибоя:

— Как говорят: в ногах правды нет. Давайте, пойдем, присядем и все обговорим. Как вам такое предложение?

— А вы, собственно, кто? — не выдержал Семен.

— Вот там я все и объясню, зачем же стоять на солнцепеке?

Все оглянулись и увидели ближе к пальмам огромный тент, под которым стоял длинный стол и пляжные стулья. Чего, как вы уже поняли, мгновение назад там тоже не было.

* * *

Когда все расселись вокруг стола, Егор Соколов (а это был, конечно, он) предложил желающим прохладительные напитки из большой сумки-холодильника. Большинство, истомившиеся на жаре, схватились за бутылки "Байкала", "Спрайта" и "Кока-колы", и приникнув к горлышкам, напряженно уставились на незнакомца. Только Семен, пошарив в сумке, сказал:

— Жалко, что нет воды без газа.

На что Соколов, сделав удивленные глаза, ответил:

— Как это нет? — и протянув руку, вытащил литровую бутыль "Aqua Minerale", — а это что?

И протянул ее Семену. Тот молча взял, хотя и был убежден, что этой бутылки в сумке не было. Но если уж началось непонятное, то лучше помолчать и подождать объяснений.

Егор, дождавшись, пока люди утолят первую жажду, начал говорить.

— Меня зовут Егор Николаевич Соколов. Кто такие вы, я знаю. Предлагаю следующий вариант нашего разговора: сначала я излагаю факты, потом вы задаете вопросы. Как вам такое предложение?

— Разумно, — сдержанно ответил Семен за всех. Остальные только кивнули.

— Отлично, — улыбнулся Егор. — Итак, факты таковы. 31 октября 2015 года авиалайнер Airbus A321-231 российской авиакомпании "Когалымавиа", выполнявший чартерный рейс 7К-9268 по маршруту Шарм-эль-Шейх — Санкт-Петербург, на котором летели с отдыха домой, в том числе, и вы, был взорван с помощью заложенной пособником террористов в отсек негабаритного багажа самодельного взрывного устройства. Все двести семнадцать пассажиров и семь членов экипажа погибли. Вы в их числе. Собственно, сам взрыв вы успели увидеть. В момент взрыва я вытащил вас и переправил сюда, где мы сейчас и находимся, для того, чтобы сделать вам предложение. Вы вправе принять его или отказаться. Таковы факты.

Егор открыл бутылку "Байкала" и глотнул охлаждающей жидкости:

— Слушаю ваши вопросы.

Мужчины переглянулись.

— Где мы находимся? — подал голос Жора Сухонин.

— Куба, Варадеро, — коротко ответил Соколов.

— Как мы здесь оказались? — это уже Азат Гайнутдинов.

— Я перенес вас сюда.

— Как? — повторил Азат.

— Телепортация, — пожал плечами Егор.

— Телепортация невозможна! — выкрикнул Игорь Романов.

— Возможна, поверьте. Но, в общем, вы правы, в данном случае это нельзя назвать телепортацией в полном смысле слова. На самом деле вы все еще на борту авиалайнера и, обернувшись назад, смотрите на разваливающуюся обшивку. И одновременно вы здесь, говорите со мной. Поэтому, кстати, и не ощущаете разницы во времени, — Соколов подмигнул Ярославу. — Это не совсем Куба, это проекция Кубы. Если хотите — виртуальная реальность. Вам должен быть ближе такой вариант объяснения.

— Это невозможно, — опять сказал Романов, но уже как-то неуверенно.

Егор лишь пожал плечами.

— Кто вы? — в наступившей тишине спросил Ярослав Ивашкевич.

— Человек, знающий и умеющий что-то, чего не знаете и не умеете вы.

— Что будет с нами? — продолжил Ярослав.

— Вот это вопрос по существу. Собственно, мы и собрались здесь для того, чтобы выслушать мое к вам предложение. И либо принять его, либо отвергнуть. Готовы выслушать?

— А у нас есть выбор? — запальчиво выкрикнул Азат.

— Конечно, — кивнул Егор, — я прямо сейчас возвращаю вас на борт лайнера, и вы погибаете вместе со всеми.

— Извините его, — вздохнул Жора, — он всегда такой баламут. Мы вас внимательно слушаем.

— Никаких проблем, — улыбнулся Соколов, — я вполне понимаю ваше состояние. Прежде, чем озвучить свое предложение, я должен вам немного обрисовать ситуацию. Я понимаю, что вы, как люди ученые, привыкли оперировать фактами, Но, с другой стороны, вы компьютерщики, ежедневно имеющие дело с виртуальной реальностью. А сейчас просто поверьте или не верьте, но если согласитесь на мое предложение, будут вам и факты.

— Во-первых, я еще раз хочу представиться. Меня зовут Егор Николаевич Соколов, я старший лейтенант госбезопасности и штатный психолог Центра специального назначения КГБ Европейско-Азиатской Федерации. В настоящий момент здесь я представляю руководство ЕАФ и от его имени имею честь сделать вам предложение, — сказал Егор и с удовольствием полюбовался на вытянутые лица слушателей.

— Дело вот в чем, продолжил он, — примерно, в 1985 году произошла временная развилка или, возможно что-то другое, чего мы не понимаем. Суть в том, что возникли два разных варианта истории СССР и постсоветской истории. Тот вариант, в котором до последнего момента существовали вы, и в некотором смысле еще существуете, вам известен. Мне он известен тоже. Другой вариант развития истории представляю я. Повторю, где-то до 1985 года история у вас и у нас идентична и, возможно, едина. Но в нашем варианте истории, СССР распался не в 1991 году, а 1 января 1987 года. На его месте возникла сильная, вобравшая в себя всю мощь СССР, Европейско-Азиатская Федерация, включающая в себя Россию, Украину и Белоруссию. Остальные республики объявили о своей независимости, как и в вашем варианте истории. В ЕАФ не предполагается ни шоковой терапии, ни аналога "лихих 90-х". Хотя бы просто потому, что наш развал СССР готовился людьми, хорошо знакомыми с вашим вариантом истории и решившими его исправить. Как это возможно, пока не спрашивайте, у меня нет для вас ответа. Однако все службы общественного порядка работают в усиленном режиме. Спецслужбы и армия не разваливаются, как в вашей истории. Есть и другие кардинальные отличия. Но сейчас я предлагаю для вас два варианта. Первый заключается в том, что вы возвращаетесь на борт самолета и погибаете вместе со всеми. И на этом для вас всё. По крайней мере, в этом подлунном мире.

Егор сделал намеренно длинную паузу и, конечно, первым не выдержал Азат:

— А второй вариант?

Соколов кивнул Гайнутдинову, как бы благодаря его за вопрос:

— Во втором варианте вы тоже возвращаетесь на борт авиалайнера и погибаете вместе со всеми. Здесь я ничего не могу изменить, извините, — он развел руками, — могу лишь сделать так, что по возвращении в салон самолета вы сразу потеряете сознание и не придете в себя до самой смерти. Но умереть вы должны, здесь какой-то закон, который я не могу обойти. Однако после смерти вам будет дан второй шанс. А именно — каждый из вас возвратится в свое собственное тело, но в 1987 году и уже в нашем варианте истории. Вы снова будете молоды, сколько вам тогда было? Где-то, от 19 до 21 года, верно? При этом вы будете помнить всё, что знаете сейчас.

— Зачем вам это? — спросил Артем Дмитриев.

— Это просто. Вы — одни из лучших знатоков IT-технологий в вашей России. И вы смогли бы, если бы согласились, конечно, помочь нам сделать нашу страну одной из ведущих стран в этой области, в 1987 году это еще возможно — с вашими знаниями. Но, повторю, выбор за вами. В таких вопросах никак не обойтись без свободного выбора.

— Позвольте уточнить, — после паузы заговорил Семен, — мы умрем в любом случае, при любом варианте выбора?

— Да, — кивнул Егор.

— Но в случае принятия вашего предложения после смерти мы окажемся в своих молодых телах в 1987 году в вашем варианте реальности?

— Да.

— В случае отказа мы просто умрем и все?

— Да, — в третий раз произнес Соколов.

— Нам надо посоветоваться, — произнес Рубинштейн. Остальные кивнули.

— Без проблем! — улыбнулся Егор, — часа вам хватит? Тогда вот в той сумке кое-какие продукты, если захотите перекусить. А я пока исчезаю.

И исчез. В буквальном смысле слова.

* * *

Советовались они недолго. Собственно, что тут обсуждать? Пусть они не очень верили в воскресение после смерти в своих же молодых телах, но ведь смерти не избежать в любом случае. Поэтому, принимая предложение, они ничего не теряют. На дьявола этот парень не похож, хотя сравнивать, конечно, не с кем. Да и никаких договоров кровью подписывать не предлагает. А потому, надо соглашаться, поскольку в этом случае они ничего не теряют, а, возможно, если все получится, будет очень интересно. Кто не мечтал вернуться в свою молодость со знаниями и опытом зрелого человека? Конечно, женатым было жаль потерять семьи. Но, с одной стороны, они все равно погибнут "там" в любом случае. А, с другой стороны, если реальности одинаковы, просто разошлись, всегда можно жениться на своей жене еще разок. Даже интересно увидеть свою жену вновь молодой. А дети… в той реальности они будут продолжать жить без отца в любом случае. А в этой реальности нарожаем!

А потому, подытожив все плюсы и минусы (минусов, практически не было, было лишь подозрение, что это какая-то подстава и был один важный вопрос), они решили принять предложение Соколова. Решили они это минут за пятнадцать, а дальше Азат предложил, раз есть возможность, искупаться в Атлантическом океане. Чем они и занимались до возвращения их "искусителя".

Тот был пунктуальным и вернулся через час. Как самый старший по возрасту Семен Рубинштейн взялся озвучить общее решение.

— Егор Николаевич, прежде чем мы что-то ответим, мы хотели бы услышать ответ на один, важный для нас вопрос.

— Слушаю вас внимательно.

— Спасите всех людей на самолете! Почему вы это не делаете? Там дети!

Егор вздохнул и предложил присесть. Когда все расселись, он сказал.

— Этого вопроса именно от вас я ждал. Здесь все одновременно просто и сложно. Самое главное, прошу обратить ваше внимание на один очень важный аспект: я никого на этом самолете не спасаю, вас тоже. Все погибнут, вы тоже погибнете. По-настоящему погибнете. Надеюсь, это дошло. Второе. Смерть — часть жизни. Подчеркну: обязательная часть жизни. Смерть точно так же принадлежит этому миру, как и жизнь. А мир таков, каков он есть. А это значит, что все люди, живущие в этом мире, однажды должны умереть, раньше или позже — каждый в свой час. Третье — а почему только пассажиров этого самолета вы просите меня спасти? Почему вы не предлагаете спасти вообще всех насильственно погибающих и ежедневно, заметьте, погибающих людей в мире? Только потому, что они с вами не в одном самолете? Других причин нет? Четвертое. Вы меня с Иисусом Христом не перепутали? Заявляю официально — я не Иисус Христос. Я не могу спасти всех, как Он. Но даже Он сказал, что каждому человеку сначала надлежит умереть. Я делаю, что могу для моей страны и тех людей, которые населяют ее. Да, мы ошибаемся, но пытаемся исправить ошибки. И моя цель — это сделать так, чтобы здесь не случилось "лихих 90-х" вашей истории, чтобы не было развала, безработицы, безобразного обогащения одних и повальной нищеты других. Этой цели я служу. Если вы готовы разделить со мной служение этой цели, то соглашайтесь. Если нет — откажитесь. Скажу вам честно, я не знаю, что будет с вами после смерти, если я не перенесу ваши сознания. Возможно, что-то неизмеримо лучшее, а возможно — ничего вообще. Это уже не моя компетенция. Поэтому, в любом случае решать вам. Я ответил на ваш вопрос?

Друзья переглянулись и Семен произнес:

— Ответили. И мы согласны.

Егор кивнул и сказал:

— Поскольку принцип свободы воли является непреодолимым, это решение должен подтвердить каждый лично.

Они удивились такой трактовке свободы воли, но сделали, как он просил. Тогда Соколов объявил:

— Итак, вы согласны. Кратко повторю, что сейчас вы вновь окажетесь в разваливающемся самолете в тот же миг, в который были оттуда изъяты. Я выполню свое обещание, вы сразу потеряете сознание, поскольку все равно никто никому ничем помочь не сможет. Поэтому смерть ваша не будет омрачена страхом и страданиями.

— Вы сделаете это не только для нас, а для всех людей, находящихся на борту. Иначе я против, — вдруг мрачно заявил Георгий Сухонин.

— Конечно, Георгий Владимирович, — серьезно ответил Егор, — именно так я и собираюсь сделать. Хотя бы последних страданий я помогу избежать всем.

Георгий лишь кивнул.

— Скажите, Егор Николаевич, — это уже Игорь Романов, — а мы можем взять с собой наши ноутбуки? Или, хотя бы, смартфоны? Это бы очень помогло в работе.

— К сожалению, нет, ничего вещественного перенести нельзя. Иначе мы бы тут развернулись! Только ваша память у вас сохранится, это я обещаю. До встречи!

И они вдруг оказались в самолете. Они сидели в своих креслах и, обернувшись, смотрели на разваливающуюся обшивку самолета. Азат хотел что-то сказать, но вдруг обмяк, потеряв сознание. То же самое практически одновременно случилось с каждым, кто был на борту, включая экипаж. Поэтому самолет разваливался и падал в полной тишине. Если, конечно, не считать, свист ветра и грохот ломающегося железа. Все люди на борту умерли без страха и страданий, как и было обещано.

Глава II

Июнь в 1987 года в Москве выдался, по большей части, теплым и солнечным. С середины месяца летал тополиный пух, от которого страдали аллергики, а остальные воспринимали как нечто привычное, как признак того, что на дворе первый месяц лета. А у школьников и студентов еще и начало каникул.

Тёма Дмитриев, Жора Сухонин, Азат Гайнутдинов, Игорь Романов, Петро Василенко, Сёма Рубинштейн и Ярик Ивашкевич, в прошлом будущем заслуженные специалисты, кандидаты и доктора наук, а сейчас вновь молодые и веселые студенты 3-го курса факультета вычислительной математики и кибернетики МГУ, вновь собрались всей компанией на даче у Жоры Сухонина. По воскресеньям здесь отдыхали его родители, а всю неделю дача была свободна для забав их отпрыска. Только вот в этот раз особых забав не было, поскольку в теле двадцатилетнего студента находилось сознание сорокавосьмилетнего доктора наук. Родители, правда, не могли нарадоваться тому, что сын, наконец, за ум взялся — стал серьезнее и ответственное.

Сегодня они затарились пивом и мясом — решили соорудить шашлык. За шашлык, конечно, взялся Азат. Он почему-то считал сам себя непревзойденным мастером по приготовлению шашлыка. Остальные только посмеивались, но не мешали. Шашлык у него получался съедобным, а что еще надо?

Доставались бутылки и новомодные импортные алюминиевые банки с пивом, а разговор у них всегда был об одном и том же. Вот, они, так сказать, прибыли на место. На дворе не 2015, а 1987 год и теперь они граждане не Российской, а Европейско-Азиатской Федерации. Что первое время было прикольно: нет никаких разногласий по газу с Украиной, нет никакого "батьки" в Белоруссии. Одна страна, как и в их детстве и юности. Правда, нет остальных республик, но оно пока не сильно ощущается. Здесь даже Калининградская область не анклав, а вполне себе часть территории Федерации с единой границей. Литовцы, конечно, возмущены, но в целом мировое сообщество не сильно ругается. Все же, ситуация совсем иная. Нет ничего подобного "лихим 90-м" и даже концу 80-х, власть крепка и сильна. Предприятия, как работали, так и продолжают работать, их даже стало больше, за счет благовременной передислокации важнейших заводов в пределы бывшей РСФСР. Зарплату платят как обычно: пятнадцатого числа — аванс, первого числа каждого месяца — получка. Открываются совместные предприятия и филиалы западных компаний. Кажется, пока все довольны. Запад доволен "победой" и открывшимся новым рынком, ЕАФ довольна сброшенным балластом в виде союзных республик и притоком западного капитала. Европейско-Азиатская Федерация по-прежнему занимает практически 1/6 часть всей земной суши.

В общем, вроде, все неплохо, в сравнении с прошлым вариантом. По крайней мере, на взгляд обывателя. Но вот о них как будто забыли, а ведь они уже четвертый месяц здесь! Сначала было интересно — снова знакомились с однокурсниками, ведь некоторых даже и на лицо уже не помнили, не говоря уже, чтобы по имени. Столько лет прошло! Разговаривали с теми, кто в их реальности давно умер (как и они сами, впрочем), любовались на красивых девчонок, сами упивались молодостью и здоровьем. Забытые уже ощущения, яркие краски, свежие вкусы — как же все-таки много теряешь в зрелом возрасте! А что получаешь взамен? Опыт, знания — да. Но в придачу — болезни, усталость, ослабление чувств и иммунитета, цинизм и прочие "радости". Недаром же говорят в народе: если бы молодость знала, если бы старость могла! Давняя мечта для них осуществилась, они получили в одном флаконе молодость, знания и опыт. И все это, такое впечатление, никому не нужно. Кто будет слушать студентов — третьекурсников? Они теперь даже будущего не знают, ибо его изменили до их прибытия. А того будущего, что известно им, здесь не будет. Да, приятно осознавать себя самыми лучшими специалистами в мире по IT-технологиям, которые знают такое в этой отрасли, до чего всем остальным специалистам в целом мире еще десятилетия трудиться и трудиться! Но толку, если их знания никому не нужны?

Об этом они, собственно, и говорили, как и почти все последние четыре месяца.

Азат уже принес первые шашлыки — с пылу, с жару, когда у ворот остановилась черная "Волга". Все насторожились и уставились в ту сторону. Вот открылась калитка, и заглянул человек, которого все уже так долго ждали.

— Гостей принимаете? — крикнул Егор Соколов.

Все молча уставились на него. Тот все же вошел и, усмехнувшись, произнес:

— Право слово, мне даже неудобно. Чувствую себя писаной красавицей, поразившей сердца неискушенной молодежи.

— Заходите, Егор Николаевич, — на правах хозяина дачи, произнес, наконец, Жора Сухонин и добавил, — давно не виделись.

