Крутой детектив США

Выпуск 15

Малкем Дуглас

Девочки из варьете

I

В этот субботний вечер было жарко до чертиков, и, когда я сошел с автобуса, Сент-Кэтрин-стрит показалась мне бесконечно длинным раскаленным каньоном. При ста четырех по Фаренгейту легкие с трудом перегоняли насыщенный влагой воздух. Проходя мимо витрины, я бросил на себя взгляд — шесть футов, шатен, карие глаза с небольшими мешочками под ними и сто девяносто фунтов мускулистой плоти, блестевшей от обильного пота.

Разморенные жарой пешеходы безучастно брели по тротуару. Я вяло размышлял о предложении, которое сделал мне некий Филип Кордей. Оно было всё ещё в силе. Мне отчаянно недоставало баксов, а он предлагал их в изрядном количестве. Однако характер работы и условия, поставленные этим рогоносцем, мне были не по душе. Кроме того, моя тачка ещё не вышла из ремонта, который, правда, обещали закончить не позднее, чем к сегодняшнему вечеру.

На углу Пил-стрит в ожидании разрешающего сигнала светофора стояла толпа. Зажегся зеленый, я шагнул на проезжую часть, и в тот же момент раздался отчаянный визг тормозов, чья-то рука ухватила меня сзади за сорочку и вытащила буквально из-под колес автобуса. Инцидент вывел меня из одури. Спаситель — лысый субъект в клетчатой футболке — дыхнул на меня пивными парами:

— Решил сыграть в ящик?

— Пока нет. Спасибо.

После происшествия на углу Пил-стрит я твердо решил принять предложение Кордея. Надо быть чокнутым, чтобы оставаться в душном пекле, когда тебе предлагают деньги и возможность отдохнуть на природе. Если с тачкой всё в порядке, пусть рогоносец радуется — знаменитый сыщик Уильям Йетс согласен решить его проблемы.

Я вошел в кафетерий «Медвяная роса», где на полную мощь работали кондиционеры, и мне показалось, что я попал за полярный круг. Набрав номер автомастерской, я коротко представился:

— Билл Йетс. Как тачка?

— Наводим марафет, мистер. Ещё полчасика. Желаете её забрать?

— Угадали. До скорого.

Дела о разводе всегда вызывали у меня отвращение, но в данный момент жара пересиливала все остальные чувства. Достав из кармана монетку, я набрал ещё один номер.

— Апартаменты миссис Люсьен, — услышал я лишенный эмоций голос слуги на другом конце провода.

— Уильям Йетс. Мне нужен мистер Кордей.

Пока лакей звал хозяина, я с интересом прислушивался к музыке в кафетерии. По забавному совпадению кассетник играл мелодию из старинного мюзикла «Разведенная жена».

Голос Кордея был негромким и хрипловатым. Он звучал так, будто этого придурка слегка придушили. При нашем первом телефонном общении голос был точно таким же. Тогда я объяснил это плохим самочувствием, но сейчас без колебаний отнес на счет вульгарного перепоя.

Он сказал:

— Йетс? Решился наконец?

— За меня решила жара. Отправляюсь в Литтл-Виллидж через час. В деле никаких изменений?

— Абсолютно. Она укатила в этот городок утром. Сказала, что хочет освежиться после здешнего пекла. Но пусть не пудрит мне мозги, мне надо знать, с кем она трахается, кто этот тип. Нужны доказательства, что она спит с другим. Неопровержимые. Только тогда меня разведут с этой сукой.

— Ясно. — У меня слегка посасывало под ложечкой. Рогатых легко узнать по интонации — угрожающей и одновременно жалостливой. Я сказал: — Мистер Кордей, если бы вы поехали с ней, у её любовника — при условии, что вы его не придумали, — не было бы шансов забраться к ней в койку.

— Думаешь, я не смотался бы за ней, будь у меня такая возможность? Дела. Вот и сижу в городе как проклятый. — Он издал звук, отдаленно напоминавший горький смех, который, однако, не обманул меня. Потом спросил: — Её фото при тебе?

— При мне.

— Она будет жить в нашем летнем особняке. Я позвоню управляющему «Спрус-отеля», чтобы дал тебе ключи от нашего коттеджа, куда мы изредка поселяем гостей, если их оказывается слишком много. Он ярдах в трехстах от особняка, на самом берегу озера. Оттуда ты сможешь незаметно следить за ними.

— Прятаться в кустах, — сказал я, — подглядывать в замочную скважину.

— Конечно, если возникнет необходимость. Поэтому я и плачу тебе такие бабки. Мне нужны доказательства. Супружеская неверность. И слушай, я выбрал тебя, потому что ты не разеваешь варежку, умеешь держать рот на замке. Так мне сказали. Это строго между тобой и мной.

Я спросил:

— Как долго ваша жена собирается пробыть в Литтл-Виллидже?

— Пока не спадет жара. До бесконечности, сказала она. Не думаю, чтобы у этой потаскухи хватило наглости принимать мужика в особняке. Могу поспорить, они будут трахаться у него в номере. Позвони, как только выяснишь, кто этот ублюдок. Постарайся узнать их распорядок, тогда я подъеду, и мы вдвоем их застукаем.

— Чудесно! — сказал я. — А если заснять их в постели с голыми гениталиями?

— Шуточки?

— Все ясно, мистер Кордей. Возможно, я ещё позвоню, но в любом случае заеду к вам в понедельник за авансом.

— Я высылаю тебе чек почтой прямо сейчас, — сказал он. — Желаю удачи.

Он положил трубку, а я про себя обозвал его подонком.

Подойдя к стойке, я заказал кружку светлого пива и, отыскав свободный столик, принялся утолять жажду. Я размышлял о том, что неплохо бы подыскать себе другую работенку, поменять профессию и поселиться в таком месте, где летом температура не прыгает за стоградусную отметку.

Ко мне подсела женщина.

— Не возражаете? — спросила она. — Мужчина за тем столом всё время выковыривает из зубов остатки пищи. Он действует мне на нервы.

В руке женщина держала чашку кофе со льдом. У неё был резковатый голос, в котором слышались повелительные нотки. Я дал бы ей пятьдесят с хвостиком. На ней было дорогое платье строгого покроя. Я обратил внимание на её маленький, с поджатыми губами рот, говоривший, как и голос, о недюжинной твердости характера.

Ее холеные руки не были знакомы с физическим трудом, на безымянном пальце правой руки сверкал большой бриллиант. Если он был чистым, то стоил никак не менее пятнадцати тысяч зелененьких. Её уложенные аккуратными волнами волосы имели аметистовый оттенок. Решив, что женщина наверняка не отличается добродушием, я пришел к выводу, что она не в моем вкусе.

Я сказал:

— Только кретины выковыривают из зубов пищу. Её надо держать про запас. Кто знает, когда следующий раз удастся набить брюхо.

Она посмотрела на меня немигающим птичьим взглядом, потом, опустив глаза, помешала ложечкой кофе.

— Будьте любезны, передайте сахарницу с того стола, — попросила она.

Я передал. Она поблагодарила. Положив в кофе чайную ложку песка, она вновь принялась помешивать ложечкой в чашке. Видимо, думала, о чем бы ещё меня попросить. Я старался не обращать на неё внимания.

Сделав два-три деликатных глотка, она поставила чашку и начала рыться у себя в сумочке. Краем глаза я заметил внутри большой белый конверт. Потом, вытащив пачку «Кэмела», сунула в рот сигарету:

— У вас не найдется прикурить?

Я протянул ей зажигалку.

Выпустив тонкую струйку дыма, она сказала:

— Мы с вами раньше нигде не встречались?

Я ухмыльнулся:

— Если хочешь переспать со мной, оставь надежду. В такую жару мой прибор барахлит. А жаль, в постели ты наверняка хороша.

Думаю, первым её побуждением было врезать мне в ухмыляющееся мурло. Но она сумела сдержаться. Аккуратно положив сигарету в пепельницу, она изобразила на лице подобие улыбки. Так, вероятно, в свое время улыбался Чингисхан при виде пленных, предвкушая их массовое избиение.

Она сказала:

— И все-таки мы встречались. Вы — мистер Йетс, частный детектив.

— Попали в яблочко. Ну а где я имел честь вас видеть?

Мы сидели друг против друга, я потягивал пиво, она — кофе со льдом. Она ждала, что я продолжу беседу. В кафетерий входили всё новые посетители. Я победил — она заговорила первой:

— Возможно, сама судьба свела меня с вами, мистер Йетс. Я могу предложить вам высокооплачиваемую работу. Вы не поработали бы на меня?

— Сорок баксов в день плюс накладные.

По её лицу пробежала тень, губы сжались ещё плотнее. Ко всему прочему моя собеседница была ещё и скупердяйкой.

— Согласна. Но здесь не место обсуждать детали. Я зайду к вам в контору завтра.

— В воскресенье контора закрыта.

— Тогда к вам домой. Последний вариант меня устраивает даже больше.

— Дом будет пуст. Я сматываюсь из города через час.

Ее взгляд стал жестким. Губы маленького рта исчезли без следа. Она не привыкла к возражениям. Глубоко затянувшись, она рукой отогнала облачко табачного дыма и некоторое время молча разглядывала меня.

— Пятьдесят в день плюс накладные. При условии, что вы начнете прямо сейчас.

Она ошибалась, если рассчитывала купить меня. За две работы одновременно я никогда не берусь. Кроме того, Кордей платил оговоренную сумму независимо от того, сколько времени я затрачу на решение его проблем — день или месяц.

— Закончим бесполезный разговор, — сказал я, переходя с жаргона на нормальный язык, на котором обычно общаюсь с клиентами. — Я появлюсь в городе в понедельник на пару часов. Если сможете, загляните ко мне в контору. Там всё и обсудим.

Губы её слегка разжались, и она начала их нервно покусывать.

— Дело, которое я собираюсь вам поручить, требует вашего присутствия в городе. Включая сегодняшний день. Измените свои планы.

— Нет!

— Шестьдесят в день.

— Нет, даже если вы предложите сто.

— Отлично. — Поднявшись из-за столика, она начала постукивать кончиками пальцев по его поверхности. — У вас не найдется почтовой марки, мистер Йетс?

— Купите в аптеке напротив кафетерия.

— Вы знаете, кто я?

— Нет.

— Думаю, вы лжете, — сказала она и, раздраженно кивнув, направилась к выходу. В свете неоновых ламп её волосы отливали аметистом.

Дверь захлопнулась. Сквозь огромное окно ресторана я видел, как она быстро шла по тротуару, обгоняя прохожих. Может быть, она была ненормальной, но мне почему-то так не казалось. Я подошел к стойке и попросил бармена наполнить пивом очередную кружку. Потом стал обдумывать дальнейшие планы.

Планы, в общем, были нехитрые. Поселиться в маленьком коттедже, ключи от которого мне вручат по указанию Кордея, и оттуда шпионить за его летней резиденцией. Подсматривать, подслушивать, заглядывать в окна, прятаться в кустах и прочими недозволенными способами вторгаться в личную жизнь посторонних людей. Достойное занятие для взрослого мужчины.

Когда вчера Кордей появился у меня в конторе, я постарался как следует рассмотреть его. Это был малый с деньгами, испорченный, слабовольный, красивый. От него за милю несло виски. Он ещё не закончил свои злопыхательства в адрес супруги, как мои симпатии были на её стороне. Жаль, что платил мне он, а не жена. Я докурил сигарету, почувствовал, что начинаю зябнуть под ледяной струей кондиционера, и поспешил выйти из кафетерия.

Дикая жара улицы ударила по мне, как хлыстом. Поры кожи вновь полностью раскрылись. В красном свете неоновых реклам прохожие выглядели как вареные раки. Я прошествовал мимо полицейского в кремовой сорочке с погонами, легавый узнал меня и отвернулся — в любимчиках у местных стражей порядка я не числился. Я неспешно шел в сторону автомастерской, чтобы забрать свой «бьюик». Горел зеленый сигнал светофора, толпа переходила улицу, насыщенный выхлопными газами воздух вызывал удушье. Автобус круто завернул за угол Пил-стрит и резко затормозил.

Послышался пронзительный вопль. Кричал человек в предсмертной агонии, и крик отражался от раскаленных каменных стен. Мгновение — и люди стремительно рванулись вперед. Я видел широко раскрытые рты, мокрые от пота лица. Толпу влекла извечная человеческая жажда крови, и даже немыслимая жара не могла заглушить ее. Я тоже человек и потому побежал вместе со всеми.

Автобус стоял под углом к осевой линии дорожной разметки — передняя часть уже на Сент-Кэтрин-стрит, а задняя ещё в боковой улице. Жуткие вопли неслись из-под автобуса, где лежала придавленная колесом женщина.

Она была в сознании и свободной рукой трясла склонившегося над ней шофера.

— Сдвиньте колесо, умоляю вас, сдвиньте колесо! — как заведенная, повторяла она.

И так же безостановочно, едва не рыдая, шофер отвечал:

— Нет, не могу, нет, не могу! — Его смертельно бледное лицо было искажено ужасом.

Я подумал, что беднягу вот-вот вырвет. Он понимал, что малейшее перемещение огромного колеса в любом направлении убьет женщину. Было ясно, что без подъемного крана не обойтись.

Истерично крича, из толпы выбежал парень лет восемнадцати и, подскочив к шоферу, ударил его кулаком по лицу. Парня с трудом оттащили. Отчаянные мольбы о помощи не прекращались. Я хорошо видел налившееся кровью лицо женщины, её угасающий взгляд, рот, растянувшийся в страшную трагедийную маску. Ей уже никто не мог помочь.

Полицейский в кремовой сорочке с трудом продрался сквозь толпу. Крики перешли в судорожное бульканье, изо рта женщины хлынула кровь, голова запрокинулась. Она была мертва.

Когда подъехала скорая, а за ней патрульная машина, начался опрос свидетелей. Кто стоял на перекрестке рядом с женщиной? Есть ли в толпе её знакомые? Кто видел, как она очутилась под колесом?

Меня полицейские расспрашивать не стали. Мы хорошо знаем друг друга, между нами давние счеты. С минуту я стоял, прикидывая свои дальнейшие действия. Оставаться не имело смысла. Я не знал, как звали женщину. Я не знал о ней ничего, кроме того малозначащего факта, что волосы у неё были аметистового оттенка.

Стараясь не привлекать внимания, я выбрался из толпы. Позади меня кто-то громко спросил:

— Никто не видел её сумочки?

Я не спеша продолжил путь к автомастерской.

II

Сидя у раскрытого окна коттеджа в Литтл-Виллидже, я с наслаждением дышал полной грудью и с не меньшим наслаждением разглядывал фотографию миссис Глории Кордей.

Эта куколка, которой я дал бы не больше двадцати двух, умела себя подать. Её поза на снимке была притворно манящей. Губки приоткрыты, словно в экстазе. По типу она напоминала манекенщицу. Если детали её тела, скрытые под кофточкой и широкой плиссированной юбкой, были такого же качества, ревность её муженька понятна. Так же легко объясним и здоровый интерес, который проявляли к ней другие представители сильного пола. Я и сам не отказался бы проверить её достоинства в деле, предпочтительно на каком-нибудь уединенном песчаном пляже.

Послышался противный свист москита. Крылатый паразит влетел в помещение и, устроившись у меня на руке, наполнял утробу моей драгоценной кровью. Я осторожно приподнял снимок и прихлопнул мерзкую тварь. Брызнула кровь, и на горле у красотки Кордей появилась алая полоска. Интересно, подумал я, чем она занимается сейчас? Не тем ли, в чем подозревает её муж?

Из отеля, расположенного в двух милях от коттеджа, доносилась приглушенная музыка. В неподвижном ночном воздухе мелодия модного шлягера «Не знаю, кто целует её сейчас» казалась объемной. Погасив свет, я вышел из дома, завел машину и направился в центр городка знакомиться с ночной жизнью обитателей Литтл-Виллиджа.

В просторном зале отеля танцы были в разгаре. Парочки прижимались друг к другу, покачивались в такт музыке.

Я прошел в бар на веранду, нависшую над кромкой воды. Здесь было немноголюдно, обстановка располагала к неторопливому времяпрепровождению. Заказав пару «коллинзов» с лимонным соком и льдом, я устроился на высоком табурете и начал неторопливо потягивать через соломинку жгучую смесь.

На соседнем табурете из-под вечернего платья выглядывали чьи-то стройные ноги. Подняв голову, я перевел взгляд с нижней на верхнюю часть туловища.

У неё были темно-зеленые глаза с желтоватыми искорками, а голову украшала копна аккуратно подстриженных пепельно-русых волос. Она показалась мне чуть старше, чем я предполагал, но её губы были приоткрыты именно так, как на снимке. Она была красавицей. К тому же она была одна. В своем великолепном платье цвета морской волны, среди зеркал и хрустальной посуды миссис Кордей казалась поэмой, случайно помещенной в сборник прозы.

Мы сидели совсем близко друг от друга, наши глаза встретились. Куколка первая отвела взгляд. Она не казалась смущенной, лишь чуточку нервной. Я услышал её мелодичный голос:

— Жарковато, да?

— О да. Попробуйте «коллинз».

— Спасибо. Пожалуй, я так и поступлю.

Бармен приготовил ей напиток, мы улыбнулись друг другу одними глазами и приподняли бокалы. Глядя на нее, я пытался понять, действительно она шлюха или это наветы её мужа. Я склонялся к последнему. Она выглядела приличной девушкой, а нервничала потому, что разговаривала с незнакомым мужчиной. Если у неё и был дружок, то не здесь. По её поведению нельзя было сказать, что она кого-то ждет.

— Потанцуем? — предложил я.

Она покачала головой:

— Слишком жарко, да и оркестр никуда не годится. Но главное, я зря надела это платье. Мне лучше вернуться домой. Там под кондиционером я быстро приду в себя.

— Вы на машине?

— Нет, я закажу такси.

— Я подвезу вас.

Она бросила на меня изучающий взгляд. В её темно-зеленых глазах промелькнула насмешка.

— Имейте в виду, приемы каратэ мне не в диковинку. Мой жизненный путь устилают ломаные кости самонадеянных донжуанов. Вам ясно?

— Вполне.

— Тогда я с удовольствием прокачусь с вами. — Она слезла с высокого табурета. Её фигура была под стать лицу. Будь она моей женой, я тоже бесился бы от ревности.

Мы вышли из отеля. Звезды на небе висели так низко, что казалось, их можно коснуться рукой.

— Как красиво! — сказала она таким тоном, будто приехала сюда впервые. — Вы здесь живете?

— Нет. Бываю наездами.

Мы сели в машину. Со стороны можно было подумать, что мы знаем друг друга десяток лет. Она глубоко вздохнула:

— Почему человек должен проводить жизнь в городах? Нет, прощай, Нью-Йорк! — Её грудь высоко вздымалась. Это была очень приятная на вид грудь. Не знаю, почему она вдруг решила попрощаться с Нью-Йорком. Такие помидорчики не приспособлены к жизни в провинции.

Я чувствовал, как во мне, словно в кастрюле-скороварке, нарастает давление. Было необходимо дать ему выход.

Голосом, в котором внезапно прорезалась легкая хрипотца, я сказал:

— Впереди природа ещё чудесней. В десяти минутах езды начинается лес и тянется на сотни миль. Нога человека не ступала в тех непроходимых дебрях.

— Все понятно, — весело сказала она. — Можете не продолжать. — Она улыбнулась. — Едем и станем там первыми вестниками цивилизации. Мне нравится ваш оригинальный подход, только помните — кости нескромных ухажеров я чаще всего ломала именно в автомобилях.

С каждой минутой она нравилась мне всё больше. Её заблаговременные предупреждения недвусмысленно означали, что перейти последнюю черту она не позволит. Я повел машину по главной улице в сторону своего коттеджа. Литтл-Виллидж остался позади. Лениво плескалось озеро. Сидя рядом со мной, куколка мурлыкала себе под нос модный мотивчик, голос у неё был сиплый и приятный. Она была молода, счастлива и бездумна.

Когда впереди показались первые деревья, я съехал на обочину и выключил фары.

— В чем дело? — В её голосе чувствовалось легкое беспокойство.

— Конец дороги — начало леса. — Я вылез из машины. Она тоже вышла и встала возле меня.

— Какой запах! — с восхищением сказала она.

Она стояла слишком близко. Я обнял её за плечи, не встретив сопротивления. Откинув голову назад, она посмотрела на небо.

— Нет, вы только взгляните на звезды! — Она глубоко вздохнула.

Нас окружал лес, воздух пьянил. В целом мире существовали только я и она, и она была пленительна и желанна. Во мне полыхало пламя, я привлек её к себе, потому что в данных обстоятельствах это казалось единственно правильным поступком, и плотно прижался к ней. Если она и сопротивлялась, то только долю секунды, потом закинула руки мне за голову, и мы словно слились в одно целое. Я слегка приподнял ее, и она встала на цыпочки. Её губы были мягкими и свежими, тело — теплым и ласковым. Прижав ещё крепче, я попытался уложить её на заднее сиденье автомобиля, но она с силой оттолкнула меня и выскользнула из моих объятий.

Она улыбнулась:

— Слишком много и слишком быстро. Не буду кривить душой — вы мне нравитесь, но для первого раза достаточно. — Она взяла мою руку. Мы смотрели друг на друга, и свет звезд отражался в её глазах.

Я попытался снова войти с ней в клинч, но она ловко подставила локоть, преградивший дальнейший путь к нашему сближению. Наверное, ей было не впервой обороняться подобным образом.

— Нет, вы ещё недостаточно ручной, — с дружелюбным смешком сказала она. — Кто знает, до чего вы дойдете, если вас вовремя не остановить? А если потом и я не захочу останавливаться? Все это влияние озера, звезд и сосен.

Она первой села в машину. Я устроился на сиденье водителя, прикурил две сигареты и одну протянул ей. Нам не хотелось разговаривать. Развернув «бьюик», я повел его обратно в Литтл-Виллидж. Уже слышался звук трубы, сочные звуки аккордеона. Я подумал, что никогда, ни при каких обстоятельствах не буду свидетельствовать против нее. Пусть у её супруга вытянется морда, когда он узнает, что я отказываюсь от дела.

— Дорогая, — сказал я, — где я мог видеть тебя раньше? Ты случайно не миссис Глория Кордей?

— Что? — Её голос звучал настороженно. Она глубоко затянулась сигаретой. — Ты бывал в клубе «Орхидея»?

— В кабаке Ника Кафки?

— Чуть больше года назад мы с сестрой выступали там в шоу. «Сестры Ларами. Райские птички-певички». Артистки из нас никакие, но и платили нам гроши. Может, ты даже видел это шоу.

— Может, и видел, — ответил я. Точно я не знал. В «Орхидее» я был всего раз, и то по делам клиента. Я спросил: — На игорных столах Ника тебе везло?

— Нет. Мы выступали тем всего несколько недель. Потом по ряду причин уволились. Может, поговорим о чем-нибудь другом? Ты кажешься мне симпатичным парнем.

Мы медленно ехали по главной улице. Я затормозил возле большого деревянного здания, над ярко освещенным входом которого неоновым разноцветьем переливалась надпись «Дискотека». Внутри играл аккордеон, пела скрипка, стучали каблуки.

— Зайдем, — сказал я. — Выпьем холодненького пивка и станцуем виргинскую кадриль. Ну как?

— Нет! — быстро сказала она. Меня удивила поспешность, с которой она ответила. — Мне не хочется.

Она продолжала молча сидеть в машине, глядя в темноту испуганными глазами. Мне была непонятна причина её страха. Изнывая от жары, я сказал:

— Хорошо, тогда я выпью один и сразу вернусь.

Когда я входил в дискотеку, сзади послышались торопливые шаги — она догоняла меня.

Обойдя танцующих, я подошел к импровизированному бару из составленных в ряд столов. На полу в больших оцинкованных ваннах со льдом лежали банки с пивом. Моя спутница не отставала от меня. Она была бледна. Краем глаза я заметил мужчину, прошмыгнувшего за моей спиной. Он бросил взгляд в мою сторону и сразу отвернулся, но было поздно — я узнал его.

Дон Малли — профессиональный игрок, мелкий рэкетир и стопроцентный мерзавец. Побочное занятие — сутенер, хобби — женщины. Они нравились ему, он нравился им. С волосами пшеничного цвета, густыми черными бровями, выступающим вперед, как утес, подбородком он был бы самым красивым парнем в северных штатах, если бы не бегающий вороватый взгляд. Он был скор на расправу, говорили, что Малли сначала стреляет, а потом задает вопросы. Мне была хорошо известна его репутация. Я легонько похлопал его по плечу.

Когда Малли обернулся, его лицо выражало приятное удивление. Черные брови приподнялись, улыбка перекосила квадратную челюсть, но хорошего актера из него всё равно не получилось бы. Он сказал:

— Неужто Билл? — Тон был слишком радостным, он слегка перегнул палку. Мельком глянув на мою спутницу, он поспешно отвел глаза. — Как дела?

— Нормально. Что привело тебя, Дон, в эти забытые Богом края? Подпольная торговля спиртным? Наркотики?

— Ха-ха! — Думаю, вместо смеха он предпочел бы врезать мне по физиономии. За его спиной стояла женщина. Когда я переступил с ноги на ногу и сместился на пару дюймов в сторону, он тоже сдвинулся с места, не позволив мне разглядеть ее.

Я сказал:

— Может, пивка?

— Только что пил.

— А вы не желаете? — Я сделал внезапный выпад в сторону и посмотрел на его спутницу.

Ее большие глаза были голубого цвета, с каким-то не совсем понятным, странным выражением. Она по-кошачьи улыбнулась мне, напомнив сексуальных неврастеничек, о которых я недавно смотрел передачу по телевизору. Её голову венчала копна золотисто-медовых волос, более темных в прикорневой части. Оставив шоу-бизнес, она, видимо, больше не красила волосы. Однако возраст её был именно тот, который я предполагал. И губы были раздвинуты точно так же, как на снимке. Возможно, это у них семейное и связано с аденоидами. В любом случае сестрички не слишком сильно отличались друг от друга.

— Нет, мне тоже хватит, — ответила она. — Не следует забывать о фигуре. — Глянув за мою спину, она приветливо улыбнулась: — Привет, Фэй, детка. Я собиралась заглянуть к тебе в отель, но не устояла перед звуками аккордеона. Здесь, в дискотеке, я встретила этого приятного джентльмена. Мы потанцевали, и он угостил меня чудесным пивом. — Она не пыталась оправдаться или придумать более убедительную историю. Ей было всё равно. — Он замечательно танцует, — добавила она.

— И зовут его Дон Малли, сказал я. — Какой приятный сюрприз для всех нас!

Я обернулся к пепельной блондинке, моей спутнице. С несчастным видом она нервно покусывала нижнюю губку.

— Мистер Йетс… — заикаясь, начала она.

— Многие не верят, что по лицу можно определить фамилию человека, — сказал я. — А вот вы только что доказали обратное. Вы, как и прежде, желаете, чтобы я отвез вас домой, или останетесь с сестричкой?

Она грустно смотрела на меня, рыжие искорки в её глазах поблескивали как-то особенно печально. Возможно, она была неплохой актрисой, много лучше, чем Малли. Несколько секунд все молчали, потом он положил свою руку на мою и расправил плечи. Наверное, у него была такая привычка. Но я вспомнил о своем клиенте и решил не затевать потасовки, тем более что место было не совсем подходящим.

Вежливо кивнув и пожелав всем доброй ночи, я выбрался из дискотеки сквозь толпу танцоров. Я проклинал себя за недомыслие, особенно когда вспоминал, что она называла меня симпатичным парнем. Конечно, я был для неё симпатичным. Симпатичным и недоделанным. В услужении у недоделанного работодателя, который приказывает держать рот на замке, а сам объявляет в рупор всему свету о моем существовании.

Я протянул руку, чтобы открыть дверцу машины, и в это время кто-то крепко ухватил меня за плечо. Я услышал голос Малли:

— Ты что здесь вынюхиваешь?

— Не терпится узнать?

— Эту бабу я встретил сегодня впервые. Можешь мне поверить.

— Разве я что-нибудь сказал?

— Не поднимай шума.

— Угрожаешь? Слышишь хруст? Это у меня коленки подгибаются.

Он снова расправил плечи. Его кулаки сжались. Лицо перекосила гримаса, я понял, что он борется с искушением, как говорят интеллигентные люди, воздействовать на меня физически. Это было что-то новенькое, прежде в аналогичных ситуациях он не раздумывал. Потом Малли расслабился и даже сделал попытку улыбнуться. Он сунул руку в карман:

— Как у тебя с монетой? Могу ссудить.

Мне не удалось побороть искушение. Я ударил его кулаком в грудь, и он отлетел назад, стукнувшись головой об обшитую досками стену здания. Секунд десять он стоял неподвижно, раскинув руки с растопыренными пальцами, и я слышал, как его ногти царапают стену. Я ждал, когда он перейдет к действиям, но он приложил руку к лицу, покачал головой и, пожав плечами, вошел в дискотеку. Я недоуменно смотрел ему вслед — за последнее время с Доном Малли произошли удивительные метаморфозы.

Я завел машину и рванул прочь.

В «Спрус-отеле» я поспешил к конторке администратора. Необходимо было кое-что выяснить, прежде чем его успеют предупредить. Я спросил:

— В каком номере проживает мистер Малли?

Равнодушно покачав головой, клерк поправил лацкан своего пиджака. Парню было лет двадцать, может, чуть больше. Цвет его лица напоминал холодный бараний жир.

— Таких постояльцев у нас нет, — отрезал он.

— Другие отели?

— В Литтл-Виллидже только один отель — наш.

Я вышел из отеля и вновь медленно поехал по главной улице. Ночь близилась к концу, звезды одна за другой гасли на небосводе, всё реже попадались подгулявшие прохожие. Не слышалось больше и звуков трубы, лишь аккордеонист не прекращал играть.

Я припарковал машину на грунтовой дороге и остаток пути до коттеджа преодолел пешком. Сбросив ботинки, я открыл банку пива и присел на край кровати. Я думал о том, что испытаю огромное удовлетворение, когда миссис Кордей получит развод. А, в общем, решил я, в конечном счете, плевать я хотел на эту семейку! Главное, я выбрался из провонявшего бензиновыми парами города и могу отдохнуть на природе. Лежа в темноте, я поминал недобрым словом пепельную блондинку, которую сестра назвала коротким именем Фэй.

Я заснул, и мне приснилась женщина с аметистовыми волосами. Она кричала от ужаса и боли, от сознания неминуемой смерти.

III

На следующее утро после получасового купания в озере я допивал вторую чашку кофе, когда услышал звук приближавшейся моторной лодки. Минут через пять на дорожке послышались шаги, и я привстал со стула. За дверьми женский голос назвал мое имя. Я снова сел, потому что весь мой наряд состоял из не успевших просохнуть плавок.

В легком ситцевом платье она была ещё привлекательнее, чем в вечернем. Некоторое время посетительница нерешительно стояла на пороге, словно ожидая, что я запущу в неё чем-нибудь тяжелым. Увидев мою обнаженную грудь, она растерянно заморгала. Я сказал:

— Выпейте со мной кофе. Чашку из кухни принесите сами.

Она устроилась за столом напротив меня. Я ждал, что она начнет разговор, но она молчала.

Тогда я сказал:

— Не сомневаюсь, вы посетили мою обитель, чтобы вместе со мной искупаться в озере. Ведь я такой симпатичный парень.

Поставив чашку на стол, она в упор посмотрела на меня своими темно-зелеными, с рыжеватыми искорками глазами:

— Вы сердитесь на меня?

— Вчера вы так ловко всё подстроили — завязали со мной знакомство, постарались спровадить подальше, чтобы я не видел вашу сестру и её дружка. Вы будете смеяться, но я действительно принял вас за Глорию и даже один раз назвал миссис Кордей.

Она сказала:

— Я — Фэй. Фэй Бойл, сестра Глории. А в шоу меня знали под именем Фэй Ларами.

— В каком шоу? — с издевкой спросил я. — Не в том ли, которое вы устроили вчера?

— У меня был сольный номер в клубе «Бантем» в Нью-Йорке. Свои выступления там я закончила в четверг. Глория пригласила меня, и вчера я приехала сюда. Я здесь впервые, с вами же заговорила потому, что вы местный и вам всё здесь знакомо. Теперь, пожалуйста, объясните, почему, по вашему мнению, я хотела спрятать от вас сестру?

Вроде бы она всё говорила правильно, и я, возможно, сам загнал себя в угол, распустив язык. Действительно, почему посторонний человек вдруг интересуется её сестрой? Я спросил:

— Кто вам сказал, что я живу в этом коттедже?

— Портье в отеле. Он же назвал мне ваше имя. Это коттедж мужа моей сестры. Он пользуется им в тех случаях, когда гостей собирается слишком много и в большом доме они не умещаются. — Немного помолчав, она отхлебнула кофе. — Вы сняли коттедж на лето?

Да, она вела себя естественно и говорила то, что нужно. Я мог поспорить на последний цент, что её поведение было насквозь фальшивым. Все было чересчур гладко.

— Снял через агента. Дороговато. Думаю, придется предложить Дону Малли пожить со мной недельку, чтобы сократить расходы. Как вы полагаете, он согласится?

— Кто такой Дон Малли? — Она не оставила мне шансов уличить её во лжи. — Ах, это, наверное, тот мужчина, который танцевал с Глорией вчера вечером. Он предложил отвезти нас домой, но у сестры своя машина. Тогда он сказал, что заглянет к нам сегодня.

— Вчера он не поленился проследить, действительно ли я убрался из дискотеки… А сейчас вы случайно не выполняете очередное поручение сестры?

Она холодно произнесла:

— Глория вчера вечером вернулась в Монреаль. Я здесь одна и нанести вам визит решила сама. Без подсказки. Я полагала, мне будет приятно в вашем обществе, но видимо, ошиблась. — Отодвинув в сторону чашку кофе, она поднялась с места.

— Подождите. — Я тоже встал. Она уставилась на мои плавки, и я поспешно сел.

Радио на кухне передавало сигналы точного времени. В этот час обычно сообщали последние криминальные новости — об убийствах, грабежах, а также пожарах, стихийных бедствиях и несчастных случаях. Меня не интересовала эта дребедень, я лихорадочно изыскивал благовидный предлог, чтобы подольше задержать у себя красивую женщину.

Мы молча смотрели друг на друга — я сидя, она стоя. Мне казалось, что она не слишком спешит уйти. После короткой паузы диктор отчетливо произнес:

— Вчера в дорожном происшествии в Монреале погибла известная общественная деятельница миссис Дэниель Люсьен.

С быстротой молнии моя гостья метнулась в крошечную кухню, и, когда я поспешил за ней, она стояла, склонившись над приемником. Диктор продолжал:

— Миссис Люсьен, прославившаяся бескорыстным служением людям, попала под колеса автобуса на перекрестке Пил-стрит и Сент-Кэтрин. Родственники полагают, что на неё угнетающе действовала невыносимая жара, продолжающаяся уже несколько недель. Похороны миссис Люсьен состоятся во вторник.

— Ее волосы были аметистового цвета, — сказал я.

Информацию о трагическом инциденте сменили рекламные объявления. Внезапно Фэй Бойл бросилась ко мне. Обхватив мою шею руками, она разразилась рыданиями, её слезы градом катились по моей обнаженной груди.

Я выключил радио. Рыдания сменились горькими всхлипываниями. «Дэнни, Дэнни!» — восклицала она сквозь слезы.

Кухня была слишком тесна для двоих. В плавках, с прижавшейся ко мне молодой женщиной я чувствовал себя довольно глупо, но оттолкнуть её не решался.

В конце концов, я обнял её за талию, приподнял и вместе с ней прошествовал в гостиную. Там всхлипывания прекратились.

Она посмотрела на меня покрасневшими от слез глазами. Я спросил:

— Кто эта Дэнни?

Не ответив, она плашмя упала на неприбранную кровать, и её снова начали сотрясать рыдания. В моем мозгу замелькали неясные ассоциации. Я вспомнил, что ответил мне слуга, когда я пытался связаться с Филипом Кордеем по телефону: «Апартаменты миссис Люсьен».

— Кто такая Дэнни? — повторил я вопрос.

Она уже взяла себя в руки. Снова приняв сидячее положение, она взмахом руки откинула с глаз волосы.

— Миссис Дэниель Люсьен — моя добрая приятельница. — Она издала звук, похожий на стон. — Боже мой! Так ужасно погибнуть! Какой чудесной женщиной была Дэнни!

— Ужасно, — согласился я. — А какое отношение она имела к Филипу Кордею?

В её глазах появилось уже знакомое мне настороженное выражение. Она не спросила, откуда мне известно о существовании человека по имени Филип Кордей. Этот факт убедил меня, что она лгала мне от первого до последнего слова. Она провела языком по пересохшим губам:

— Она его тетка. Он и моя сестра жили в её доме со дня свадьбы. — Её губы задрожали: — Мне нужно немедленно вернуться в Монреаль.

— Я отвезу вас на своей машине. — Я рассчитывал по дороге получить от неё дополнительную информацию.

— Спасибо. — Она кивнула. — Но сначала я должна вернуть лодку и собрать вещи.

— Действуйте.

Она поднялась. Продолжая сидеть, я сказал:

— Заеду за вами через полчаса. Ждите.

Снова кивнув, она подошла ко мне и коснулась пальцами моего плеча. Через полминуты дверь за ней закрылась, и вскоре я услышал звук удалявшейся моторной лодки.

Чтобы добраться на машине до особняка Кордеев, мне пришлось довольно долго петлять по грунтовой дороге, хотя расстояние не составляло и полумили.

Выдержанную в готическом стиле летнюю резиденцию моего клиента венчала красная черепичная крыша. Я проехал по подъездной дорожке и затормозил перед аккуратно подстриженным зеленым газоном. Выбравшись из машины, я обратил внимание на закрытые ставни и несколько раз громко постучал в парадную дверь. Стук отдавался внутри глухим эхом. Позади я услышал голос:

— Что вам нужно?

Я обернулся. За моей спиной стоял старик с большим, в лиловых прожилках носом и оттопыренной нижней губой. Типичный франко-канадец. В сорочке с короткими рукавами он был похож на садовника.

— Я только что запер дом, — сказал он.

— А где леди?

— Какая? — Он окинул меня равнодушным взглядом и отвернулся.

Сунув руку в карман, я позвенел монетами. С прежним безразличным выражением лица он взял протянутые мной два доллара и опустил их в карман брюк.

— Мисс Бойл только что отбыла на своей машине. Сказала, что не вернется. Тогда я и запер всё на замок.

— Вы здесь живете?

— Нет, в Литтл-Виллидже. Моя жена убирает особняк, а я у них на подхвате. Храню ключи от дома.

— Кому вы отдали их вчера вечером?

— Мисс Бойл. Было уже очень поздно.

— А миссис Кордей?

— Она не появлялась. Я, во всяком случае, её не видел.

— Мужчина по фамилии Малли сюда не приходил?

Он заморгал веками, как старая черепаха:

— За два доллара я сказал достаточно, мистер.

— Ладно. Забудь о Малли.

На лице старика выразилось разочарование. Он сделался агрессивным:

— Как тебя зовут, если спросят хозяева?

— Скажи — Джордж Вашингтон.

Он раздраженно бросил:

— Тогда убирайся к черту!

— Попридержи язык!

После обмена любезностями я сел в машину. Нельзя было терять время, возможно, мне удастся догнать ее. Мне не терпелось спросить, зачем ей вчера понадобилось тащиться в Литтл-Виллидж пешком, когда в гараже стояла её собственная машина. Зачем она солгала мне, что у неё нет автомобиля. Я гнал «бьюик» на высокой скорости. Отдых на природе заканчивался, я возвращался в город.

IV

Дважды попав в автомобильную пробку, я отказался от мысли догнать Фэй и, добравшись до Монреаля, отправился прямо к себе домой.

Включив кондиционер, я принял горячий душ, переоделся и со стаканом джина в руке сел на диван.

Миссис Люсьен больше не показывали по телевизору и не упоминали в радиопередачах. По воскресеньям в Монреале не выходят газеты, и, чтобы быть в курсе событий, я набрал телефон Филипа Кордея. Номер был занят.

Одевшись, я вышел на пышущую зноем улицу и, перекусив в ресторане, вернулся домой. Снова набрав номер своего клиента, я услышал знакомый голос слуги:

— Апартаменты миссис Люсьен. — Голос звучал трагически.

— Мне нужен мистер Кордей.

— Мистера Кордея нет дома, сэр. Возможно, вам неизвестно о кончине мадам?

— Нет, я слышал и весьма сожалею. Где я могу найти мистера Кордея?

— К сожалению, ничем не могу вам помочь, сэр. Его попросили опознать труп, и он отсутствует с утра. — Сделав глубокий вдох, лакей с негодованием добавил: — Какой ужас! Мадам лежит в городском морге с нищими и бродягами.

— Миссис Кордей тоже отсутствует? Или вы можете пригласить её сестру?

— Мисс Бойл не была в доме мадам уже больше месяца, сэр. Мы направили ей телеграмму в Нью-Йорк, полагаю, она будет ужасно расстроена. Что касается миссис Кордей, то вчера она отбыла в летнюю резиденцию, и мы весь день тщетно пытаемся связаться с ней. Ужасная новость наверняка ещё не дошла до неё, иначе она поспешила бы вернуться. Видите ли, сэр… — Он остановился на полуслове, осознав, что несчастье делает его чересчур болтливым. К нему вновь вернулись манеры образцового слуги: — Кто вы, сэр? Я записываю всех, кто звонил с выражением соболезнования.

— Мистер Филберт Уоткинс.

— Благодарю вас, сэр, от имени семьи усопшей.

Душная летняя ночь упала на город. Я колебался, оставаться дома или прогуляться перед сном. Решив наконец провести часок перед телевизором, я с комфортом устроился в кресле, и тут раздался телефонный звонок. Со мной желал побеседовать капитан Хилари из полицейского управления.

— Как дела? — поинтересовался он.

— Нормально. А у тебя?

— Из-за жары супруга теряет вес. Дошла до двухсот двадцати трех фунтов. Завтра, по нашим расчетам, станет легче ещё на пол-унции. Она шлет тебе привет.

— Для этого и звонишь?

— Нет. Хочу спросить, хорошо ли ты был знаком с миссис Люсьен. Дэниель Люсьен.

— С кем?

— Ты слышал.

— С этой женщиной я не был знаком. А почему ты спрашиваешь?

— Ха! Меня тошнит от толстосумов. Сами они давят людей пачками, и никого это не волнует. Но стоит кому-то из них сдуру сунуться под автобус, как начинается вселенский вопль. От нас требуют, чтобы мы провели расследование.

— Ну?

— В городе её многие знали. Для некоторых баб общественный статус Люсьен — предел мечтаний. Одна из её обожательниц была вчера в «Медвяной росе», она-то и видела, как миссис Люсьен поднялась из-за столика возле телефона и пересела за твой. Дамочка решила, что вы договорились о встрече.

— Мы не договаривались.

— Но она ждала тебя на перекрестке, где угодила под автобус.

— Не понял.

— Мы допросили не меньше сотни свидетелей. Один из них утверждает, что ты шел в том направлении. Другой видел тебя там, когда она уже лежала на асфальте.

— Черт бы побрал твоих свидетелей! Послушай, миссис Люсьен пересела за мой столик потому, что на прежнем месте кто-то ковырял в зубах. Понятно? Это её раздражало, я ей передал сахарницу, чиркнул зажигалкой и сообщил об отсутствии у меня почтовой марки. Потом она вышла и угодила под автобус. Все ясно?

— Абсолютно. Хотя согласно нашей версии за столиком она была одна, когда надумала перебраться к тебе. Кто же ковырял в зубах?

— Какой-то тип, сидевший через пять столиков от нее, у миссис Люсьен был обостренный слух. — Кто эта дамочка, которая снабдила тебя столь ценной информацией?

— Мы никогда не разглашаем имена наших свидетелей. Даже имя шофера такси.

— Хочешь, чтобы я отгадал?

— Она поймала его на Сент-Кэтрин. Назвала твой адрес, а он, оказывается, знал тебя в лицо. Этой приятной вестью он поделился с ней, но она разговор не поддержала. Таксист уже подъезжал к твоему дому, когда увидел, как ты перебегаешь улицу и прыгаешь в автобус. Когда он сказал ей об этом, Люсьен велела развернуться и следовать за автобусом. Она вышла из такси на Сент-Кэтрин примерно там же, откуда начала свою поездку. Таксист не в курсе, что было дальше, но дает яйца на отсечение, что в автобусе находился ты.

— Тогда он скоро будет кастратом. В автобусе ехал мой старший брат Кристофер. Кстати, что думает коронер о вероятности самоубийства?

— Исключено. Причина первая: законопослушные граждане вроде миссис Люсьен, как и личности вроде тебя, плюющие на закон, не выбирают такой способ сведения счетов с жизнью — превратиться в гамбургер под автобусом. Причина вторая: миссис Люсьен известна как один из столпов общества. По глубине религиозных чувств она сопоставима с любым из двенадцати апостолов. Она с такой неукротимой энергией пыталась внедрить христианскую мораль в жителей нашего славного города, что полицейское управление чуть не спятило в полном составе. Она требовала действий. Полного и окончательного искоренения преступности. Знала, где, как и когда искать злоумышленников. И главное, за её спиной стояли могучие силы.

— Мой интерес стремительно возрастает.

— Своего покойного мужа она называла непогрешимым. В Нью-Йорке сегодня состоялось богослужение в его память, и мои ребята никак не могут взять в толк, почему вдова не отправилась туда накануне. Она друг многих церковных боссов, говорят, у неё хранится личное послание Папы Римского. Ко всему прочему к категории бедняков её не отнесешь, — по оценкам наших полунищих фараонов, и моей в том числе, леди оставила кругленькую сумму — одиннадцать миллионов зелененьких. Если желаешь, можешь присвистнуть.

— Уже сделано. Кому оставила?

— Единственному родственнику — своему племяннику, бездельнику и прожигателю жизни. Сегодня он заявился в морг, судя по всему, с тяжелого похмелья. Кивнул и сказал «да», она его тетка. Потом поморщился и ушел. Думаю, он продолжает пить от радости, но его можно понять. Если бы на меня, как спелая груша с дерева, свалился мешок с деньгами, я бы тоже напился.

— Что ещё о нем известно?

— Из тех возвышенных сфер, где он вращается, к нам просачивается скудная информация. Даже если он пожирает грудных младенцев, мы сможем узнать об этом лишь благодаря счастливой случайности. По слухам, его выбрасывали из трех колледжей, но в конце концов он женился на приличной девушке из варьете, и возможно, скоро изменится к лучшему. А в чем твой интерес?

— Да так, вульгарное любопытство. Скажи, а что полиции известно о Доне Малли?

— На социальной лестнице он стоит на много ступенек ниже. Подонок, хотя его респектабельная внешность часто вводит в заблуждение. Несколько арестов по подозрению в кражах, но сидел он всего раз — за нанесение увечий мужу, который застал его в постели со своей женой. Трахать замужних баб — любимое развлечение Малли. Муж пытался отстаивать супружескую монополию, за что был нещадно бит и отправлен в больницу. Последняя пассия Малли — некая певичка из клуба «Орхидея». Он постоянно околачивается там вместе с Филипом Кордеем, который, говорят, сидит сейчас на мели. Но мы отклонились от темы. В общем, если желаешь повысить свой рейтинг среди полицейских чинов, помоги разобраться в деле Люсьен.

— Рад бы, но это не в моих силах. Я не знаю абсолютно ничего, и мне непонятно, с какой целью ведется расследование. Разве никто не видел, как она свалилась под автобус?

— Видели по крайней мере две сотни прохожих — перекресток был забит людьми, ожидавшими зеленого сигнала. Но заметили ее, когда она была уже под колесом и отчаянно вопила. Её долго не могли опознать, личность установили лишь по прошествии десяти часов.

— В её сумочке не было документов?

— Не было сумочки. Опознали её по фирменной бирке портного… Не темни, Билл, ясно, что старуха Люсьен тебя интересует. Признайся, что тебя связывало с ней?

— Абсолютно ничего, — в очередной раз солгал я. — Извини, я тороплюсь. — Не дожидаясь ответа, я положил трубку. Хилари мой друг, и мне неприятно говорить ему неправду, хотя лицензия частного сыщика и не запрещает ложь во благо клиента.

Кстати о клиенте. Его следовало навестить, и начать надо было с человека, который мог к нему привести — мистера Дона Малли. Я надел летний костюм, материал которого, если верить портному, был способен дышать, сунул во внутренний карман пиджака свой неизменный «смит и вессон» и через десять минут уже припарковал «бьюик» в конце длинной вереницы машин. Неподалеку переливалась голубыми огоньками неоновая вывеска клуба «Орхидея».

V

Ресторан первого этажа выглядел респектабельно, как старая дева за чтением Библии. Я выбрал свободный столик и стал наблюдать за артистами на эстраде.

Два испанских танцора из Андалузии (в действительности из нью-йоркского Бронкса) закончили выступление под громкое щелканье кастаньет и жидкие аплодисменты. Официанты торопились наполнить бокалы гостей перед следующим номером. Внезапно зал погрузился в полумрак, прожектор выхватил из темноты центр невысокой сцены, оркестр начал наигрывать мелодию, и перед публикой появилась звезда ночного шоу.

Джулия Дюпрэ. Я видел её портрет в вестибюле, но искусство фотографии было несправедливо к ней. На неё следовало смотреть только в натуре. Она завлекала публику своим телом, словно бросая его в зрительный зал — берите, пробуйте, любуйтесь! На ней было длинное вечернее платье, подчеркивающее безукоризненную фигуру. Такого глубокого декольте я не видел давно — оно доходило до самого пупка. Роскошные рыжие волосы спускались волнами с плеч, большие круглые глаза смотрели в зал по-детски наивно и простодушно. Пышный бюст, тонкая талия и соблазнительные бедра завершали картину. После вступительных аккордов оркестра она начала петь «Я хочу полюбить тебя».

Она едва дошла до половины песни, как все присутствовавшие в ресторане мужчины уже успели переспать с ней, подняться, сварить кофе, вернуться в постель, одеть ее, потанцевать с ней, потом снова снять с неё одежду и в очередной раз улечься с ней. Я подумал, что являюсь свидетелем своего рода сексуального гипноза, не имеющего ничего общего с песней. Не возьми она вообще ни одной ноты, это не имело бы значения. Из неё просто сочился секс. Заканчивая песню, она сфальшивила, но публика неистово требовала повторения.

Всего она исполнила три шлягера. У неё не было голоса, не было таланта — абсолютно, она с таким же успехом могла просто петь «ба-ба-ба». Никто не заметил бы разницы.

Она гипнотизировала зал, как грубое олицетворение секса, пробуждая во всех плотское желание. Доведя кабак до невменяемости, она поклонилась, повернулась спиной к публике и не спеша удалилась.

Аплодисменты не прекращались минуты три, но она больше не появилась на сцене. Когда пик восторга миновал и дали полный свет, я начал озираться, ища глазами Дона Малли. Из-за дальнего столика неожиданно поднялся Филип Кордей и исчез за эстрадой. Я заказал очередную порцию водки. Танцы возобновились.

Допив водку, я рассчитался с официантом, медленно обошел танцующую публику, словно подыскивая партнершу, и незаметно нырнул за спины оркестрантов. За сценой начинался коридор — сырой, тускло освещенный, смердящий. Краска лохмотьями слезала с его стен, на потолке, как змеи, переплетались металлические трубы. Коридор не предназначался для посетителей — их надо было ошеломить роскошью, прежде чем они согласятся опорожнить свои кошельки.

Я двинулся вперед. За поворотом проход суживался; за первой, неплотно прикрытой дверью спорили мужчина и женщина. Их голоса были типичны для жителей Бронкса. Испанские танцоры. Он кричал на нее, в наиболее ответственных местах дополняя грубые ругательства постукиванием каблуков. Вторая дверь вела в пустую темную комнату, где проникавший из коридора свет отражался от потускневшего зеркала. Последней с правой стороны была дверь со звездочкой. Хотя за ней говорили негромко, до меня явственно долетало каждое слово.

Она говорила дрожащим голосом:

— Нет, Филип! Нет, Филип! Какой смысл повторять? Я уже всё сказала. Я не могу. Только когда всё будет по закону.

В его голосе слышались нетерпение и мольба:

— Джулия, ты не должна так поступать со мной. Я больше не могу! Я сойду с ума. Один раз, только один раз! Разве можно быть такой жестокой к человеку, который тебя безумно любит? Ведь ты знаешь, больше ничто не стоит на нашем пути. Дорогая, поверь мне, теперь всё в полном порядке!

Я давно не слышал такого идиотского объяснения в любви. На Джулию Дюпрэ, как, впрочем, и на меня, оно не произвело впечатления. Она холодно произнесла:

— Не знаю, о каком порядке ты говоришь, Филип. У тебя есть жена. Я признаю только законные отношения. Я люблю тебя всем сердцем и душой. Но если я уступлю тебе, высокие чувства, которые связывают нас, будут опошлены. Я этого не хочу!

Возможно, они соревновались в банальностях — кто кого переплюнет по части сентиментальных выражений. Мое ухо плотнее прильнуло к двери. Все это было чрезвычайно забавно.