— Прошу прощения, — ответил Соколов, — новое государство только строится. Дел столько, что не знаешь, за что хвататься.

— Пожалуйте к столу! — крикнул Азат, сверкая белыми зубами на смуглом лице.

— Спасибо, с удовольствием! Я уже забыл, когда последний раз ел.

— Значит, вы вовремя!

И началось застолье — молодое, веселое, шумное. Кто-то протянул Соколову банку с пивом, но тот покачал головой:

— Нет, после воскрешения не пью и не курю. Хватило всего этого в той жизни.

— Так вы тоже?! — закричал Азат так, что на него зашикали.

— А я вам не говорил? — удивился Егор.

— Нет, — замотали головами все.

— Ну, если коротко, я в той, нашей с вами общей истории дожил до 2020 года и умер. Но перед этим мне было сделано предложение. Такое же, как и вам. И вот я здесь с июня 1984 года, то есть, уже три года как.

— Кем вы там были? — спросил Игорь.

— Никем, — просто ответил Соколов, — извините, но мне не хочется об этом вспоминать. Впрочем, чего уж там скрывать, все свои! Там я был вначале, как и вы, студентом, потом учителем математики, а потом… Когда началась Перестройка, не смог встроится в новые реалии. Лишился семьи и работы, запил, — Егор вздохнул, — в общем, к 2020-му году я уже много-много лет был на самом дне общества — бомж и конченый алкоголик, жил в подвале, питался чем попало и целыми днями был занят поиском выпивки. Как и вам, мне сделали предложение на самом пороге моей смерти — сердце не выдержало. Я согласился.

— А вам кто сделал предложение? — спросил Жора с интересом.

Егор откусил от шашлыка и долго молча жевал. Все остальные тоже молчали, надеясь услышать ответ. Наконец, Соколов прожевал, улыбнулся и сказал:

— Вы его все равно нее знаете.

— Жаль, — протянул Артём, — было бы интересно. Скажите, Егор Николаевич, а много нас здесь… таких?

— Все "такие" здесь, других нет, — ответил Егор, — хотя есть еще несколько человек на самой верхушке власти, которые в той реальности еще не умерли, но которым в этой реальности была открыта их память и опыт из той реальности вплоть до 2020-го года. Их меньше, чем пальцев на одной руке. Но именно с их помощью и удалось сделать то, что сделано.

Все опять замолчали, переваривая сказанное. Наконец, Соколов, оглядев всех продолжил:

— У меня для вас есть нечто гораздо более интересное. Хватит о прошлом, лучше давайте о вашем будущем.

Все оживились и навострили уши.

— На уровне правительства ЕАФ принято принципиальное решение. Специально для вас создан отдел передовых технологий в НИВЦ МГУ. Формально ваш отдел является частью НИВЦ, фактически же — самостоятельная и не подчиняющаяся никому в этом центре единица. Ваша задача — фонтанировать идеями и продвигать эти идеи в жизнь. А уж мы поможем, поверьте. Задача максимум — сделать ЕАФ лидером в области IT-технологий. Зарплату обещаю высокую сразу, а когда и если будут результаты, тогда вообще будут совсем другие деньги, которые даже в США вам не предложат. Ну и звания, почести, понятно, тоже. Собственные квартиры, чтобы не жить с родителями или в общаге МГУ, тоже организуем. В общем, обеспечение ваших запросов — наша проблема, воплощение передовых информационных технологий — ваша проблема.

— Но мы же еще студенты, — спокойно сказал Петро.

— Ах, да! — хлопнул себя по лбу Егор.

И потянулся к своему портфелю.

— Вы просто забыли, — улыбнулся он, — вы же экстерном защитили свои дипломы и сдали все экзамены. С чем я имею честь вас поздравить и вручить красные дипломы!

Друзья захохотали, а Сёма от всех прочувствовано произнес:

— Вот за это огромное спасибо! Если бы вы знали, как это занудно — зубрить давно устаревшие для нас знания!

— Когда приступаем к работе? — крикнул Азат.

— Да хоть сегодня! — развел руками Соколов, — ваши пропуска НИВЦ в ваших дипломах. Документы на вас в отделе кадров. Приходите, поступайте на работу, получайте ключи от лаборатории. После этого пишете список необходимого вам оборудования и передавайте его мне. Вот моя визитка. Если такое оборудование хоть где-то сейчас в мире уже существует, оно будет у вас.

— За это надо выпить! Ура! Поработаем! Дадим всем жару! — зазвучали со всех сторон голоса. А Егор, продолжая улыбаться, впился зубами в мясо.

Еще немного помолчали, отдавая должное кулинарному мастерству Азата. А потом Семен Рубинштейн вдруг сказал:

— Егор Николаевич…

— Давайте просто — "Егор" и на "ты", — перебил его Соколов, — ведь мы же с вами ровесники!

— Ок, — согласно кивнул Семен.

— Так что ты хотел спросить?

— Знаешь, Егор, у меня кое-что не складывается. Если судить по моим впечатлениям, то ты в этом мире далеко не самый последний человек. Ты обладаешь некими сверхспособностями, которые, как мне кажется, отсутствуют у других, что дает мне основание предположить, что твой, скажем так, перенос в эту реальность, был несколько иным, нежели наш. Я прав?

— Ну, допустим, — Егор кивнул и потянулся за зеленью.

— Вопрос такой, — Семен уставился в глаза Соколову, — почему ты просто старший лейтенант?

— Ах, вот оно в чем дело, — протянул Егор.

Все с интересом, в который уже раз уставились на него. Было видно, что этот вопрос каким-то образом уже обсуждался в их компании.

— Отвечу так, — Егор вздохнул, — я не тот человек, который может руководить государством.

— Почему? — раздался чей-то вопрос.

— Потому! — рассмеялся Егор. — Родился таким. Понимаете, не может человек, который ничего не добился в том варианте истории, чего-то добиться в этом.

И вновь прозвучало:

— Почему?

— Потому-что, — опять грустно вздохнул Соколов, — если бы во мне было что-то такое, такие способности, то я и в том варианте истории обязательно вылез бы наверх, а не спился как последний м…к. Люди не меняются, даже получив второй шанс, даже получив необычные способности. Помню, мне было смешно читать разные книги в жанре фэнтези или альтерантивки в той истории о том, как простой студент-недоучка и полный недотепа, попав в другой мир, становится великим магом или императором. Так не бывает, ребята. Если бы у него были такие способности, они обязательно проявились бы и в его первом мире. То есть, если человек лидер, он будет лидером в любом мире и на любом месте. А если он недотепа, то будет недотепой везде. Поэтому, попав сюда, я даже не стал и пытаться пробиться во власть — не мое это, не справлюсь. Но у меня была возможность использовать тех, кто и в том мире пробился на самый верх, то есть — ярко выраженных лидеров, доказавших свое лидерство всем. На них я и сделал ставку, дав им их же память, их же знания и их же опыт до 2020 года. У них это в любом случае получится гораздо лучше. Я ответил на твой вопрос?

Семен лишь задумчиво кивнул.

Глава III

Пока они разговаривали, было совершено покушение на Председателя КГБ ЕАФ Владимира Путина. И его бы опять убили, как в предыдущей истории, если бы не запас здоровья, вложенный в него когда-то Ольгой. Но даже этого запаса не хватало. Убивали со знанием дела. Всего переломанного, с множественными ранениями, с дважды сломанным позвоночником, с почти оторванной ногой его увезли в больницу и сейчас лучшие врачи делали все возможное.

Егор узнал об этом, когда они с водителем направлялись в Москву, вдоволь наевшись шашлыка, приготовленного Азатом. Сообщили прямо в машину по радиотелефону. Услышав трагическую новость, Егор приказал ехать прямо в "кремлевскую" больницу, на улицу Грановского.

Подробности он узнал позже. Оказалось, подложили мощный фугас на дороге, ведущей к Центру Специального Назначения КГБ, прикрыв сверху асфальтом. Дорожники работали недели две назад, ставили "заплатки", Егор видел их, когда проезжал, но тут же забыл. Вспомнил только сейчас. За все это время он множество раз проезжал это место, но охотились не на него. И вот, очевидно, дождались запланированную жертву.

А пока прямо из машины он позвонил полковнику Немировичу. Слава Богу, тот был у себя в кабинете.

— Здравствуйте, Николай Вениаминович!

— Здравия желаю, Егор Николаевич, — ответил тот.

— Слышали уже?

— Да.

— Корочки мои помните?

— Конечно.

— Тогда слушайте приказ: немедленно приступайте к расследованию покушения на Путина. С вашим начальством я все решу.

— Есть приступать к расследованию!

— Очень надеюсь на вас, Николай Вениаминович!

— Немедленно выезжаю на место преступления.

— Хорошо. Тогда, до встречи, и Соколов положил трубку.

* * *

Машина приближалась к Москве, а Егор обратился к водителю:

— Я подремлю, хорошо? Разбудишь, как приедем. Вот, возьми деньги, остановишься возле магазина и купишь еды побольше — самой калорийной, икры там, масла, хлеба, сырокопченой свиной грудки и т. д.

— Так точно, сделаем, — ответил тот.

И Егор закрыл глаза.

* * *

Нараяна открыл глаза и осмотрелся. Яркие звезды по-прежнему сияли вокруг, составляя длинную косу его возлюбленной супруги Лакшми.

— Здравствуй, Счастье! — ласково произнес он.

— Здравствуй, тот, в ком люди находят убежище, возлежащий на водах вечности, супруг мой возлюбленный!

— Мне больше нравится — Воплощенный аспект Святого Духа, движущийся над водами Творения. Ибо это ближе к истине. Убежище люди находят лишь во Христе.

— Ты как всегда прав, дорогой. Что-то случилось, тебе приснился плохой сон?

Нараяна засмеялся, целуя Лакшми:

— Ты знаешь, солнце мое, что мне не снятся плохие сны, ибо я не разделяю творение на плохое и хорошее. Просто не могу решить, что делать с одним человеком, можно ли позволить ему обрести счастье успокоения или он должен еще продлить свой путь в мире страданий.

— Все же ты очень заботишься о людях, тебе не зря дали твой титул, — погладила его по щеке Лакшми.

Нараяна впился долгим и нежным поцелуем в ее губы. Потом откинулся на спину и задумался.

— Ты уже все решил! — засмеялась Лакшми.

— Оля, ты мне нужна там.

— Как пожелаешь, Егор, супруг мой. В человеческом теле есть свои прелести.

Нараяна вгляделся в маленькую планету Земля, возлежащую в цветке лотоса, стебель которого тянулся из его пупка. Земля стала приближаться в его глазах все быстрее и быстрее, масштаб все увеличивался. И вот уже стала видна черная "Волга", заворачивающая на улицу Грановского. А внутри ее маленький человечек, дремавший на переднем сиденье. Его расслабленное тело надвигалось с огромной скоростью, и в это время кто-то потряс его за плечо.

* * *

— Товарищ старший лейтенант, просыпайтесь, подъезжаем! — говорил водитель, осторожно потряхивая Соколова за плечо. Перед глазами в последний раз мелькнул далекий образ с волосами из звезд, и Егор открыл глаза.

* * *

Учитель нарисовал на песке еще одну линию, закруглил ее и звонко засмеялся. Возвращавшиеся с колодца две молоденькие девушки с кувшинами на плечах, посмотрев на Него, одновременно прыснули звонким смехом и зашептались:

— Ты знаешь Его?

— Это Сын плотника Йосефа и его жены Мариам.

— Он не женат?

— Точно нет, я бы знала!

— А ничего так, хорошенький!

И обе опять звонко засмеялись.

Учитель с улыбкой посмотрел им вслед, и вновь склонился над рисунком. Странный какой-то это был рисунок. Там был огромный город, построенный не иначе как богами, по улицам которого мчалась крохотная черная колесница без коней — ведь рисунок был живой!

— Хорошо, Нараяна, Я принимаю твое решение. Пусть еще живет, — прошептал Мессия и услышал тихий шёпот, пришедший ниоткуда: "Благодарю Тебя, Господи!".

Учитель поднял голову и посмотрел на палящее солнце Палестины. И в это время раздался голос Марфы:

— Учитель, идите есть, я все уже накрыла!

— Ты молодец, Марфа, — крикнул Он, поднимаясь, — уже иду!

* * *

Владимир Путин, молодой Председатель КГБ молодой Федерации после операции, сделанной ему лучшими хирургами, лежал в отдельной палате реанимации, введенный в искусственную кому. Врачи сделали все, что могли, но никто из них, положа руку на сердце, не верил, что он выживет. Слишком сильны были повреждения, после таких обычно не выживают. Если только чудо…

Операционная бригада отдыхала в ординаторской после многочасовой операции — уставшие, сделавшие все, что могли, даже чуть больше люди, но не верящие в то, что это спасет пациента. Поэтому курили молча, когда открылась дверь, и вошел молодой человек в штатском. Все устало обернулись на него.

— Извините, что беспокою вас, но я буквально на минуту, — произнес тот, — моя фамилия Соколов. Пожалуйста, без медицинских терминов честно ответьте на простой вопрос: он выживет или нет?

Никто не отреагировал, но вошедший продолжал стоять. Наконец, один из врачей открыл рот:

— Честно, говорите? Если честно, то я лично не верю. Мы не боги… Но всякое случается, так что, будем надеться.

— Понятно, — констатировал назвавшийся Соколовым и, попрощавшись, вышел.

* * *

Егор прикрыл дверь ординаторской и прошел в реанимационное отделение. Перед палатой Путина сидела охрана — те самые ребята, которых он когда-то вытащил из крепости Бадабер. Подойдя, Соколов пожал каждому руки и молча прошел в палату. Охрана и глазом не моргнула. С их точки зрения, если не доверять Егору Николаевичу, то доверять вообще нельзя никому, даже собственной матери. Закрывая дверь, Егор коротко бросил:

— В палату не заходить и никого не пускать.

Путин лежал на высокой реанимационной кровати, искусственные легкие равномерно качали воздух, что-то в такт попискивало и светилось на расположенной рядом аппаратуре. Егор долго стоял и смотрел на Путина, размышляя, что делать. С одной стороны ему было очень жалко этого человека, уже пережившего одну полноценную смерть, и ему очень хотелось пожалеть его, отпустить из этого мира скорбей, вырвать из круговорота страданий, но время сейчас в этой стране слишком неподходящее для такого милосердия. Нет, он вовсе не разделял точку зрения, что без Путина все развалится, и что замены ему нет. Если надо будет — подберем замену. Но это было неудобно, ВВП в курсе всего, у него есть громадный опыт управления государством, именно этим и ценен. А потому, как его ни жалко, придется оставить здесь, чтобы пахал — Егор усмехнулся — как раб на галерах.

Соколов вздохнул и тихо позвал:

— Оля.

— Я здесь.

Егор поднял глаза, и губы его раздвинула не очень уместная в этой палате, но зато очень счастливая улыбка. Ответная улыбка полыхнула в глазах любимой.

— Справишься? — это был не столько вопрос, сколько утверждение.

— Где наша не пропадала! — голосом с едва заметной хрипотцой, так нравящейся Егору, ответила Ольга.

И в тот же миг она выросла да самого потолка, одежды ее сделались белые как снег на вершинах гор и такие же слепящие, ниспадающие сверкающими складками в пол. Золотой нимб воссиял вокруг головы, а три пары крыльев, раскрывшись, заполнили все пространство палаты. Инкарнация серафима подошла к кровати и склонилась над лежащим на ней человеком, полностью закрыв крыльями всю медицинскую конструкцию.

Это продолжалось вечность, рисунок звезд на небе успел сместиться. Это продолжалось краткий мир, так что секундная стрелка еще не успела перейти на следующее деление. Возле кровати стояла молодая красивая девушка, среднего роста — самая обычная. Но если бы кто-то посмотрел на нее более пристально, то ему вдруг почудилось бы, что за спиной у нее трепещут крылья. Тогда он мотнул бы головой, прогоняя наваждение, и наваждение бы исчезло. Мало ли что кому покажется!

— Он здоров.

Егор молча подошел к Ольге и обнял, крепко прижимая к себе. Зарылся носом в ее волосы, вдыхая такой знакомый, и родной запах.

— Я люблю тебя!

— Я люблю тебя!

И Соколов опустил руки, потому что в них уже никого не было. Они вновь были в палате вдвоем с Путиным. Егор подошел, снял с лица ВВП кислородную маску, отсоединил капельницу, и сел на стул, стоящий рядом с кроватью.

— Владимир Владимирович!

Тот резко открыл глаза и осмотрелся вокруг, остановив свой взгляд на Соколове.

— Егор Николаевич? А где это мы?

— В реанимации кремлевской больницы. Вас же опять чуть не убили, что становится уже традицией, — хмыкнул Егор. — Операция продолжалась восемь часов, но врачи, если честно, не верят, что вы выживете.

И Егор тихо засмеялся.

Путин улыбнулся в ответ:

— Надеюсь, они ошибаются? Я не чувствую себя умирающим. Хотя, такое впечатление, что ангелов я уже видел…

— Да нет, Владимир Владимирович, врачи настоящие профессионалы, они не ошибаются. Да и что им думать, когда привозят пациента, нашпигованного осколками и поэтому больше смахивающего на дуршлаг, с почти оторванной ногой, с переломами всех остальных конечностей, перебитым в двух местах позвоночником и множественными внутренними повреждениями, почти каждое из которых несовместимо с жизнью? Они, конечно, заштопали, что могли, потом ввели вас в искусственную кому. Сейчас поддерживают вашу жизнь с помощью аппаратуры — хорошей, импортной.

— Но я чувствую себя совершенно здоровым!

— Вы и есть совершенно здоровый человек. Вас починили качественно и с гарантией. Но не врачи, у них, к сожалению, нет таких умений. И, пожалуйста, не спрашивайте, кто. Не скажу, извините. Но давайте вместе подумаем над тем, как нам выпутываться из этой ситуации.

Путин подтянулся и сел на кровати, положив подушку под спину:

— Блин, как же хочется есть!

— Это нормально, ускоренная регенерация тканей требует очень много энергии. Вот, я тут принес кое-что, поешьте.

И Егор протянул Путину сверток, за который тот моментально ухватился и, развернув, стал забивать рот всем подряд, что там лежало. Лишь успел перед этим сказать:

— Егор Николаевич, пока я ем, обрисуйте, пожалуйста, ситуацию.

Тот кивнул:

— Вас опять взорвали. Нет у людей никакой фантазии. Правда на этот раз бомба была не в автомобиле, а закатана под асфальт дороги по пути к ЦСН. Очевидно, очень большой мощности. По сути, это все, что я пока знаю. Извините, но я взял на себя смелость и от вашего имени отдал приказ полковнику Немировичу приступить к расследованию.

Путин только кивнул, работая челюстями.

— И вот теперь перед нами задача, заключающаяся в том, как нам снова ввести вас в игру — живого и здорового, не вызывая ненужного ажиотажа и не привлекая внимания мирового разведывательного сообщества.

Путин продолжал поглощать пищу, но взгляд его говорил о том, что он все понял и уже приступил к обдумыванию ситуации.

* * *

Немирович прибыл на место происшествия настолько быстро, насколько это вообще оказалось возможным. Сотрудники следственно-оперативной группы КГБ ждали его, заранее предупрежденные о его прибытии. Вместе с ним приехала и майор Норикова.

— Ну, что скажешь? — здороваясь с майором, старшим у оперов, спросил Николай Вениаминович.

— Да что тут скажешь? — ответил тот. — Начальства в папахах, как видишь, больше чем на мавзолее 9 мая. А в остальном пока работаем. Ясно, что бомба была заложена под асфальт, предположительно, во время недавних строительных работ. Охотились, явно на Председателя, поскольку за это время кто здесь только не ездил! Дорога-то обычная, но через 200 метров поворот на базу ЦСН. Умно сделали, если бы на дороге к ЦСН, работали, то там бы все проверили. А здесь — и дела нет никому, латают дорожники асфальт — ну, работа у них такая, а нам хорошо. Все это время Сам здесь не появлялся, поэтому ездили спокойно. Но как только поехал Путин, так сразу — бам-с! Я думаю, маловероятно, что здесь две недели день и ночь дежурили. Скорее всего, кто-то слил информацию, что товарищ генерал-лейтенант едет. Мощность заряда огромная, видишь, как все разворотило, сколько конкретно — взрывотехники определят. Ну, что еще? Лежка обнаружена в 25-ти метрах от дороги, отпечатков, как ты понимаешь, нет. Следы сняли, конечно, но толку-то? В общем, все будет в отчете. Пока всё.

— Спасибо! — Немирович хлопнул майора по плечу. — Пойду, осмотрюсь.

Тот кивнул и отошел к своим. А Немирович побродил на месте взрыва, воронка была огромная, как от мощной авиабомбы. Сходил к предполагаемой лежке подрывника, но топтаться там не стал — люди занимались делом, осматривали каждый сантиметр.

Картина, в общем и целом, было простой и незатейливой: заложили взрывчатку, закатали сверху асфальтом. Потом ждали сигнала, когда поедет Путин, дождались, взорвали. Скорее всего, никаких следов, ведущих к исполнителям и заказчикам, здесь не найдут. Хотя, посмотрим, ошибаются все, даже суперпрофессионалы, они ведь тоже люди. Такое бывает, хоть и редко.

Он еще побродил по месту происшествия и, напомнив майору, чтобы тот держал его в курсе, поехал в управление. По дороге поделились впечатлениями с Нориковой, которая самостоятельно все осматривала. В предварительных выводах сошлись, да и что тут еще придумаешь?

Что интересно, Виктор Духовченко, водитель Путина, сержант-контрактник, жив, как и охранник — старший сержант-контрактник Сергей Левчишин, ехавший на переднем сиденье. Обоим просто как-то совершенно невероятно повезло, взрывом их выбросило почти на 30 метров, упали в кустарник. Ну, переломы, конечно, множественные, ушибы там, ссадины. Но ничего опасного для жизни.

Ехавшая сзади машина с охраной вообще не пострадала, они на светофоре немного отстали. Что, вообще-то строжайше запрещено и крайне подозрительно. Все на всякий случай арестованы, сидят, дожидаются допросов.

Что ж, предстоит рутинная, но очень важная работа, поскольку очевидцев и даже подозреваемых хватает. Дорожных рабочих уже ищут, как и руководство предприятия. Несколько дней уйдет на допросы. Возможно, даже удастся найти ниточку к заказчику, хотя в такую простоту Немирович не верил.

— Наталья Васильевна, — обернулся он к Нориковой и в очередной раз залюбовался ее профилем.

— Да? — откликнулась та, прерывая его ступор.

— Займетесь водителем и охранником Путина, что были в его машине. Вытяните из них всё.

— Сделаю, Николай Вениаминович.

— Ну, а я займусь задержавшейся охраной. Уж как-то вовремя они задержались.

Еще раз полюбовавшись на майора, Немирович добавил:

— Наташа, пожалуйста, будь осторожна!

Та быстро чмокнула его в щеку и шепнула прямо в ухо:

— Я тебя люблю.

И счастливая улыбка разлилась по лицу сурового полковника:

— А уж как я тебя люблю!

— Тише ты! — прошептала Наталья, косясь на водителя. Тот старательно делал вид, что ничего не замечает.

— Так куда едем, товарищ полковник, в Управление?

— Нет, Володя, давай в больницу, на Грановского.

— Понял!

* * *

Дверь ординаторской вновь открылась, и вошел солидный мужчина в штатском. Он поздоровался и, раскрыв удостоверение, представился:

— Полковник Немирович, следственное управление КГБ.

Врачи только вздохнули.

— Товарищи, — неожиданно начал полковник, — поздравляю вас с успешно проведенной операцией. Путин только что очнулся и попросил есть. Я поражен вашим мастерством и уверен, что Родина тоже оценит его по заслугам.

— Подождите, подождите! — прервал его хирург с седыми висками, — вы что-то путаете, пациент находится в искусственной коме.

На что вошедший лишь улыбнулся:

— Прошу вас пройти в его палату.

После того, как удивленные врачи осмотрели пациента и не нашли на его теле ни одной царапины, ни единого шва, множество которых они еще недавно сами накладывали, у них возникло множество вопросов. Но Путин сел на кровати и, глядя на них, твердо сказал:

— Ранения оказались легкие, поверхностные и вы с ними блестяще справились. Все остальное — государственная тайна, к которой у вас, товарищи, нет допуска. Сейчас вы подпишете документы о неразглашении, внимательно прочитав, что полагается за раскрытие тайны, и забудете о том, что пока еще помните. То же самое сделает весь медперсонал, доставивший меня сюда и видевший здесь. Я благодарю вас за работу, вы лучшие в своем деле, вы спасли мне жизнь. Поверьте, моя благодарность к вам — это не пустые слова.

— Мы просто делали свою работу, — пробурчал тот же, видимо, главный среди них, хирург с седыми висками. Но пробурчал недовольно, ибо на его глазах произошло нечто, что, на его взгляд, именно врачам знать было необходимо. Но гэбэшники как всегда все засекретили!

Поняв его недовольство, Путин улыбнулся:

— Поверьте, в том, что мы скрываем, нет ничего такого, что могло бы быть полезно медицине.

— Но ведь вас вылечили, да еще как вылечили! — воскликнул хирург.

— Верно, но сделали это, если можно так выразиться, не медицинским способом. Поэтому, повторю, от вас не скрывают ничего такого, что было бы связано с вашей профессией. Прошу вас не думать, что Комитет засекретил что-то, полезное для медицинской науки. Уверяю вас, это совсем не так.

* * *

Путин и Соколов сидели друг против друга. Вопрос был один: кто это был? Кто покушался на Путина и, практически, убил?

— В этот раз никаких колдунов, ведьм и тому подобной чертовщины, — говорил Соколов, — это обычные люди. Это дело контрразведки, я ничем не могу помочь.

— Но это точно? — настаивал Путин.

Егор только пожал плечами:

— Насколько я понимаю, точно. Здесь нет ничего непонятного и сверхъестественного. В другом случае, я бы знал. Ну, или хотя бы чувствовал. Здесь все чисто в смысле — это сделали люди, обычные люди, хорошо тренированные и обученные. Наши или импортные.

— Это упрощает дело, — кивнул Путин, — признаться честно, мне так надоела вся эта мистика, что даже приятно иметь дело с обычными убийцами-профессионалами. Кто бы сказал мне раньше, что я буду такому радоваться!

Соколов вежливо улыбнулся.

Глава IV

Они, конечно, были профессионалами. Вот только убийцами они себя не считали, скорее — мстителями. С их точки зрения, они всего лишь выполняли присягу, которую когда-то давали, и в которой четко было сказано: "Я клянусь… до последнего дыхания быть преданным своему Народу, своей Советской Родине и Советскому Правительству. Я всегда готов по приказу Советского Правительства выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Вооруженных Сил, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами. Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся".

И пусть уже не существовало СССР и советского правительства, но что делать, если именно правительство предало Родину? Они считали, что присягу для них никто не отменял, а страна без боя сдана империалистам-капиталистам предателями из правительства. Они помнили, когда все стало меняться и имена предателей для себя определили: Горбачев, Путин, Лавров. По всей видимости, как считали они, Путина завербовали во время его службы в ГДР, а Лаврова во время его работы в США — в ООН. Горбачев же, очевидно, давний агент влияния — из-за денег, власти, славы или по искреннему убеждению, мотивы предателей значения не имели. Важно, что они разрушили великую страну, сверхдержаву, несшую освобождение всему трудовому народу в мире. Да, считали они, все началось еще с Хрущева, когда потихоньку началось перерождение партийной и советской верхушки, что закономерно привело к развалу. Все проблемы последних десятилетий СССР — повальный дефицит, бюрократия, взяточничество, приписки, по их мнения, были этапами плана развала государства.

Они были военными, и они видели, как КГБ совместно с милицией войдя в антисоветский сговор, перешли на сторону предателей. А это значит, что они — последние солдаты СССР, обязаны выполнить данную ими присягу, они — последняя надежда Родины.

Среди них не было офицеров, званием выше полковника. Генералам они не верили, считая, что те их тоже предали. В основном майоры, старшие лейтенанты, капитаны, подполковники и полковники составляли костяк заговора. Всем было, примерно, от тридцати до сорока лет — чуть меньше или чуть больше. Это были люди, выросшие на традициях Советской армии и идеалах коммунизма. Старшим среди них был полковник Главного разведывательного управления (ГРУ) Генерального штаба Вооруженных сил, теперь уже — Евразийско-Азиатской Федерации. Талантливый стратег, которому все пророчили блестящее генеральское будущее.

Вот только есть люди, и таких людей немало, которые честь и долг, как они их понимают, ставят превыше всего. Таким человеком был полковник Шатунов Игорь Артемьевич, потомственный военный, сын и внук офицеров Советской армии.

Он и стал командиром подпольной ячейки борцов с новым капитализмом, костяк которой составляли офицеры, в основном из Восьмого управления специального назначения ГРУ или, как его называли иначе — диверсионного Управления. Но не только, активные сторонники у них были в самых разных частях и родах войск. Всех их связывало прошлое, все они были "афганцами", все по несколько лет отвоевали в Афганистане. Все были злы на новое руководство, которое вывело войска, по их мнению, в тот момент, когда они были уже на пороге полной победы. Все были противниками развала Организации Варшавского договора — по сути, полной капитуляцией перед НАТО. Все были ярыми сторонниками СССР, как оплота мира во всем мире.

Это были настоящие боевые офицеры, поскольку все слабые, морально неустойчивые и, по их мнению, откровенные подлецы "сменили цвет" вообще без проблем. В общем, их можно было бы назвать людьми чести в полном смысле этого слова.

Разработку они решили вести, в первую очередь, по Путину. Почему по нему, а не по Горбачеву? Во-первых, до него добраться все же было легче, чем до президента. Но, главное, как считал полковник Шатунов, проанализировав все доступные сведения, именно Путин был мозгом заговора, приведшего к свержению советской власти. И с этой точки зрения все было логично — порази мозг и все тело уже не опасно.

На совете Общества было решено, что самый простой вариант — это подрыв, для диверсантов работа хорошо знакомая. Поскольку машина Путина очень тщательно проверялась каждый раз, когда он должен был куда-то ехать, то решили установить заряд на трассе. И здесь была сложность, как это сделать, чтобы никто ничего не заподозрил и впоследствии не вышел на исполнителей? Такому диверсантов не учили, обычно их не волновало, что там будет у врагов после исполнения ими своей работы — ушли на свою территорию и они герои. Здесь же было очевидно, что все силы милиции и КГБ будут брошены на их поимку, и искать будут до тех пор, пока не найдут. А что рано или поздно найдут, мало, кто из них сомневался. Поэтому важно было, как можно более затруднить расследование, чтобы успеть исполнить всех трех предателей и тогда, возможно, их уже и искать не будут, ибо все переменится. По крайней мере, надежда на это у них была. Впрочем, в шутку они сами называли себя смертниками. Однако в этой шутке совсем не было шутки.

А здесь как раз ремонтные работы на трассе, недалеко от поворота к ЦСН КГБ. Сразу возникший вариант договориться с рабочими, был тут же отвергнут — первыми, кого начнут допрашивать, несомненно, будут именно эти работяги. И так же несомненно, что они их сдадут. Если же их обездвижить, сделать дело и отпустить, еще хуже — они тут же сообщат куда надо, и тогда вообще все зря.

Решили, что лучший вариант — подкоп, ночью, когда никого на трассе нет и движение минимальное. Да и оставленная на дороге техника, те же асфальтоукладчики, катки и т. д. послужит дополнительным укрытием. Требовалось сделать подкоп под свежую укладку асфальта, что хоть на какое-то время, возможно поведет тех, кто их будет искать, по ложному следу — поиску исполнителей среди рабочих. Потом заложить мощный заряд с большим запасом прямо под свежий асфальт и все это закрепить так, чтобы раньше времени не обвалилось, чтобы могло лежать долго, пока не поедет машина с Путиным.

Работа ювелирная, но для диверсантов привычная, можно сказать — обычная работа, для которой их и готовили. Именно поэтому все прошло без сучка, без задоринки — заложили, дождались, взорвали, ушли. Все, как в учебнике. Однако через пару дней выяснилось, что Путин каким-то чудом вообще не пострадал. И даже у водителя с охранником только переломы и ушибы. И вот сейчас полковник Шатунов выяснял у командира диверсионной группы, как такое могло быть.

— Евгений Олегович, — спокойно, но с напряжением в голосе, спрашивал Шатунов у майора Егорова, — как вы объясните случившееся?

— Товарищ полковник, Игорь Артемьевич, я вообще не понимаю, как это возможно. Мы сработали четко, лучше не сделал бы никто. Там должно было всех разнести на молекулы.

— Не понимаю…, должно было…, - прервал его Шатунов, — что вы как девица оправдываетесь: "Сама не знаю, как он меня уговорил"? Задача провалена, видно, сам дьявол им помогает!

Егоров угрюмо молчал. А Шатунов продолжал размышлять вслух:

— Вы понимаете, что лучшие ищейки КГБ и МВД уже идут по следу, а мы даже задачу не выполнили? Значит, так, приказываю уничтожить Горбачева. Путин сейчас затаился, до него не достанешь.

— Так Горбачев, наверняка, тоже.

— В этот раз будете работать открыто: засада, обстрел из гранатометов, гарантированное уничтожение объекта. Пока не убедитесь, что он труп, с места не уходите. Через два дня прошу доложить мне план действий: позиция, расположение, необходимые средства и снаряжение, количество исполнителей, план отхода. Приказ понятен?

— Так точно, товарищ полковник! Разрешите выполнять?

— Выполняйте. И, прошу тебя, Женя, хоть в этот раз не облажайтесь.

— Не облажаемся, — стиснул зубы майор, сдохнем там, но дело сделаем.

— А вот подыхать, товарищ майор, приказа не было. Нас и так мало.

Глава V

Немирович читал рапорты оперативников. Картина вырисовывалась следующая: кто-то сделал подкоп под трассой и заложил заряд взрывчатки большой мощности, подорванный при помощи радиовзрывателя. Это все, что на сегодня известно. Ну и, конечно, предполагаемые технические характеристики, тротиловый эквивалент, схемы поражения и т. п.

Дорожные рабочие опрошены и уже сейчас понятно, что они ничего не знают. Что, в общем, логично. Привлечь дорожников к подготовке взрыва было бы крайне глупым шагом. Их потом нужно или прятать или убивать, поскольку заранее понятно, что допросов они не выдержат и расскажут все, что им известно. Если еще не сдадут раньше. При расследовании таких преступлений допросов не выдерживает никто, поскольку в выборе методов допросов ограничений нет, главное — результат. Это если расследуют какую-то бытовуху, то, скорее всего, будут соблюдать все нормы, предусмотренные законом. А при покушении на одно из первых лиц государства начальство первым прикажет забыть даже само слово "гуманность". Всех волнует только результат и как можно быстрее. От начальственных звонков и требований выложить преступников на блюдечке у Николая Вениаминовича уже нарастало такое раздражение, что еще чуть-чуть, и он сам сорвется на крик.

Но единственное, что он сделал, так это написал рапорт на имя Председателя КГБ, где попросил оградить его от всяких начальственных понуканий и угроз, иначе он за качество расследования не ручается. После этого все звонки и вызовы "на ковер" прекратились как по мановению волшебной палочки. Стало спокойнее, но Немирович прямо таки физически ощущал сгущающуюся над ним тучу начальственного нетерпения.

Он не спал уже вторые сутки: допросы, версии, заседания. Плохо, что пока не было ответа на вопрос о мотивах. Всем известно, что зная мотив преступления, преступника искать легче, это сразу сужает круг подозреваемых.

Но предположение у него было. Это, конечно, военные. Кто еще может так профессионально разработать и провести такую операцию? Конечно, специалисты, для которых это привычная работа. И еще до него доходили слухи о том, что в армии есть недовольные развалом СССР.

Однако армия — это слишком обще, армия у нас большая. Понятно, что, скорее всего, можно сузить до Московского военного округа. Понятно, что среди них должны быть саперы. Но саперы есть в самых разных подразделениях. К тому же, здесь явно имеет место быть четко спланированная и четко осуществленная диверсионная операция. Стоп! Диверсионная? Хм. Интересно. Это были диверсанты? КГБ, ГРУ, ВДВ? Недовольные могут быть везде. Но логичнее пока сделать упор на ГРУ и ВДВ. Хотя и КГБ упускать из вида не будем. Правда, есть еще ОМОН МВД, туда набирают в основном "афганцев". Наверняка есть и с опытом диверсионной работы, хотя таких, наверняка немного. Таких ЦСН КГБ перехватывает. Но учитывая давнюю неприязнь МВД и КГБ, все может быть.