Чья-то рука дернула меня за плечо:

— Что-нибудь потеряли, мистер?

Я обернулся. С этим типом мы уже встречались — Эдди Силвер. Неслышно подкравшийся ко мне сзади худосочный молодой подонок ассоциировался в моей памяти с одной из моих самых грубых психологических ошибок. Я расследовал одно небольшое дельце и в два часа ночи прихватил его, когда он взламывал дверной замок бакалейной лавки. Он был один и действовал настолько примитивно, что показался мне зеленым новичком. Он пустил слезу, помянул голодных сестричек и преждевременно овдовевшую маму, и я чуть не зарыдал вместе с ним.

Минут пять я читал ему мораль, потом предложил исчезнуть с моих глаз и больше не попадаться. Напоследок я хорошенько поддал ему в зад ботинком. Это была серьезная промашка. Парень вовсе не был зеленым новичком, он давно промышлял воровством. А шпана не забывает пинков в зад — это унижает их воровское достоинство. Он так и не простил мне оскорбления.

— Привет, Эдди! — дружелюбно сказал я.

Его серая от ночных бдений физиономия скривилась в злобной усмешке. Из-за прыщей, усеявших его щеки и лоб, усмешка получилась не столько пугающей, сколько мерзкой. Волосы Эдди Силвера были завиты, а одежда классом выше, чем при нашей первой встрече. Шею хулигана обвивал широкий розовато-лиловый галстук.

Он снова дернул меня за плечо, на этот раз сильнее, и прошипел:

— Отвали, Йетс, падла!

Да, крутой из него вышел гангстер, круче некуда.

Я растянул лицо в широкой ухмылке и дюймов на шесть оторвал от пола правую ногу. Он быстро отпрянул назад, и в его руке, как по волшебству, возник револьвер. Его реакция была быстрее, чем я ожидал, наверное, он усиленно тренировался.

— Я сказал — исчезни! — процедил он сквозь зубы. Затруднительное положение, в котором оказался его старый обидчик, доставляло ему наслаждение.

Удались я с миром, как он требовал, Эдди Силвер, наверное, простил бы меня за давний пинок. Но я не собирался подчиняться его приказам. Повернувшись к нему спиной, я постучал в дверь, на которой была нарисована звездочка.

Эдди грязно выругался. Из-за двери послышались звуки поспешно передвигаемой мебели и голос Джулии Дюпрэ, предложивший войти. Я шагнул в комнату.

Она сидела перед зеркалом в облаке пудры. При виде меня Джулия вежливо улыбнулась и вопросительно приподняла брови. Филип Кордей стоял в углу. На его одутловатом лице краснело пятно, оставленное губной помадой. От недавних переживаний он обильно вспотел, его руки тряслись. Появление третьего лишнего его не обрадовало. Думаю, в аналогичной ситуации я тоже не стал бы хлопать в ладоши от восторга.

Он тупо уставился на меня, и я заметил, что он в стельку пьян.

С трудом ворочая языком, он сказал:

— Какого дьявола ты приперся?

Повернувшись на стуле, секс-бомба спросила:

— Кто этот фраер, Фил?

— Йетс. — Он пытался разыграть большого босса. — Я нанял его. Ты пришел сообщить мне что-нибудь важное, Йетс?

— Весьма. Я весь день пытался связаться с тобой по телефону. Мне надо знать, вернулась ли домой твоя жена.

— Фил, — воскликнула Джулия Дюпрэ, — я и не знала, что ты женат!

На миг Кордей перестал казаться мне пьяным. Он обратился ко мне с достоинством лорда:

— Я предпочел бы, Йетс, чтобы вы не обсуждали мои частные проблемы в присутствии третьих лиц. Вы больше не внушаете мне доверия, и я вынужден отказаться от ваших услуг. Вы уволены?

— Фил! — поспешно вмешалась красотка.

Он с пьяной снисходительностью помахал рукой:

— Я знаю, что делаю, дорогая. Это больше не имеет значения. Йетс, отвали!

— Вот ключи от твоего коттеджа, — сказал я. — С тебя семьдесят пять баксов — день работы плюс накладные.

— Я сказал — убирайся!

— Семьдесят пять. Немедленно!

Его лицо стало малиновым.

— Утром я вышлю тебе чек.

Стука в дверь я не слышал, но она открылась. Ник Кафка, хозяин клуба, не имел обыкновения стучаться. Он вошёл вместе с Эдди, выглядывавшим из-за его спины. Я прислонился к стене.

Кордей торопливо сказал:

— Я как раз собирался заглянуть к тебе, Ник. Ей-богу. — Он выпрямил спину и по-солдатски вытянул руки по швам.

Кафка бросил на него презрительный взгляд.

— Заткнись, ублюдок, — коротко сказал он.

Не вынимая изо рта дымящейся сигары, он нисколько секунд молча разглядывал меня. Невысокий, широкоплечий, с квадратной челюстью и глубоко посаженными глазами, Кафка мало отличался от человекообразной обезьяны. Мы уже встречались однажды. Я пытался вернуть часть тех двадцати трех тысяч, которые сын моего клиента просадил в игорном притоне Кафки. Моя миссия закончилась провалом, мы с ним тогда не сошлись во взглядах. Похоже, сейчас мы тоже мыслили по-разному.

Протянув руку, он опустил её на плечо стоявшего рядом Эдди Силвера.

— Щенок, — сказал он, — ты трепался о каком-то сыщике. — Открытой ладонью он ударил Эдди по щеке. Тот побледнел и, спотыкаясь, непроизвольно шагнул вперед. — Выходит, это был просто треп. Перед тобой не сыщик, а вонючая недобитая ищейка, хуже легавого. Что тебе нужно, мразь?

— Он досаждает мне, — встрял в разговор Филип Кордей. — Я дважды сказал, чтобы он убирался.

— Так чего он тут стоит? Эдди, выброси этот мусор!

Мысль, что недоносок Эдди способен кого-нибудь выбросить, сама по себе была смехотворной. Я усмехнулся. Его рука полезла в карман, но я уже имел представление о его реакции. Я позволил ему вытащить револьвер, затем, как клещами, сжал его запястье, с силой повернул руку и вырвал пушку. Потом толкнул его в спину. Он отлетел от меня, но на ногах удержался.

Я не рассчитал силу толчка. На пути оказался Кафка, и лоб Эдди столкнулся с носом босса. Мгновенно хлынувшая кровь залила ему рот и подбородок.

В наступившей зловещей тишине я почувствовал себя не совсем уверенно. Вытащив из кармана носовой платок, Ник Кафка молча обтер лицо. Его маленькие глаза-буравчики не отрывались от меня. На лице Эдди Силвера была паника.

Я вежливо сказал:

— Не удивляйтесь, но я всегда предпочитаю уходить по собственной воле.

Прижимаясь к стене, я добрался до двери и открыл ее. Кафка убрал платок с лица и разглядывал оставшиеся на нем кровавые пятна.

— Не торопись, Йетс. У меня уйма времени.

— Не сомневаюсь, — ответил я и рванул прочь по коридору, запихивая на ходу себе в карман револьвер Эдди Силвера.

В ресторане по-прежнему танцевали. Мне не терпелось как можно скорее убраться из этого притона, однако прежде чем уйти, я хотел проверить одну догадку, уже некоторое время не дававшую мне покоя. Я подошел к стойке бара и в ответ на вопросительную улыбку бармена сказал:

— Двойной скотч. И запишите на счет мистера Филипа Кордея.

— Шутите? — Улыбка на физиономии бармена стала ещё шире. — За его счет вам здесь не дадут и стакана воды.

— Понял. — Достав револьвер, я положил его на стойку. — Передай Нику. Скажи, пусть не беспокоится о моих отпечатках.

Повернувшись, я быстрым шагом направился к двери. На улице я побежал вдоль вереницы припаркованных машин, каждую минуту ожидая преследования. Разбитый нос Кафки был чреват нешуточными последствиями.

Открыв дверцу «бьюика», я включил фары. Пот покрывал меня, словно мыльная пена. Навстречу машине, сунув руки в карманы, двигалась темная фигура. В ночной тишине глухо стучали шаги. Дон Малли!

Он прошел мимо и скрылся в подъезде клуба. Я начал колесить по городу, посетив все знакомые мне злачные места. Никто не видел, чтобы Филип Кордей доставал из бумажника деньги. Он подписывал счета. И ни разу не заплатил наличными.

Около двух ночи я вернулся домой. Раздевшись, я готовился отойти ко сну, когда зазвонил телефон.

VI

Она сказала:

— Алло, говорит Фэй Бойл.

— Желаете извиниться за постыдное утреннее бегство?

— Да, я так расстроилась из-за Дэнни, что не отдавала себе отчёта в своих поступках.

— А сейчас взяли себя в руки и узнали мой телефон? Желаете сказать что-нибудь?

После непродолжительной паузы она сказала:

— Мне нужна помощь. Муж моей сестры вчера не появился дома, и вы единственный человек в городе, к кому я могу обратиться. Помогите мне найти сестру. Насколько мне известно, это ваша профессия.

— Откуда у вас подобные сведения обо мне? Гадали на картах?

— Вам не нужна работа?

— Почему? Я согласен на любую. Сорок в день плюс накладные. Или единовременная выплата. У меня был печальный опыт с клиентом, больше без аванса не работаю. В данный момент я изнываю от безделья и одиночества. Приезжайте, обсудим всё на месте.

— Считайте, что вы уже работаете на меня, — сказала она. — Утром заеду к вам в контору.

— А я могу заглянуть к вам прямо сейчас. Где вы находитесь?

Она бросила трубку.

Вернувшись в спальню, я разделся догола и собирался нырнуть под простыню, когда раздался звонок в дверь. Набросив купальный халат, я выключил свет и достал револьвер. Потом заглянул за штору. Видимо, она всё же решила приехать. Я различил в полутьме смутные очертания женской фигуры. Опустив револьвер в карман халата, я вышел в коридор и открыл дверь. Передо мной стояла не Фэй Бойл — нанести мне визит решила сама звезда шоу-бизнеса Джулия Дюпрэ. Её «ягуар» стоял у поребрика.

Она сказала:

— Невыносимая духота! У вас не найдется ничего прохладительного? После трех выходов за вечер так хочется утолить жажду!

— Входите. — Я сделал широкий жест рукой.

Галантно шагнув из двери наружу, чтобы пропустить вперед даму, я быстро взглянул по сторонам. Посторонних машин вблизи видно не было. Я провел Джулию Дюпрэ по темному коридору и запер дверь на ключ.

— Сюда, — сказал я, зажигая свет.

Она вошла в гостиную, покачивая бедрами.

— Уютно и со вкусом, — сказала она, изучив интерьер. — Довольно неожиданно.

Сев на диван, она подобрала под себя ноги и вызывающе улыбнулась. Наверное, ей не терпелось познакомиться с коллекцией гравюр в моем доме.

После выступления в «Орхидее» Джулия переоделась. Сейчас на её плечах была легкая накидка, а платье из натурального шелка заканчивалось внизу широкой плиссированной юбкой.

— Пожалуйста, чего-нибудь выпить и немного музыки.

Я поставил диск с мексиканским джазом. Под сладкие звуки гитары-маримбы она несколько раз удовлетворенно вздохнула и сказала:

— Как хорошо!

— Да, — согласился я, — действительно хорошо.

Пройдя в кухню, я достал из холодильника лед, приготовил напитки и сел рядом с ней. Вопреки томным вздохам её глаза светились холодным блеском. Она знала, что ей нужно, и, каким образом ей удастся получить требуемое, её не тревожило. Крутая стерва, подумал я, даст сто очков вперед самому Нику Кафке.

Она деликатно отхлебнула виски из бокала.

— М-м-м, — мечтательно прошептала она, бросив на меня взгляд невинной девушки.

Я тоже мечтательно улыбнулся, скромно потупив взор. Я чувствовал себя полным идиотом, но она хотела вести игру именно так. Я пробормотал:

— Как мило, что вы зашли. Это визит вежливости?

— В какой-то мере. — Прищурившись, она лениво протянула руку и как бы в рассеянности легонько провела ею по моей выглядывавшей из-под халата волосатой груди. — Вы мне нравитесь, вы понравились мне с первого взгляда. Но особенно после того, как разбили нос этому уроду Кафке. Терпеть его не могу. Кроме того, я возмутилась до глубины души, услышав, как с вами разговаривал Филип.

— И решили приехать ко мне ночью, чтобы об этом сказать. — я медленно провел пальцем по её щеке и мечтательно вздохнул. Я ожидал, что она сейчас захлебнется смехом, но её лицо оставалось абсолютно серьезным. Хотя публику в ресторане ей удавалось приводить в неистовство, на близком расстоянии в частной квартире её чары были не столь эффективны.

— Вообще-то это была идея Филипа, — призналась она. — Он сожалеет, что был груб с вами. Переживает. Он и попросил меня заехать к вам. Разве его поступок говорит об уме? Оставить нас вдвоем. Ночью… — Внезапно подавшись вперед, она обеими руками обхватила меня за шею и тесно прижалась ко мне.

Не скажу, что я испытал неприятные чувства. Скорее наоборот. Её мягкое плечо касалось моей щеки. Она по-змеиному изогнулась и в один миг оказалась у меня на коленях.

В следующее мгновение, изогнувшись таким же образом, она стремительно с них соскочила.

— Нехороший! — надув губки, произнесла она.

— Револьвер, — сказал я в свое оправдание и, вынув «смит и вессон» из кармана, положил рядом с собой.

Она хихикнула:

— Вы меня боитесь?

— Вы слишком красивы.

Она с интересом наблюдала за борьбой чувств, отражавшихся на моем лице. Кажется, вспышка страсти, которую я умело изобразил, а затем с великим трудом подавил, удовлетворила ее. Я снова прошел в кухню, откуда принес два полных бокала и присел рядом с ней.

— Я тоже человек, Джулия. Давайте сядем подальше друг от друга и побеседуем. Так что вы сказали о Филипе?

— Он собирался приехать сам, но не рассчитал свои силы, — сказала она. — Теперь вряд ли протрезвеет раньше полудня. Хотел извиниться и возобновить прежнюю договоренность. Он нанимает вас снова. — Сунув руку за вырез платья, она извлекла оттуда стодолларовую купюру. — Ваш аванс.

— Мало, — сказал я.

Запустив руку в прежнее место, она вытащила вторую сотню.

Я сказал:

— Отлично. Так что за проблема?

— Мне нравится ваш деловой подход, — сложив трубочкой губки, проворковала она. — Я хочу, чтобы мы стали друзьями, хорошими друзьями — я, вы и бедный Филип. Вы даже представить себе не можете, как невыносимо тяжела была его жизнь с теткой! Она была сука и никакого другого слова не заслуживает.

— Я не имел чести встречаться с ней.

— А мы знаем, что встречались. Разве нет? — Её серо-стальные глаза вновь прошлись по мне оценивающим взглядом.

По движению её тела я понял, что она собирается в очередной раз прыгнуть мне на колени. Я выставил вперед руку, лишив её подобной возможности.

— Подождите, — сказал я, — давайте разберем всё пункт за пунктом. Кордей нанял меня, чтобы я раздобыл компромат на его жену. Нашу договоренность следовало держать в глубочайшей тайне. Я согласился на его условия. Затем тетка Кордея попадает под автобус.

При следующей нашей встрече он без каких-либо оснований грубо отказывает мне. Вывод первый: причин для сохранения тайны больше нет. Напрашивается и второй вывод: Кордей боится, что суд не даст ему развод, если обнаружится его собственная неверность. А у меня есть доказательство этого. От Эдди Силвера он знает, что я подслушивал у дверей вашей уборной, когда у вас с ним было любовное объяснение.

Отодвинувшись от меня, она с возмущенным видом откинулась на спинку дивана:

— Если такие доказательства и существуют, ко мне они не имеют отношения. Я не принадлежу к подобной категории женщин. Мне даже не было известно, что он женат.

— Ха-ха! Расскажите об этом птичкам! Вы знали даже, что он намеревается развестись. Когда я неожиданно появился в вашей уборной, ему пришлось сказать, кто я такой и что нас связывает. Именно вы и убедили его после моего ухода не отказываться от моих услуг. Боялись, как бы он не передумал разводиться. Я ещё подумал, что он пробует себя в новом качестве — в роли миллионера, которым стал после смерти тетки. Короче, вы были против. Зачем посвящать в курс дела ещё одного человека, договариваться с другим сыщиком? Вам не откажешь в сообразительности.

— Можете не сомневаться, — глухо пробормотала она.

— Есть и другая, пожалуй, даже более веская причина вашего визита. Я имею в виду информацию, которую вы несомненно получили из какого-то полицейского источника. Ваш осведомитель сообщил, что я разговаривал с миссис Люсьен перед самой её гибелью. Вам важно знать, что она мне сказала. Вы рассудили, что лучше прийти вам, а не Филипу, потому что красивая женщина в легком платье добьется большего, чем красивый мужчина в костюме из любой ткани. Сколько баксов спрятано у вас в лифчике на случай, если я потребую еще?

— Остряк! — сказала она, поднимаясь с дивана. — Я не ношу лифчика.

— Неужели всё натуральное?

— Можете убедиться. — В её улыбке не было радости. Она не решила бросить притворство. — Так что вам сказала миссис Люсьен? Я согласна заплатить тысячу.

— Чудесно. Платите, я жду. Она попросила передать ей сахар.

Её лицо внезапно исказила злобная гримаса:

— Сколько вы хотите? Полторы тысячи, две?

— До свидания, куколка. — Я протянул ей накидку. — Заходите как-нибудь в другой раз.

Схватив обе сотенные бумажки, она сунула их за вырез платья и выскочила в коридор.

— Вы ещё обо мне услышите! — злобно крикнула она на прощание.

Диск с мексиканской музыкой подошел к концу. Я открыл дверь на улицу и проследил, как «ягуар» Джулии Дюпрэ отъезжает от поребрика. Потом, погасив свет, высунул голову в окно.

Она остановила машину в самом конце улицы. Из темного подъезда вышел человек. Решив, что её встречает Филип Кордей, я удивился, как твердо стоит на ногах этот беспробудный пьяница. Когда мужчина садился в машину, свет упал на его пшеничные волосы.

В темном подъезде в конце улицы Джулию Дюпрэ ожидал Дон Малли.

В моей голове всё окончательно перепуталось. Стоя возле открытого окна, я пытался систематизировать разрозненные факты, когда из бокового проезда выехал черный лимузин и медленно двинулся по середине улицы. Водитель высматривал номера домов. Я быстро захлопнул окно. В следующий момент машина остановилась напротив моего дома и из неё выскочили четверо. У них, как в классическом гангстерском боевике, были высоко подняты воротники и низко надвинуты на глаза шляпы. Главарь жестом отдал приказ, и двое налетчиков быстро зашагали в противоположных направлениях. Они заходили за дом сзади. Меня собирались прижать с двух сторон, как сандвич.

Я не слабак, без особого труда справился бы с двумя, а возможно, и с четырьмя, будь они все в одном месте. С квартетом, разделенным на пары, — одна перед домом, другая позади — не совладал бы никто. Я тоже начал двигаться. В коридоре кто-то открывал отмычкой замок. Спустя десять секунд дверь бесшумно отворилась. Через кухню я пробрался в кладовку в задней части дома. Двое налетчиков наверняка уже заходили с тыла. Я покрылся холодным потом, вспомнив, что оставил револьвер на диване.

Я помчался прочь от дома скачками, как кенгуру. Перепрыгнув через невысокую деревянную ограду, я оказался в саду своих соседей Эбботов. Задняя дверь дома была отворена. Её не закрывали по той причине, что в скромном жилище не было ничего ценного, кроме восьмерых детей, которых никто не согласился бы похитить ни за какие деньги.

Прошмыгнув в переднюю, я глянул в окно — лимузин с забрызганным грязью номерным знаком стоял на прежнем месте. Я подошел к телефону и начал набирать номер полиции, но в последний момент передумал.

Я продолжал наблюдение в течение минут двадцати, пока бандиты не вышли из дома. Оставалось неясно, кто их нанял. Быстро забравшись в машину, они завели двигатель и скрылись за поворотом, где, возможно, и притаились. Я не желал рисковать, они могли вернуться — они или кто-нибудь другой.

— Внезапно в передней зажегся свет — в дверях стоял хозяин дома Джон Эббот. Вокруг талии у него было обмотано полотенце, в руке он держал толстую палку.

Черт бы тебя побрал, Билл, — недовольно проворчал он, увидев меня. — Разве можно пугать по ночам добропорядочных людей? Что ты тут делаешь? Бродишь во сне?

— Погаси свет! — Он выключил лампочку. Я сказал: — Джон, мне нельзя возвращаться домой. Я хотел бы провести эту ночь у тебя.

— Нет проблем. Сейчас я тебя устрою.

Он провел меня в комнату, где на тумбочке стоял ночничок, а рядом — двуспальная кровать, а чуть в стороне — односпальная. На двуспальной кровати лежали три мальчугана, и ещё двое — на односпальной. Все крепко спали. Подняв по очереди сыновей с односпальной кровати, Джон Эббот перенес их к братьям. Никто из детей не издал ни звука.

— Теперь она твоя. — Он указал пальцем на освободившуюся кровать. — Неприятности, Билл?

— Временные.

— Могу чем-нибудь помочь?

— Пока нет.

Я с комфортом устроился на кровати, но сон не шел. В моем возбужденном мозгу, сменяя друг друга, мелькали лица Фэй Бойл, Глории Кордей, Джулии Дюпрэ. Я начал строить догадки, что бы могла мне рассказать миссис Люсьен. Свет ночника действовал мне на нервы.

На соседней кровати послышалось шевеление. Младший отпрыск Эбботов, не просыпаясь, поднялся и, переступив через братьев, вернулся на свою законную постель. Я подвинулся уступая ему место. Прижавшись ко мне, он обхватил мою шею руками.

Только тогда я сумел забыться сном.

VII

После завтрака с семейством Эбботов я отправился проведать свое жилище.

Моя квартира выглядела так, словно на неё обрушился торнадо. Четверо громил добросовестно отработали свой хлеб. Возможно, что и шлюха Дюпрэ, вернувшись вместе с Малли, приложила руку к погрому. Сорванные со стен картины, разрезанные и выпотрошенные матрасы и подушки, бумаги из ящиков стола, белье из шкафа валялись вперемешку на полу.

Ночные гости не оставили в покое и ванную — шторка душа была сорвана, рулон туалетной бумаги размотан. Они не пропустили ни одной мелочи, тем самым косвенно указывая на размер разыскиваемого предмета.

Мои нервы были напряжены до предела. Тщательно побрившись, я оделся и пошел предупредить Лу Эббот, что сегодня у меня прибирать не надо. Именно она, жена моего соседа, содержала в чистоте и порядке мое жилище. В непосредственной близости от её дома сидел на столбе телефонист, у него был вид обычного работяги, но сегодня никто не внушал мне доверия, и я тотчас вернулся к себе. Только тогда я заметил, что револьвера, оставленного мною на диване, более там нет. Это обстоятельство расстроило меня до такой степени, что я нарушил свое железное правило — не пить по утрам. Несколько глотков неразбавленного виски были для меня сейчас жизненной необходимостью.

Я снова вышел из дома, внимательно огляделся по сторонам, после чего направился к припаркованному в некотором удалении «бьюику». Улица жила обычной размеренной жизнью. Старушка вела за руку малыша. Молодые хозяйки спешили в ближайший магазин за покупками. Я завел двигатель и тронулся с места. Оранжевая иномарка, не отстававшая от меня кварталов шесть, свернула в сторону, и мои опасения, что меня ведут, развеялись. Ничего подозрительного вблизи заметно не было, но я по-прежнему не хотел рисковать. Свернув в противоположную от конторы сторону, я минут пять ехал по прямому, как стрела, участку дороги, где обнаружить хвост не составляло труда. Припарковав наконец «бьюик» в тихом переулке, я дошел до угла Сент-Кэтрин-стрит и, затесавшись в толпу пешеходов, прошмыгнул в подъезд своей конторы. Мои противники были дотошными парнями, хотя и не слишком сообразительными. Они вырубили дверной замок зубилом, в то время как могли просто потрясти дверь — она открылась бы без проблем.

Сейф в кабинете был взломан, его содержимое разбросано по полу. Я был рад, что не хранил в нем документов о прошлых и текущих делах.

После их визита бутылка водки, стоящая на письменном столе, оказалась наполовину опорожненной.

Я снова нарушил железное правило не пить по утрам, потом в очередной раз попробовал привести в порядок свои мысли. У противников было несомненное преимущество передо мной — они знали, что им требуется, для меня же смысл происходящего оставался туманным. Возможно, правда, пришло мне в голову, им неизвестно, что нашу улицу обслуживает ленивый почтальон.

Спустившись на первый этаж, я зашел в небольшую лавчонку, расположенную прямо под моим кабинетом.

— Привет, Тони, — сказал я. — Почту уже приносили?

— Конечно. — Наклонившись, он достал из-под прилавка пачку писем, которые почтальон не удосужился разнести по этажам.

Пять писем было адресовано мне, четыре из них не содержали ничего, кроме счетов. Последнее было в дешевом конверте, который можно купить в любой аптеке. Оно было толстым и тяжелым, а надпись на конверте сделана женской рукой.

— Благодарю, — сказал я.

Вернувшись в кабинет, я бросил счета на пол, где они остались лежать вместе с другим хламом, и открыл последний конверт.

В него были вложены короткая записка, пятидесятидолларовая купюра и второй, меньшего размера конверт из плотной оберточной бумаги. На его обратной стороне была сургучная печать. Он напомнил мне тот конверт, который я видел мельком в сумочке миссис Люсьен. Я отложил его в сторону, положил поверх него пятьдесят баксов и приступил к чтению записки. Она начиналась с сути, без преамбулы:

«Мистер Йетс, вам пишет женщина, с которой вы разговаривали в кафе «Медвяная роса». Я тетка и опекунша Филипа Кордея, что вам наверняка хорошо известно. Я знаю с какой целью нанял вас Филип, и именно по этой причине пыталась уговорить вас отказаться от работы. Видимо, я предложила вам слишком мало…»

Открылась дверь. Я ощутил легкий запах духов и острое чувство опасности. Я не поднял голову — в этом не было смысла. Я был безоружен. Внезапно мне стало предельно ясно, что миссис Люсьен попала под автобус не случайно — кто-то её толкнул.

Я надеялся, что записка прольет свет на обстоятельства этого дела. Я продолжил чтение:

«Я не видела племянника два дня и не увижу до тех пор, пока не вернусь из Нью-Йорка в конце следующей недели. Мне известно, что вы находитесь с ним в постоянном контакте. Прошу вас передать ему второй конверт и сказать, что я разрешаю ему сломать печать. Надеюсь, после этого ваши услуги ему больше не потребуются. Взамен я уплачу вам вдвое больше того, что обещал он. Даю вам слово. Вкладываю в письмо пятьдесят долларов как свидетельство моих серьезных намерений. Дэниель Люсьен».

За моей спиной послышался голос:

— Мистер Йетс, я полагаю?

— Вы не ошиблись, сэр. Я к вашим услугам.

Я глянул вверх. Их было двое — один долговязый, другой намного ниже. Оба подстрижены на голливудский манер, в модных костюмах, с пушками в руках. Духами пахло от долговязого. У коротышки выглядывали изо рта щербатые зубы, и он беспрестанно подхихикивал без видимой причины. Прежде я не встречал ни того, ни другого.

Услышав мой вежливый ответ, он буквально зашелся от смеха. Высокий, которого я опасался в меньшей степени, видимо, не получил хорошего воспитания. У него были ненормально длинные руки, узловатые пальцы и безобразное лицо. Он процедил сквозь зубы:

— Соображаешь, падла, зачем мы пришли?

— За автографом?

Коротышка захихикал ещё веселее:

— Ты только подумай, Гарри, какой нам достался остроумный фраер. — Он подошел ближе к моему рабочему столу. — Мы не нашли ничего у тебя дома и здесь вытащили пустышку. Выходит, ты держишь всё при себе. Ну-ка, подними руки так, чтобы я их видел. Отлично, сейчас мы тебя немного пощупаем.

Его взгляд задержался на письме. Он взял его в руки и пробежал глазами. Потом, удовлетворенно хихикнув, сунул пятьдесят баксов в карман.

Встав за моей спиной, коротышка сломал сургучную печать второго конверта. Помолчав несколько минут, он негромко произнес:

— Ну и дела! — Он отступил на три шага в сторону и снова оказался в поле моего зрения. Его рука держала лист плотной бумаги с машинописным текстом и несколькими гербовыми печатями. — Нет, ты только подумай! — с некоторой укоризной сказал он своему напарнику.

Долговязый на несколько мгновений оторвал от меня взгляд и посмотрел на бумагу. Я заметил, что у него желтые глаза. Смешливый бандит отложил револьвер в сторону, достал позолоченную зажигалку и поднес её к документу. Вощеная бумага горела медленно, и зажигалкой ему пришлось чиркать дважды. Потом он сжег записку и оба конверта, а пепел растоптал на полу.

Не переставая хихикать, он обошел стол теперь уже с другой стороны. Тональность его смеха несколько изменилась, она нравилась мне меньше прежней. Я глянул на недопитую бутылку водки, и мне страстно захотелось сделать ещё хоть пару глотков. За окном шумела улица, слышались разноголосица гудков, редкие выхлопы отработанных автомобильных газов. В руке коротышка держал пистолет тридцать второго калибра. Судя по тому, как уверенно он с ним обращался, убивать людей ему было не впервой. Звук выстрела будет неотличим от автомобильного выхлопа. Я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.

Коротышка бросил на напарника веселый взгляд, его глаза радостно искрились:

— Заводи машину, Гарри. Развернись к северу, но не отъезжай. Пусть мотор прогреется. Я буду минут через пять.

Гарри исчез, дверь за ним бесшумно закрылась. Коротышка теперь смеялся не переставая.

Я сказал:

— Пять минут? Зачем так тянуть?

Он едва не захлебнулся от смеха. Ситуация доставляла ему несказанное наслаждение.

— Мой девиз: истинный художник всегда выбирает оптимальный момент.

Негодяй, видимо, получил неплохое образование.

— Пожалуй, ты прав. Мне встать или можно сидя?

— Конечно, встань. — Он помахал револьвером.

Я поднялся.

— Теперь лучше. Такая гора мускулов способна коленями опрокинуть на стол. А теперь я спокоен.

Мысль о коленях не приходила мне в голову — я был слишком напуган. Маленький шанс был упущен безвозвратно. Я стоял, безвольно опустив руки на письменный стол и глядя на полупустую бутылку водки. Я сказал:

— Что ты с этого имеешь, кроме садистского удовлетворения?

— Баксы, мой милый, баксы. Это моя профессия. А теперь повернись и отойди от стола. Не хочу, чтобы меня внезапно сбили с ног.

— Понял, — ответил я.

Намерения предпринять последнюю отчаянную попытку я не оставлял, хотя, на мой взгляд, шансов на успех у меня не было. Слишком стремительной была реакция у бандита.

Я медленно переставлял ноги, направляясь к той точке кабинета, куда он указывал. Мое положение выглядело практически безнадежным. Вопрос был лишь в том, какую часть моего тела поразит пуля. Я продолжал двигаться. Бандит слегка пошевельнулся. Я подумал, что сейчас он нажмет на спусковой крючок и моя жизнь бесславно завершится. Но нет, он продолжал стоять, и по его лицу было заметно, что сейчас он снова радостно рассмеется. Коротышка был слишком уверен в себе. Он собирался прикончить меня, когда я дойду до противоположной стены.

Я больно ударился бедром об острый угол стола. Покачнувшись, я, как слепой, стал цепляться правой рукой за воздух. Его глаза сверкнули. Левой рукой я схватил горлышко водочной бутылки и взмахнул ею.

Удар пришелся по костяшкам пальцев его руки, державшей револьвер. Я вложил в удар всю свою силу, но бутылка, к моему удивлению, осталась цела.

Он бессмысленно захихикал. Перехватив руку убийцы, я начал медленно разворачивать револьвер. Когда дуло уперлось в его грудь, я нажал на спусковой крючок. Он продолжал стоять. Через несколько секунд я услышал короткий всплеск смеха. Он смеялся последний раз в жизни. Смешливый бандит рухнул на пол, и его лицо исказила предсмертная судорога.

Сделав три глубоких вдоха подряд, я налил в стакан водки и сел. Раздался телефонный звонок. Я снял трубку.

— Я ожидал вас, — сказал я.

Ее голос показался мне более мелодичным, чем прежде:

— Вы предполагали, что я позвоню?

— Фэй Бойл?

— Нет, её младшая сестренка Глория Кордей.

Это обстоятельство меня немало удивило. Я сказал:

— Хорошо, что вы позвонили. Мы волновались, где вы и что с вами.

— Очень мило с вашей стороны. — Её голос то пропадал, то прорезывался вновь. Слышимость была никудышной, я с трудом разбирал, что она говорит. — Я тоже беспокоюсь за себя, почему и стараюсь держаться в тени. — Она перевела дыхание и быстро продолжила: — Мистер Йетс, вы не станете возражать, если я перейду прямо к делу? Я не хочу, чтобы вы продолжали работать на моего мужа. Я предпочитаю нанять вас сама. Ваши услуги будут оплачены по самым высоким расценкам.

— Сколько?

— Сколько назовете. В разумных пределах.

— Что от меня требуется?

— Видите ли… — Она внезапно замолчала, ожидая, видимо, что разговор продолжу я. Однако, учитывая последние события, мне не приходила в голову ни одна здравая мысль. Она сказала: — Вы не могли бы заехать ко мне?

— Куда?

— Туда, где вы видели меня последний раз. Я остановилась в отеле.

— Договорились, — сказал я. — Я больше не работаю на вашего супруга. Теперь я получаю указания только от вас.

— Вы можете приехать незамедлительно?

— Скоро, но не сию минуту. — Я посмотрел на лежавший на полу труп. — Как только смогу.

— Пожалуйста, никому не сообщайте о нашем разговоре. До свидания.

— До свидания, — сказал я.

Я допил водку. Потом обследовал кучку пепла на полу, но не смог разобрать ни единого слова. Собрав пепел, я выбросил его в окно. Попеременно открывая и закрывая дверь, я сдул пыль в коридор. Все эти операции я проделал, стоя на четвереньках. Голова покойника была повернута в мою сторону, и он улыбался, обнажив щербатые зубы.

Я достал полтинник из его кармана и переложил в свой. Потом тщательно обыскал его, не обнаружив ничего, кроме сигарет, зажигалки и ещё семидесяти баксов, которые я не тронул. Его костюм был сшит в Чикаго. Я аккуратно сложил все бумаги, навел в кабинете порядок, стряхнул пыль с колен и уселся за рабочий стол.

После этого я позвонил капитану Хилари в полицейское управление.

VIII

Первыми прибыли полицейские, патрулировавшие ближайшую часть города. Потом перед домом затормозил чёрный фургон, и за следующие четыре часа перед моими глазами прошла вереница полицейских служащих — фотографов, лаборантов, следователей.

Дольше других пробыл в моем кабинете медэксперт — крошечный человечек с подозрительными глазами и язвительным языком.

Капитан Хилари приехать не смог. Двое полицейских детективов, оба в звании сержанта, были моими давними недоброжелателями, хотя и не относились к разряду злейших врагов. Ревлон — франко-канадец, был худощав, с налетом элегантности. Он обращал на себя внимание спокойным голосом, золотистой кожей и вьющимися каштановыми волосами.

Другой сыщик, по фамилии Бедекер, обладал гигантскими кулаками, широким плоским лицом и абсолютно лысой головой.

Последнее обстоятельство являлось причиной его перманентного недовольства жизнью. Я не испытывал симпатии ни к тому, ни к другому, но особенно к Бедекеру.

Он сказал:

— Ну-ка, повтори ещё раз.

— Столько, сколько твоей душонке угодно. Я только что пришел. Принял утреннюю дозу из этой бутылки. Открылась дверь, вошел вот этот коротышка, размахивая тридцать вторым и повторяя на ходу: «Спокойно, мистер, спокойно, прошу передать мне деньги!» Я объяснил, что баксов при себе не имею, но он не поверил. Спорить с ним я не стал по тридцати двум причинам. Он пожелал обыскать меня, велел встать по другую сторону стола. Я ударил его бутылкой, бросился на него, пытался отнять пушку. Мы катались по полу, когда он неловко нажал на спусковой крючок и пуля угодила ему в грудь.

Бедекер помахал растопыренной ладонью с черными ободками грязи под ногтями:

— Подожди! Что это за тридцать две причины?

— Он имеет в виду револьвер тридцать второго калибра, — шепотом подсказал ему Ревлон. — Остроумный выродок, да?

Медэксперт возился на полу над трупом, напоминая щенка, заглядывающего в аквариум с рыбками.

Ревлон достал носовой платок и осторожно взял бутылку.

— На ней кровь, док, — обратился он к медэксперту. — Как там рука покойника? Действительно сломана?

— Действительно, хотя, может быть, после смерти. Точно скажу позднее.

Проведя пальцами по своим волнистым волосам, Ревлон приоткрыл дверь и крикнул дежурившему в коридоре полицейскому, чтобы тот прогнал с лестницы зевак. Потом вернулся в мой кабинет и начал принюхиваться.

— Другие посетители у тебя были? Пахнет духами. Или ты сам ими пользуешься?

— Какими духами?

Бедекер сказал:

— Покойник одет как гомик. Может, Йетс пристрелил его из ревности?

— Браток, — сказал я, — половина городских шлюх подтвердит, что ты не прав. Побойся Бога. Я дам тебе сотню адресов, и ты убедишься сам.

Медик наконец поднялся с пола:

— Здесь мне больше делать нечего. Фотограф заснял всё, что требовалось.

Не дожидаясь ответа, он открыл дверь и велел санитарам забрать труп.

Смешливый коротышка ещё не успел окоченеть. Внешне он совсем не изменился, только как-то ещё больше уменьшился в размерах. Казалось, он спит. Мне даже стало чуточку жаль его.

Теперь в кабинете оставались только я и два копа.

— Ну-ка, повтори снова, — в очередной раз потребовал Бедекер.

Я начал:

— Я только что пришел. Принял законную утреннюю дозу…

Он с силой толкнул меня в плечо тыльной стороной ладони. Я едва удержался на ногах.

— Говори медленнее и не повторяйся. — Проведя ладонью по вспотевшей лысине, он глянул куда-то в сторону и неожиданно ткнул мне кулаком в лицо.

Я с размаху грохнулся на пол.

— Не распускай руки, плешивая тварь, — сказал я, поднимаясь. — Объясни, что тебе нужно. Я всё расскажу, как ты того пожелаешь. Подписывать ничего не стану. Зато мы оба сбережем время и нервы. Предположим, он шантажировал меня и поплатился за это жизнью. Или клиент потребовал деньги обратно, а я не пожелал отдавать. Меня устроит любой вариант. Выбирай. Я доставлю тебе удовольствие.

Бедекер медленно сжал кулаки:

— Удовольствие мне доставит только твоя разбитая морда.

Я посмотрел ему прямо в глаза. Они были налиты злобой.

Я сказал:

— Наступит день, и я посчитаюсь с тобой, легавый.

Он занес руку для удара, но Ревлон успел перехватить ее.

— Спокойно, Бедекер, не будем слишком отклоняться от устава. Йетс, кто этот парень?

— Понятия не имею.

— С какой целью он пришел?

— Ограбление.

— Повтори!

Я повторил.

— Ещё раз.

Я повторил ещё раз.

Потом мы поехали в город. Элегантный Ревлон сидел рядом со мной в моем «бьюике». Бедекер следовал сзади в патрульной машине.

В управлении я снова и снова повторял свой рассказ, пока сам в него не уверовал. Мне начало казаться, что всё происходило именно так, как я говорил. Я ответил не меньше чем на сотню идиотских вопросов, но той информацией, которую намеревался скрыть, с ними так и не поделился.

Потом меня пригласил к себе в кабинет капитан Хилари. Я сел в кресло и закурил. Уже наступил вечер. Жара плохо действовала на капитана, явно не улучшая его настроения.

— Более дурацкого объяснения тебе в голову не пришло? — раздраженно спросил он.

— Ну конечно, я всё выдумал, чтобы позлить твоих придурков.

— Дело в твоих манерах. Как ты себя ведешь, когда тебя допрашивают представители закона? Ты вывел Бедекера из себя, а у него и так забот хватает — я поручил ему расследовать смерть миссис Люсьен.

— Об этом он не промолвил ни слова.

— Разве он обязан тебе докладывать? Ты тоже ничем не помог нам.

— Не спорю. Ну а по большому счету, твой Бедекер — законченный негодяй. — Я небрежно выпустил изо рта облачко дыма. — Выяснил, кому достанутся деньги миссис Люсьен?

— Завещание вскроют завтра после похорон, но уже сейчас ясно, что всё получит племянник и лишь небольшая сумма пойдет на благотворительные цели.

— Откуда у тебя такая уверенность?

— Он — единственный из родственников, оставшийся в живых. Репутация семьи была у старухи пунктиком. Она боялась скандалов даже после своей смерти. А скандал вышел бы грандиозный, оставь она деньги кому-нибудь другому.

— Понял, — сказал я. — Кто их адвокат?

Он посмотрел на меня, прищурив один глаз:

— Билл, не корчи из себя целку. Зачем тебе нужна информация?

— Объясню позднее.

Хилари сердито фыркнул, но всё же поднялся из-за стола и вышел из кабинета. Возвратившись минут через пять, он с видимым трудом пытался скрыть недоумение.

— Джозеф М. Хэпуорт, — сказал он.

У меня едва не вырвался возглас изумления. Хэпуорт был вдовцом, его сын учился в дорогом престижном университете. Хэпуорт считался непревзойденным знатоком законов и обладателем крупного состояния. В то же время он не признавал никаких моральных преград, если существовала возможность сорвать с клиента куш. В прошлом я лишь случайно избежал столкновения с ним на почве различного толкования юридических норм. Тогда он занимался каким-то темным делом, связанным с акционерной компанией, и шантажировал держателей акций, пока те не откупились от него.

Я сказал:

— Хэпуорт? Никогда о нем не слышал.

— Хватит меня разыгрывать! Отвечай, какое отношение ты имеешь к делу Люсьен?

Я молчал. Хилари был моим другом, но сейчас, наверное, он ненавидел меня так же, как любой полицейский ненавидит увиливающего от показаний свидетеля.

— Что ж, Билл, увидимся позднее. А сейчас убирайся!

— Последняя просьба, — сказал я. — Одолжи мне на время револьвер.

— Как же, как же, с огромным удовольствием, — со злым сарказмом сказал он. — В управлении у нас несколько моделей. Вам, сэр, желательно какую?

— Остынь, — сказал я. — Моя просьба вполне законна. Вот лицензия.

— Разрешающая носить оружие только с указанным номером. И никакого другого. Вот и пользуйся на здоровье своей пушкой.

— Её похитили.

Он посмотрел на меня долгим суровым взглядом. Вероятно, так озирает окрестности аллигатор, высунув голову из воды.

— Напомни, что ты сказал мне о своей заинтересованности в деле Люсьен?

— Вроде бы ничего.

— Тогда оторви свой зад от кресла и убирайся. Из города не уезжай. Ты понадобишься. Когда опознают этого гомика. Исчезни!

— Я позвоню, — сказал я.

Я вышел на улицу, миновал два квартала, потом, свернув направо, ещё три, прошел с полмили налево и остановился возле витрины с красивыми галстуками. Какой-то тип в штатском, не отстававший от меня, пересек по диагонали улицу и принялся изучать рыболовные снасти в витрине соседнего магазина. Я неторопливо двинулся вперед. Он прошёл полквартала и остановился. Ситуация была мне не по душе. Я не знал, по чьему приказу ко мне приставили хвост — то ли так распорядился Хилари, то ли проявил инициативу Бедекер. В любом случае от слежки необходимо было избавиться.

Я дождался появления такси, убедился, что в обозримых пределах не видно других машин, помахал рукой и, когда водитель затормозил, прыгнул в салон. Хвост на противоположной стороне улицы в панике рванул через дорогу. Когда такси заворачивало за угол, я обернулся. Легавый отчаянно махал рукой, тщетно пытаясь остановить частника.

Я велел таксисту покрутиться по городу минут десять, потом, указав знакомое здание, попросил остановиться. Нырнув в подворотню, я быстрым шагом миновал два проходных двора и спустя минуту уже находился на другой улице.

Ближайший телефон-автомат был в аптеке. В справочнике против имени Джозеф М. Хэпуорт значилось два номера — служебный и домашний. Для начала я набрал домашний и, когда ответа не последовало, позвонил в контору. Трубку быстро сняли, и низкий, хорошо поставленный женский голос сказал:

— Адвокатская контора мистера Хэпуорта. Говорит мисс Хемминг.

— Позовите босса.

Не сомневаюсь, меня приняли за грубияна. В голосе мисс Хемминг послышались возмущенные нотки:

— У него совещание. Что-нибудь передать?

— Скажите, что с ним желает говорить Йетс. По поводу старухи Люсьен.

Она была вышколенной секретаршей. Её голос не изменился ни на йоту:

— Минутку, сэр, посетитель, кажется, вышел. Соединяю.

Я ждал. Послышались три щелчка различной тональности — мягкий, плавный и ещё один, чуть резче. На другом конце провода меня слушали по крайней мере два человека. Вкрадчивый, густой, с легким шотландским акцентом голос словно сдабривал каждое слово елеем:

— Да-а? Мистер Йетс? Вы желаете со мной побеседовать? Что именно вас интересует?

— Хочу выяснить некоторые обстоятельства, касающиеся вашего клиента — миссис Люсьен. Где бы мы могли встретиться?

Содержание елея в его голосе оставалось прежним. Он вежливо поинтересовался:

— Могу я узнать, мистер Йетс, какое отношение вы имеете к упомянутой леди? Вы были друзьями?

— Больше чем друзьями. Сегодня утром я получил письмо, написанное ею незадолго до смерти. Некий бандит пытался отнять его у меня. В результате он сам распрощался с жизнью.

— Та-ак, — внезапно изменившимся голосом протянул он. Можно было подумать, что кто-то убрал у него из-под носа любимое лакомство. — Да, я кое-что слышал об этом прискорбном инциденте. Знаете, до адвоката слухи доходят из различных источников. Но почему вы считаете, что данный факт может представлять для меня интерес?

— Негодяй ошибся, думая, что уничтожил оригинал, но я же давно играю в эти игры. Ему досталась копия.

Расколоть Хэпуорта было не так-то просто.

— Ясно. А дальше?

— Возможно, вы знаете заинтересованных лиц? Тех, кто подослал ко мне визитера? Если так, мне полезно было бы встретиться с ними. Или сперва мы потолкуем тет-а-тет?

Он медлил с ответом.

Я сказал:

— Полагаю, вы знаете, что ваша клиентка разговаривала со мной за несколько минут до смерти? Могу поспорить, она не сама упала под автобус — её толкнули.

Щелчок на другом конце провода подсказал мне, что один из слушавших положил трубку. Хэпуорт шумно перевёл дыхание.

— Пожалуй, нам лучше встретиться, мистер Йетс, — сказал он. — Вы могли бы заглянуть ко мне в контору? Сейчас?

— Мне потребуется некоторое время на дорогу.

— Естественно, я подожду… Ах да, мистер Йетс, не забудьте прихватить письмо, которое миссис Люсьен отправила вам.

— Постараюсь, — ответил я и положил трубку.

Я уже собрался уходить, когда в аптеку вошел полицейский. Наверное, это был обычный коп, но на сто процентов я не был уверен, а рисковать не хотел. Вернувшись в будку, я стал набирать другой номер, краем глаза наблюдая за ним. Но нет, всё было по делу — его интересовала зубная паста.

На другом конце сняли трубку, и мне в барабанную перепонку ударил звонкий мальчишеский голос:

— Да?

— Билл Йетс. Не знаю, с кем из вас говорю, и знать не желаю. Мне нужна ваша мать.

— А-а-а!!! — раздался восторженный возглас. — Я Томми. Ни папы, ни мамы дома нет. Папа на работе, а мамуля убирает твой дом. Дядя Билл, Джонни целый день ищет тебя.

— Поговорим потом, — сказал я, прекращая разговор.

Полицейский никак не мог решить, какой сорт пасты лучше всего подойдет для его зубов. Я набрал номер своей квартиры. К аппарату подошла Лу Эббот.

— Билл, — представился я. — Извини за бардак, что сегодня в моей пещере.

Она рассмеялась:

— Теперь понятно, почему ты искал убежище у нас в доме — убегал от любовницы. От ревности она перевернула всё вверх тормашками. Если это та, что приходила сегодня, я не удивлюсь.

— Рыжая с круглыми глазами?

— Нет, пепельная блондинка по имени Бойл. Ей не терпелось увидеть тебя. Она зайдет снова в семь.

Я глянул на часы. В моем распоряжении оставалось тридцать пять минут. Полицейский ушел. Я покинул кабинку, кивнув аптекарю, и вышел на улицу. Фараон уже успел удалиться на солидное расстояние. Для верности я несколько раз свернул в боковые улочки, не отклоняясь, однако, от главного направления. Я пробирался к полицейскому управлению, где оставил свой «бьюик». Необходимо было срочно встретиться с Фэй Бойл. Хэпуорту придется подождать.

IX

Машину я припарковал в конце улицы, а последнюю сотню ярдов решил преодолеть пешком. Когда половина расстояния была уже позади, кто-то сильно потянул меня сзади за полу пиджака. Оказалось, что ко мне незаметно подкрался младший отпрыск семейства Эбботов, тот самый мальчуган, с которым я провел в обнимку прошлую ночь. Он ждал меня, катаясь по тёмной улице на трехколесном велосипеде.

Замечательный парнишка, но он ещё не добрал в летах, и ему следовало лежать в постели. Он смотрел на меня со счастливой улыбкой, безусловно рассчитывая, что я приму участие в его играх. Жаль, что я не мог оправдать его ожиданий. Я взял его за руки и начал крутить под восторженные вопли. Потом, поставив на ноги, похлопал по спине и велел отправляться восвояси. Сам же двинулся дальше.

Настырный мальчишка не желал расставаться со мной. Я потряс его за плечо, объявив, что сейчас играть в войну с марсианами нет времени, а вот завтра, если он будет слушаться старших, мы с ним прокатимся на машине, и я куплю ему двойную порцию мороженого. С орехами. Он смотрел мне вслед, готовый разразиться рыданиями. Я взбежал по ступеням веранды, чувствуя себя последним негодяем, и открыл входную дверь.

Дон Малли ткнул меня револьвером в правый бок. Толчок был настолько сильным, что у меня перехватило дыхание. Шутить подонок, видимо, не собирался.

С гримасой боли на лице я спросил:

— Что тебе надо?

Не отрывая револьвера от моих ребер, он левой рукой похлопал меня по карманам, потом подтолкнул в спину. Он не был настроен разговаривать. Подчиняясь насилию, я сделал несколько шагов по коридору и вошел в тускло освещенную переднюю. Дверь за нами захлопнулась. Он снова толкнул меня, и я с размаху плюхнулся на диван. Глянув в глаза Малли, я нервно облизал губы. Судя по их выражению, Малли с нетерпением ожидал момента, когда сможет снести мне половину черепа. Не вдаваясь в детали, он грубо потребовал:

— Выкладывай!

— Что именно?

Ловким жестом профессионала он перекинул револьвер из правой руки в левую. Освободившуюся руку он сунул во внутренний карман пиджака и вытащил короткую резиновую дубинку. Потом помахал ею в воздухе. Моя грудь и живот заныли в предвосхищении удара. Он негромко спросил:

— Что дала тебе старуха Люсьен?

— Какая старуха Люсьен?

Дубинка со свистом разрезала воздух. Я не успел уклониться от удара. Она опустилась над моим левым ухом, и в голове у меня зазвонили колокольчики. Я упал. Малли отошел в сторону, а я, лежа на диване, прислушивался к пению птичек у себя в голове.

Я потряс головой, сел, стены закачались, комната стала уплывать вдаль. Мне почудилось, что в окне появился небольшой округлый предмет. Вскоре он исчез. Наверное, от сильного сотрясения у меня начались галлюцинации. Я слабо охнул.

— Еще, падла? — спросил он.

Он ударил меня снова, попав по тому же месту. Я охнул громче, упал навзничь и попытался сосредоточиться на его лице, которое перемещалось от одной стены к другой. Он сказал:

— Я раскрою тебе череп, если будешь тянуть время.

Через пару минут птички в моей голове перестали порхать. Наверное, сели на жердочку и успокоились. Я сделал глубокий вдох и в очередной раз принял сидячее положение. Потом слабым голосом сказал:

— Послушай, браток, я ударил тебя только однажды, и то несильно, а ты молотишь меня, будто я сноп пшеницы. Давай поговорим о деле.

Мне хотелось придушить его, но это было нереально. Малли был ловок, сообразителен и опытен в подобных делах, меня же удары по голове временно вывели из строя. Перед глазами у меня летали черные мухи, собственный голос отдавался эхом в черепной коробке. Когда по улице проезжал автомобиль, мне казалось, что его мотор работает у меня под ухом. Дубинка сыграла злую шутку с моими органами слуха.