Но какой мотив? Месть за развал СССР, попытка переворота? Но почему именно Путин, а не Горбачев? Ведь именно он инициатор Перестройки? Или добрались пока до того, до кого было легче? Если так, то будут следующие. И, возможно, следующим как раз и будет Горбачев. Или кто-то другой из нового высшего руководства государства. Возможно, они работают сразу по нескольким целям. И, возможно, времени почти нет до осуществления следующего покушения. Будем исходить из того, что они не дураки и понимают, какая охота на них открылась. А, значит, будут торопиться. Это и хорошо и плохо. Хорошо, поскольку, чем больше спешка, тем больше ошибок. Следовательно, больше шансов на поимку. Плохо, потому, что это жертвы. И, возможно, жертвы, непредусмотренные самими "мстителями".

* * *

Президент ЕАФ Михаил Сергеевич Горбачев искренне считал, что народ его любит. В самом начале Перестройки, еще при СССР, так оно и было. Относительно молодой в череде кремлевских старцев, энергичный. Сам всегда улыбающийся, да еще и везде появляющийся с улыбчивой супругой, любящий поговорить — да еще и без шпаргалки, выходящий прямо в гущу народа — такого в СССР еще не видели. Он умел обещать, а народ тогда еще умел верить.

Но после развала СССР у него появилось много недоброжелателей. Охрана настоятельно рекомендовала ему держаться от народа подальше, но он их не слушал.

Вот и в этот раз начальник охраны просил изменить маршрут, поскольку этим маршрутом следовали уже два раза подряд. Но Горбачеву он нравился, потому что самый короткий, и он велел ехать — мол, они у себя дома и народа своего бояться не надо.

Как обычно, кортеж мчался по безлюдным улицам, но когда уже до Кремля было рукой подать, в самом начале улицы Фрунзе их ждали. Первым выстрелом из гранатомета была взорвана несущаяся впереди милицейская "Волга". И сразу следом пять гранатометов ударили по затормозившему "ЗИЛу" Горбачева и еще три — по машине охраны. Следом полетели ручные гранаты. После этого в машинах не осталось никого живого. Несколько человек в военном камуфляже подбежали к машине Президента. "ЗИЛ" был бронированный, а внутри его кузова была встроена специальная капсула, которая защищала пассажиров от взрыва гранаты. Но нападающие стреляли из РПГ-7 противотанковыми реактивными гранатами ПГ-7ВР с тандемной боевой частью. Она современные танки пробивала как картонные, что уж говорить про "ЗИЛ", пусть даже и правительственный. Но приказ был выполнен до конца: пятеро бойцов, выделив среди месива внутренностей машины тело Горбачева, всадили в него пять полных рожков из АК-74, целясь в голову и грудь — чтобы с гарантией в 1000 процентов.

После чего началась операция по отходу. Все было проделано так четко, слаженно и стремительно, что когда на место происшествия прибыла первая машина кремлевской охраны и милиция, там были только трупы и покореженная, разорванная взрывами техника.

* * *

Немирович бродил на месте преступления, переходя от одной взорванной машины к другой, и размышлял о том, как быстро сбылось его пророчество. Да не просто сбылось, а сбылось с размахом, какого он, признаться, не ожидал. В живых остался только водитель милицейской "Волги". Да и тот, пока не ясно, выживет или нет. Второй милиционер — майор, был убит на месте взрывом гранаты из гранатомета. Погибли также пятеро охранников, включая водителя из машины охраны и трех человек в машине Горбачева: самого президента, охранника и водителя. Всего девять трупов, чего он и боялся. Преступники перешли от точечных ударов к тотальной зачистке. А мертвого уже, как утверждает судмедэксперт, Горбачева буквально изрешетили из автоматов. Головы практически не осталось. Видимо, для полной уверенности, что он не выживет, как в случае с Путиным.

Николай Вениаминович больше не сомневался: это точно военные. Но кто именно? И, главное, зачем? Наиболее перспективной ему представлялась версия, что это, оставшиеся верными советской присяге, офицеры. Но таких, думал он, хватает везде. Однако большинство из них никогда не решится на борьбу. Все же страна осталась страной, она не оккупирована, даже коммунистическая партия не запрещена. Значит, это те, кто привык к риску, для кого риск является частью профессии или даже — основой профессии. То есть — диверсанты. Как ни крути, все равно получается именно так. ГРУ, ВДВ или ОМОН? Или это сборная команда? Вполне возможно. Но должен быть костяк. Мозговой центр. Вряд-ли это генералы. А вот полковники — подполковники, причем — штабные, это очень может быть. Особенно, если они родом из отколовшихся республик. При этом национальность значения не имеет. Скажем, русский, родившийся и выросший в Азербайджане, всегда будет считать своей родиной Азербайджан. Но, поскольку он не азербайджанец, то не просто Азербайджан, а Азербайджан в составе СССР как единого государства. А теперь получилось, что его родина стала заграницей и, тем самым, вероятным противником.

Немирович почувствовал, что он на верном пути. Он, каким-то образом это всегда чувствовал. И его чуйка пока еще его не обманывала.

— Наталья Васильевна! — окликнул он осматривающую взорванную машину Горбачева Норикову.

Так быстро подошла и Немирович, взяв ее за рукав, отвел в сторону и тихо сказал:

— Наташа, займись вот чем. Составь мне список всех подполковников и полковников ГРУ, ВДВ и МВД (последних — имеющих отношение к структуре ОМОН), которые родились и выросли в одной из союзных республик, ставших теперь самостоятельными государствами. И которые сейчас служат в Московском военном округе.

— Сделаю, Коля, — кивнула Норикова, глядя на Николая влюбленными глазами.

— Так я пойду?

— Возьми машину, я с кем-нибудь доберусь.

— Хорошо. До вечера!

— До вечера!

И их руки очень неохотно расцепились, до самого последнего мгновения касаясь друг за друга самыми кончиками пальцев.

Глава VI

Соколов их не обманул, новая лаборатория была оснащена по последнему слову современной этому времени техники. В основном, импортной. Как ее удалось достать, они не спрашивали, даже не задумывались. Не их это дело. Их дело работать так, чтобы сотворить чудо раньше всех. В ноябре прошлого года в США вышла первая версия графического интерфейса Windows 1.0. А их задачей было уже в этом году выпустить что-то, сравнимое с Windows 98 того времени, со встроенным отечественным аналогом Internet Explorer и Outlook того варианта истории, с возможностью устанавливать на рабочий стол веб-страницу (так называемый Active Desktop) и активные каналы.

Другим направлением их работы были мобильные операционные системы, то есть такие, которые могут работают на смартфонах, планшетах, КПК, или других цифровых мобильных устройствах.

Третье направление — создание отечественного аналога интернета.

Работа предстояла огромная, но настолько интересная, что у ребят захватывало дух — стать первыми в сфере информационных технологий во всем мире. Силы их молодых тел теперь хватало на все, не то, что еще совсем недавно!

Они буквально дневали и ночевали в лаборатории, порой здесь же укладываясь спать. Благо комната отдыха с мягкими креслами и диванами и даже с небольшой кухонькой при лаборатории имелась.

Была непривычна, вернее, давно забыта забота родителей, их постоянное беспокойство о том, что они едят, отдыхают ли и т. д. Но это было приятное беспокойство таких еще молодых родителей!

А еще недавно они были приняты самим первым президентом ЕАФ Михаилом Сергеевичем Горбачевым — не тем всеми забытым стариком, которого они помнили, а еще достаточно энергичным, с живой женой Раисой. Что их буквально поразило, так это то, что вместе с Горбачевым их принял не кто иной, как Владимир Владимирович Путин — молодой, который здесь уже сейчас Председатель КГБ ЕАФ.

Когда случилось покушение на Путина, они были сильно обеспокоены, но быстро выяснилось, что он выжил. И тут, сегодня утром следующая плохая новость — погиб Горбачев, врачи ничего не смогли сделать. Когда прибыла скорая помощь, он был уже долгое время мертв, так что никакие реанимационные мероприятия не имели смысла.

И вот теперь интеллектуальная молодежь, забросив работу, сидела в комнате отдыха и обсуждала перспективу. Если проще: как все случившееся отразится на них самих и на их работе? Были высказаны разные предположения, каждое из которых вызывало споры и столкновения мнений. Были выпиты литры кофе и выкурены пачки сигарет. Азат даже сорвал голос. Но истина все никак не хотела рождаться, сколь они ни тужились.

И тут дверь открылась, и вошел Соколов. Поздоровавшись, он первым делом открыл все форточки, поскольку для некурящего Егора атмосфера комнаты отдыха напоминала ад, и хотелось надеть противогаз. Подумав, он еще и дверь открыл, чтобы сквозняком быстрее выносило дым. После чего укоризненно покачал головой:

— Друзья мои, вы же из 2015 года, должны бы понимать, как вредно курение для организма! Пусть в этом времени еще до этого не очень додумались.

Айтишники смущенно затушили сигареты. Соколов улыбнулся — ну, совсем как дети!

— Небось, гадаете, как последние события отразятся на вас и что теперь вообще будет?

— Ну, что-то типа того, — с вызовом ответил Азат осипшим голосом.

— Вот именно поэтому я и зашел к вам.

Все насторожились.

— Хочу успокоить: для вас ничего не изменится, ваша задача остается в силе, ни один наш с вами уговор не потеряет своего значения. Преступников найдут, брошены лучшие силы, поверьте. А президента выберут нового, я уверен, достойного. Так что, уважаемые лучшие IT-специалисты в мире, спокойно продолжайте работать, а страна обеспечит вас всем самым лучшим, в том числе — зарплатой. Вы и сейчас получаете больше, чем президент, а что будет, когда мы увидим реальные результаты? Поверьте, никакая страна мира не предложит вам лучших условий. Как говорилось в рекламе прошлого будущего: "Если найдете лучшую цену, мы дадим вдвое больше". А сейчас, извините, вынужден вас покинуть — дела.

И Соколов, попрощавшись со всеми за руку, ушел. Ребята, еще немного пошумев, разошлись по рабочим местам.

* * *

Егор шел по коридорам института усталой походкой человека, на которого разом свалилось множество проблем. Если бы кто знакомый увидел его сейчас со стороны, он дал бы ему не двадцать три года, а, пожалей, за тридцать. Бессонные ночи последнего времени обострили скулы и под глазами появились мешки. Он буквально чувствовал на плечах своего молодого тела навалившийся на него почти шестидесятилетний совокупный возраст двух таких разных своих жизней.

Чтобы отвлечься, он вспомнил недавнюю встречу с родителями, когда уже стало возможным перейти на легальное положение. Их родные лица, просьбы матери уволиться из КГБ, поскольку второго такого задания она точно не переживет. Крепкую руку отца и его понимающий взгляд — кто-то должен это делать, так почему не его сын? Он, конечно, заметил новенькие капитанские погоны на плечах Егора, и когда мать вышла на кухню, обнял его и поздравил.

— Я горжусь тобой, сын!

И эти слова отца были самой лучшей наградой для Егора. Вовсе не звание и не очередной орден, а именно вот эти слова, поскольку он очень хорошо помнил о том, что в прошлой исторической реальности родители могли им только стыдиться.

И сейчас, вспоминая это, он почувствовал, как что-то мокрое подступило к глазам. Наверное, соринка попала. Он встряхнул головой и вытер глаза ладонями. Нет времени на рефлексии и переживания, страна, за которую он взял на себя ответственность, в тяжелом положении.

* * *

А страна с искренней скорбью прощалась с последним Генсеком СССР и первым президентом ЕАФ. Да, в этом варианте истории жизни ему оказалось отпущено меньше, но славы среди последующих поколений несравнимо больше.

Сразу после траурной церемонии телевидение показало передачу власти заместителю президента, а теперь уже исполняющему обязанности президента Владимиру Владимировичу Путину. Повторные выборы решили не проводить, поскольку не готова была еще Конституция ЕАФ. А потому Путин должен был исполнять обязанности президента еще почти полтора года, до новых выборов в феврале 1989-го, когда народ сам решит, кого хочет видеть у руля государства.

Вместо Путина первым указом исполняющего обязанности президента новым председателем КГБ ЕАФ был назначен тридцатипятилетний контрразведчик из Ленинграда — Александр Васильевич Бортников. Скажем так — неожиданно для всех и, в первую очередь, для себя самого. Просто вызвали в Москву и сделали предложение, от которого он не смог отказаться. Вторым указом и.о. президента стало переименование Комитета государственной безопасности (КГБ) в Федеральную службу безопасности (ФСБ), а должность председателя — в должность директора ФСБ ЕАФ.

В траурной речи Путин пообещал в кратчайшие сроки найти убийц Горбачева и установить в стране порядок, чтобы никто не мог, как он выразился, украсть у них свободу, выбранную всем народом своим волеизъявлением на референдуме.

* * *

А для Александра Васильевича Бортникова его неожиданный взлет на самый верх системы был настолько неожиданным, что он все последние дни находился в полной растерянности и совершенно не знал, что ему необходимо делать, возложив всю работу на своих заместителей. Все же опыта для такой должности у него откровенно и, можно даже сказать — критически не хватало. И вот, уже к концу рабочего дня срочный вызов к Путину. Александр Васильевич ехал и гадал о том, что сейчас будет. Он ждал этой встречи и надеялся на руководящие указания. Но того, что произошло дальше, он, конечно, не ожидал никак.

В кабинете президента, кроме Путина находился еще министр иностранных дел Сергей Викторович Лавров и какой-то, незнакомый ему парень, совсем молодой даже на фоне их троих, тоже совсем еще не старых для занимаемых ими должностей. Сейчас, в июле 1987 года ему было — тридцать пять, Путину — тридцать шесть, Лаврову — тридцать семь лет. По сути, они ровесники. А это значит, должны хорошо сработаться. Все эти мысли пронеслись в голове Бортникова, пока он заходил, осматривался и представлялся.

Путин, пожав ему руку, сказал:

— Александр Васильевич, Сергей Викторович вам хорошо известен, а вот этот молодой человек, хотя он теперь и, в некотором смысле, ваш подчиненный, еще нет.

И, подведя Бортникова к Соколову, представил того:

— Разрешите представить — Егор Николаевич Соколов, капитан Федеральной Службы Безопасности и мой личный помощник по специальным вопросам. Поэтому, Александр Васильевич, не обессудьте, но, формально принадлежа к ФСБ и числясь штатным психологом Центра специального назначения ФСБ, подчиняется Соколов только лично мне. Так надо, и я уверен, вы скоро поймете, почему.

И, обращаясь уже к Соколову, Путин продолжил:

— Прошу вас, Егор Николаевич.

Тот кивнул, улыбнулся и вдруг кабинет исчез. Перед глазами весь мир слово крутанулся вокруг своей оси и Александр Васильевич вдруг ощутил себя стоящим на песке, на берегу моря. Если точнее, подумал он, осмотревшись, это какая-то небольшая бухта или что-то типа этого. Сразу навалилась жара, и в строгом костюме с галстуком стало неуютно. Однако разве можно обращать внимание на такие мелочи, когда ты буквально ошарашен случившимся? Он просто стоял, смотрел по сторонам и не понимал ничего.

— Александр Васильевич, идите к нам, — услышал он голос Лаврова.

Оглянувшись, он обнаружил что-то типа крытой веранды небольшого деревянного домика, где сейчас стояли Путин, Лавров и Соколов, занятые тем, что активно стягивали с себя пиджаки и галстуки. А Путин стянул и рубаху, обнажив свой спортивный торс борца. Впавший от всего этого в шок Бортников направился к ним.

— Ты, Саня, давай, раздевайся, — по-простецки обратился к нему Путин, — а то спаришься здесь.

Тот кивнул и, стягивая с себя пиджак, растерянно спросил:

— А как это…, в смысле — где мы и как…?

Все засмеялись, а ответил Соколов.

— Александр Васильевич, мы находимся сейчас на небольшом атолловом островке, где-то в Тихом океане. Вдали от всех морских путей и, поверьте на слово, здесь мы защищены от любых видов наблюдений, даже из космоса.

— Но как мы здесь оказались?

— В некотором смысле Егор Николаевич владеет даром телепортации, — спокойно и очень серьезно ответил Путин. Лавров в это время достал откуда-то гитару и бренчал на ней, настраивая, с таким видом, будто он здесь вообще ни при чем.

— Но… — Бортников развел руками, не зная, что еще сказать, — разве это возможно?

— Получается, что возможно очень многое, что вы еще час назад считали совершенно невозможным. Например, сейчас вы получите свою же собственную память о будущем, вплоть до 2020 года. Егор Николаевич, прошу вас!

И Соколов подошел к совершенно уже ничего не понимающему Бортникову.

— Что вы собираетесь делать?

— Поверьте, ничего страшного, — произнес тот и сразу, без перехода, — спать!

И подхватил падающего директора ФСБ, в чем ему помогли подскочившие Путин с Лавровым.

— Куда его? — поинтересовался Лавров.

— Просто подержите минутку, — ответил Соколов, проводя рукой над головой Бортникова. — Ну, вот и все. Просыпайтесь, Александр Васильевич.

Тот открыл глаза и, обнаружив себя в объятьях Путина с Лавровым, вытаращил глаза.

— Ты не подумай ничего такого, Саша, — ухмыльнулся Лавров, — просто ты чуть не упал и мы с президентом тебя поддержали.

И они с Путиным захохотали, отпуская оторопевшего Бортникова.

— Так, — повысил голос президент, — пошли все в дом, там кондиционеры и напитки.

С ним никто не стал спорить и дружною гурьбой они ввалились в прохладный кондиционированный воздух внутри домика. Там расселись за столом, а Соколов достал из стоящего в углу холодильника охлаждающие напитки и пиво.

— Ну, что чувствуешь, Александр Васильевич? — спросил, наконец, Путин.

Тот долго молчал, вслушиваясь сам в себя, но никто это молчание и не подумал нарушить. Наконец. Бортников начал говорить:

— Развал СССР был в 1991 году, потом были "лихие 90-е", разграбление государства, две чеченские войны. Приднестровье, Абхазия, терроризм, Беслан. Президент Ельцин. Вы, Владимир Владимирович, президент с двухтысячного года. Я председатель ФСБ с 2008-го. Украина, возвращение Крыма, Донбасс, санкции. Сирия. Китай — ближний партнер. После 2020-го года ничего не помню. Я тогда умер?