Когда мои глаза вновь обрели способность фокусироваться, я хриплым шепотом спросил:

— Что я буду иметь, Малли?

— Ничего.

Я сказал:

— Может, ты не в курсе, но с одиннадцати утра я работаю на миссис Кордей. Мы договорились с ней по телефону.

Следующий удар дубинкой был намного чувствительней предыдущих. Я упал лицом вниз и отключился. Вернее, переключился на какой-то иной диапазон. Мне стало мерещиться, что я играю в футбол на гигантском поле. Я не знал, за какую команду выступаю, потому что все игроки носили одинаковую форму и номера на футболках были одинаковые. Поэтому вскоре я отказался от игры, заявив, что сначала должен выяснить, против кого играю.

Открыв глаза, я сказал:

— У тебя всё расписано, подонок. Сначала ты устроил погром в моем доме, теперь добиваешь меня.

— Что ты бормочешь?

Я скосил на него глаза. Он действительно не знал о погроме. Я заработал очко.

Дубинка со свистом разрезала воздух, но меня не коснулась. Теперь он пытался взять меня на испуг.

— Ты знаешь, что мне нужно. То, что ты получил от старухи.

Ему было известно, что она отправила мне письмо.

Второе очко в мою пользу.

— Поздно, — сказал я. — Письма больше нет. Сегодня утром ко мне ворвались бандиты и сожгли его.

О сожженном письме он не знал и мне не верил. Дубинка снова взмыла в воздух. Я сжался. Наши взгляды встретились, и минуту, не меньше, мы молча смотрели друг на друга. Где-то в задней части дома, а может, просто в моей голове послышался скрип.

Я попробовал убедить его словами. Я даже сказал: «Видишь ли…», но дальше этих двух слов мысли в моей травмированной голове не продвинулись. Звук, похожий на скрип половиц, повторился. Малли быстро терял хладнокровие. Голосом, близким к истерике, он выкрикнул:

— Выкладывай, или я прикончу тебя на месте! Для меня сейчас нет дела важнее, и я ни перед чем не остановлюсь.

Я напрягал слух, рассчитывая снова услышать неясный скрип. В доме, однако, ничто не нарушало тишины. Внезапно в спальне зазвонил телефон. Я вздрогнул.

— Надо снять трубку, может, что-то важное, — сказал я. — Держи пушку у моей спины, тогда я не убегу.

— Ничего важного для тебя уже не может быть, фраер. Телефон умолк.

— Ладно, — сказал я, — твоя взяла. Бумага в другой комнате. Не нервничай, когда я встану на ноги. — Я попытался изобразить на лице усмешку. — Я получу долю, если буду делать, как ты велишь?

— Получишь гроб, если попробуешь выкинуть фортель. И не вздумай подсунуть фальшивку. Я знаю, что мне надо.

— Не пугай. — Мысленно прочитав про себя короткую молитву, я поднялся с дивана.

Он рывком открыл дверь. Мне показалось, что мой желудок переместился к горлу. Если скрип не был плодом моего воображения, появление Малли в спальне раньше меня могло лишить меня последнего шанса. Я сказал:

— Подожди.

— В чем дело?

Я сделал вид, что меня кидает из стороны в сторону.

— Ничего. Просто у меня кружится голова. — Я сделал два неуверенных шага назад.

Он едва не протаранил мне спину своей пушкой. От толчка я с трудом устоял на ногах. Издавая непрерывные жалобные стоны и продолжая покачиваться, я медленно вошел в спальню. Он следовал вплотную за мной.

Она стояла возле самой двери, прижавшись к стене и держа в руке тяжелую деревянную скалку. Мгновенно оценив ситуацию, я бросился плашмя на пол, и скалка, взметнувшись вверх, опустилась на голову Дона Малли.

Пистолет упал на пол. Он успел лишь выдохнуть «о-о-о» и рухнул вниз. Я встал на четвереньки и посмотрел на Лу Эббот. С расширенными от нервного напряжения глазами она изготовилась ко второму удару. К категории слабосильных женщин Лу не относилась. Беспощадные удары продолжали сыпаться на бандита. Я пинал его в пах ногами.

Потом она нанесла последний удар в бок, сокрушив, наверное, половину ребер. Он лежал с закатившимися глазами и отвалившейся челюстью. Моя спасительница тяжело дышала. В полутемной комнате мы молча смотрели друг на друга.

Она прошептала:

— Думаешь, я убила его?

— Кого это волнует?

Нагнувшись, я поднял пистолет Малли и положил себе в карман. Потом обнял Лу и крепко прижал к себе.

Так мы стояли некоторое время, потом она сказала:

— Благодари мальчишку. Он бегает за тобой, как собачонка. Подсматривал в окно и увидел, как тебя избивают. Сразу помчался за мной, и я пробралась в дом через черный ход.

— Теперь я его должник на всю жизнь.

— Но волновалась я ужасно, — продолжала она. — Полы в доме скрипят, как кости ревматика. Счастье, что кто-то позвонил и телефон заглушил все звуки.

Я как раз шла по скрипучему коридору.

Снова раздался телефонный звонок.

— Посторожи его, — сказал я и поспешно прошел в гостиную. Звонила Фэй Бойл.

— Мистер Йетс, — с отчаянием в голосе сказала она, — я до сих пор не имею сведений о сестре. Я ужасно волнуюсь. Наверное, с ней что-то произошло. Я не смогла приехать к вам в семь. Приезжайте в отель «Виндзор». Я там. Не забудьте, вчера я наняла вас. Плачу сорок в день. Плюс накладные.

— Сию минуту я не смогу приехать.

— Я буду ждать.

Теперь меня ждали двое. Я положил трубку. В следующее мгновение раздался очередной звонок. Ещё один ожидающий.

— Говорит мисс Хемминг, — пропел в трубку благозвучный голос секретарши адвоката. — Не кладите, пожалуйста, трубку. Сейчас я соединю вас с мистером Хэпуортом.

— Да-да, — сказал я, ещё раз с удивлением подумав, что узнать не указанный в телефонном справочнике номер ни для кого не составляет труда. Все, похоже, связаны одной веревочкой, в том числе и Хэпуорт.

Когда адвокат взял трубку, его голос звучал так радостно и приветливо, будто он намеревался пригласить меня на пару пива за его счет.

— Йетс, привет, старина! Никак не мог до тебя дозвониться. Где ты пропадал? Конечно, это всё пустяки, но у меня уже мозоль на заднице — так долго я тебя жду. Ха-ха! Когда ты изволишь меня посетить?

— Сегодня не приду точно. Можешь закрывать лавочку и катиться домой.

— Эй, минутку! — На мгновение в его голосе прозвучала сталь, обычная для адвокатов при разговоре с клиентами, но он быстро переменил тон: — Давай разговаривать, как цивилизованные люди, Йетс. Ты знаешь, человек с моими связями может обеспечить тебя клиентурой до конца дней.

— С комиссионными в твою пользу?

— Не без этого. — Он коротко хохотнул. — Такой разговор мне больше по душе. Итак, Йетс, ты по-прежнему работаешь на Кордея?

— Нет.

— Отлично, забудь об этом, Йетс. Приезжай, обсудим наши проблемы. Думаю, в обиде не останемся ни ты, ни я.

— Утром, когда будет светлей и спокойней.

— Но… — Он пытался что-то возразить, но я повесил трубку.

Снова зазвонил телефон. Ночь выдалась беспокойная.

— Ты дома? — услышал я голос Хилари.

— Нет, в Африке на сафари. Хочу приобрести для тебя парочку чернокожих невольниц из Убанги, таких, у которых губы и нос растянуты, как у уток. Говорят, в постели они огонь. Почему ты не смеешься?

— Все? — поинтересовался он. — А теперь твоя очередь держаться за живот от смеха. Тот красавчик, отдавший концы в твоей конторе, был мелким хулиганом из Чикаго. Звали его Вилли Трэвис. За ним числилось воровство, вооруженное ограбление. Два года он провел в школе для трудных подростков, потом его перевели в Кингстонскую тюрьму. Ему попался судья, который ещё верит, что молодых бандитов можно исправить. Виной всему будто бы нездоровое окружение. А оно и впрямь не очень здоровое. Его кореш — Гарри Барнет. В Монреале они появились впервые, а из Чикаго нам передали — где Трэвис, там и Гарри. Они неразлучны. Бедекер, ты его, возможно, запомнил, думает, что Трэвис был у тебя утром не один. Он хотел бы побеседовать с тобой, уточнить кое-какие детали.

— Извини, но у меня срочное дело.

— Тогда он заедет за тобой сам. А если тебя не окажется на месте, он объявит розыск. Мистер Бедекер не испытывает к тебе симпатий. Насколько я понял, ты назвал его вонючим легашом, то есть оскорбил в лучших чувствах. Короче, ты приедешь или нет?

— Нет. — Я положил трубку и закурил.

Затянувшись, я стал ожидать следующего звонка, но он так и не раздался. Тогда я пошел в гостиную. Там горел свет, шторы были задернуты. Лу потягивала из бокала виски с содовой. К моему удивлению, Малли остался жив. Распластавшись на полу, он храпел, как боров.

— Вызвал полицию? — спросила Лу.

— Скорее наоборот — полиция вызвала меня. Вот так-то. А теперь живо домой и неделю у меня не показывайся. Я буду держать тебя в курсе. И еще: купи мальчишке мороженого — самую большую порцию, какую только найдешь.

Я проводил её и, когда она скрылась в темноте, поспешил к машине. Я подогнал её ко входу, вошел в дом и вытащил Малли на улицу. Из-за угла появилась группа подвыпивших парней. Я прислонил Малли к фонарному столбу и начал разговаривать с ним, как это делают пьяные.

Его голова бессильно болталась, изо рта на сорочку текла слюна.

Но я говорил и говорил, пока не стихли звуки шагов. Никто не обратил на нас внимания. Осмотревшись, я поднял его и усадил на переднее сиденье машины. Он сполз вниз. Я ощупал его голову, но, кроме шишки величиной с грушу, ничего страшного не заметил. Крови на моей ладони не осталось. У него была сломана ключица и бессильно свисала левая кисть.

Гангстеры не должны приходить в уныние от жизненных передряг. В их профессии они неизбежны. Я решил больше не беспокоиться о его здоровье и, включив передачу, двинулся вперед.

Я кружил по улицам, подыскивая подходящее место, где удобней сбросить нежелательный груз. Несмотря на ночное время, в парках на скамьях сидело немало влюбленных парочек. Возле большого пустыря на краю города я затормозил.

Открыв дверцу, я вытащил Малли, и он свалился на кучу прошлогодних листьев, громко застонав. Его следовало бы оттащить подальше, но сзади приближались огни машины. Не задерживаясь, я сел в «бьюик» и быстро поехал обратно в центр города.

Я торопился нанести визит Джозефу М. Хэпуорту. Моего прихода адвокат не ждал.

X

Контора Хэпуорта находилась в красивом шестиэтажном здании, расположенном в тихом переулке. Свет горел на четвертом этаже. Я не был уверен, что контора адвоката именно там. Решив подняться наверх и убедиться лично, я поставил машину в двух кварталах от дома, а оставшееся расстояние преодолел пешком.

Через стеклянную парадную дверь были видны тускло освещенный вестибюль, пустой лифт, мраморный пол и широкая лестница с каменными ступенями. В углу вестибюля стояла стеклянная будка, в которой дремал охранник. Стоит мне войти, и гулкое эхо шагов в пустом вестибюле немедленно выведет его из полусонного состояния. Я прошёл по тротуару дальше. Задний фасад здания выходил на узкий проезд, по которому я добрался до аварийного выхода, предназначенного для пользования в случае пожара.

Выход был заперт на ключ, но между дверью и дверной коробкой имелся небольшой зазор. Я не был новичком по части взлома чужих дверей и легко решил эту проблему с помощью автомобильного инструмента.

Очутившись внутри, я достал из кармана пистолет Малли и начал подниматься по пожарной лестнице. Открыв дверь на четвертом этаже, я вышел на лестничную площадку. Чтобы в пустом помещении не были слышны звуки шагов по каменному полу, я снял ботинки и поставил их возле бездействующего в летнюю пору радиатора.

Уже на первой двери слева я увидел металлическую табличку «Джозеф М. Хэпуорт. Прием по личным вопросам». Выпуклые буквы были красивого темно-золотистого оттенка. На второй двери из тонированного стекла светлыми буквами было выведено: «Джозеф М. Хэпуорт». «Личные вопросы» здесь не упоминались. Я прислушался. Безмолвие. Я прошел дальше по коридору и заглянул через перила в лестничный колодец. Охранник больше не дремал, а сидел, положив ноги на столик и держа в руках иллюстрированный журнал. Больше никого в вестибюле не было.

Вернувшись к стеклянной двери, я снова прислушался. Когда за пять минут до меня не донеслось ни единого звука, я бесшумно повернул ручку и вошел.

В приемной на рабочем столе стояло три телефонных аппарата. Рядом к изящной подставке была прикреплена табличка с надписью «Мисс Хемминг». Посетители могли ожидать приема, сидя в удобных креслах. Богатый, с красивым орнаментом ковер покрывал пол, в застоявшемся воздухе висел густой запах пыли, старых бумаг, духов. По обеим сторонам приемной были двери. Закрытая вела в кабинет, где клиентов принимали по личным вопросам. Поскольку за ней слышались голоса, я для начала решил заглянуть в другую, открытую дверь и очутился в просторном помещении, заставленном шкафами с сотнями картонных папок. На одной стене висело зеркало. Другого выхода из комнаты не было Я вернулся в приемную мисс Хемминг, пересек её и, не снимая руки с револьвера, приложился ухом к закрытой двери.

Кто-то громко возражал:

— А я говорю, оно было подлинное. Вилли показал мне. Я видел подпись. Потом Вилли бумагу сжег, а пепел растоптал. Вилли был толковый мужик, он знал, что делал.

— Куда уж толковее, — с издевкой произнес другой голос. — Такой толковый, что Йетс пришил его, как последнего фраера. Заткнись, сука, от твоих слов блевать тянет.

По голосу и манере выражаться я легко определил Ника Кафку из «Орхидеи».

Послышалось неясное женское бормотание. Потом заговорил Хэпуорт, чеканя каждое слово, будто ломал печенье:

— Итак, главный вопрос состоит в следующем: что известно Йетсу, с нами ли он, и считает ли он себя свободным от обязательств по отношению к Филипу Кордею. Я не исключаю, что он может даже оказаться на нашей стороне.

— Разве я завалился бы в твою вонючую контору, будь Йетс с нами? — едва не захлебнулся от злости Кафка. — Пошевели мозгами, если они у тебя не высохли от старости. Кордей нанял Йетса, чтобы тот следил за курвой. Старухе кто-то об этом стукнул, и она с ним сразу связалась. Что она ему наболтала, мы не знаем, но это не имеет значения — всё равно у него нет доказательств. Старуха подохла, а Кордей дал Йетсу пинка — решил, что тот ему больше не нужен.

— Сколько Кордей заплатил ему? — спросил Хэпуорт.

— Кордей не платит, он подписывает счета. У алкоголиков не бывает свободной наличности.

Наступило непродолжительное молчание. Женский голос снова что-то невнятно пробормотал. Хэпуорт сказал:

— Но если у Йетса всё же имеются доказательства, мы окажемся в трудном положении. Я сообщу вам факты, которые представляются мне, по меньшей мере, странными.

Йетс утверждает, что утром явился жертвой ограбления. Полицейским о миссис Люсьен он вообще не упомянул. О Вилли Трэвисе он не мог не сказать, потому что труп лежал на полу в его кабинете. Но он, ни словом не обмолвился о втором посетителе, который сейчас с нами. Почему? Я не исключаю, что он затеял какую-то хитрую игру.

— Как, похоже, и ты сам, — с угрозой в голосе сказал Кафка. — Может, ты только болтаешь, что он звонил.

Снова молчание. Я представил, как они сидят, бросая друг на друга подозрительные взгляды. Гарри Барнет, долговязый бандит, навестивший мою контору сегодня утром, повторил:

— Его сожгли, говорю я вам. Я сам видел.

Ещё один мужской голос что-то сказал, но слов я не расслышал. Снова послышался хрипловатый басок Кафки:

— Значит, осталось только одно.

— Именно. — Хэпуорт откашлялся, прочищая горло, — хотя я не исключаю, что Гарри мог ошибиться и…

— Кончай, надоело, — сказал Кафка. — Выкладывай его.

— Ну-ну, джентльмены. Я предлагаю ничего не предпринимать хотя бы двадцать четыре часа. У меня опыт общения с людьми. Юридический склад ума. Я встречусь с Йетсом и узнаю точно, что ему известно, а что нет. Он появится у меня утром.

— Пустой треп, — презрительно сказал Кафка. — Я не желаю ждать. Доставай бумагу.

Хэпуорт глубоко вздохнул. Думаю, он попытался изобразить на лице самое дружелюбное выражение.

— Хорошо, но ты, конечно, распишешься в получении? А завтра утром я хотел бы иметь ещё один документ, в котором будет точно назван мой гонорар. Понимаешь, человек в моем положении рискует…

— Заткнись. Все будет в лучшем виде. Дай Кордею стакан, и он подпишет себе смертный приговор. А сейчас давай бумагу…

— Принесите ее, мисс Хемминг.

Я оторвался от двери, перебежал на цыпочках в полутемное хранилище документов и нырнул за один из шкафов. Почти сразу же вошла мисс Хемминг и включила свет. Я присел на корточки.

Стоило ей перевести взгляд в сторону, и она даже при желании не смогла бы не заметить меня. Внешность секретарши далеко не соответствовала её мелодичному голосу. Ей было года сорок два, и она сильно смахивала на серую полевую мышь. У неё был болезненный цвет лица, неумело накрашенные губы и похожий на голубиный клюв нос. Войдя в хранилище, она и не подумала заняться поисками нужной бумаги. Постояв в бездействии минуты две, она крикнула в открытую дверь:

— Извините, мистер Хэпуорт, но я не могу её найти.

Хэпуорт издал нетерпеливый возглас. Бесшумно ступая по толстому ковру, он вошел в комнату. Это был невысокий человек лет пятидесяти с оплывшим жирным лицом. Его глаза прятались за затемненными стеклами очков, безгубый рот производил отталкивающее впечатление. Он прикрыл за собой дверь. Она прижалась к нему, обхватив руками его шею.

— Джо, я боюсь, — прошептала она.

Он коротко рассмеялся. Его голос был твердым и уверенным.

— Не волнуйся, детка, я знаю, что делаю. Подумай, какие деньги нам достанутся.

— Но эти люди опасны.

— Что из этого? Пока они не узнают всего, что их интересует о Йетсе, они не страшны. Этого сыщика нам послало само небо. Можно назвать любую сумму, и они заплатят. Неплохо было бы натравить их друг на друга. Ты только подумай! Полмиллиона зелененьких! А если целый миллион?

— Мне не нужны деньги, Джо. Я боюсь за тебя. Я люблю тебя, и мне страшно.

— Мы рискуем последний раз, — сказал он. — Отправляйся домой и жди меня. Куда ты девала этот экземпляр?

— Он у меня на столе.

Отступив от неё на шаг, он громко сказал:

— Так вы не помните, куда его положили, мисс Хемминг?

Похоже, у него было врожденное чувство времени, позволявшее правильно рассчитывать тот или иной поступок. Едва он вырвался из объятий секретарши, как открылась дверь и в неё просунулась мрачная физиономия Ника Кафки.

— Ну? — промычал он.

Я так вспотел, что у меня взмокли даже пятки.

Приняв слегка озадаченный вид, мисс Хемминг приложила руку к подбородку:

— Ах да! Вспомнила! Он у меня в письменном столе. Я как раз собиралась подшить его в дело.

Она не двигалась с места, ожидая, когда Кафка позволит ей пройти в приемную. Но он продолжал загораживать путь.

Хэпуорт закудахтал, как наседка:

— Довольно беспечно с вашей стороны, мисс Хемминг. Наверное, у вас был трудный день и вы устали. Вам лучше пойти домой.

Я молча с ним согласился. Мне хотелось, чтобы все они побыстрее убрались. При мысли, что мисс Хемминг может подойти к зеркалу и начать поправлять прическу, у меня затряслись поджилки.

Кафка сквозь зубы втянул воздух, задумчиво переведя взгляд с Хэпуорта на секретаршу.

— Да, — сказал он наконец, — лучше тебе отвалить. Твоя морда пейзаж не украшает.

Свет погас, посетители удалились. Дверь захлопнулась, но я некоторое время продолжал сидеть, упираясь спиной в стену. Мне казалось, что мои наручные часы стучат, как молот о наковальню. Я удивился, что их никто не услышал.

Прошло пять минут хлопнула дверь. В коридоре послышалось звонкое постукивание высоких каблуков о каменный пол — мисс Хемминг торопилась домой. Я решил выждать ещё немного. Хотя кругом царило безмолвие, оно ещё ничего не доказывало — я, как и прежде, рисковал головой. Наконец я отважился повернуть ручку двери, которая внезапно завизжала, как девственница в грубых объятиях насильника. На миг сердце у меня остановилось. Убедившись, что ничего ужасного не произошло, я заглянул в приемную — пусто. Тогда я на цыпочках пересек комнату и вновь прильнул ухом к двери.

Я услышал холодный голос Хэпуорта:

— Я не настолько глуп, Кафка, чтобы не подстраховаться перед встречей с тобой. Меня ещё никто не называл идиотом.

— Что с того? — с издевкой в голосе ответил Кафка. — Я получил, что мне требовалось, и оставаться в руках шантажиста всю жизнь не собираюсь. Ты просто дешевый фраер, Хэпуорт. — Его голос изменился, теперь он обращался к кому-то третьему, — спустимся по пожарной лестнице. Проверь, всё ли впереди чисто, Эдди. И без шума. А ты, Гарри, оставайся здесь, пока мы не слиняем.

— Эй, минутку? — воскликнул Хэпуорт. Его голос тоже изменился, страх поднял его октавой выше. — Минутку, подождите минутку! Я…

Послышался тупой звук удара, и Хэпуорт умолк. Ему разбили рот чем-то тяжелым. До меня донеслось жалобное хныканье.

— Шевелись, придурок! — злобно прошипел Кафка своему подручному Эдди Силверу.

Я быстро нырнул обратно в комнату со шкафами. Времени захлопнуть за собой дверь у меня уже не оставалось.

Эдди Силвер и Гарри Барнет. Кафка любил окружать себя молодой порослью. Судя по голосам, в его свите было ещё два или три человека. Шаги приближались. Я начал пятиться за шкаф, где уже прятался при появлении мисс Хемминг. И тут в хранилище вошел Эдди Силвер и включил свет.

XI

Он стоял на пороге, держа в руке револьвер. Бандит мурлыкал песенку о том, что сейчас он не прочь предать любовным утехам. Мои часы молотили, словно пушечная канонада.

Через две открытые двери из кабинета на противоположной стороне приемной до меня доносилось неясное бормотание Кафки.

Увидев зеркало, Эдди Силвер оборвал песенку. Кровь в моих жилах перестала циркулировать. Сунув револьвер в карман пиджака, Эдди достал расческу и шагнул к зеркалу.

Я прыгнул вперед.

Его глаза и рот раскрылись одновременно. Крик о помощи готов был вырваться из его глотки, когда мой кулак раздробил ему зубы. Согнутой в локте левой рукой я обхватил его горло и, прижав его голову к своему подбородку, начал сжимать, как тисками. Бандит пытался достать меня ногами, размозжить каблуком пальцы моей босой ноги. В кабинете адвоката Кафка продолжал о чем-то говорить. Застыв в смертельном объятии, мы с Эдди Силвером молча наблюдали друг за другом в зеркале.

Постепенно его глаза стали вылезать из орбит, руки всё слабее колотили по воздуху. Я усилил давление. По его телу пробежала судорога, и он мелко-мелко задрожал, как испуганный кролик. Через несколько секунд он обмяк. Я продолжал сжимать его горло ещё минуты две-три на случай, если он симулирует потерю сознания, затем неслышно опустил тело на пол.

Его рот был широко раскрыт, и он здорово напоминал покойника. Но отключившийся человек почти всегда похож на мертвеца. Я вытер руку, смоченную его слюной, и, подойдя к двери, стал наблюдать за происходящим через зазор в дверной раме. Дверь на противоположной стороне приемной была открыта примерно на четверть, и я видел профиль Кафки и его руку с прижатым к бедру револьвером.

Возможно, я мог бы взять их всех — рывком раскрыть дверь и, держа под прицелом, заставить побросать оружие. Но так же вероятно было и то, что кто-нибудь успеет пустить мне пулю в живот. Я не был знаком с интерьером кабинета Хэпуорта, не знал, сколько там находится бандитов. Я мог уложить двоих, даже троих, но четвертый в конечном счете достал бы меня. Я шагнул в приемную.

— Эдди! — послышался голос Ника.

Прикрыв за собой дверь, я бросился вперед по коридору. Поскользнувшись на мраморных ступенях, я целый лестничный пролет проехал на спине. Очутившись на площадке третьего этажа, я помчался в том направлении, где, по моим расчетам, находился мужской туалет.

Я оказался прав. Обмыв лицо и обтеревшись бумажным полотенцем, я некоторое время выжидал, пока бешеное биение сердца не пришло в норму.

Потом я проверил оба пистолета — свой и Эдди Силвера. Оружие было в порядке, магазины полны. Выйдя из туалета, я заглянул вниз, за ограждение главной лестницы, — охранник по-прежнему разглядывал журнал. Со стороны пожарной лестницы доносился скрип ступеней — кто-то торопился покинуть здание.

Вскоре шаги стихли, и минуты две ничто не нарушало тишины. Потом её разорвал резкий скрежет автомобильного стартера и звук заработавшего двигателя. Я продолжал выжидать и лишь через полчаса рискнул пуститься в очередное путешествие по коридору.

Тихо. Решив для начала проверить кабинет адвоката, я отворил дверь и быстро вошел в помещение. Оно оказалось значительно больше, чем я предполагал. Пол был застлан красивым пушистым ковром. Мебель из темного дуба свидетельствовала о хорошем вкусе Хэпуорта. Уютные кожаные кресла располагали клиентов к доверительным беседам. На стенах висели дипломы хозяина в позолоченных рамах. На столе рядом с фотографией подростка стояли телефон и несколько красных роз в тонкой хрустальной вазе.

Под самым большим из дипломов сидел, откинувшись в кресле, Джозеф М. Хэпуорт. Мисс Хемминг могла не ждать его дома. По сочности красок его лицо превосходило розы, уступая им в привлекательности. В своей богатой практике криминального сыщика я не встречал ещё более живописного трупа.

Убийцы делятся на несколько категорий. Некоторые, если можно так выразиться, более гуманны. Тот, кто прикончил адвоката, был изощренно жесток. Я знал полдюжины садистов, которые откусывали кончики пуль, делая их похожими на «дум-дум». При контакте такие пули разрываются. Они раскололи на части голову Джозефа. Можно было подумать, что кто-то разбил на столе банку с джемом.

Один глаз в золотой оправе очков был невредим, другой переместился в область затылка. Я не испытывал к адвокату жалости. Я начал выдвигать один за другим ящики письменного стола. Когда раздался телефонный звонок, я поднял трубку.

— Мистер Хэпуорт? — услышал я женский голос.

— Я слушаю.

Трубку положили.

В первом ящике Хэпуорт хранил канцелярские принадлежности и неплохую коллекцию порнографических открыток. Я выдвинул второй ящик. Пусто. Открывая третий, я ощутил знакомый запах духов.

В мою спину уткнулось дуло пистолета. Мужской голос негромко произнес:

— Рад видеть тебя, легавый. Ну-ка клади пушку на стол. Он похлопал меня по карманам и вытащил оттуда револьвер. — Теперь повернись.

Я сделал всё в точности, как он приказал. Он взял пушку Эдди Силвера со стола, сунул её за ремень и отступил на несколько шагов. Гарри Барнет. Сейчас он выглядел не так, как утром у меня в кабинете. Пожалуй, я напрасно считал его менее опасным, чем его подельник.

Желтые глаза Гарри лихорадочно поблескивали, губы были оттянуты назад, обнажая гнилые зубы. В руке он держал револьвер, ствол которого казался непривычно длинным из-за насаженного на него глушителя. Я хорошо знал модель насадки. Оружейная фабрика Либнера. По своим техническим характеристикам и надежности она уступала многим аналогичным изделиям. Странно, что Барнет погнался за фабричной дешевкой, а не обзавелся глушаком, сделанным по индивидуальному заказу.

Второй револьвер, который он держал в левой руке, был «смит и вессон». Я подумал, что, по всей вероятности, это моя пушка, похищенная накануне из моего дома.

Нет ничего милее для уголовника, чем подставить невинного человека, совершив убийство зарегистрированным на его имя оружием.

Он сказал:

— Ты убил Вилли Трэвиса, сука.

— А ты вышиб мозги из Джо Хэпуорта. Мы квиты.

— Ты убил Вилли, — будто не слыша моих слов, повторил он.

Он поднял револьвер чуть выше. Не скажу, что ситуация доставляла мне удовольствие. Скорее наоборот. Он собирался хладнокровно пристрелить меня.

— Нику ни к чему моя смерть, — внезапно охрипшим голосом сказал я.

— Ха, он подарит мне «кадиллак». — Револьвер поднялся ещё на пару дюймов. Видимо, он хотел выстрелить мне в лицо.

Я сказал:

— Год назад одному придурку вроде тебя оторвало по локоть руку, когда он стрелял с глушаком Либнера. Эта хреновина хороша для одного выстрела. Потом её могут разорвать газы.

Он отступил назад, не отвечая и держа револьвер на уровне плеча. Мой «смит и вессон» он сунул в карман и освободившейся рукой нащупал ручку двери. Стоя в дверном проеме, он негромко сказал:

— Подохни, падла!

Сделав ещё шаг назад, он нажал на спусковой крючок.

Я приготовился умереть.

Послышался шипящий звук, который бывает при выстреле из ракетницы. Правая рука Барнета взметнулась вверх, как в фашистском приветствии, револьвер вырвался из его кулака и с металлическим лязгом покатился по каменному полу. Бандюга метнулся за ним. Совершив рекордный прыжок, я рванулся в том же направлении.

Он стоял на четвереньках, протягивая руку за пушкой, когда я прыгнул ему на спину. Он уже касался револьвера пальцами, но мне удалось ногой отпихнуть оружие на несколько ярдов в сторону. Опрокинувшись на спину, он обеими руками вцепился мне в лицо, а тяжелым ботинком ударил меня в пах. Наполовину освободившись из моих объятий, он заскользил по полу, отбиваясь от меня руками и ногами.

Я снова поравнялся с ним, и мы сплелись в клубок, как змеи в брачный период. Наверное, у него изрядно помутилось сознание, если он забыл о двух других пушках, отобранных у меня. Сейчас он думал лишь об одном: как вернуть револьвер, лежавший у края лестничного колодца. Ценой огромных усилий он сумел оттолкнуть меня, и я, отлетев назад, больно ударился головой о перила. Перед глазами у меня поплыли темные круги, но сознания я не потерял. Рассчитывая добить меня, он прыгнул ногами вперед, но я увернулся, и он промахнулся.

Не удержав равновесия, он опрокинулся на спину, но, мгновенно перевернувшись на живот, снова потянулся за револьвером. Его голова и плечи висели над лестничным колодцем. Я ударил его ногой в ягодицу, он лягнул меня в бедро, случайно задев при этом револьвер, лежавший на краю площадки. Пытаясь поймать его, он неловко скользнул под перила и полетел вниз. Мне показалось, что первые несколько секунд он висел, уцепившись носками ботинок за перекладину. Он не издал ни единого звука, пролетев все четыре этажа, и, лишь когда его голова ударилась о каменный пол, послышался громкий хлопок.

Поднявшись на ноги, я глянул вниз.

Охранник стоял, задрав голову кверху. Иллюстрированный журнал он по-прежнему держал в руке. Потом он посмотрел вниз. Через секунду он снова поднял голову и увидел меня. Его глаза вылезли из орбит, а изо рта вырвался отчаянный вопль.

Я помчался по коридору в обратном направлении под вой аварийной сирены. Кто-то бежал вниз по главной лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек. Схватив стоявшие возле радиатора ботинки, я открыл дверь на пожарную лестницу. Убегавший из здания человек был уже внизу. Я вытер платком ручку двери и стал быстро спускаться. Через полминуты я был на улице.

В сотне ярдов от меня несся по тротуару Эдди Силвер.

«Бьюик» ждал меня в дальнем конце улицы. Я перешел на шаг. Мимо промчалась полицейская машина. Свернув за угол, я снова побежал. Послышался скрип тормозов, и возле здания остановилась ещё одна полицейская машина. «Бьюик» был уже совсем близко. Я сел за руль и не мешкая удалился из опасной зоны. Мое настроение чуточку улучшилось — пока всё кончилось благополучно. Смущало одно — револьвер, зарегистрированный на мое имя. Будь он при мне, я, наверное, уже завязал бы с этим темным делом. Я твердо решил при первой же возможности поставить на нем крест. Я играл с огнем, пытался оседлать игра. Если тигр не сожрет, то с незадачливого Уильяма Йетса сдерут шкуру фараоны. Я медленно вел машину по пустынной Сент-Кэтрин-стрит. Каков должен быть мой следующий шаг? Я пытался решить, что делать дальше.

XII

Дом, занимающий целый квартал, стоял на естественной террасе. У подножия невысокого холма, на склонах которого был разбит великолепный сад. Не въезжая в ворота, я припарковал «бьюик» на обочине, взял букет заранее купленных белых гвоздик и по посыпанной гравием подъездной дорожке поднялся к парадному входу. Надавив копку звонка, я замер в ожидании.

Я ждал минут пять, не меньше, не снимая пальца со звонка, потом зашел с противоположной стороны, где мне удалось отыскать запасной вход.

В окнах, выходящих в сад, горел свет, но людей в помещении видно не было. Я позвонил вновь и в очередной раз приготовился к ожиданию.

Вскоре послышались шаги, и дверь отворилась, в дверном проеме стояла женщина лет тридцати. Её очень светлые волосы были собраны в пучок. Она стояла подбоченясь, на её лице белой полоской светились в полутьме нижние зубы. Глаза женщины были прищурены, выпуклая грудь напоминала небольшую полочку, а под легким платьем не было, насколько я мог судить, обычных предметов женского туалета. Рост женщины превышал шесть футов. Будь при мне небольшие ходули, я легко сравнялся бы с ней по высоте. Она окинула меня недоброжелательным взглядом.

— Что надо? — В голосе ощущался среднеевропейский акцент, а в дыхании — крепкий запах виски.

Просунув ногу в дверь, я помахал цветами и постарался придать голосу скорбную интонацию:

— Извините за вторжение в столь поздний час. Я — представитель Гражданской лиги содействия морали. Мои коллеги желают отдать последнюю дань усопшей.

— Да, да. — Устало кивнув, она сделала вялый жест рукой.

Я проскользнул мимо неё в кухню. Там в углу уже были прислонены к стене два венка, а на столе стояла на четверть пустая бутылка виски. Там же лежала раскрытая книга. Внушительный объем книги и размер бутылки говорили о том, что светловолосая великанша намеревалась провести здесь всю оставшуюся ночь. Одарив её нежной улыбкой, я положил цветы на один из венков.

Заперев дверь, красотка села на стул и, поставив ногу на скамеечку, взяла книгу. Она смахивала на замаскировавшегося под женщину морского пехотинца. Существо прекрасного пола подобных габаритов может не опасаться за свою честь, оставаясь ночью наедине с мужчиной. Плеснув виски в стакан, она опорожнила его одним глотком и, энергично похлопав себя по бюсту, налила вновь. Её лицо выражало сладостное предвкушение. Меня она не удостаивала вниманием.

Выпив очередную порцию, она сказала:

— Теперь порядок. Ты завалился сюда и собираешься здесь торчать? Я не против, но расскажи что-нибудь забавное, чтобы мне захотелось отложить в сторону Достоевского.

Мой взгляд задержался на переплете книги.

— М-м-м, — глубокомысленно промычал я, — «Братья Карамазовы». Отличная штука! Хорошо идет под выпивку в жаркую летнюю ночь. Вместо закусона. Карамазовы — отличные ребята.

— Только отец, — с трепетом в голосе поправила она. — Его я люблю. Он похож на мужиков моей страны.

Окинув меня критическим взглядом, она безнадежно передернула плечами. Я был далек от её идеала. Приняв очередную дозу, она кивком указала на бутылку:

— Налить?

Взяв стакан, я придвинул стул ближе к ней и тоже одним глотком влил в себя унции две горячительного. Потом положил локти на стол, как, по моему глубокому убеждению, должны делать расстроенные в чувствах славяне. В её глазах зажегся интерес.

Я сказал:

— Мне больше нравится Андреев.

— Андреев? — Она негодующе сплюнула. — Да от него смердит! Он хуже Горького!

Этим мои познания в русской литературе исчерпывались. Я налил виски себе и ей и, перейдя на зловещий шепот, спросил:

— Давно здесь вкалываешь?

— Ха! Скоро пять лет, как я не видела мужиков моей страны. — Она мечтательно улыбнулась, пробормотав что-то на своем языке. Мне показалось, что где-то вблизи начали колоть орехи. Наверное, бутылка была не первой за сегодняшний вечер. — Думают купить меня деньгами и легкой жизнью, — добавила она через минуту.

— И спиртным? — поинтересовался я. — А платят прилично?

Она презрительно покачала головой, потом, упершись подбородком себе в плечо, мрачно уставилась в какую-то точку на стене.

— Я пью виски хозяина, — сказала она, — чтобы спасти его. Мне нравится пить, но я не пропащая пьяница, как он.

— Или как папаша Карамазов?

— Ха? — взвизгнула она. От возмущения волосы у неё встали дыбом. — Ты сравниваешь Филипа Кордея с прекрасным человеком? Да он червяк, ничтожество! Тетка била его палкой каждый раз, когда заставала пьяным. Сравнить его с папашей Карамазовым! Нет, я просто умру со смеха!

Мы стали умирать со смеха вместе.

— Шутка, — сказал я. — Конечно, ведь папаша мог иметь денег сколько душе угодно. Не какие-то жалкие двадцать баксов в неделю, как Филип Кордей.

— Тридцать пять, — поправила она. — Каждую пятницу утром он ходил к ней за подачкой.

Беседа становилась всё интересней.

— А его жена вообще ничего не имела, — сказал я.

— Ты и тут не прав. Похоже, ты ничего не знаешь. Она и миссис Люсьен были буквально влюблены друг в друга. Я знаю. Я подслушивала. Они разговаривали о разных вещах. Когда они заговорили о разводе, миссис Люсьен хотела побить Филипа палкой, но Глория сказала «нет». Эти женщины были друзьями, совсем как в моей стране.

— Ну а развод… — начал я.

Две большие слезы внезапно скатились по её щекам.

— А теперь она умерла. Это случится со всеми нами. Мы все умрем. Кроме смерти, у нас нет будущего.

— Ты хочешь сказать, миссис Кордей умерла?

— Шутишь? Для кого ты принес цветы? Умерла миссис Люсьен, а миссис Кордей где-то за городом, она очень переживает. Эта новость дошла и до нее. Она звонила утром, просила передать, что завтра приедет на похороны. Мы все очень несчастны.

— Думаю, миссис Люсьен тоже чувствовала себя несчастной в субботу вечером, когда зашел разговор о разводе. В доме никого не было, чтобы утешить ее?

Моя собеседница с мрачным видом покачала головой:

— Миссис Кордей сразу же уехала за город, а Филип прятался от тетки и появился лишь после того, как она уехала на вокзал. Странно, но миссис Люсьен вышла из дома за несколько часов до отправления нью-йоркского поезда. Именно поэтому, я считаю, она и попала под автобус. Все эти дни стоит нестерпимая жара. У пожилых людей часто кружится голова. Скоро я тоже буду совсем старой. Все мы будем старыми.

— Кроме меня, — сказал я. — Я до старости не доживу.

Она добавила виски себе в стакан. Я допил свой и поднялся:

— Кто ещё сейчас в доме?

— Никого. — Её набухшие от пьянства веки приподнялись на десятую долю дюйма. — Ты что, собираешься меня изнасиловать?

— Упаси Господь, — испуганно ответил я, — просто мне нравится дом, и я хотел бы взглянуть на него.

— Пожалуйста, но этот алкаш Филип Кордей запер все помещения, а ключ забрал с собой. Мы можем пройти только в мою спальню. — Её веки приподнялись ещё на десятую долю дюйма, и во взгляде застыло вопросительное выражение.

Я сказал:

— Хорошо, что у тебя есть место, где можно переспать. А где ты устроишь мисс Бойл, если она приедет из Нью-Йорка?

— Она не приедет. Никто сюда не приедет. — Поднявшись с места, она склонилась над бутылкой. Следующую фразу она произнесла нараспев, нежным голосом: — Ты мне нравишься. Ты такой сильный. Как хорошо было бы прокатиться с тобой на тройке по берегу реки! Хочешь, я приготовлю тебе блинчики?

— Я не голоден.

— Ты ещё не пробовал мои блинчики. Пойдем, красавчик. — Она протянула похожие на оглобли руки и обхватила меня за шею с такой силой, что у меня хрустнули кости. Потом прижала к себе и влепила страстный поцелуй. Я никогда не целовался с пылесосом, но думаю, что испытал бы похожие чувства.

Когда мне наконец удалось вырваться, я, не теряя ни минуты, выскочил в сад через заднюю дверь. Познакомиться с братьями Карамазовыми ближе мне было, видимо, не суждено.

С холма, на котором стоял дом, открывалась красивая панорама залитого огнями ночного города. Я начал спускаться по подъездной дорожке. Под моими ботинками негромко похрустывал гравий. Было удивительно тихо, в воздухе не ощущалось ни малейшего дуновения.

Я ускорил шаг. В кустарнике справа послышался подозрительный шорох, я быстро сунул руку в карман, но, как всегда, опоздал на долю секунды. В позвоночник мне уперлось дуло револьвера, потом оно переместилось чуть выше, и чужая рука ощупала мои карманы. Мне показалось, что напавший на меня человек не слишком твердо держится на ногах. Он сказал:

— Иди. — От него несло перегаром.

Я не сдвинулся с места.

— Фил, — сказал я, — давай разберемся. Я по-прежнему работаю на тебя. По твоей просьбе вчера ко мне приходила Джулия Дюпрэ, она-то и наняла меня снова. Я стараюсь ради тебя весь день.

Он сильнее вдавил револьвер в мою спину:

— Тебя наняли снова. Но кто? Это мы сейчас и выясним.

Я пошел. Мы удалялись от дома. За поворотом дорожки стояла его машина, в ней могли сидеть его дружки. В четвертый, а может быть, в пятый раз за сутки меня пробил холодный пот. Наверное, он хотел просверлить дырку в моей спине, с такой силой он нажимал на свою пушку. Я споткнулся, едва не упал и перешел на трусцу. Он затрусил рядом. Мне был известен один прием, который срабатывал лишь в тех случаях, когда противник пьян. Я сделал внезапный рывок вперед, потом остановился, широко и крепко расставив ноги, и пригнулся. Он перевалился через мою спину и грохнулся на землю.

Я прыгнул и носком ботинка ударил его по кисти руки. Револьвер отлетел ярда на три. Он метнулся вперед и, опередив меня, сумел снова схватить оружие. Я нырнул в кусты.

Я просидел там секунд двадцать пять, потом пустился бежать по саду. Он открыл огонь, и темнота озарилась вспышками оранжевого пламени. Я продолжал бежать не останавливаясь. Стрелок из Кордея был никудышный, но и закоренелые пьяницы иногда попадают в цель. Я снова нырнул в кусты и лишь по прошествии нескольких минут рискнул высунуть голову: Филипа Кордея вблизи не было. Я выбрался из колючих зарослей и вприпрыжку, как заяц, бросился бежать к своему «бьюику».

XIII

В отелях с гордым названием «Виндзор» нередко останавливаются члены королевских фамилий; южноамериканские президенты, скрывающиеся с награбленным добром от народного гнева, неизменно выбирают именно их. Там они чувствуют себя в безопасности. Никто не осмеливается нарушать торжественную тишину этих величавых стен вульгарным выстрелом из револьвера.

Дежурный клерк за конторкой, любезно улыбнувшись, назвал мне номер мисс Бойл. После встречи с Филипом Кордеем и приключений в саду моя внешность не вполне соответствовала принятым здесь стандартам, но воспитанный клерк сделал вид, что не замечает изъянов в моем туалете. Я пересек вестибюль и поднялся в лифте на третий этаж. В номере Фэй Бойл слышалась негромкая музыка. Я постучал.

Открыв дверь, она посмотрела по сторонам Мы обменялись легкими улыбками. На ней было платье из тонкой ткани, на ногах — сандалии с выступавшими наружу пальцами. Её кожа казалась мягкой, как бархат. За бурными событиями прошедших суток я успел подзабыть о её на редкость красивой внешности. Она подошла к серванту.

— С содовой? — спросила она.

— Да, спасибо.

На экране телевизора мелькали рекламные ролики потом появилось лицо диктора, и он сказал: «Полиция разыскивает человека, располагающего информацией о преступлении в деловой части Монреаля. Несколько часов назад был убит известный адвокат и…»

Нажав на клавишу, я выключил телевизор, но мои действия не показались ей странными. Держа в руках два бокала, она кивком указала на стул. Мы сели и одновременно поднесли бокалы к губам. Как и прежде, мне больше всего нравились её глаза. Впрочем, она вся нравилась мне. Женственности в ней было в сотню раз больше, чем в Джулии Дюпрэ, но вот готовности к оказанию сексуальных услуг заметно не было. А жаль.

Я сказал:

— Итак, я здесь. Зачем вы желали меня видеть?

— Помогите мне отыскать сестру.

— Что вам известно о её местопребывании?

— После телефонного разговора с вами я полагала, что вы что-то знаете.

— Расскажите о субботнем вечере. Вы уверены, что Глория вернулась в Монреаль?

Ресницы её обезоруживающе заморгали:

— Так она мне сказала.

Всех клиентов с моргающими ресницами я истребил бы под корень. Ты пашешь на них, стремишься совершить невозможное, а они делятся с тобой лишь тем, чем считают нужным. Пытаться выяснить у них что-либо всё равно что искать серебряный доллар в темном подвале без свечи.

— Так она заявила вам, — сказал я, не скрывая раздражение, — но в действительности её не было дома. А в дом сестры вы, между прочим, так и не зашли. Почему вы не соизволили заглянуть туда? Ведь это был бы вполне естественный поступок.

— Если вы не прекратите разговаривать со мной подобным образом, вам лучше уйти.

— Хватит увиливать. Скажите, почему вы не зашли к сестре.

— Потому что я ненавижу мужа сестры, — сердито ответила она.

— У вас есть основания для ненависти?

— Есть. У него слабость к девочкам из варьете. Они все нравятся ему, и я не исключение. Я не желаю оставаться с ним дома одна и отбиваться от его лапанья. У Глории и так хватает с ним хлопот. Бедняжка!

— Почему же тогда она вышла за него?

— Думала, что он богат.

— Она так любит деньги?

— Все женщины любят деньги. К тому же ей казалось, что она влюблена в него. Теперь она не подпускает его к себе. Женщины в нашей семье умеют быть стойкими. Имейте в виду.

— Верю, что умеют, — согласился я. — Если не считать человека по фамилии Малли.

— Она незнакома с ним. Впервые увидела его в субботу вечером.

— Вы, возможно, встретили его впервые, только не она. Она попросила вас отвлечь меня. Именно с этой целью вы срочно приехали из Нью-Йорка, не потрудившись навестить вашего сердечного друга миссис Люсьен. Вы были в курсе, какое задание я получил от Филипа Кордея. Все были в курсе, даже миссис Люсьен. Я до сих пор не могу разобраться, как наш секрет стал достоянием общественности. Вы не могли бы мне помочь?

Она холодно сказала:

— Я не зашла к миссис Люсьен, полагая, что она уже выехала в Нью-Йорк. Она собиралась туда в пятницу вечером, а я вылетела из Нью-Йорка только в субботу.

Поднявшись, она подошла к серванту, на котором стояла бутылка виски, и, выдвинув ящик, некоторое время что-то нащупывала в нем. Когда она снова обернулась ко мне, в её руке был небольшой никелированный пистолет.

— Убирайтесь! — приказала она.

Я тоже поднялся. В эту ночь все почему-то размахивали оружием. Не исключено, что так действовала на людей жара. Я сказал:

— Детка, наверное, ты не совсем четко представляешь, в какой опасной игре принимаешь участие. Твою подружку Люсьен толкнули под автобус какие-то мерзавцы.

Ее палец лежал на спусковом крючке. Я сделал шаг ей навстречу, и палец напрягся. Я взял её за запястье одной рукой, несильно сжал, а другой отобрал оружие. Коротко всхлипнув, она попыталась ударить меня кулаком.

Я ласково сказал:

— У твоей игрушки есть маленькая штучка, называемая предохранителем. В таком положении игрушка стрелять не будет.

Я переставил предохранитель и положил пистолет на сервант. Она могла легко дотянуться до него, но брать его снова не стала. Перейдя в противоположный конец гостиной, она села на диван. Я налил виски в два бокала и подсел к ней. Она недоуменно спросила:

— Толкнули? Как её могли толкнуть, когда кругом были люди?

— Очень просто. Все обалдели от жары. На перекрестке сгрудилось с полсотни людей. Автобус проехал слишком близко от тротуара. Миссис Люсьен была не первой молодости и здоровьем не отличалась. Если кто-то собирался с ней расправиться, следовал за ней, лучший шанс трудно было представить. Легкий толчок — и проблемы больше нет!

— Но это только догадки. У вас есть доказательства?

— Пропала её сумочка.

— Её мог утащить мелкий воришка.

— Конечно, — согласился я, допивая виски. — Сколько стоила миссис Люсьен при жизни?

— Не знаю, думаю, немало. Мне она дарила дорогие вещи. Хотела, наверное, подкупить меня, чтобы я бросила работу в ночном клубе. Предлагала даже переехать сюда и жить вместе с ней.

— По отношению к племяннику она была не столь великодушна.

— У неё были причины. Он воровал её деньги, подписывал счета, которые ей приходилось оплачивать. Однажды ухитрился даже продать её драгоценности. Больше всего на свете она страшилась скандалов, боялась, что её семью будут полоскать в бульварных газетах, как грязное белье. Вот почему миссис Люсьен обрадовалась, когда Филип решил жениться на Глории. Надеялась, что он образумится. Но она ошиблась.

— Она не возражала против его женитьбы на девице из варьете?

— Сначала она относилась к ней настороженно, но потом стала для неё самым дорогим человеком в мире. Мне она говорила, что Глория напоминает ей собственную сестру, когда они были детьми. Вы, возможно, не знаете, что Филип — незаконнорожденный сын её сестры. Это их семейная тайна.

— Да, — сказал я, — не знаю.

Совместная жизнь тетки с племянником, постоянно напоминающим ей о грехопадении сестры, была несладкой для обоих. Возможно, для Филипа она была ещё более безрадостной. Я подошел к серванту и проверил пистолет — магазин был полон патронов. Вернув предохранитель в безопасное положение, я сказал:

— По моим данным, миссис Люсьен оставила около одиннадцати миллионов долларов. Войны начинались из-за меньших сумм. Может, её не убили, но её смерть привела к гибели нескольких человек. За ними могут последовать и другие. Ваша сестра, например.

Фэй Бойл бросила на меня недоверчивый взгляд:

— Каким образом?

— Именно это нам и следует выяснить. Вы не желаете мне помочь?

— Да, если моя помощь будет в интересах Глории.

— Кому известно, что вы сейчас в городе?

— Никому.

— Тогда считайте, что вы только что приехали и хотите навестить своего бывшего босса Ника Кафку.

Она отрицательно покачала головой:

— Он последний человек, которого я хотела бы видеть. Если я зайду в клуб, он сразу сообразит, что что-то нечисто.

— Придумайте благовидный предлог. Скажите, что зашли к сестре, но её не оказалось дома. Со слов прислуги вы узнали, что Филип Кордей в «Орхидее», и подумали, что она, возможно, тоже там. Ну а раз вы появились в клубе, будет вполне естественно навестить Ника. Зайдите в бар, где всегда полно народа, и попросите его спуститься. Поговорите с ним о погоде, о чем угодно, лишь бы он задержался внизу минут на пятнадцать. — Я кивнул в сторону серванта: — И возьмите пистолет.

— Думаете, там будет опасно?

— Всякое может случиться. Где расположен кабинет Ника?

— На верхнем этаже. Как раз над игорными залами. А почему пятнадцать минут?

— Мне надо кое-что поискать. Ник трусоват, он предпочитает появляться на людях с телохранителями. Если он спустится в бар, его подручные наверняка будут с ним. Тогда у меня появится возможность порыться в его бумагах.

— Что вы предполагаете найти?

— Признаться, толком я и сам не знаю.

Она сухо сказала:

— Если это связано с моей сестрой, я должна знать. Ну а если нет, вы не имеете морального права просить меня идти на такой риск.

Я ухмыльнулся:

— Хорошо, забудем о нашем разговоре.

На её лице можно было прочесть борьбу противоречивых чувств. Пожав плечами, она подошла к шкафу и достала соломенную шляпку. В ней она выглядела как настоящая девочка из варьете. Потом, положив в сумочку пистолет, сказала:

— Я согласна.