— Надеюсь, что нет, — ответил Соколов, — просто я не знаю того варианта истории дальше 2020-го, а потому и не могу вернуть вам об этом память. Но когда я там умер, вы еще были живы и, по-прежнему, руководили ФСБ.

— Ничего не понимаю! — взъерошил волосы на голове Бортников.

— Ничего, сейчас объясним, — сказал Путин, — пиво будешь?

* * *

Они еще долго сидели под навесом, обсуждая планы на будущее. Бортников, в одночасье приобретший двенадцатилетний опыт директора ФСБ и члена Совета безопасности государства, сразу почувствовал себя увереннее и принимал активное участие в разговоре. А поговорить было о чем. Перед ними стояла важная задача: не допустить ничего похожего на прежний вариант развития событий, сохранить и приумножить экономический и военный потенциал Евразийско-Азиатской Федерации, не допустить реального снижения уровня жизни людей и еще много-много вопросов.

Потом они купались в Тихом океане, загорали и лишь к вечеру возвратились в кабинет Путина, когда в Москве давно уже была ночь. Вернулись уже как одна команда, готовая к работе и умеющая работать.

Глава VII

Полковник Шатунов поздравил майора Егорова и всю его группу с успешно проведенной операцией. Но оставшись один, он задумался о том, что же это дало им на самом деле? У него вдруг появились сомнения относительно того, а не помогли ли они Путину придти к власти чужими (то есть — своими собственными) руками? Что, в конце концов, дала им эта операция, что изменила в раскладе сил? И сам перед собой он был вынужден признать, что абсолютно ничего. От слова — вообще.

Теперь вся власть у Путина, а этот гэбэшник будет похитрее простоватого и неискушенного во многих вопросах Горбачева. И теперь все их противники предупреждены и следующую операцию провести будет гораздо труднее. Если вообще возможно. Ясно, что, по крайней мере, до Путина им пока просто не добраться. А вот Лаврова устранить можно. Однако проблема в том, что у Шатунова вдруг появились большие сомнения в том, что это так уж необходимо. И еще, своим острым чутьем разведчика он уже ощущал запах приближающейся погони.

Понятно, что пока те, кто их ищет, не знают их имен. Но наверняка они уже логическим путем выяснили, кем они должны быть. А значит, они уже сузили круг поисков. И в этом круге, наверняка есть и он.

Вдруг с тоской нахлынули воспоминания о беззаботном детстве и веселой юности в теплом и солнечном советском Ташкенте. Как эти люди могли предать Союз! Ведь все было так хорошо. Понимая умом, что он идеализирует развалившийся СССР, чувствами Игорь Артемьевич не мог простить этой катастрофы. Его родной и любимый Ташкент теперь заграница! С ума можно сойти от такой метаморфозы. Ташкент, в котором он вырос, который привык считать частью огромной страны, где он впервые поцеловал девочку, ставшую впоследствии его женой. Это же в голове не укладывается! Кто эти люди, вставшие во главе нового государства? Шпионы, агенты врага? А кто еще мог так поступить? Ведь явно было, что разваливали намеренно, готовили заранее. Все эти переброски лучших воинских частей, лучшей техники, самых значимых заводов и предприятий из других республик в РСФСР, ведь это была явная подготовка к ликвидации СССР!

В Ташкенте остались могилы его родителей, то есть они теперь за границей, в другой стране! А может, плюнуть на все, уволиться и махнуть на родину, в Узбекистан? Наверняка, специалиста его уровня с руками оторвет их новообразованное Министерство Обороны. Да и Лида, его жена, очень скучает по солнцу и теплу родного Ташкента.

Но теперь он не имеет на это права, поскольку он взял на себя ответственность за людей, возглавив Сопротивление. Он не может дезертировать, он не может их предать. Если им предстоит погибнуть, он должен погибнуть вместе с ними. И никак иначе. А живым он не сдастся, это он уже решил для себя. При этом, будучи человеком острого ума, он понимал, что само по себе такое решение свидетельствует о том, что в глубине души он не верит в успех борьбы.

Слишком пассивен, слишком инертен народ. Пусть многие жалеют о развале СССР, но большинство этому только радо. Они верят в капиталистический рай, который им обещают. Глупцы. Рай при капитализме возможен только для богатых. А обычным людям при любом строе надо всю жизнь пахать, чтобы поддерживать хотя бы минимальный уровень жизни для себя и своих детей. И даже если их уровень будет неплохим с точки зрения нищих, он все равно будет несравним с уровнем богатых.

Но с Лавровым пока повременим. Полковник приказал всем лечь на дно и затаиться.

* * *

Наталья Васильевна Норикова собрала все сведения о подполковниках и полковниках армии и спецслужб, хоть когда-то имевших отношение к диверсионной работе и родившихся в республиках, ставших сейчас самостоятельными государствами. Таких людей было всего четверо. Трое из ГРУ и один из ФСБ. Двух ГРУ-шников и одного ФСБ-шника она поручила проверить капитану Уткину. А вот четвертого решила проверить сама. Дело в том, что она его знала лично. Давно это было, она тогда еще студенткой была, а он — бравым старшим лейтенантом десантником, еще холостым и очень серьезно за ней ухаживающим. Правда, дальше поцелуев и обнимашек дело не пошло, но расстались они вполне мирно. Его тогда в Германию направили служить, в ГСВГ. А она осталась учиться дальше. Первое время переписывались и даже иногда перезванивались. А потом как-то все затихло. Слышала она, что окрутила его какая-то землячка, тоже из Ташкента, как и он. И звали того гвардейца-десантника Игорь, Игорь Шатунов. Ах, как красиво он умел ухаживать!

Наташа улыбнулась своим воспоминаниям и тихо вздохнула, рассматривая портрет полковника ГРУ с проседью в волосах и очень серьезным взглядом. Постарел, заматерел тот романтический мальчик — старлей. Интересно, он еще пишет стихи? Неплохо, кстати, у него получалось. Строки всплыли у нее в голове, она даже не думала, что еще помнит их:

Если бы знал я, как трудно уснуть без тебя

Ночи длинны и пусты как забытый перрон

Зимний перрон на закате усталого дня

Где-то вдали простучавший последний вагон

Если бы знал я как трудно без холода рук

Мягких ладошек сжигающий пламени лед

Стрелки часов совершают торжественный круг

Не торопя и не медля размеренный ход

Будет ли утро, не знает никто в этот час

Но каждый верит, что солнце, конечно, взойдет

Солнце любви в отражении любящих глаз

С мягкой подушки напротив — ресницами влёт.

И вместе с всплывшими в памяти стихотворными строчками время унесло ее в молодость, когда она, наивная студентка-третьекурсница влюбилась в удалого и сплошь такого романтичного офицера. Юрфак она заканчивала в Ленинграде, в ЛГУ. А он тогда тоже служил в этом величественном и таинственном городе, бывшей столице огромной империи. Ленинград или, как его все называли — Питер, всегда вызывал двойственные чувства у людей, его посещавших. Одни влюблялись в него с первого взгляда и на всю жизнь, очарованные его холодным величием. Другим, так же с первого взгляда, он не нравился и тоже на всю жизнь — своей сырой погодой, частыми дождями и редкими солнечными днями. Они чувствовали себя неуютно и потерянно: промокшие и замерзшие среди надменных и равнодушных дворцов и многочисленных мраморных статуй.

Нет, Наташа была не из вторых. Едва впервые увидев Ленинград, лишь однажды пройдясь вдоль его каналов, она поняла, что это любовь. Она и сейчас, когда выдавался свободный денек, частенько садилась на "Красную стрелу" и целый день бродила по его улицам и музеям, в сладостном оцепенении ощущая, как ее душа сливается с духом этого странного города. Она заходила в кафе "Север" на Невском, и лопала вкуснейшие пирожные — точно такие же, как в студенческие годы. И была счастлива.

Но сейчас она вспомнила, что было время, когда в это кафе водил ее Игорь, оплачивая любовь к сладостям бедной студентки. Она даже засмеялась, подумав, что тогда ей и в голову не приходило, что можно испортить фигуру. Это сейчас после каждого набега на сладости, она со страхом рассматривала себя в зеркало. А тогда, что бы и сколько она ни ела, все оставалась стройной и худенькой девчушкой. Чему, кстати, некоторые ее склонные к полноте подруги завидовали лютой завистью.

Она вспомнила белые ночи и дурманящий запах сирени, когда, забежав в какой-нибудь проходной дворик, они как сумасшедшие чуть ли не часами целовались с Игорем. Потом он читал ей свои стихи, и от каждого из них она была в полном восторге. Наверное, потому что была в полном восторге от автора.

И вдруг она поняла, что ее любовь к Питеру всегда была неразрывно связана с ее давно канувшей в Лету любовью к молодому и, безусловно, героическому в ее глазах старшему лейтенанту. Она почти забыла об этом, но вот сейчас всплыло, накатило, закружило воспоминаниями и все встало на свои места.

Так часто бывает, когда за суетой взрослой жизни, рабочими и домашними заботами мы забываем что-то. А потом, вдруг зацепившись случайным взглядом за старую фотографию, чудом сохранившийся билет в театр или просо засушенный между страницами сто лет не открывавшейся книги листок и, казалось, давно и прочно забытое, захлестывает нас с такой остротой и яркостью, что ты думаешь: Господи, да как я вообще могла забыть об этом?

Говорят, что наша память сама решает, что для нас важно, а что нет. И то, что ей показалось неважным, она убирает на дальние полки своих многочисленных пыльных кладовок, подобно человеку, которому жалко выбрасывать старые вещи и которые он, поэтому запихивает на антресоли или в сарай на даче, в надежде, что — авось, когда и сгодится еще.

Вот и сейчас Наталья, словно решив, наконец, прибраться в старом сарае, вдруг открыла заваленный разным хламом старый сундучок, хранящий память молодости. Открыла его и замерла от нахлынувших воспоминаний. Замерла, да так и сидела, с глупой улыбкой всматриваясь в свое собственное прошлое. Оказывается, оно было такое счастливое, а она и забыла…

* * *

Полковник ГРУ Игорь Артемьевич Шатунов вышел из штаб-квартиры Главного Управления на Хорошёвском шоссе и, отпустив водителя, решил прогуляться. Он был в штатском, а потому ничем не выделялся среди остальных прохожих. Лето баловало солнечными деньками и он, сняв пиджак, закинул его за спину, держа указательным пальцем за петельку вешалки. Галстук же он вообще засунул в карман пиджака, не забыв, впрочем, очень аккуратно его свернуть, чтобы не помялся.

Сегодня он решил проверить, насколько оправданны его подозрения. Вот уже второй день у него было ощущение, что за ним следят. Возможно, это просто нервы, но проверить необходимо. Как разведчик, закончивший в свое время Рязанское высшее Воздушно-десантное командное училище по профилю специальной разведки, а потом и факультет оперативно-тактической разведки в Военной Академии Министерства Обороны, он прекрасно отдавал себе отчет в том, что рано или поздно слежку за ним обязательно установят. Если, конечно, в ФСБ не дураки сидят. А в том, что совсем не дураки, он не сомневался.

Тут сама логика подсказывала алгоритм действий. В первую очередь, под подозрение попадут те люди из среднего офицерского состава, которые родились и выросли в республиках СССР, ставших теперь самостоятельными государствами. А среди них те, кто имеет отношение к диверсионной работе. Он понимал, что под колпак возьмут всех. Именно поэтому он отдал приказ лечь на дно и жить обычной жизнью военнослужащих всей своей группе. То, что он и сам попадет под подозрение, его не очень волновало. Мало ли кого у нас, в чем подозревают! Сразу его не возьмут, показания выбивать не будут — здесь ГРУ за своего вступится. Значит, долго будут следить. И вот тут-то важно ни на чем не проколоться.

Хвост он заметил сразу, его этому очень хорошо учили, а потом и он учил других. Странное дело, обнаружив хвост, он успокоился и даже повеселел. У них на него ничего нет, если бы что-то было, взяли бы давно. А следят сейчас, он уверен в этом, не только за ним, а за всеми теми, кто подходит под версии следствия. Это значит, что беспокоиться особо не о чем — надо просто жить и служить, как самый обычный офицер. Он даже засвистел тихонько мелодию "Наша служба и опасна и трудна…", улыбаясь и щурясь на солнышке. Слишком он засиделся на штабной аналитической работе, поэтому реальное противостояние разведок приятно щекотало нервы.

А навстречу ему шла красивая женщина, где-то немного за тридцать, тоже улыбаясь каким-то своим мыслям. Игорь Артемьевич залюбовался ее фигуркой в ореоле короткого, по моде, платья, и легкой походкой женщины, сознающей собственную привлекательность. Нет, конечно, своей Лидочке он никогда и ни за что не изменит, но полюбоваться на женскую красоту издали — неотъемлемое право каждого мужчины. Конечно, когда не видит жена.

Они шли навстречу друг другу, и по мере сближения лицо женщины все больше и больше казалось Игорю знакомым. А она теперь уже смотрела прямо ему в глаза и улыбка ее, вне всяких сомнений, была адресована именно ему. А когда они поравнялись, он, останавливаясь напротив нее, услышал такой давно забытый голос:

— Привет, Шатунов!

Его губы расплылись в ответной улыбке:

— Здравствуй, Наташа!

* * *

Она долго думала, как подобраться к нему и решила действовать прямо, почти ничего не скрывая. Тщательно изучив его биографию, она сразу поняла, что такого матерого разведчика и, по отзывам, отличного аналитика, ей не переиграть. И поэтому Наталья Васильевна избрала единственно верную линию поведения. Если он враг, он все равно догадается. А если нет, то может очень сильно помочь в расследовании. Наташа долго готовилась к этой встрече и вот, они стоят напротив друг друга:

— Привет, Шатунов!

— Здравствуй, Наташа!

Конечно, он ее узнал, она в этом нисколько не сомневалась. Он, хоть и изменился с возрастом, тоже был легко узнаваем — не перепутаешь. А потому они стояли молча, улыбаясь, и разглядывая друг друга.

— А ты нисколько не изменилась, — он первый начал разговор, — кажется, стала даже еще красивее, хотя, казалось бы, куда?

— Спасибо, — ответила она, — а вот ты изменился — сразу видно, важный начальник?

— Ну, ничего там важного нет. Обычная жизнь служаки. А ты как здесь?

— Тоже по работе.

— По работе? И где ты работаешь?

Она пожала плечами и, внимательно отслеживая его реакцию, ответила:

— В Следственном отделе ФСБ, майор.

— Ничего себе! — на вид совершенно искренне и радостно удивленный, воскликнул Игорь. Ни капли напряженности не промелькнуло не его лице, — Кто бы мог подумать! А я…

— Я знаю, кто ты, — перебила его Наталья, — и именно поэтому я здесь. Нам надо поговорить, Игорь. Мне нужна твоя помощь.

Лицо Шатунова стало серьезным, хотя какие-то веселые искорки по-прежнему светились в уголках его глаз:

— Это не твои люди следят за мной второй день?

— Мои, — просто ответила Наталья.

— Я в чем-то подозреваюсь?

— Пока ты один из нескольких подозреваемых и это обычная проверка.

— Расскажешь по старой дружбе? — весело спросил Игорь Артемьевич.

— За этим и пришла, — улыбнулась в ответ Наталья, — есть здесь, где посекретничать?

— Да как раз за углом не так давно кооперативное кафе открыли. Вроде, неплохо кормят.

— Ну, так веди!

— Следуйте за мной, товарищ майор! — все так же весело скомандовал Шатунов.

— Слушаюсь, товарищ полковник! — в тон ему ответила Наталья Васильевна, думая о том, что или он классный профессионал, или ни в чем не виноват. Впрочем, разве не может быть то и другое одновременно?

* * *

Уединившем в дальнем уголке почти пустого в это время дня кафе, они сделали заказ, и полковник попросил:

— Наташа, давай не сразу о делах, а? Расскажи, как ты жила все эти годы?

— Да как жила? — пожала плечами майор, — Как и все, наверное. На пятом курсе предложили работать в КГБ. Я согласилась, поэтому, после получения диплома пошла учиться дальше.

— Высшая школа КГБ? — то ли спросил, то ли констатировал Шатунов.

— Да, — просто ответила Норикова, — с тех пор и служу в органах.

И предотвращая следующий вопрос продолжила:

— Замужем не была, детей нет.

— Почему? — несколько ошеломленно спросил Игорь.

— По кочану! — весело засмеялась она. — Не сложилось как-то. Но сейчас живем вместе с одним мужчиной, он предлагает расписаться, а я боюсь чего-то. Странно, да? Обычно бывает наоборот.

— Любишь его? — серьезно спросил Игорь.

— Очень! — так же серьезно и честно ответила она.

— Тогда не валяй дурака и выходи за него. Рожай детей, из тебя получится очень хорошая мама.

— Так! — Норикова хлопнула по столу ладошкой. — Обо мне поговорили, теперь твоя очередь.

— А то ты не знаешь про меня все? Ведь наверняка читала личное дело? — прищурился он.

Она лишь неопределенно пожала плечами.

— Я женат, очень люблю свою жену и сына. Полковник ГРУ, работаю в штаб-квартире здесь рядом, — он мотнул головой куда-то в сторону.

— Я всегда была уверена, что ты далеко пойдешь. Генерала скоро дадут?

— Давно бы дали, да должности пока нет подходящей, — на этот раз он пожал плечами, — генералов у нас много, а должностей генеральских мало.

— Стихи еще пишешь? — неожиданно спросила она.

Он с удивлением взглянул на нее:

— Ты и это помнишь?

Вместо ответа она продекламировала:

Мой милый мальчик, мой клоун бедный,

зачем смеёшься над шуткой смерти?

Нам смерть как мать, и мы как дети

всю жизнь стремимся в объятья смерти…

Мы ищем счастье, находим скуку

зеленым змием любви постельной.

И сон кошмарный нам вечно в руку,

как дух печальный зимы метельной.

В мгновенье жизни, в оковах страха

забудь сомненья, мальчонка глупый…

Коль к телу ближе своя рубаха,

а тело наше лишь форма праха…

Он покачал головой:

— Да, пожалуй, это одно из лучших. Но сейчас почти не пишу, не до стихов как-то. Да и Муза-покровительница, видно, с другим поэтом роман закрутила. Они, это музы, такие ветреные!