Напряженность её манер стала менее явной. Она даже улыбнулась и наполовину всерьез, наполовину в шутку сказала:

— Я не доверяла вам по той причине, что вы внешне слишком привлекательны. Мой опыт подсказывает мне, что красивым мужчинам верить нельзя. А теперь идем.

XIV

Я поставил машину в тихой боковой улочке. Первой из неё вышла Фэй. Мы сверили часы. Она нервничала, но это было объяснимо — мои нервы тоже были напряжены. Я выждал, пока не смолкли звуки её шагов за углом, потом нырнул в тень деревьев.

Перебегая от дерева к дереву, я пересек мощеную бетонными плитами площадку и добрался до кирпичной стены на заднем дворе клуба «Орхидея». В нижнем этаже здания горел свет. В грязной кухне неопрятного вида повар готовил пищу. До меня доносились приглушенные звуки оркестра. Второй этаж был погружен во тьму — именно там находились игорные залы.

Окна третьего этажа — кабинета Кафки — были освещены. К ним вела наружная пожарная лестница, нижняя секция которой высотой около десяти футов отсутствовала. Дотянуться с земли до первой металлической перекладины я не мог.

Стоя в раздумье во дворе, я увидел, как в кухню вошел официант и начал беседовать с поваром. Оба повернулись ко мне спиной. Я быстро нагнулся и обхватил руками зловонный металлический бак с пищевыми отходами. Крепко прижав его к себе, я двинулся в направлении пожарной лестницы. Вонь была нестерпимой, и я опасался, что тяжелый бак выскользнет из моих рук и загремит на бетонных плитах. Из него сочилась густая вонючая жидкость.

Поставив бак возле стены, я отдышался, потом немного передвинул его так, чтобы он находился точно под лестницей. Забравшись на него, я встал на край, но в этот момент дверь на кухню распахнулась и на темный двор вышел повар. Некоторое время он стоял неподвижно, потом обернулся через плечо и крикнул:

— Какая сволочь сперла бак? И откуда только берутся эти проклятые нищие, которые жрут помои? Чтоб им всем подохнуть?

Он бросил какой-то тяжелый предмет, упавший в непосредственной близости от меня, выругался ещё раз и вернулся в кухню.

Минуты летели, больше нельзя было терять время. Подпрыгнув, я уцепился за нижнюю перекладину и подтянулся.

Теперь я действовал быстро. Добравшись до третьего этажа, я прислушался. За зашторенными окнами игорных залов слышалось жужжание голосов, выкрики крупье. Присев на корточки на металлической площадке, я посмотрел вниз.

В темноте предметы во дворе были неразличимы. Я надеялся, что снизу моя скорчившаяся фигура тоже не слишком заметна. Прижавшись к кирпичной стене, я заглянул в окно. Опрокинув Джулию Дюпрэ на письменный стол, Филип Кордей осыпал её поцелуями. Она вяло сопротивлялась, отталкивая его руками. Потом Джулия что-то сказала, и мне показалось, что он сейчас повернет голову. Я быстро спрятался.

Окно справа от меня было открыто, к нему с немалым риском для жизни можно было добраться по горизонтальному выступу на стене. Собравшись с духом, я крепко ухватился за ограждение металлической площадки и, перебросив через неё одну ногу, встал на выступ. Правой рукой я дотянулся до водосточной трубы, казавшейся на ощупь достаточно надежной. Затем я убрал левую руку с перил и ухватился за трубу обеими руками. Выждав, чтобы биение сердца пришло в норму, я изогнулся и, уцепившись руками за подоконник, в акробатическом прыжке перелетел внутрь здания, оказавшись в небольшой полутемной комнате. Тусклый свет проникал в неё из соседнего помещения, дверь в которое была приоткрыта.

Я услышал страдальческий голос Филипа Кордея:

— Дорогая, умоляю…

Послышалась легкая возня. Её голос тоже был страдальческим:

— Любимый, если я уступлю, что тогда станет со мной? разве я могу быть уверена, что ты меня не обманешь?

— Ну я же сказал! — Он был настолько пьян, что у него еле ворочался язык. — Я хочу жениться на тебе.

— Ты это говоришь сейчас. — Судя по интонации, она была полна жалости к самой себе. — Но где гарантия, что ты сдержишь слово? — Я снова услышал звук поцелуя. — Нет! — раздался через несколько секунд её протестующий голос. — Нет, нет, нет! Это уж слишком, Филип!

Потом снова он:

— Я люблю тебя, люблю, люблю! Я докажу свою любовь. Я подпишу эту бумагу.

— Любимый, — сказала она, — тогда я могу быть спокойна. — Она была примитивна, как акула, готовящаяся сожрать свою жертву. — Тогда я уступлю тебе. О Филип, если б ты знал, как я люблю тебя! Какое счастье я испытываю, когда ты рядом! — Вновь чмокающие звуки. Она глубоко вздохнула и прошептала: — Сейчас вернется Ник. Спустимся в мою уборную. Там ты и подпишешь бумагу. А потом… потом я расскажу тебе о сестре твоей жены. Ты увидишь, что она собой представляет. Как правильно сказал Ник…

Он злобно пробормотал:

— Не желаю слышать о ней. Эта сука Глория подослала ее. Моя жена сука. Её надо прикончить, как и…

Джулия Дюпрэ прошептала:

— Ш-ш-ш! Ты не должен об этом говорить! Ты даже не должен об этом знать. Идем в мою уборную. Там тебя ждет бутылка скотча.

— А что ещё меня ждет?

Она мелко захихикала. Дверь в мою комнату отворилась, и его ноги споткнулись о порог. Послышался её шепот:

— Филип, не здесь! — Она снова захихикала.

Дверь закрылась, и снова наступила тишина.

Я глянул на часы — в моем распоряжении оставалось шесть минут.

Я прокрался в кабинет. Он был просторней, чем у Хэпуорта, и отделан с кричащей роскошью. В глаза мне бросился мраморный умывальник и мраморная с зелеными ободками плевательница, пол вокруг которой был загажен многочисленными плевками. Интерьер был выдержан в красных, черных и серебристых тонах, на стенах висели изображения обнаженных красоток и фотографии артистов варьете, в основном молодых танцоров. Повсюду блестели зеркала. Судя по всему, дела у Ника шли неплохо.

Увлажнитель для дорогих сигар стоял на изящном столике красного дерева с двумя аппаратами селекторной связи и двумя телефонами.

В рабочем столе Кафки имелся всего один ящик, который я поспешил выдвинуть. Он был набит бумагами, как мешок старьевщика, собирающего макулатуру. Я наугад вытянул пачку.

Цифры и больше ничего. Длинные столбики тысяч и тысяч цифр. Наверное, только хозяин стола знал, что они означают. Я сунул пачку обратно и огляделся.

В углу стоял небольшой металлический шкаф конторского типа, в которых обычно хранят деловые бумаги. Я потянул дверцу, но она была заперта. Ни одна из отмычек которые я предусмотрительно прихватил с собой, к замку не подошла.

Вернувшись к столу, я взял длинный стальной нож, которым Кафка пользовался для разрезания бумаги. В моем распоряжении оставалось четыре минуты. Я опустился на колени возле шкафа и едва не вывихнул руку, засовывая нож в узкую щель дверцы. Кончиком ножа я слегка приподнял язычок замка, после чего стал вновь поочередно вставлять отмычки. Наконец что-то щелкнуло, и дверца открылась. Я снова увидел бумаги. Они были уложены в аккуратные металлические коробки, и против цифр в них были указаны фамилии.

Это были ксерокопии документов, расположенные в алфавитном порядке. На них стояли подписи известнейших граждан Монреаля, советников мэрии и полицейских чинов. Все подписи подтверждали один и тот же факт — получение денег. Безумцы брали взаймы под проценты у главаря гангстерской шайки. Две фамилии были знакомы мне особенно хорошо.

Юстас Л. Бедекер, сержант следственного отдела, тот самый лысый садист, который утром навестил меня и которому капитан Хилари поручил расследовать обстоятельства гибели миссис Люсьен. Кафка ежемесячно выплачивал Бедекеру четыреста долларов. Грязные деньги сержант получал за то, что закрывал глаза на азартные игры, и за ценную информацию об оперативных планах полицейского управления, которую передавал Кафке.

Вторым был Филип Кордей. Его долговые обязательства составляли огромную сумму — сто тринадцать тысяч. Деньги он тратил на шлюх, спиртное и рулетку. Движущие мотивы некоторых последних событий стали теперь мне более понятными.

Я сунул обе ксерокопии себе в карман, а остальные положил обратно.

Послышался шум, и я обернулся. В дверях, ведущих в коридор, стояли Ник Кафка и Эдди Силвер. За ними маячили фигуры двоих незнакомых мне темноволосых громил. Все четверо были вооружены и напоминали расстрельную команду из гангстерских фильмов. Недоставало лишь черной повязки на моих глазах, хотя, возможно, позднее появится и она.

— Подними руки! — негромко, почти ласково скомандовал Ник. У него был распухший нос.

Кроме меня и Эдди Силвера, с лица которого не сходило злобное выражение, все остальные сияли довольными улыбками. Я прошелся взглядом по кабинету — шансов на спасение на этот раз у меня не было. Я присел на стул.

— Как успехи? — Кафка подошел вплотную к маленькому металлическому шкафу. — Не спорю, опыт медвежатника у тебя есть. Только не думай, фраер, что ты великий умник. Шкафчик с фокусом — когда касаешься закрытой дверцы, внизу загорается сигнальная лампочка. Ну что молчишь?

— Ловко придумано, — сказал я.

Эдди Силвер быстро провел руками по моему пиджаку и карманам брюк. Вытащив ксерокопии обеих расписок, он протянул их Нику. Потом с наслаждением ударил по моей голени острым носком ботинка.

Я привстал. Громилы придвинулись ближе, отрезая мне путь к отступлению. Дверь в коридор была открыта, но вряд ли кто-то услышал бы мои крики.

Ник сказал:

— Гоняюсь за тобой, Йетс, целые сутки. Ты действуешь мне на нервы. Из-за тебя погибли двое моих лучших парней.

— Несчастный случай.

— Они были бы живы, не сунь ты свой вонючий нос в мои дела. Тебе следовало помнить об этом, Йетс, тогда я морда была бы в порядке.

Он размахнулся. Кулак опустился в центре моего лица. Хрящ моего носа переместился в сторону правого уха. Я наклонился вперед и кровь обильно хлынула на дорогой ковёр. Послышалось радостное ржание Эдди Силвера.

Над моей головой продолжал звучать голос Ника:

— Это для затравки, падла, а главным блюдом будет жаркое. Тебе когда-нибудь поджаривали ноги, легавый? Сегодня мы подадим их на второе, если ты не ответишь на мои вопросы.

— А если отвечу?

— Тогда быстро и безболезненно, — снова загоготал Эдди.

— Заткни хайло, Эдди. — Я попытался восстановить нормальную работу легких. Моя голова была по-прежнему наклонена, кровь продолжала капать на ковер.

Ник постучал по моему затылку рукояткой револьвера:

— Кончай спектакль, Йетс. Где миссис Кордей?

— Не знаю.

— Что ей известно?

— Понятия не имею.

Он снова постучал мне по затылку, на этот раз сильнее. Кровь в черепной коробке прихлынула к моему мозгу.

— Говори правду, Йетс. Я знаю, ты работаешь на нее.

— Никто меня не нанимал.

— Тогда для чего ты завалился вечером к Хэпуорту? — спросил Эдди Силвер.

— Вопросы задаю я, Эдди. Но он прав, Йетс, что тебе там было нужно? И зачем ты устроил шмон в моем кабинете, если тебя никто не просил?

— Я работаю на себя.

— Не крути, Йетс. Мы знаем, на халяву ты вкалывать не станешь. Тебя наняла эта сучка Кордей. И ещё — что сказала тебе старуха Люсьен перед тем, как отдать концы под автобусом?

— Перед тем, как её туда толкнули.

Теперь он ударил меня по голове с такой силой, что под черепом у меня защебетали птички. За его широко расставленными ногами я увидел пару дамских сандалий с открытыми пальцами ног. Они только что появились в дверном проеме.

Я дико закричал, откинувшись на спинку стула и задрав кверху голову. Два темноволосых амбала с синхронностью хорошо отлаженных механизмов прыгнули ко мне и приставили пистолеты к моему подбородку.

Я опустил голову чуть ниже и слегка пошевелил плечами. Потом громко застонал. Бандиты смотрели на меня с недоумением. Пара женских сандалий бесшумно двигалась по толстому ковру.

— Моя голова! — громко крикнул я и через пару секунд спокойно добавил: — Прикажи своим недоумкам бросить пушки, Ник. Иначе твоя печенка размажется у меня по лицу.

Лицо Ника покрыла смертельная бледность. Мне хотелось молиться на девушку по имени Фэй Бойл, осыпать её золотом.

Она стояла за спиной Кафки, прижимая к его пояснице маленький никелированный пистолет.

Он облизал губы, его лицо нервно подергивалось.

— Бросьте, ребята, оружие, бросьте, — послышался его хрипловатый шепот.

Револьверы упали на ковер с приглушенным стуком прозвучавшим в моих ушах сладчайшей музыкой Я поднялся на ноги. Эдди Силвер с отвращением сплюнул:

— Фэй Бойл. Он работает на пару с этой сукой.

Девушка отступила на шаг назад. Теперь я получил возможность внимательнее глянуть на оружие в её руке и у меня едва не остановилось сердце. Я быстро принялся за дело.

Вырвав револьвер из рук Ника, я подобрал с ковра остальное оружие. Три револьвера я распихал по карманам, а четвертый раскрыл, чтобы убедиться в наличии патронов. Потом я сказал:

— Фэй, дорогая, когда наконец ты запомнишь, что пистолет надо снимать с предохранителя?

Прыщавую физиономию Эдди Силвера перекосила гримаса. Ник Кафка сказал:

— Думаешь, это сойдет тебе с рук, Йетс?

— Поживем увидим. Проверь коридор, Фэй.

Она вышла.

— Когда ты уберешься отсюда, — сказал Ник, — тебя заметут легавые.

— Имеешь в виду своего кореша? — Я пятился к двери, никого не упуская из вида. Фэй Бойл стояла в другом конце коридора у дверцы персонального лифта, которым пользовался лишь Кафка и его ближайшее окружение.

— Ты опоздал, фраер, — с глумливой усмешкой сказал Эдди Силвер, — бумаги уже уничтожены.

Кафка быстро сказал:

— Не распускай язык, Эдди.

— Не шевелиться! — предупредил я. — Пока девчонка не выйдет из клуба, я буду стеречь вашу банду. Первый, кто сдвинется с места, получит получит пулю в живот.

Не отрывая глаз от бандитов, я вышел в коридор, потом повернулся и помчался прочь.

Спустившись на лифте на первый этаж, мы выбежали на улицу.

— Скорее! — крикнул я.

Я тащил её за собой. Арсенал из трех револьверов в моём кармане больно бил по ногам. Пробежав два квартала, мы свернули в узкий проезд.

— Где ваша машина? — тяжело переводя дыхание спросила Фэй. — Она должна быть где-то поблизости.

— Только не туда. Её номер знает сейчас половина города. А где ваша?

— Возле отеля «Виндзор».

Проулок заканчивался, я остановился:

— Тогда бегите к ней, я буду ждать. Вы найдете дорогу назад?

Она молча кивнула. Её глаза горели от возбуждения, как и при нашей первой встрече в лесу.

— Куда мы поедем?

— К Глории.

— Тогда ждите.

Она дружески похлопала меня по плечу и быстро двинулась по улице. Я прислонился к стене дома.

Шло время. В конце проулка стоял мусорный контейнер. Оставив у себя один револьвер, я бросил в него остальные три, предварительно тщательно их обтерев. Прошло ещё несколько минут. Мой нос нестерпимо ныл. Высморкавшись, я почувствовал, как из него снова потекла кровь.

По улице проехали две машины, в непосредственной близости от меня проследовала парочка. Мужчина уговаривал свою спутницу сделать что-то, чего она не желала. Я опасался, что они свернут в мой проулок. Неподалеку злобно шипели коты, готовые вцепиться друг в друга. Послышались отдаленные звуки полицейской сирены. Я не исключал возможности, что Фэй не придет.

Слепящий свет автомобильных фар разрезал полумрак. Машина быстро приближалась и затормозила возле меня.

— Мистер Йетс! — услышал я голос Фэй Бойл.

Я попросил её пересесть на место пассажира, устроился за баранкой её стодвадцатисильного «рэмблера» и погнал машину за городскую черту, подальше от опасной зоны.

Мой череп нестерпимо ныл, и мне не давало покоя чувство голода. Я проклинал себя за то, что в спешке забыл взять обратно ксерокопии двух расписок.

XV

Прикурив две сигареты, Фэй Бойл протянула одну мне. Её маленький никелированный пистолет лежал на дне сумочки. Я тоже не расставался с оружием.

Откинувшись на сиденье, она нервно выпускала изо рта колечки дыма. Долгое время мы не произносили ни слова, наконец я сказал:

— Раз уж ты спасла мою драгоценную шкуру, давай называть друг друга Фэй и Билл. Чего бы Фэй ни захотела ей стоит лишь попросить Билла. А сейчас Билл желал бы поговорить с Фэй.

Она засмеялась:

— Твой номер имел бы шумный успех в ночном клубе. Тебе недостает только толкового партнера. Так о чем Билл желает поговорить с Фэй?

— О её сестренке.

Вынув сигарету изо рта, она некоторое время смотрела на её кончик:

— Фэй очень любит свою сестренку.

Не сомневаюсь. И ради неё она способна на любую ложь.

Она щелчком выбросила сигарету из окошка:

— Этот вопрос мы уже обсуждали. Думаю, достаточно. Я сказал:

— Послушай меня, и мы вместе решим, когда будет достаточно. Вчера у меня в конторе и дома устроили шмон. Перевернули всё вверх дном, разыскивая какую-то вещь. Утром ко мне ворвались бандиты, я чудом остался жив, ухитрившись к тому же отправить одного налетчика к праотцам. Потом меня с пристрастием допрашивала полиция. Когда я наконец вернулся домой, там меня снова подкарауливали. Но я и тут остался цел и невредим, после чего для выяснения некоторых обстоятельств отправился в одну контору. Там погибли ещё два человека. Один из них адвокат по имени Джозеф Хэпуорт.

Ни один мускул не дрогнул на её лице. Фамилия Хэпуорт была ей незнакома. Правда, она была девицей из варьете, тоже своего рода артисткой, Я продолжал:

— Потом путь мой лежал к дому твоей покойной приятельницы миссис Люсьен. Там меня едва не изнасиловала очаровательная амазонка, а когда я обратился в позорное бегство, на меня набросился муж твоей сестры. Он поджидал меня в кустах и открыл огонь, как только я появился. Отбившись от всех недругов без единой дырки в шкуре, я наношу визит тебе. Вначале ты тоже размахиваешь пистолетом, потом мы достигаем взаимопонимания и вместе едем в «Орхидею» к Нику Кафке. Там он выбивает дробь на моём черепе револьвером. Тебе не кажется, что этого достаточно?

Она спросила:

— Когда я тебе солгала?

— Когда разыграла со мной комедию вечером в субботу.

— Хорошо, — сказала она. — Я действительно тебе солгала, но мне до сих пор не совсем ясно, какова во всем этом твоя роль. Какое ты имеешь отношение к Глории? Ну а конкретно, что сейчас тебя интересует?

— Малли. Я почти уверен, что ты встречалась с ним раньше.

— Нет, встречалась с ним Глория, он её любовник. Их связь длится уже почти три месяца, но они не могут видеться часто — Глории необходимо соблюдать осторожность. Она боялась, что об этом узнает миссис Люсьен. Тебе хорошо известно, как Дэнни опасалась скандалов.

— И всё же Глория оказалась недостаточно осторожной, — сказал я. — Муж что-то заподозрил, хотя, наверное, это были лишь смутные догадки. Тебе об этом что-нибудь известно?

— Практически ничего. Глория позвонила мне в Нью-Йорк в четверг. Она знала, что мой контракт с клубом «Бантем» закончился, и попросила приехать на несколько дней. Рассказала о Малли — так я впервые узнала об их отношениях. Но я её не виню. У неё было тяжелое детство, бедняжка много болела, а совместная жизнь с Филипом Кордеем укреплению здоровья не способствует. Она тоже имеет право на любовь.

— Поэтому по приезде ты и решила не заходить к миссис Люсьен?

— Я думала, что она уже в Нью-Йорке. Я поехала прямо в Литтл-Виллидж, и, когда позднее встретила Глорию вместе с Малли, она рассказала мне о тебе. Между прочим, я была разочарована её выбором — Малли вызывает у меня брезгливость. — Она ненадолго задумалась. — Каким образом ей стало известно о тебе, мне непонятно.

— Она узнала от Малли. Тот всё время околачивается в «Орхидее», где проводит время Филип Кордей. Он приходит туда из-за одной красотки — Джулии Дюпрэ.

— Кто она?

— Певичка. В последнее время у них модно побыстрее выходить замуж. Наверное, наш Филип обещал ей жениться. Если так, то Джулия должна была первой узнать о предстоящем разводе. Она-то обо всем и рассказ Малли. Уверен.

— С какой целью?

— Не знаю, — раздраженно сказал я. — Понятия не имею, какие между ними отношения. Так или иначе, но он поделился новостью с твоей сестрой, и та вызвала тебя, чтобы спутать мне карты.

Она сказала:

— Не совсем так. Они просто хотели побыть вдвоем, подобная возможность выпадает им редко. А тебя мне показал клерк в отеле, у которого ты получил ключи от коттеджа.

— Ты всегда выручаешь сестру? — спросил я.

— Всю жизнь. Бедняжка не может обойтись без моей помощи.

Под колесами автомобиля мягко шуршал асфальт. До Литтл-Виллиджа оставалось ещё шесть миль. Я с утра ничего не ел, и чувство голода давало о себе знать всё сильнее.

— Ещё один небольшой вопрос. Если Малли знал о намерении Филипа Кордея получить развод, он, вероятно, в курсе его отношений с Джулией Дюпрэ. А это означает, что твоя сестра тоже не лишена информации. Почему в таком случае она сама не возбудит дело о разводе? Или хотя бы не наймет детектива?

— Думаю, из-за Дэнни. Для доброй католички развод немыслим. Даже намек на его возможность убил бы миссис Люсьен.

— Так оно и случилось, — сказал я.

Впереди светились огни придорожного кафе.

— Глории, наверное, не исполнилось восемнадцати, когда она вышла замуж, — сказал я. — Ваша семья легко согласилась на её брак?

— У нас нет семьи, мы сироты. Как её законная опекунша, я дала согласие.

— Хотя и презирала Филипа Кордея?

— Так хотела Глория. — В её голосе прозвучала беспомощность.

Свернув с дороги, я въехал на площадку для парковки.

— Сандвич?

Она отрицательно покачала головой:

— Спасибо, я не хочу есть.

— А я умираю от голода, — сказал я. — Тогда выпей чего-нибудь.

Мы вышли из машины. По ночной автостраде, поблескивая белыми и красными огоньками, проносились автомобили. Взяв свою спутницу за руку, я поднялся на несколько ступеней и вошел в кафе.

Просторный зал сверкал хромированным металлом. Он был пуст, если не считать скучавшего за стойкой бармена. Телевизор не работал, а стоявший на металлической подставке приемник был настроен на полицейскую волну. В мире немало любителей криминальных новостей.

Мы сели на высокие табуреты.

— Слушаю вас, мистер, — сказал бармен, набрасывая на руку полотенце.

— Пива для двоих, ветчину и яичницу для одного. И выключите эту чертову шарманку!

Его лицо приняло обиженное выражение:

— Пиво для двоих, ветчину и яичницу для одного. А радио пусть работает. Здесь командую я.

Я сказал Фэй Бойл:

— Пойдем.

Она приподняла брови:

— От пива я бы не отказалась.

— И ты получишь его, детка, — сказал бармен с победной интонацией в голосе.

На полицейской волне передавали информацию об угнанных автомобилях. Бармен ткнул пальцем в сторону моего носа:

— Столкнулся с дверью?

— В этом сезоне такие носы — последний крик моды. Да ты не отвлекайся — готовь яичницу.

Он показал пальцем в другую сторону:

— Советую умыться. Там новенький умывальник, поставили совсем недавно. Полотенце, горячая вода, мыло. К твоим услугам модерновый сортир. Ветчина и яичница будут готовы к твоему возвращению, а я пригляжу за дамой.

— Дама способна сама о себе позаботиться, — сказала Фэй Бойл.

Я прошел в туалетную комнату. Глянув на себя в зеркало, я подумал, что так, вероятно, выглядит свинья, которую накормили вареной свеклой. Кафка бил от души. Кровь запеклась вокруг моего носа, верхняя губа раздулась, как у шимпанзе. Раздевшись до пояса, я наполнил умывальник водой и, пользуясь полотенцем вместо мочалки, устроил себе праздник. А когда причесал волосы, стал немного походить на человека.

Вернувшись в зал, я не увидел Фэй.

— Где дама? — поинтересовался я.

Поставив передо мной тарелку с ветчиной и яичницей, бармен усмехнулся:

— Дама решила исчезнуть.

Я подбежал к двери — машины Фэй на площадке для парковки не было. По радио передавали информацию о драке, затеянной молодежью возле дискотеки. Бармен сказал:

— Тебя тоже никто не держит. Но сперва заплати.

— В какую сторону она поехала?

— В город. Кофе налить?

Я кивнул.

— Женщины стали нынче чересчур независимы, — сказал он. — Неплохо бы призвать их к порядку. — Опершись локтями о стойку, он доверительно подмигнул мне: — Это она разбила тебе морду?

— Любопытным тоже иногда достается по зубам. Не веришь?

Он ухмыльнулся. Возможно, он от природы был таким весельчаком.

— Красивая девка. Наверное, ты действовал слишком примитивно.

— Только кофе. Разговоров я не заказывал.

Радио на полминуты умолкло, потом диктор равнодушным голосом начал передавать последние новости:

«Повторное сообщение. Всем патрульным машинам. Разыскивается Уильям Йетс. Рост шесть футов, вес сто девяносто девять фунтов, глаза карие, шатен, небольшой пулевой шрам на левой щеке. Был одет в темно-серый костюм. Вооружен и опасен. При задержании принять меры предосторожности. Розыск объявлен в связи с убийством. Джозефа Хэпуорта и Гарри Барнета. В случае задержания живым немедленно поставьте в известность сержанта розыскного отдела Бедекера. Конец сообщения».