Он тряхнул головой, как бы отгоняя нахлынувшие воспоминания и произнес:

— Ну, о жизни поговорили, давай теперь о деле. Слушаю тебя внимательно.

Наталья Васильевна, водя ложечкой по только что принесенному мороженому, задумчиво кивнула и посмотрела ему прямо в глаза:

— Я вхожу в состав следственной группы, занимающейся покушением на Путина и убийством Горбачева.

И хотя Шатунов ждал этих слов, внутри у него что-то оборвалось. Все же, была крохотная надежда, что ему не придется обманывать некогда любимого человека. Даже если любовь давно ушла. Но, видно не судьба. Поэтому он удивленно произнес:

— Да ты, Наталья, оказывается, очень ценный кадр. Наверняка, это расследование получили лучшим из лучших, а я никогда не сомневался, что ты именно из таких.

— Игорь, хватит! Не до шуток. Ты один из подозреваемых. Догадываешься, почему?

— Ну, два и два здесь сложить нетрудно. Полковник, диверсант, аналитик, родился и вырос в Узбекистане — идеальный кандидат на роль обиженного развалом СССР мстителя. К тому же не генерал, хотя давно должен бы быть им. Значит, есть обида и на начальство. Все верно?

— Ты и правда отличный аналитик, — кивнула Норикова.

— Много нас таких, подходящих под этот портрет?

— Не очень, но есть несколько человек.

— И что же ты от меня хочешь, майор?

— Я не верю, что это ты, — продолжая смотреть ему в глаза, ответила Наташа. Вернее так: мне очень не хочется верить в это. И поэтому мне нужен твой совет. Это явно военные и кому, как не тебе, лучше разбираться в таких вещах. Поможешь?

— Конечно, Наташа. Даже не сомневайся, помогу, чем смогу. Но только потому, что это ты просишь. Так сказать, по старой дружбе. Потому что мне, если честно, ничуть не жаль ни Путина, ни Горбачева, такую страну развалили!

Полковник Шатунов ни на секунду не поверил бывшей возлюбленной. Он и правда был профессионалом до мозга костей и именно поэтому понимал, что профессионал всегда подозревает всех и никому не верит. А то, что Наташа профессионал было понятно уже из того, что она член команды по расследованию самого громкого преступления, пожалуй, что и во всем мире. И сейчас он восхищался ее блестящим ходом — привлечь его к раскрытию самого себя! И он не смог бы придумать ничего лучшего. И ведь отказать он ей не может, Ай, да Наташка! Ай, да молодец! Здесь важно не переигрывать, не строить из себя ура-патриота вновь созданной Федерации, и говорить как можно больше правды. Это азы разведки: чем больше правды в твоих словах, тем меньше шансов, что ты сам запутаешься в своих показаниях. Поэтому он решил не скрывать ничего: да, недоволен, да обижен, да, не жалеет жертв — получили за дело. Но сам в этом не участвовал.

В это время майор Норикова, благодарно глядя на Шатунова, думала о том, что он ей, конечно, не поверил. Не поверил в любом случае — виноват он или нет. Но пока это неважно. Если это он, то будет всегда под присмотром. Если нет, то она вновь обрела друга и лучшего из возможных помощника.

— Игорь, что ты вообще думаешь об этих диверсиях?

Он поблагодарил официанта, принесшего им кофе, и сделал глоток из своей чашки.

— Кофе здесь неплохо готовят, попробуй! А что касается последних дел, то я бы сказал, что не всегда верны версии, которые напрашиваются в первую очередь. Хотя они, конечно, привлекательны и без сомнения, могут быть верными. Но могут и не быть.

— Мы это понимаем, поэтому работаем по разным направлениям, — ответила Наталья, хотя и не имела понятия о каких-то других направлениях и о том, работает ли кто по ним.

— Если об этом помнить, то в остальном мысль верная. Скорее всего, работали нынешние или бывшие люди из военных диверсантов или спецслужб. У вас, кстати, тоже таких специалистов хватает, хотя и меньше, чем в армии.

— По ним тоже работают, — кивнула Наташа.

— А в остальном я пока ничего тебе не могу сказать. Ты сама, наверняка знаешь гораздо больше. Вот, если бы ты предоставила мне результаты обследования места происшествия. Кандидатуры подозреваемых, которые из наших, тогда… — он с интересом взглянул на Наталью Васильевну.

— Ты же понимаешь, Игорь, это совершенно секретные сведения. Но я обещаю посоветоваться с начальством и, возможно, официально привлечь тебя к работе. А уж тогда…

— Ну, это вряд ли, даже если наши согласятся, — перебил ее полковник.

— Вашим просто прикажут и все дела. Причем, прикажут с самого-самого верха. Так что они встанут по стойке смирно и, преданно поедая начальство глазами, ответят "Есть!".

— Да, действительно, я этого не учел. Ну, что же, попробуй. Мне и самому было бы интересно. Да ведь я через это и себе тропинку к генеральству протоптать могу! Конечно, при удачном раскладе, — подмигнул он.

— Скажи, Игорь, а ты действительно имеешь какое-то отношение к диверсионной деятельности?

— А ты не читала мое дело?

— Нет, ваши не хотят делиться, говорят — военная тайна, — честно призналась она.

— Хм, об этом я не подумал. Хотя, как ты говорила, если сверху прикажут, выдадут все с потрохами.

Он еще раз хмыкнул с каким-то раздражением. "А ведь он очень не любит создавшуюся систему" — четко поняла Наталья — "впрочем, он и не скрывает этого". Само по себе это ни о чем не говорит, конечно. Между "не люблю" и "убью" огромная пропасть. Но закладочку она себе оставила на всякий случай.

Между тем, Игорь продолжал говорить:

— Долгие годы имел самое непосредственное отношение. Но вот уже лет пять или шесть не имею. Работаю по другой части.

— Но ведь знакомые остались?

— Конечно.

Он замолчал, а Наташа смотрела в окно, отмечая конторских топтунов, читающий газету на стенде чуть дальше, на другой стороне улицы.

— Скажи, Игорь, — неожиданно для себя самой спросила она, — как ты относишься к упразднению СССР?

— Плохо отношусь, Наташа, и ты это уже поняла. И по этой причине, кстати, я и нахожусь в вашем списке подозреваемых.

— Из-за того, что родился и вырос в Узбекистане?

— Вероятно, это главная причина, — задумчиво произнес Игорь, — здесь психология, никуда от нее не денешься. Я себя сейчас как в эмиграции чувствую.

"Какой же мой Коля все-таки гений" — подумала Норикова о Немировиче, — "как он моментально все это соединил в своей голове". Но вслух сказала другое:

— Но мы же дружеские страны, там даже наши пограничники стоят!

— Но русских там уже сейчас не любят, а чем дальше, тем эта нелюбовь будет нарастать. Политики обязательно разыграют национальную карту, и мы еще увидим, как славян станут выгонять из их собственных домов и квартир.

— Как-то не верится в такой вариант, — недоверчиво сказала Наташа, — к тому же, они всегда могут уехать к нам, в ЕАФ.

— Как у тебя все просто! — с болью воскликнул он, и Наташа поняла, что сейчас он раскрывается максимально, против своей воли. И он это понимал, но остановиться уже не мог. — Жили-жили, не одно поколение, дома строили, детей и внуков растили, считали эту землю своей, умерших своих в нее хоронили. А тут возьми все, да брось и переезжай на новое место, чужое, где тебя, к тому же, никто не ждет — и начинай все с нуля. Еще молодым туда-сюда, а людям в возрасте как?.

Последние слова он произнес с такой горечью, что ей стало его жалко. Бедный полковник, в одночасье потерявший родину и все, что с ней связано!

— Прости…, - прошептала она.

Он пристально взглянул на нее и кивнул, отворачиваясь к окну. Помолчал и сказал:

— Я попробую тебе помочь, постараюсь прощупать почву среди своих. Но ничего не обещаю.

— Это понятно, — кивнула она. — Но, скажи, ты правда думаешь, что это может быть кто-то из своих?

— А кто же еще? — жестко ответил он. — Не натовцы же, им-то как раз все происходящее на руку — СССР нет, Варшавского договора нет, Германия объединилась и будет капиталистической, впрочем, как и новоявленная Федерация. Конечно, это свои, тут и думать нечего. Вот только кто — так сразу и не скажешь. В армии много недовольных. Кстати, далеко не только из тех, кто родился в других республиках, что бы вы там, в КГБ об этом ни думали.

— В ФСБ, — машинально поправила она.

— Да какая разница! — махнул рукой полковник Немирович.

— Но ты согласен, что работали диверсанты?

Отрицать очевидное было слишком глупо. Только наводить на себя лишние подозрения. Поэтому он твердо ответил:

— Безусловно. Ну, или те, кто имеет навыки диверсионной подготовки. Например, прошедшие Афганистан десантники, особенно служившие в разведывательных подразделениях.

Глава VIII

Полковник Немирович внимательно прочитал отчет майора Нориковой о встрече с Шатуновым. После чего положил его на тумбочку и вытянулся на кровати. Наташа прижалась к нему плотнее:

— Что скажешь, Коля?

Он молча, гладил ее по волосам, по спине, по плечам и думал о том, сразу арестовать Шатунова или устроить игру в попытке выявить всю ячейку исполнителей? Он не знал, как это объяснить: опыт? чуйка? прозрение? или что еще, но в нем все больше укреплялась твердая уверенность в том, что Шаманов и есть тот, кого они ищут. Он пока не готов был объяснить свою уверенность, но и сомнений у него практически не было. Он это, точно он!

Если подумать, то в его аресте сейчас не будет большого смысла, поскольку, похоже, Шатунов из тех, кто своих не сдает никогда. Хотя, конечно, "сыворотка правды" и не таких разговаривала. Николай всегда смеялся, когда показывали в кино, как "наши герои" преодолевали силой воли эту химию. Он точно знал, что это невозможно. Говорят все, без единого исключения. Потому что это именно химия, а не психология. Она действует на всех — подготовленный ты или нет.

Вот "Полиграф", если точнее — детектор правды (или лжи — кому как больше нравится), при определенном навыке, силе воли, умении сдерживать эмоции, специальных тренировках и т. д., обмануть вполне возможно. То есть, человек подготовленный пройдет "Полиграф", не проколовшись ни в чем. А химию, введенную в кровь — нет, потому что она действует так, что все твои навыки уничтожаются, размываются, подавляются.

Но нужно ли это сейчас или правильнее повести игру и потихоньку выйти на всех членов сопротивления? Вопрос интересный. Наверняка, будучи отличным аналитиком, он сразу отдал приказ всем "лечь на дно". А это, в свою очередь, означает, что до особого приказа они будут вполне обычными офицерами, солдатами, ни в чем особом не замеченными. Даже, возможно, наиболее примерными. Ну, не будешь же всех примерных солдат и офицеров арестовывать?

Можно, конечно, как советует Наташа, привлечь его к расследованию. Будет на виду. Но что это даст? Тут надо подумать.

И здесь что-то мелькнуло перед глазами, и Николай увидел, как через открытое окно прямо им на постель упала граната. Действуя на автомате, он резко и очень сильно столкнул Наташу с кровати и прыгнул на нее сверху сам. В тот же миг раздался взрыв, раскаленное железо впилось в его голую спину, и от болевого шока он потерял сознание.

Наташа, еле выползла из-под его отяжелевшего тела и, как была, голая, выбежала в прихожую, схватила пистолет и, прокравшись к окну, осторожно выглянула из-за занавески. Там, во дворе уже собиралась толпа зевак.

Так же, на корточках, она переместилась к Коле, осмотрела его спину, и опять в прихожую — к телефону, чтобы вызвать скорую. Ранения, на ее взгляд, были поверхностные, но врач нужен срочно.

После этого, она быстро оделась и вернулась к Николаю, держа в одной руке пистолет. Села рядом и стала гладить его по волосам, приговаривая:

— Потерпи немножко, мой хороший, сейчас приедет врач и все будет хорошо.

Николай очнулся, застонал, повернул голову и прошептал Наташе:

— Ты хоть трусы на меня надень.

Она хлопнула себя по лбу ладошкой и бросилась к шкафу. Когда вернулась, Немирович почти твердым голосом приказал:

— Шатунова немедленно под арест! Если, конечно, еще не поздно…

Она недоуменно взглянула на него, но он одними губами прошептал:

— Выполнять приказ, майор…

И Наташа опять бросилась к телефону.

* * *

Николай посмотрел в спину выбегающей из спальни Наташи и успел отметить, какая она красивая. А потом вдруг как-то сразу, без перехода полковник осознал себя куда-то летящим, вернее, падающим. Это падение продолжалось уже достаточно долго, когда он, наконец, на что-то мягко приземлился.

Открыв глаза, он увидел прямо перед собой желто-серый песок. Прислушавшись к своим ощущениям, он удивился тому, что у него ничего не болит. Он осторожно сел, а потом и встал. Посмотрел вокруг и не увидел ничего, кроме тянущегося до горизонта во все стороны песка. Взглянул на небо и в восхищении замер: крупные, очень крупные звезды, буквально заполняющие весь небосклон, все пространство вокруг. Солнца не было, но ярких звезд такое огромное количество, что вокруг светло, как днем. Он долго не мог оторвать взгляда от этого сияющего великолепия. Такой красоты он не видел никогда. Каждая звезда мерцала и переливалась различными оттенками светового спектра — голубоватые, желтоватые, красноватые, они как бриллианты сияли в небесах.

Николай осмотрел себя. На нем было надето нечто грубое, напоминающее обыкновенный мешок с прорезью для головы и тянущийся до лодыжек. Больше никакой одежды на нем не было, как не было и обуви. Было не жарко, но и не холодно. Песок был теплый, но не горячий.

Первой мыслью полковника была мысль о том, что он умер, и шевельнулось беспокойство о Наташе: что с ней? Но беспокойная мысль сразу ушла, сменившись пониманием неважности и даже бессмысленности подобного беспокойства. Зачем беспокоиться о том, чего нет?

Он еще раз огляделся вокруг и понял, что никуда идти не надо — везде одно и то же. Сколько бы он ни шел, в какую бы сторону ни направился, всегда и везде будет этот желто-серый песок и сияющее небо над головой. Поэтому, он лег на спину и стал смотреть на звезды.

Сколько он так пролежал, он не знал — может быть, час, а может быть, столетие. Он знал лишь, что может оставаться здесь вечно и никогда не устанет любоваться красотой звездного неба. Ему никогда не наскучит это занятие и его никто не прогонит. Не было ни жажды, ни голода, ни потребности во сне. И он понимал, что так будет всегда, и грудь его переполняло ощущение полного покоя и полного удовлетворения. Он вслушался в себя и не ощутил ничего, кроме тихой радости от возможности лежать на этом песке и смотреть на эти звезды. И больше ничего не имело значения. Это и есть счастье: когда ты ничего не ищешь и не хочешь, но полностью удовлетворен тем, что есть.

Он знал, что исполнится всё, что он пожелает, но никаких желаний у него не было. Ведь желание — это несовершенство, отсутствие того, чего ты желаешь. Он не желал ничего, потому что все, что ему надо, у него было. А всё остальное не имеет никакого значения. Все остальное лишь майя, иллюзия, ввергающая в круговорот желаний и порождаемых ими страданий. Живые существа, вброшенные в мир иллюзии собственными желаниями, страдают, мечутся, чего-то хотят, чего-то достигают, постоянно что-то теряют, мучаются, не понимая, что ничего этого нет. Да и не могут понять, поскольку по-настоящему качественная иллюзия неотличима от реальности точно так же, как достаточно высокая технология неотличима от магии. Находясь внутри иллюзии нельзя понять, что это иллюзия. Лишь вырвавшись из нее, ты обретаешь истинное понимание.

Прошел еще миллиард лет, звезды немного изменили свой рисунок. Он лежал и, улыбаясь, смотрел в небо. Абсолютно счастливый в своей новой иллюзии. Он еще не понимал, что вырываясь из лап одной иллюзии, ты тут же попадаешь в другую. Он так хотел покоя, что получил иллюзию покоя.

* * *

— Как он, доктор?

— По-прежнему. Состояние, напоминающее кому, хотя я не понимаю ее причины. А в остальном все нормально. Спина зажила поразительно быстро, даже следов не осталось. Поразительный случай регенерации! Все остальные органы тоже в порядке, хоть сейчас выписывай.

— Что же делать? — в отчаянии воскликнула Наталья Васильевна.

Доктор устало посмотрел на нее:

— Мы делаем все, что в наших силах.

— Я могу посидеть с ним?

— Конечно. Я бы советовал даже поговорить с ним.

— А он меня услышит?

Доктор лишь пожал плечами и ушел по своим делам.

Наташа зашла в палату, присела на стул рядом с кроватью, на которой лежал Николай, и заплакала. Но потом, вспомнив о том, что, возможно, Коля слышит ее, вытерла слезы и, улыбаясь, прошептала:

— Привет! Вот, решила зайти к тебе, посмотреть, как ты здесь устроился. Вроде, неплохо. Лежишь, отдыхаешь. Можно сказать, как в отпуске в санатории.

И она опять надрывно всхлипнула, не удержавшись, глядя на Николая. Такое впечатление, что его в этом теле не было. Тело лежало, спокойное, оно ровно дышало, грудь поднималась и опускалась. Но оно как будто само по себе. Это было такое неприятное ощущение, что ей стало страшно. Вдруг подумалось, что пока тело пустое, его может занять, кто хочет. И откуда только, скажите, такие мысли в голове последовательно — октябренка, пионерки, комсомолки и члена коммунистической партии? Вроде бы, взяться им неоткуда, а вот, глядишь ты!

— Коля, Коленька, — осторожно дотронулась она до его руки, — ты здесь? Дай хоть знак какой, что ты здесь, Коленька…

Но Николай лежал спокойный и совершенно отрешенный от всего.

"Точно, нет его в теле!" — как обухом по голове.

В это время открылась дверь, и зашел капитан Соколов.

— Здравствуйте, Наталья Васильевна! — поздоровался он с ней как со старой знакомой.

А она, все еще витая в своих мыслях, повернув к вошедшему Егору голову, вдруг спросила:

— Вы не знаете, где Коля?

И сама вдруг смутилась до красноты от такого вопроса. Но Соколов кивнул и, словно не замечая ничего странного в вопросе, спокойно ответил:

— Сейчас поищем.

А она даже не поняла, как ей на такое реагировать. Поэтому просто смотрела, как Соколов подошел к Николаю, провел рукой над его лицом, наморщил лоб, потом улыбнулся, но — как-то озабоченно, и произнес:

— Вы правы, товарищ майор, его нет в теле.

— Как нет?! — тихо ахнула она, — А где он?

— Сейчас поищем, — ни мало не смущаясь, повторил капитан, — только вот, где бы мне пристроиться удобнее, чтобы не упасть?

Он оглянулся вокруг, увидел стоящую у стены кушетку и обрадовался:

— Ага, это то, что мне надо!

И уже обращаясь к Наташе, попросил:

— Не позволяйте, пожалуйста, никому тревожить меня, хорошо?

— Хорошо, — ответила она, воспринимая всё происходящее как сон. А во сне, сами знаете, чего только ни увидишь!

* * *

Егор лег на кушетку, устроился удобнее и закрыл глаза. Привычно мир прокрутился вокруг него и, открыв глаза, он увидел улыбку любимой. Нырнув в ее глаза, он ощутил на своих губах вкус ее поцелуя.

— Долго я спал?

— Ты все еще мыслями в иллюзии, дорогой.

— Да, прости, любовь моя. Ощущение времени — сильная иллюзия, к ней быстро привыкаешь, — улыбнулся он и прижал ее к себе крепче, — сильнее только иллюзия любви у смертных.

— Я долго работала над ней и могу уверенно сказать, что это самая сильная иллюзия. — Она вздохнула, — К сожалению, недолговечная. Оказалось, что во времени ничто не может быть вечным.

— У меня к тебе одна просьба.

— Потом, дорогой, времени у нас нет, а потому спешить некуда. Ты совсем забыл обо мне.

И был взрыв, всколыхнувший все миры во вселенных. Где-то проснулись вулканы и излили из себя тонны кипящей лавы. Разверзлись пропасти и взорвались Сверхновые. Пациенты психлечебниц, игнорировали вкачанные им препараты и продолжали всю ночь биться в судорогах, чем-то отдаленно напоминающих экстаз. По всем планетам Ойкумены в самых неожиданных местах забили родники, давая начало новым рекам. Одновременно триллионы губ прошептали "Я тебя любою!".

И один маленький мальчик, наконец, решился позвонить в дверь своей квартиры, крепко сжимая под курточкой крохотного бездомного щенка. Дверь открыл папа, а мама выглядывала из-за его спины. Мальчик, готовый в любой момент броситься вниз по лестнице, спасая своего нового друга, со страхом достал свое сокровище и протянул родителям:

— Его зовут Друг.

Мама вышла вперед, и осторожно взяв щенка в руки, улыбаясь, сказала:

— Друзьям мы всегда рады.

А папа ласково потрепал сына по голове:

— Заходи уж, будем вас с Другом кормить.

И это самое настоящее чудо! Так подумал мальчик, прижимаясь к папиной ноге.

А где-то там, никто не знает где, два жарких тела распались и раскинули руки по Вселенной.

— Да, мальчик, — прошептали они одновременно, — это самое настоящее чудо!

* * *

Бывший полковник Немирович, а ныне просто безымянная часть Вселенной лежал на желто-сером песке и, не отрываясь, смотрел на пылающие звезды. Он уже почти слился с ними, уже почти чувствовал себя частью — не звезд, нет, — частью их общего сияния. И это было так прекрасно — забыть, наконец, глупую индивидуальность и стать частью бесконечного общего восторга и бессмертного сияния!

Но вдруг что-то стало отвлекать его. Он не хотел этого, он цеплялся остатками разума за звезды, пытаясь сохранить себя частью света, но вдруг все закончилось. Он ощутил свое тело, удобно лежащее на песке, грубость мешковины на обнаженной коже и, застонав, повернул голову.

Рядом, в позе лотоса сидела девушка и ее одежды, казалось, были сотканы из звездного света, которым он был еще мгновение назад. Она покачала головой и сказала:

— Рано.

— Но, почему!? — закричал он.

— Ты еще нужен там, — пожала плечами девушка.

— Ты кто? — спросил Николай. Глупо было здесь соблюдать какие-то правила и называть друг друга на "вы".

— Называй меня Ольгой, — улыбнулась она.

— Коля, — почему-то именно так ответно представился он.

Она засмеялась, а он заслушался. Потом сказала чуть хрипловатым голосом:

— Я знаю, Коля.

И он не стал спрашивать откуда.

— Тебя ждет Наташа.

Наташа! И словно какая-то нить повлекла его в темноту где, через секунду открыв глаза, он увидел над собой склоненное лицо Наташи, его Наташи!

Ему очень захотелось сказать о том, как он ее любит. И она уже начал это говорить, но губы почему-то произнесли совсем другое:

— Шатунова взяли?

Крупные градины слез покатились из Наташиных глаз, она прошептала "Живым не взяли" и бросилась покрывать поцелуями его лицо.

Глава IX

Игорь Артемьевич проснулся среди ночи с мыслью о том, что сегодня придут его брать. Будучи аналитиком, он попытался проанализировать, но чувство анализу не поддавалось. Оно было из тех, которые выручали его на войне, что-то похожее на предвидение. А потому он не стал сомневаться, он стал думать, что делать.

Его группа сейчас "лежит на дне", все связи прекращены. Лично он не знает никого, кроме майора Жени Егорова. Бойцы тоже не знают друг друга, все акции проводятся в масках и без разговоров на посторонние темы. Даже командиры троек знают бойцов своей тройки только по позывным, как и они своего командира. А командиров троек знает Егоров. Егорова же знает только он. И Женя вне круга подозреваемых — коренной москвич, имеет четкое алиби на каждый случай "работы". Если будут молчать, их не найдут. Но если возьмут его, то под химией он сдаст Женю, Женя под химией сдаст командиров троек, а там и на остальных выйдут по приметам.

Значит, он и есть единственный ключ, как и было задумано. И за ним сегодня придут. Бежать он не собирался. Он знал, что рано или поздно его отыщут хоть на краю земли. Вопрос лишь времени. Да и не хотелось ему никуда бежать. Значит, последнее, что он обязан сделать, это позаботиться о жене и сыне. Не будет его, их не тронут, ибо тайну он унесет с собой.

Полковник тихонько встал, в полумраке уличных фонарей долго смотрел на лицо своей ненаглядной Лидочки. Ей будет тяжело, он знал. Но еще он знал, что несравнимо тяжелее ей будет, если его возьмут, расколют и расстреляют. Тогда только уезжать из Москвы, ибо жить с клеймом жены предателя будет трудно. Да и сына в школе затравят. Он не в него пошел, в мать — скромный, слабый, не в ладах со спортом, хотя и отличник по остальным предметам.

Шатунов тихо прошел по коридору и приоткрыл дверь в комнату сына. Тот спал, разметавшись по кровати так, что одеяло свалилось на пол. Игорь вошел в комнату и прикрыл одеялом по подростковому угловатое тело сына. Постоял у кровати и вышел. Зашел в комнату, которая была отдана ему под кабинет и, не включая света, подошел к сейфу в углу. На ощупь набрал шифр, открыл дверцу и достал привезенный еще из Афгана "Стечкин" и глушитель к нему. Подошел к окну и встал, глядя на быстро светлеющее небо. Скоро утро.

"Игорь, ты не прав, — сказал он сам себе, — самоубийца для семьи не намного лучше предателя. Пусть уж лучше будет несчастный случай".

Он положил пистолет с глушителем на место, закрыл сейф, после чего быстро оделся и никого не разбудив, вышел из квартиры. Спустившись по лестнице, он вышел на улицу и глубоко вдохнул свежий утренний воздух. Постоял немного, осматривая давно привычный двор, затем решительно и твердо зашагал вперед.

Полчаса спустя он шел по обочине дороги на встречной полосе движения. На лице застыло решительное выражение, а губы чуть-чуть кривила презрительная усмешка. Полковник Шатунов не боялся смерти, он презирал ее и с радостью бросал ей вызов.

* * *

Лёха Веселов гнал свой ЗИЛ-130, отчаянно зевая и поминутно сплевывая в открытое окно. Его подташнивало, и голова раскалывалась на части. Зато как хорошо было вчера вечером! Но последний стакан явно был лишним! Эх, не умеет он тормозить. Вон, Санек, вовремя свалил и сегодня утром на медицинской проверке весело ему подмигивал, словно и не пил вчера. А его бы точно сняли сегодня с рейса, если бы не знакомая медсестричка Алёна, у которой были на него виды. Он, конечно, принес ей шоколадку "Алёнка", но никакая шоколадка не помогла бы, будь сегодня не ее смена.

Тут Леха задумался об Алене. В принципе, нормальная деваха, можно бы с ней закрутить. Тем более, блат будет при медосмотре. Перспектива так его увлекла, что, кажется, даже похмелье стало меньше мучать.

Этого мужика, шедшего по обочине навстречу, он заметил давно, но не обратил никакого внимания. Ну, идет себе человек и идет, ему какое дело? Уже почти поравнявшись с ним и глядя вперед, на дорогу, Леха краем глаза заметил, как мужика вдруг резко мотнуло навстречу машине. А в следующее мгновение он уже почувствовал как капот его ЗИЛа ударил прохожего, а колеса дважды проехали по упавшему под машину телу. И только после этого Леха ударил по тормозам.

Скорость была немаленькая, поэтому машину занесло. Когда она, наконец, остановилась, Лёха долго сидел, не решаясь открыть дверь, и глядя в боковое стекло на лежащее вдоль обочины тело. А когда все же решился и спрыгнул на дорогу, рядом тормозила взявшаяся непонятно откуда легковушка ГАИ. Лёха опустил голову. Нет, он не собирался скрываться с места происшествия, но так все быстро произошло, что ему казалось, что это всё понарошку, что сейчас все выясниться и он спокойно поедет работать дальше.

Заплетая ногами, он подошел к телу и спросил у сержанта ГАИ:

— Ну, как он, живой?

Тот поднял на него глаза и, отрицательно покачав головой, крикнул напарнику:

— Гришин, вызывай экспертов и труповозку.

Сердце у Лёхи ухнуло куда-то вниз, а желудок, наоборот, полетел к горлу. Он еле успел прыгнуть к обочине, как его начало рвать, выворачивая внутренности.

Сержант в это время нашел удостоверение в пиджаке жертвы ДТП и, раскрыв его, присвистнул. Потом встал, посмотрел на блюющего водителя, подождал, пока он закончит, и позвал к своей машине для составления протокола. Когда тот подошел, то амбре после вчерашней Лёхиной вечеринки тут же коснулось опытного носа инспектора. Он понятливо покачал головой и сунул Лёхе ко рту трубку алкотестера:

— Дыши.

Леха обреченно дохнул. Посмотрев на результат, инспектор перевел взгляд на Лёху и сказал:

— Да, парень, не повезло тебе. Думаю, меньше десятки не дадут.

— П-почему д-десятки? — заикаясь, пробормотал Лёха, — он сам под машину сунулся. Вроде. Или мотнуло его…

— Потому! — твердо ответил гаишник и сунул Лёхе под нос удостоверение сбитого им мужика.

Тот, отчего-то туманящимся взором рассмотрел буквы, произнося их вслух:

— Главное разведуправление Генерального штаба… полковник…

После чего сел на обочину и опустив голову, закрыл ее руками.

* * *

Полковника Шатунова похоронили с воинскими почестями. Осталось непонятным, куда и зачем в такое время шел полковник, но это замяли. Ну, шел и шел, мало ли какие у человека дела. А пьяный водитель его сбил насмерть. Трагическая случайность. И ни рыдающая вдова, ни понурый сын даже представить не могли, что для них все могло быть гораздо, гораздо хуже. Если бы их муж и отец не позаботился о них, не пожалев собственной жизни.

Так думал Николай Вениаминович Немирович, тоже присутствовавший на похоронах. Он не сомневался, что Шатунов все просчитал верно. Но, несмотря на то, что его на этот раз обыграли, у него сохранилось уважение к погибшему полковнику. То, что он сделал, он сделал для своей семьи, и это поступок мужчины.

Через час он докладывал директору ФСБ Бортникову о результатах расследования. Тот молча слушал, потом кивнул, давая понять, что вопросов у него нет.

— Значит так, Николай Вениаминович, вы со своей работой справились как всегда хорошо. Я уже подписал предоставление вас к награде. Жаль, не успели взять Шатунова. Но если он и правда, как вы утверждаете, был мозгом и направляющей силой всей группы, то частично вы свою работу выполнили — лишили их мозга. А потому приказываю: дело об убийстве Горбачева и покушении на Путина в производстве по нашему ведомству прекратить и передать все материалы в ГРУ. Им там виднее, думаю.

— Но…

— Вы приказ поняли?

— Так точно!

Бортников посмотрел еще немного в глаза Немировичу и добавил:

— Извини, полковник, это приказ Президента.

Немирович вышел из кабинета директора с двойственным чувством. С одной стороны, он не любил оставлять неоконченные дела, но, с другой стороны, у него словно груз с плеч свалился. Это дело с самого начала вызывало какое-то отторжение, глубоко внутри ему не хотелось им заниматься.

* * *

Майор Наталья Васильевна Норикова заканчивала составление отчетов, когда открылась дверь, и зашел полковник Немирович. Она встала и сделала шаг ему навстречу. Он оглядел кабинет и, увидев, что они одни, подошел и крепко обнял ее, зарывшись лицом в волосы и вдыхая такой родной запах.

Потом чуть наклонился, и его губы соединились с мягкими и вкусными губами его Наташи. Поцелуй получился долгим, оба не хотели прерывать его первым. Наконец, Наташа, на правах женщины, оборвала это увлекательное занятие и спросила:

— Ну, что?

— Все, Наташка, забрали у нас это дело и, слава Богу!

— Как забрали?

— Как обычно. Приказ президента — передать дело в ГРУ.

— А почему — слава Богу?

— Не знаю, — они присели на стулья возле ее стола, — но я всегда относился к нему двояко. С одной стороны эти люди враги и их необходимо обезвредить. С другой стороны, я их понимаю и…

Он помолчал, задумавшись на минуту, а затем закончил фразу:

— …в чем-то даже им сочувствую. Они солдаты, они давали присягу защищать СССР до последней капли крови. И обвинять их в том, что они не захотели эту присягу нарушить, — он вздохнул, — как-то неправильно, что ли…

Наташа тоже сочувственно вздохнула, но, будучи человеком дела, спросила:

— Так что, мне готовить все дела к передаче?

— Так точно, товарищ майор, готовь! — улыбнулся Николай. — Перефразируя известную поговорку: дело с возу, кобыле легче.

— Это кого ты сейчас кобылой назвал?

— Наш отдел, — быстро среагировал Немирович, сделав невинное лицо.

— Смотри у меня, полковник, — подозрительно протянула Наташа, — впадешь у меня в немилость, сам первый и пожалеешь.

— "От слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься", — обреченно процитировал Николай.

Эпилог I

Часто приходится слышать о том, что в СССР не существовало организованной преступности. Это, конечно, не так. Просто она была не такой наглой и, в отличие от 90-х той истории, которая хорошо знакома читателям, всегда старалась находиться в тени.

В реальности Европейско-Азиатской Федерации пока все было относительно тихо, хотя в других отделившихся республиках организованная преступность быстро набирала силу и проникала на самые вершины власти.

Но и в ЕАФ эта часть общества мечтала об успехах своих вчерашних соотечественников, а ныне уже зарубежных коллег. И вот, практически на самой географической границе Европы и Азии, в славном городе Уфе — столице солнечной Башкирии, было решено провести всеобщий сбор воров в законе. Для этого на весь вечер и всю ночь был снят ресторан гостиницы "Россия" на проспекте Октября, почти напротив Горсовета.

Сюда съехался весь "цвет" преступного мира Федерации, а также уважаемые гости — воры́ из бывших союзных республик, для того, чтобы обсудить то, как им следует дальше жить в изменившейся стране, а заодно и поделить сферы влияния, имея в виду изменение границ бывшего Союза. Всего съехалось 316 человек, наверное, самое представительное собрание преступных авторитетов за всю историю.

После того, как собратья по ремеслу и равные по титулам гости ресторана выпили за воровское братство, за нерушимость понятий, за дружбу и сотрудничество, встречающая сторона зачитала приветственные малявы уважаемому собранию от братвы из лагерей, в которых они отдавали свой голос на усмотрение тому из воро́в, которому доверяли.

Когда отгремели новые тосты за тех, кто держит знамя воровской идеи по тюрьмам и лагерям, слово взял "дядя Слава", для близких кентов — просто "Кирпич", наверное, самый уважаемый и прославленный вор среди собравшихся преступных авторитетов. Владислав Кирпичев родился в 1937 году в Ленинграде. Сразу же после блокады, будучи совсем юным пацаном, стал промышлять воровством. Он был первым "ворóм в законе", который попал в исправительную колонию для малолетних граждан в возрасте всего 9 лет. Следующая ходка у него была уже в семнадцать. И с тех пор на протяжении всей своей жизни он проводил на свободе не больше одного года зараз.

— Братва! — начал "дядя Слава". — Вы все меня знаете. Вы знаете, что я никогда не был падлой, всегда давил козлов и поддерживал честных арестантов. Если кто-то имеет ко мне какие предъявы, пусть встанет и выскажет их при всех.

Кирпич тяжелым взглядом обвёл собравшихся. Большинство просто промолчали, другие же стали кричать:

— Да ты чё, дядь Слава, ты ж уважаемый вор!

Лишь Вячеслав Иваньков, известный вор с кликухой "Япончик" презрительно скривил губы. Не то, чтобы он был против, но считал себя не менее заслуженным авторитетом, нежели Кирпич. Что и говорить, Япончик начал воровать с четырнадцати лет. Коронован был уже при первой ходке в Бутырках. Да и сейчас он был, по сути, главой воровского сообщества Москвы. В общем — столичная штучка, одним словом — москвич! Но и он промолчал.

Немножко и с явным удовольствием послушав славословия себе, любимому, Кирпич махнул рукой:

— Ша, братва! Я не баба, чтобы мне комплименты кидать. Давайте базарить за дело.

И в этот момент распахнулись все двери ресторана и изо всех входов быстро и слаженно зал стали заполнять люди в касках, бронежилетах, с автоматами в руках и большими надписями "ОМОН" на спинах. Раздались надсадные крики:

— Всем на пол!

— Мордой в пол!

— Руки вытянуть вперед!

— Работает "ОМОН"!

Из-за стола тоже раздались крики, но уже другого содержания:

— Атас, менты!

— Кто сдал, сука!?

— Вали их!

Но валить было нечем. По понятиям, на сходку воров нельзя было зайти с оружием. Специальные "пацаны" строго следили за этим на входе. Они же собирали оружие, а потом выдавали его обратно после окончания сходки. Этих уже грузили в подогнанные воронки.

В зале тоже, после двух очередей над головами, авторитетные воры как послушные дети быстро улеглись на пол, лицом вниз и вытянув руки вперед. На этих руках, исписанных синими лагерными перстнями, очень быстро застегивались наручники, а их обладатели по очереди выводились на улицу, где так же грузились в ожидавшие машины.

Как только погрузка закончилась, все машины проследовали одним маршрутом — в аэропорт, где их уже ожидал военно-транспортный самолет АН-72. Там в транспортном отсеке омоновцы всех уложили на пол, лицами вниз, и так самолет взлетел, взяв курс на Москву.

Первое время воры кричали, угрожали, жаловались, просили, но все было напрасно. Тех, кто пытался встать или повернуться удобнее, быстро возвращали на место стволами автоматов в спину. Так началась федеральная милицейская операция "Крысолов".

* * *

АН-72 приземлился ночью на аэродроме "Чкаловский" в Щёлково. На поле его уже дожидались десятки "воронков" для перевозки заключенных. Но даже при погрузке в машины ни с кого из захваченных преступников не сняли наручники, что противоречило самому понятию гуманности. Однако операция "Крысолов" с самого начала и предполагала максимальное психологическое и физическое воздействие. Захваченные бандиты должны были быть сломлены максимально и постоянно ожидать самого худшего.

Везли их долго и явно не в Москву, поскольку машины то и дело мотало на ухабах. Наконец, колонна остановилась на большой лесной поляне, вдали от любых людских поселений. Трехкилометровый периметр вокруг еще со вчерашнего дня был оцеплен солдатами внутренних войск.

На окраине поляны стоял военный грузовик с генератором, так что поляна была ярко освещена прожекторами. Посредине поляны стояла большая военно-штабная палатка, а чуть поодаль был выкопан длинный и глубокий ров. Рядом со рвом стоял бульдозер. Кругом были автоматчики ОМОНа.

Бандитов выгрузили из "воронков" и выстроили в несколько шеренг недалеко ото рва. Гудели автомобильные моторы, заглушавшие звуки.

Первым выдернули из колонны Кирпича и завели в палатку. Блатные пытались острить, перешучиваться, подбадривать друг друга, но было видно, что все сильно напуганы. Ничего подобного они еще никогда не видели.

* * *

Втолкнутого в палатку Кирпича подвели к простому столу, сколоченному из досок. За столом сидел майор в милицейской форме. На столе лежала стопка чистых белых листов и несколько ручек в пластмассовом стаканчике.

Омоновцы усадили Кирпича на табуретку по другую сторону стола, напротив майора. Тот поднял голову, посмотрел на Кирпича и сказал:

— Расстегните ему наручники.

Омоновец снял с Кирпича наручники, а второй сразу же упер ствол автомата ему в спину и прошептал на ухо:

— Одно резкое движение и ты труп.

— Начальник, — привычно начал качать права Кирпич, растирая затекшие запястья, — что за кипишь? По какому праву? Мы мирно отдыхали с кентами в ресторане…

Майор кивнул стоящему позади Кирпича омоновцу, и тот сильно врезал бандиту прикладом автомата по ребрам. Тот взвыл так, что стоящие на улице его коллеги вздрогнули и вжали головы в плечи.

А майор негромко произнес:

— Одно слово без моего разрешения — один удар прикладом по ребрам. Если понял, кивни.

Сжавший зубы и стонущий от боли Кирпич быстро и понятливо закивал.

Майор положил перед ним чистый лист бумаги, авторучку и тихо произнес:

— Расклад такой, Кирпич. Или ты прямо здесь и сейчас собственноручно пишешь расписку о добровольном согласии работать на органы правопорядка, и в этом случае мы тебя отпускаем на волю. Либо, в случае отказа, ты будешь немедленно расстрелян без суда и следствия. Прямо здесь, на поляне, и здесь же закопан без всяких могил и памятников. Можешь говорить.

— Ты не сделаешь это, начальник, это полный беспредел.

— А вот сейчас мы это и проверим, — хмуро ответил майор. — Итак, твое решение.

— Да пошел ты на х… сука легавая! Чтобы я под ментов лег? Да не бывать такому никогда в жизни, понял, мусор?!

И Кирпич, изловчившись, смачно харкнул в лицо безымянному майору.

Тот спокойно достал платок из кармана галифе, вытер лицо и деревянным голосом произнес:

— Это был твой выбор, гражданин Кирпичев. Могу сказать напоследок, что хотя я и ненавижу всю вашу бандитскую свору, но твой выбор уважаю. Однако у тебя свои принципы, а у меня свои.

И, взглянув на омоновцев, жестко скомандовал:

— Расстрелять!

Растерянный Кирпич никак не мог поверить, что все это происходит на самом деле. Когда его под руки выволокли из палатки он только и мог, что повторять севшим голосом:

— Беспредел, братва, беспредел…

Его подвели к провалу рва и сразу двое стоявших рядом автоматчиков полоснули по нему длинными очередями. Авторитетный вор "дядя Слава" как сломанная кукла свалился в темноту.

Бандитские шеренги замерли, затаив дыхание. Автоматчики, окружающие их, напряглись и подняли автоматы. А из палатки донесся голос:

— Следующий!

И так почти до утра. Стоит сказать, что лишь еще один из бандитов оказался или слишком идейным или слишком тупым, а потому лег рядом с Кирпичом, насквозь прошитый автоматными очередями. Остальные безоговорочно написали расписки о сотрудничестве с органами МВД, получили оперативные псевдонимы, были вывезены и высажены у ближайшей железнодорожной станции.

Так в Европейско-Азиатской Федерации на корню была уничтожена первая и последняя попытка организованной преступности выйти из подполья. В этом варианте истории никто не узнает словосочетания "лихие девяностые". И те, кто совсем в другом варианте истории не пережил эти самые "лихие 90-е", думаю, одобрил бы это, что уж тут вилять, конечно, — полное беззаконие.

Эпилог II

— Как ты думаешь, Егор, что самое главное в жизни? — неожиданно спросила Ольга.

Капитан Соколов, такого вопроса не ожидавший, пожал плечами и, не особо задумываясь, ответил вопросом:

— Может быть, свобода?

— Я знала, что ты это скажешь, — кивнула Ольга, многие говорят, что главное — свобода. Но что такое свобода? Чтобы понять это, для примера давай возьмем двух человек. Один из них — преступница, не вылезающая из тюрем и лагерей. Другой — никогда не сидевшая женщина, хорошая жена и примерная мать. Кто из них более свободен? Вопрос, на первый взгляд, кажется риторическим, ведь очевидно, что более свободна та, которая не в тюрьме. Но давай присмотримся к жизни этих двух женщин более внимательно.

Итак, перед нами женщина, которая замужем уже пятнадцать лет. На первый взгляд, ее жизнь удалась. Она свободна и теоретически может делать то, что хочет и поехать куда хочет. Это теоретически. А практически?

Практически каждый день она встает в шесть утра для того, чтобы приготовить завтрак мужу и детям, самой привести себя в порядок, накраситься и одеться перед работой. Потом она несется на работу, поскольку постоянно боится не успеть, — в переполненном транспорте или в дорожных пробках, если у нее есть автомобиль. Уже достаточно взмыленная она врывается туда, где зарабатывает на жизнь — уф, успела! А дальше восемь часов, загруженные работой в офисе или на фабрике — не важно. Но вот пять часов вечера — конец рабочего дня, однако она все еще на работе, потому что не успела доделать что-то, порученное начальством.

Всё, слава Богу, можно уходить! Одеваясь чуть ли не на бегу, она несется в садик, чтобы забрать младшего ребенка, а потом вместе с ним — постоянно что-то выпрашивающим или хнычущим, как вихрь проносится по магазинам, потому что домой надо и то и это.

Но вот она, наконец, дома. Раздела ребенка и накинула домашний халат сама. Где она? — Правильно, она на кухне, готовит ужин, поскольку муж с детьми хотят есть.

Но вот все накормлены, обед для ребенка на завтра приготовлен, муж давно перед телевизором, а где же наша героиня? А! Вот же она — делает уроки со старшим ребенком!

Но, наконец, все сделано, задания проверены, что надо — постирано и поглажено, приготовлено к завтрашнему такому же марафону, и она бухается рядом с мужем на диван, чтобы глянуть, что там показывают. Или, возможно, берет книгу. Краткие полчаса — час отдыха, если, конечно, младший ребенок не орет и что-то не просит. Муж, возможно, в чем-то помогает. Например, моет посуду после ужина и выбрасывает мусор, но он ведь устал после работы, ему надо отдохнуть!

Ох, наконец, дети уложены, сказка младшему прочитана и наша свободная женщина плетется в спальню, мечтая лишь об одном — упасть и уснуть, помня, что вставать ей завтра в шесть утра. Но не тут-то было! Не успевает она прикрыть глаза, как в постели к ней подкрадывается муж с намеками на супружеский долг. Очень хочется наорать на него, послать подальше, но… Мир в семье важнее, детям нужен отец, да и проще сделать, как он хочет, ибо у него это все равно будет недолго.

Наконец, все положенные ритуальные телодвижения сделаны, в конце она даже, чтобы польстить мужу, особенным образом чувственно вздыхает, на самом деле не чувствуя ничего, кроме усталости и непреодолимого желания спать. Удовлетворенный супруг быстро отваливается в сторону. Раньше ее это раздражало, а сейчас только радует. Наконец, можно поспать. Она закрывает глаза и тут звенит будильник. Не может быть?! Как, неужели уже шесть утра? О-о-о-о-о… И все начинается сначала.

— Как тебе такая свобода, Егор?

— Б-р-р-р, — только и смог произнести он, — не вижу здесь свободы.

Ольга ласково потрепала его по волосам и продолжила:

— Теперь давай рассмотрим нашу гипотетическую преступницу. Понятно, что, будучи на воле, она жила так, как и живут женщины подобного толка — пила, гуляла, не работала, меняла кавалеров. Дети, если и есть, давно забыли, как выглядит мама. Да она и сама лишь иногда пьяно всплакнет о своих "кровиночках". Но то не она, то водка — не будем верить подобным слезам.

Потом, конечно, ее опять сажают в тюрьму. Ну, допустим, что-то там украла или, скажем, убила сожителя по пьянке. Обычное дело. И вот она вновь в давно уже привычной для себя обстановке. Рассмотрим, как проходит ее день в женской исправительной колонии. Хотя, странное, конечно, название для колонии, не знаю, кого там вообще можно исправить. Ну да дело не в названии.

Итак, подъем в семь часов утра. Пятнадцать минут на то, что бы заправить постель и сходить в туалет. Потом физзарядка для здоровья — о чем всегда мечтает наша свободная женщина и на что у нее никогда не хватает времени.

Затем полчаса на завтрак, который, заметь, для нее уже приготовлен. Потом она идет на работу — не более восьми часов! Просто потому, что такой распорядок, а его нарушать нельзя. На работе она, не слишком торопясь, то и дело перекуривая, что-то там делает, а в двенадцать часов идет на обед, который, обрати внимание, опять же вовсе не она готовила, но пришла на готовенькое.

Но вот она отработала, поужинала и что же она делает дальше, до отбоя, который ровно в десять вечера? — Да что хочет, то и делает — разумеется, в пределах забора с колючей проволокой. Хочет — гуляет с подругами и просто болтает. Хочет — смотрит телевизор. Или, скажем, идет в клуб и поет в хоре, если ей по душе такое хобби. Или читает книгу, лежа на кровати. Может, играет в карты или другие азартные игры, если любит это дело. Опять же — пьет чай с конфетами и печеньем, купленный в местном ларьке. Да мало ли всяких подобных дел у отбывающей срок преступницы, все и не упомнишь! Может, например, в церковь пойти, с батюшкой по душам побеседовать или еще что другое. Сейчас начали опять в лагерях церкви строить.

— А теперь, скажи, Егор, кто из этих двух женщин, на твой взгляд, более свободен?

— Ничего себе альтернативу ты предложила! — Егор удивленно смотрит на любимую. — Похоже, что свободнее преступница в лагере.

— Вот видишь, — пожимает плечами Ольга, — а ты говоришь, что самое главное в жизни это свобода. Здесь всегда важно уточнить — от чего свобода, для чего свобода, да и, собственно, что такое свобода вообще.

Они оба задумались, в обнимку лежа на белом песке, любуясь закатом и слушая ласковый шум прибоя. Егор — о том, что она только что сказала. А Ольга…, а Ольга о чем-то другом. Наверное.

Наконец Егор разлепил губы:

— Что же тогда главное в жизни?

— А какие варианты? — тут же откликнулась Ольга, ехидно щурясь.

— Может, любовь? — осторожно спросил Егор, ожидая подвоха.

— Может быть, — задумчиво протянула она, — но вот какая штука. Может ли быть самым главным то, что достаточно скоротечно? Впрочем, какую любовь ты имеешь в виду? Например, еще древние греки насчитывали несколько видов любви, для каждого из которых у них было свое слово.

— Серьезно? — удивился он. — Расскажи!

— Ну, это просто. В древней Греции выделяли много видов любви: эрос, людус, сторге, филия, мания, агапэ, прагма, капсура.

— Надо же!

— Не перебивай! — Ольга быстро поцеловала его и продолжила:

— Эрос — это восторженная, пылкая влюбленность, основанная на привязанности к любимому и на сексуальном влечении. Это любовь — зависимость. Происходит идеализация любимого. Но всегда следует период когда "открываются глаза", и, соответственно, происходит разочарование в любимом или любимой. Данный вид любви считается разрушительным для обоих, ведь после разочарования любовь проходит. А часто и переходит в свою противоположность, либо просто в равнодушие.

— Да уж…, - протянул Егор, — а другие виды?

— Людус — это игра, основанная на половом влечении и направленная исключительно на получение удовольствия, любовь потребительская. В таких отношениях человек настроен больше получать, чем что-то давать своему партнеру, а чувства носят поверхностный характер. Такая любовь недолговечна, обычно любовник быстро перестает быть интересным.

— Да ты, я смотрю, опытная в таких вопросах!

— Укушу! — строго предупредила Ольга.

— Понял, молчу. Что там у нас дальше по списку?

— Дальше сторге, любовь — нежность, любовь — дружба. Часто возникает у людей, проживших очень много лет в браке и не придающих уже большого значения сексуальной стороне.

— Филия — это любовь платоническая. Платон только такую любовь считал настоящей, поскольку она основана на уважении, понимании и полном приятии любимого таким, какой он есть. Чаще всего, филия — это любовь к родителям и детям или, может быть, к лучшим друзьям. Или к музе, по мнению самого Платона.

— Агапэ — это вершина любви — жертвенная, бескорыстная, готовая к самопожертвованию во имя любимого. Сочетает в себе милосердие, нежность, надежность, преданность и глубокую страсть. В такой любви партнеры совместно развиваются, становятся лучше, избавляются от эгоизма, стремятся больше отдавать, чем что-то брать в отношениях. Именно о такой любви говорится в христианстве — это жертвенная любовь к ближнему своему. Такая любовь сохраняется всю жизнь, но, к сожалению, встречается крайне редко.

Здесь Егор уже молчал, не комментируя сказанное, но крепко задумавшись. А Ольга продолжала:

— Прагма — это такая комбинацией людуса и сторге. Полностью рациональная, рассудочная любовь, любовь по "расчету". Такая любовь возникает не от сердца, а от ума, не от чувств, а от осознанно принятого решения любить конкретно человека. И данное решение основывается на доводах рассудка. Например, "он меня любит", "он обо мне заботится", "он надежный" и т. д. Этот вид любви носит, конечно, совершенно корыстный характер. Но при этом может сохраняться всю жизнь, и пара при таком виде любви вполне может быть счастлива.

Здесь уже замолчала Ольга. Так, в молчании, прошло какое-то время. Наконец, Егор спросил:

— Кажется, было что-то еще?

— Капсура, — отозвалась любимая.

— Чем же данный вид любви характеризуется?

— Страданием.

— Страданием?

— Капсура — это безответная любовь, любовь — му́ка, но часто, как ни странно, это сладкая мука. Есть очень много песен о безответной любви, в древнегреческом они называются "капсурика трагудья".

— Да уж, — протянул Егор, — песен о безответной любви и правда хватает.

— Это потому что в молодости юноши и девушки очень часто встречаются с таким видом любви. А поскольку в молодости все чувства очень обострены, а страдания ощущаются намного глубже, отсюда и такое количество стихов, песен, историй, книг о безответной любви, — печально ответила Ольга.

Пока они разговаривали, над побережьем кубинской провинции Варадеро опустилась ночь, и яркие звезды зажглись на небосклоне.

— Так что же самое главное в жизни? — спросил Егор.

— Не знаю.

— Не знаешь? — удивился он.

— А что так тебя удивляет?

— Не знаю.

И они оба весело захохотали, и их смех еще долго катился эхом вдоль абсолютно пустынного побережья Атлантического океана.

— Я люблю тебя, Оля, очень-очень! Как здорово, что ты вернулась!

— Как я могла не вернуться, ведь я люблю тебя? Очень — очень!

— Как назвали бы нашу любовь древние греки?

— А ты сам как считаешь?

— Конечно, агапэ. А ты как думаешь?

— А я не думаю, я точно знаю. То, что происходит между нами — это агапэ. Никакая другая любовь со мной просто невозможна.

— То есть, у меня не было выхода, кроме как полюбить тебя именно таким образом?

— Именно! — и она, ловко оседлав его, нежно впилась губами в его губы.

Август 2019 — февраль 2020, Великий Новгород.

Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.

Content

Игорь Журавлёв
Метанойя

Пролог I

Пролог II

Часть I

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Часть II Король умер. Да здравствует король!

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Эпилог I

Эпилог II