Информация была лаконичной, но достаточно содержательной. Охота на меня была в разгаре. Они не отступятся, пока не добьются своего. Я тоже оперся локтями о стойку и левой рукой прикрыл щеку со шрамом. Отхлебнув из чашки кофе, я усмехнулся.

Хозяин не замедлил ответить тем же. Ночь была длинной, и ему не терпелось с кем-нибудь потолковать.

— Видишь? — сказал он. — А ты хотел выключить приёмник. Радио многих раздражает. Говорят, у меня психологический сдвиг, нездоровый будто бы интерес. А вот и нет! Эти передачи поинтересней глупых шуточек, которыми перебрасываются ма Перкинс и па Боббинс. И знаешь почему? Возьми, к примеру, этого подонка Йетса, они долдонят про него каждые пять минут вот уже два или три часа. Могу поспорить, они обязательно его изловят. Фараоны уже обшарили его дом. Пусто. Потом, как ненормальные, помчались в отель «Виндзор». Кто-то его там видел. Улавливаешь? — Он выжидательно глянул на меня.

— Не совсем, — пробормотал я.

— А видел его мужик, который, как и я, любит всякую уголовщину. Он сразу же сообщил в полицию. Да, таким, как он и я, цены нет. Теперь представь, что открылась дверь и эта падаль вошла сюда. Рост, вес, одежда, шрам… — Перечисляя приметы, он прищелкнул пальцами. — Да я его узнал бы как облупленного.

— Думаешь, он может войти?

— Нет. Из управления передали, что его машина брошена где-то в деловой части Монреаля. Сейчас он, как крыса, забился в нору. Преступники не разъезжают в открытую, когда за ними гонится полиция.

— Наверное, ты прав. — Я поставил чашку на стойку. — Интересно, вернется моя жена или нет?

— Жена? Понятно, у всех бывают семейные неурядицы. А нос у тебя почти в норме.

— Работа её братишки. Я хотел выкинуть его вон. Она говорит, что мы просто не поняли друг друга. — Я поднялся, стараясь держаться к нему правой стороной, и положил на стойку два доллара. — А пошла бы она… Если заявится, скажи, что я больше не мог её ждать. Сдачи не надо.

— Тогда хоть пропусти глоток.

Я покачал головой.

Он сказал:

— До следующего поселка четыре мили. Посигналь, тебя обязательно кто-нибудь подвезет… А с бабами именно так и надо обращаться. Посылать их подальше.

— Ну, будь здоров, — сказал я.

По радио передали: «Повторное сообщение. Всем патрульным машинам. Разыскивается Уильям Йетс…»

Ночь была душной и жаркой. Мимо меня промчалась машина, за ней другая. Я не голосовал — обе были похожи на полицейские автомобили. Я прошел по обочине несколько шагов, потом, остановившись, прислонился к дереву и некоторое время приводил в порядок свои нервы.

Водитель следующей машины притормозил, снова рванул вперед, потом всё же решил остановиться. Это «линкольн». Притаившись за стволом дерева, я услышал, как усталый голос произнес:

— Пойдем выпьем чего-нибудь. Меня замучила жажда.

Другой голос крикнул:

— Обойдешься!

Я выглянул из-за дерева. В машине находились четверо или пятеро. В полутьме определить точное число пассажиров я не сумел. Разразившись бранью, водитель тронулся с места, и «линкольн», стремительно набирая скорость, скрылся в северном направлении. В том же направлении, куда намеревалась ехать и Фэй Бойл. Я вышел на дорогу и зашагал по обочине.

Парень за баранкой «линкольна» был Эдди Силвер.

XVI

Свернув с асфальтированной магистрали, я направился в Литтл-Виллидж напрямик по грунтовой дороге.

Главная улица городка показалась мне ещё темнее, чем в субботу. Из «Спрус-отеля» — единственной гостиницы Литтл-Виллиджа, как и в прошлый раз, доносились печальные звуки трубы. Музыкант словно жаловался на свои невзгоды. Возможно, они у него имелись, но я мог поспорить, что были они на порядок, а то и два менее серьезными, чем у меня. Я прошел на автостоянку и проверил находившиеся там машины. «Линкольна» среди них не было. Через стеклянную дверь вестибюля мне был виден сидевший за стойкой клерк. Он что-то записывал в журнал.

Я достал из бумажника пятьдесят баксов и спрятал их в левой руке. Кто знает, может быть, клерк тоже настроил приемник на полицейскую волну и теперь в курсе последних событий. Конечно, я шел на серьезный риск, но другого пути заручиться хотя бы косвенными свидетельствами своей невиновности у меня не было. После того как я окажусь в лапах Бедекера, подобная возможность мне уже не представится. Я вошел в вестибюль и остановился у стойки.

Трубач в ресторане играл «Сибоней». Качество исполнения этой популярной мелодии вогнало бы в краску последнего мужичонку в мексиканской деревне. Слышалось шарканье ног танцующих и визг пьяных женщин. Не обращая на меня внимания, клерк продолжал писать.

Я спросил:

— В каком номере проживает миссис Кордей?

— Гостей фамилии Кордей в отеле нет. — Он поднял голову и внезапно быстро-быстро заморгал. Душа у меня ушла в пятки, мне показалось, что он вот-вот издаст вопль: «Держи его!» — и бросится вон из отеля. Но он проявил выдержку, его верхняя губа шевельнулась, и он сдавленным голосом произнес: — Миссис Кордей в отеле не проживает.

Положив левую руку на стойку, я слегка приоткрыл ладонь. Новенькая банкнота была хорошо видна. Я кивком указал на дверь, которая вела в крохотную служебную каморку за его спиной. Его глаза загорелись. Проверив, нет ли поблизости любопытных, он потянулся к деньгам, но я быстро сжал ладонь. Его глаза вновь блеснули, он прикусил верхнюю губу и жестом пригласил меня следовать за собой. Войдя в каморку, он закрыл дверь.

— Тридцать шестой номер, — сказал он. Его рука снова потянулась ко мне.

— Не торопись. Что ещё ты можешь сказать?

— Ничего. Давай деньги и убирайся. Или я позову управляющего, а он вызовет полицию.

— Сделаешь хуже самому себе, — сказал я. — Я могу и порассказать кое о чем.

— О чем?

— Об услугах, которые ты оказываешь миссис Кордей.

— Миссис Кордей у нас не зарегистрирована. Вали отсюда! — Он двинулся к двери.

Схватив за плечо, я развернул его на сто восемьдесят градусов и приставил к его животу пистолет. От неожиданности у него отвалилась нижняя челюсть. Он пробормотал:

— Что тебе надо? — Его лицо было белым как мел.

— Начни с начала, — приказал я.

— Не знаю, что ты имеешь в виду.

— Начни с субботы. Не строй из себя целку, ты меня не забыл.

Он облизал губы. Наверное, он тоже хотел казаться крутым, но природа не наградила его такой способностью. Я поигрывал пистолетом. Он быстро произнес:

— Миссис Кордей забронировала номер. Потом позвонил её муж и велел дать тебе ключ от их коттеджа. Спустя полчаса позвонила она, спросила, не слышал ли я что-нибудь о тебе. Я рассказал ей обо всем. Тогда она сказала, что вернется поздно, и попросила показать тебя её сестре, когда та появится.

— Понятно. Ты вел себя как сводник, а не официальное лицо. Вполне достаточно, чтобы управляющий дал тебе пинка под зад. — Я сумел изрядно его напугать. Казалось, он с трудом сдерживает слезы. — А теперь скажи, в котором часу она появилась здесь в субботу с любовником?

— Её я увидел лишь в два часа ночи. А он приехал ещё в шесть вечера. Он всегда приезжает раньше нее.

— А номер?

— Заказывает она. Всегда на имя мужчины. До утра она не оставалась с ним ещё ни разу. Вчера она впервые появилась в отеле днём и весь день просидела в номере.

— Ладно, разберемся с этим позднее, — сказал я. — Что ещё она говорила о моей персоне?

— Утром сказала, что ты можешь появиться сегодня и чтобы я пропустил тебя. Но вечером снова позвонила из номера. Она передумала и велела сказать, когда ты придешь, что я её вообще не знаю.

— А любовник?

— Уехал вчера утром, и больше я его не видел.

— В город она ездила?

— Нет. Лишь прогулялась немного после завтрака, а всё остальное время сидела взаперти.

Я сказал:

— Сестры-братья у тебя есть?

— Да.

— Младшие?

— Двое ещё дети.

— Тогда тебе лучше держать язык за зубами.

Он испуганно кивнул. С моей стороны было бесчестно так подло угрожать ему, но легавые охотились не за ним, а за мной. А если он догадывался об этом, его молчание имело исключительно важное значение. Так или иначе, но на душе у меня было мерзко. Я спросил:

— Пятьдесят баксов тебе ещё нужны?

— А ты как думаешь? — Глаза его снова загорелись алчным огнем. На душе у меня стало чуть легче. Денег я ему не дал, а, выйдя из служебного помещения, оглянулся по сторонам и начал быстро подниматься по лестнице.

Трубач продолжал выводить фальшивые мелодии.

Стараясь производить как можно меньше шума, я шел по коридору устланному дешевой ковровой дорожкой. В одном из номеров шумно веселились, слышался раскатистый хохот и женское повизгивание. Звенела посуда. Жаркий день на берегу озера располагал к шумному времяпрепровождению в прохладе кондиционированного помещения. Дойдя до тридцать шестого номера, я негромко постучал. Ответ последовал незамедлительно:

— Кто там?

— Дон, прошептал я, — открой.

Щелкнул замок, дверь слегка приоткрылась. Я сунул ногу в образовавшуюся щель, надавил плечом и оказался в номере. Дверь за мной захлопнулась.

— Привет, Глория! — сказал я.

Она стояла передо мной босая, в тонком кимоно. У неё были огромные голубые со смешинкой глаза. Свет отражался от её медово-золотистых волос. Если в субботу она показалась мне чуть ли не двойником сестры, то сейчас сходство между ними не так бросалось в глаза.

Она смотрела на меня с легкой усмешкой. Страха на её лице я не заметил, зато сексуальность, казалось, сочилась из каждой поры её кожи. Если некоторых неотразимых женщин относят к категории секс-бомб, то сестричку Глорию следовало бы назвать секс-вулканом. Когда Фэй Бойл уверяла меня, что женщины их семьи обладают выдержкой в отношении мужчин, я поверил ей лишь наполовину. И я был прав — второй половине, стоявшей сейчас передо мной, веры не было ни на грош.

Я присел на край кровати. Кровать была односпальной, другой в номере я не заметил.

— Сменили номер? — вежливо поинтересовался я.

Подойдя к столу, она вытряхнула из пачки две сигареты, прикурила обе и, перегнувшись через мое плечо, вставила сигарету мне в рот. Её симпатичный на вид бюст вызвал при прикосновении ещё более приятные чувства. Потом она села рядом со мной, положила ногу на ногу, выпустила облачко дыма и вздохнула:

— Я никогда не снимала здесь номера. Вы об этом собирались меня спросить?

— Нет. Где Дон Малли?

— Кто он?

— Довольно. Я разговаривал с вашей сестрой и с дежурным клерком.

— О! — Затянувшись, она выпустила изо рта очередное облачко дыма, потом упала поперек кровати и зарыдала. Её голова лежала на моем бедре, её тело вздрагивало от рыданий. — Если б вы знали, что значит быть женой Филипа Кордея, вы не стали бы обвинять меня. Моя жизнь — настоящий ад.

— Да, — согласился я. — Поосторожней, не то сигарета прожжет покрывало.

Она зарыдала ещё громче. Я опасался, что в коридоре услышат её горестные вопли. Решив изменить линию поведения, я деликатно положил руку ей на плечо.

— Не плачь, детка, — сказал я. — Я постараюсь тебе помочь, если смогу. Расскажи обо всем поподробнее.

Приподнявшись на постели, она обхватила меня руками. Сквозь тонкое кимоно я ощутил тепло её тела. Однако меня больше беспокоила дымящаяся сигарета, которую она держала в непосредственной близости от моей шеи. Всхлипнув два или три раза, она уткнулась подбородком в мою ключицу и прошептала:

— Не обижайте меня. Пусть хоть один человек проявит обо мне заботу.

Потом её подбородок заскользил по моей щеке, и её губы прижались к моим. Наши уста слились, образовав единое целое. Наши руки и ноги сплелись. Мы начали медленно опускаться на кровать.

Вовремя, хотя и с трудом, оторвавшись, я заглянул в её глаза. В расширенных зрачках читались одержимость, нетерпение, болезненное желание. Уголки её рта трогательно опустились. Для медицины она несомненно представляла интерес — неврастения, граничащая с расстройством психики, вкупе с нимфоманией.

— Что я могу для тебя сделать? — спросил я.

Она улыбнулась. Поднявшись с постели, она подошла к двери и повернула ключ. Она молча смотрела на меня. Её глаза снова затуманились, и она выглядела как потерявшийся ребенок. Расставив в стороны, как для объятий, руки, она бросилась вперед и плюхнулась мне на колени. Впилась в мой рот губами. Все было бы иначе, не разыскивай меня полиция. У меня не было времени для любви. Я снял её с колен.

— Так что ты скажешь о Доне Малли? — спросил я.

Выражение одержимости сошло с её лица. Она снова превратилась в нормального человека.

— Я полагаю, вы больше не работаете на моего мужа? — с чопорным видом спросила она.

— Сначала скажи, откуда тебе стало известно обо мне.

— От Дона. Он говорил что-то о разводе, будто вы работаете на Филипа. Ваша договоренность с ним ещё в силе?

— Скорее наоборот. Сегодня вечером твой муж пытался меня застрелить.

— Почему?

— Тебе лучше знать.

— Вы не разыгрываете меня, мистер Йетс?

— Зови меня лучше Билл, — сказал я. — Мне не до игр. Сначала я выслушаю тебя, потом поделюсь своей информацией.

Она передернула плечами. С минуту она смотрела в пространство перед собой, потом снова пожала плечами.

— О чем, собственно, рассказывать? — просто сказала она. — Я вышла за него замуж молодой, очень молодой. Думала, как хорошо, что обо мне станет заботиться мужчина. Доктор как-то сказал, что у меня что-то вроде комплекса. Может быть, он был прав. Только заботы от Филипа я не дождалась. Он оказался слабаком. Хуже бабы. Я поняла свою ошибку уже через два месяца, но ничего не могла поделать.

— Почему?

— Ты знаешь законы этой страны. Единственным основанием для развода является здесь супружеская неверность. А Филип был для этого слишком ловок.

— В Рино ты смогла бы получить развод, придумав любой предлог. Ну, скажем, тебе не нравилось, как он снимает шкурку с апельсинов.

— Я думала о Рино, но решиться не могла. Из-за Дэнни. Только она, пожалуй, и заботилась обо мне. Иногда совалась не в свое дело, но в целом относилась ко мне прилично. Мне не хотелось причинять ей боль.

— Именно поэтому ты ничего не предприняла в отношении Джулии Дюпрэ?

— Кто эта женщина?

— Ладно, забудь о ней. Расскажи лучше о Дэнни.

Ее губы приоткрылись, словно она собиралась зарыдать и лишь в последний момент удержалась.

— Для неё не было ничего дороже доброго имени её семьи. Скандал был бы для неё страшным ударом.

— Но твоего муженька переживания тетушки мало беспокоили. Он собирался развестись с тобой, и миссис Люсьен об этом узнала.

Глория Кордей холодно сказала:

— Не говори глупостей. Как она могла узнать?

— Хорошо, — сказал я, — оставим это. Продолжай.

Мы обменялись взглядами. Она сказала:

— А продолжать, собственно, нечего. Впервые я увидела Дона Малли, ещё когда выступала в «Орхидее». Это было до моего замужества. Дон тогда не значил для меня ровно ничего. Спустя три месяца я снова увидела его — по чистой случайности. Мы влюбились друг в друга. Встречались здесь, в Литтл-Виллидже, почти каждый уик-энд.

— Рискованно. Тебя здесь многие знают.

— Напротив, всё очень умно. Семейный особнячок на другом берегу озера — прекрасный предлог для посещения здешних мест. Если меня и подозревают, то доказать всё равно ничего не смогут. К себе домой я Дона не приглашала ни разу и никогда не оставалась в отеле до утра.

— Тем не менее, цель ваших встреч всем понятна. Вы приезжали сюда не для того, чтобы собирать в поле васильки. Но закончим исповедь. Ты путалась с Малли, муж тебя заподозрил, хотя не знал, что спишь ты именно с ним. Он задумал развестись с тобой, и это стало известно Малли. Возникает резонный вопрос — от кого?

— Не знаю, — без колебаний ответила она. — Со мной он не делился.

Полминуты мы в упор смотрели друг на друга — она говорила правду. Я сказал:

— А вместе с информацией о разводе ему назвали и мое имя. Твоя сестра имела задание отвлечь меня, пока вы с Малли развлекались в постели. Не знаю, какие действия она планировала дальше, потому что убийство миссис Люсьен спутало все карты.

— Что? — чуть слышно спросила Глория.

— Убийство. Её толкнули под автобус. Убили потому, что она знала о предполагаемом разводе.

— Ты ненормальный! — яростно выкрикнула она. — Спятил! — Бросившись мне на грудь, она крепко обвила меня руками и в очередной раз зарыдала. — Дэнни! — восклицала она сквозь слезы. — Бедная, бедная Дэнни! Помогите мне, помогите, мистер Йетс!

— Билл! — раздраженно рявкнул я, отталкивая её от себя. — Я помогаю тебе. Как профессионал, как сыщик. Ты звонила мне утром и наняла меня. Помнишь?

Она лихорадочно закивала. Слезы продолжали ручьем литься из её глаз.

— Ты готова была заплатить мне любую сумму. Почему?

— Я всё расскажу, только не торопи меня, не разговаривай со мной грубо! Прошу тебя! — Её нижняя губа дрожала. Она была очень молода и красива. — Я прочла о Дэнни в утренней газете. Мужу я звонить не могла. Я не знала, к кому обратиться, и вспомнила о тебе. Сестра хвалила тебя. — Она сделала жалкую попытку улыбнуться. — Ты действительно хороший, когда не задаешь вопросов.

— Для чего именно ты собиралась меня нанять?

Она пожала плечами, как это делают взволнованные молодые девицы:

— Я подумала, что неплохо иметь в Монреале человека, который держал бы меня в курсе дела.

— А потом передумала и велела клерку сказать, что тебя в отеле нет. Объясни, почему ты хотела избавиться от меня?

— Из чисто практических соображений. Я вспомнила об одном человеке, который мог сделать больше и ничего бы мне не стоил. Его зовут Хэпуорт, он адвокат миссис Люсьен. Я звонила ему в полдень, и он предложил связаться с ним позднее. Когда я позвонила вторично, мне ответил незнакомый голос. Я повесила трубку. Потом я пробовала дозвониться ещё несколько раз, но никто не отвечал.

Поднявшись, она достала из пачки ещё две сигареты, прикурила обе и одну, как и прежде, вставила мне в рот. Видимо, у неё это было нечто вроде ритуала.

— Мне нужно переодеться. Ты можешь поехать со мной в Монреаль? Одна я боюсь.

— Могу, но не прямо сейчас, — ответил я. — Почему Малли не пришел к тебе сегодня?

Глядя в пол, она пошевелила пальцами ног. Голос у неё был смущенный:

— Я не видела Дона с субботнего утра и, может быть, больше не увижу вообще. Мы расстались. Я думала, он любит меня, будет заботиться обо мне, но он хотел от меня только одного.

— И это одно, — сказал я, — явилось источником всех неприятностей.

Ее улыбка была унылой:

— Я решила остаться на некоторое время в отеле и всё хорошенько обдумать. Знала, что Дон или муж будут звонить в особняк, а разговаривать ни с тем, ни с другим мне не хотелось. Клерку сказала, чтоб держал мое пребывание здесь в секрете. С субботнего утра я ни с кем не разговаривала.

— Даже с сестрой? Вечером?

Она отрицательно покачала головой:

— Разве она здесь? Боже, почему ей обязательно надо совать нос в мои дела? Она квохчет надо мной, как наседка.

Я сказал:

— Оденься и не выходи из отеля. Я скоро вернусь. Мы поедем вместе.

Ее лицо осветилось радостной улыбкой:

— Ты внушаешь мне доверие. Мне нравятся мужчины, заботящиеся о нас, женщинах. — Она повела плечами, и кимоно сползло вниз.

Стоя передо мной абсолютно голая, она продолжала безмятежно улыбаться: — Ведь ты позаботишься обо мне, Билл?

— Да, конечно, — ответил я, — но не сейчас. — Повернув ключ, я вышел в коридор. Пот, покрывавший меня с головы до ног, выступил не только от жары.

При виде меня дежурный клерк выпрямился потом вновь принял небрежную позу, притворяясь равнодушным хотя его взгляд был откровенно ненавидящим. Я спросил:

— Кто-нибудь спрашивал миссис Кордей?

— Нет.

— Говори всем, что такая здесь не проживает. Даже её сестре.

Сунув руку в карман, я достал пятидолларовую бумажку и бросил её на стойку. Выходя из отеля, я обернулся. Он медленно рвал мои пять баксов на мелкие кусочки. Вряд ли в дальнейшем я мог рассчитывать на помощь этого человека.

XVII

Свернув с главной улицы Литтл-Виллиджа, я оказался на грунтовой дороге, ведущей к коттеджу. По обеим сторонам дороги были высажены молодые клены. Звезды одна за другой исчезали с неба. Москиты, словно вражеские самолеты, с омерзительным посвистыванием кружились вокруг моей головы. Я отбивался от них как мог, пытаясь одновременно привести в порядок свои мысли.

Только два человека знали подоплеку развернувшихся событий: миссис Люсьен и её адвокат. И оба были покойниками. Но что весьма показательно, оба имели отношения, хотя и различное, к одиннадцати миллионам.

В пятницу вечером она должна была выехать в Нью-Йорк по делу, имеющему для неё первостепенное значение. Тем не менее, в субботу она ещё оставалась в Монреале. Видимо, задержавшие её обстоятельства казались ей ещё более важными. Она узнала о намерении племянника воспользоваться услугами частного сыщика, то есть моими. Каким образом ей это удалось, мне было абсолютно не ясно. Вечером в пятницу об этом не знал я сам.

Она попыталась отговорить меня. Поехала ко мне домой, но, увидев, что я сажусь в автобус, взяла такси и увязалась следом. Разговаривать на улице она не хотела, поэтому дождалась, когда я зайду в «Медвяную росу». Если верить Хилари, сначала она заняла ближайший к телефону столик и должно быть, слышала мой разговор с Филипом Кордеем, когда я ответил согласием на его предложение. Тогда она сразу пересела за мой столик и попыталась меня подкупить. Поняв, что попытка не удалась, она выслала мне почтой свой главный козырь с просьбой показать его Филипу.

Дальше плавная нить моих рассуждении обрывалась. События стали чересчур быстро сменять одно другое. Кордей, Кафка и Хэпуорт оказались связанными одной веревочкой. Понятней других представлялся мне Кафка — он радел о собственных интересах. Не получит Кордей свои одиннадцать миллионов — Кафке не видать ста тринадцати тысяч.

Свой интерес имели также Дон Малли и три красотки — Фэй Бойл, её сестра Глория и несравненная Джулия Дюпрэ. Те ещё дамочки. На лоб мне сел москит. Я прихлопнул крылатого вампира, и мои мысли снова вернулись к Нику Кафке.

Он пытается сделать меня козлом отпущения в убийстве Хэпуорта. Думаю, руководит им примитивная месть за разбитый нос, хотя ловушку мне подстроили такую, из которой практически невозможно выбраться. С другой стороны, он не может позволить себе подставлять меня, поскольку мне о нем слишком многое известно. Наверное, он думает, что я знаю больше, чем на самом деле, но он не тупица и прекрасно понимает, что в случае ареста за адвоката я многое порасскажу. Конечно, мне придется несладко, но Ник пострадает неизмеримо сильнее.

И тем не менее, от мысли подставить меня он до сих пор не отказался. Я видел лишь одно объяснение этому — до полицейского управления меня не довезут. Возможно, копы уже получили соответствующие инструкции. Я вспомнил передачу на полицейской волне, её подтекст был достаточно прозрачен: если меня возьмут живым, следует немедленно связаться с сержантом Бедекером. Сообразительный сержант найдет тысячу способов ликвидировать подозреваемого, даже если тот уже сидит в камере. Начальство наградит Бедекера премией, а четыреста долларов вспомоществования будут удвоены.

Я нежно погладил спрятанный под мышкой револьвер. Где-то в этом районе меня ждут. Если я попадусь, на похороны можно не рассчитывать — озеро большое и глубокое.

Раздался пронзительный крик бурундучка, и я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Трубач в отеле перестал наконец терзать мой слух. Темнота таила в себе угрозу. С озера послышался звук моторной лодки, раздалось несколько выстрелов.

За поворотом дороги сквозь деревья пробивался свет. В коттедже, куда я направлялся кто-то был. Я юркнул в заросли.

Я продолжил путь по лесной тропинке, которую запомнил ещё в свое предыдущее посещение. Мои ноги мягко ступали по покрытой мхом земле. До коттеджа оставалось около ста ярдов. Свет из окон падал лишь на верхушки деревьев, оставляя в тени их стволы и подлесок. Только свободная от зарослей лужайка была освещена полностью. Я добрался до края темной полосы и остановился вслушиваясь в посторонние звуки сквозь яростное гудение москитов. Дверь в коттедж была отворена, в помещении негромко играла музыка.

Я ждал ровно десять минут, в течение которых потерял пинту крови и уничтожил не менее тысячи гудящих вампиров. Человек, находившийся в доме, обладал, видимо иммунитетом против этих врагов человечества. Или коттедж был пуст.

Набравшись смелости, я пригнулся и в несколько прыжков пересек освещенную площадку. Потом прижался к стене. Движения в доме заметно не было, из радиоприемника продолжала литься музыка. Оказавшись в доме я прошел в спальню. На кровати лежала мужская одежда, показавшаяся мне знакомой. На кухне работал телевизор, показывали новости. В воздухе висел тяжелый запах спиртного. На краю умывальника стояли полупустая бутылка виски и стакан. Кто-то недавно мыл посуду — кухонное полотенце было влажным.

Я вышел через заднюю дверь и спустился к озеру, спотыкаясь в темноте о корни деревьев. Каноэ, стоявшего утром у дощатого причала, я не увидел и начал пристально вглядываться в темноту. Лишь спустя некоторое время я различил смутные очертания лодки ярдах в пятидесяти от берега. Она была опрокинута, поперек днища лежал какой-то продолговатый светлый предмет. Лодка медленно удалялась к середине озера.

Раздевшись, я вошел в теплую воду и первые несколько ярдов брел по вязкому илу. Потом пустился вплавь. Из Литтл-Виллиджа выехала машина и, судя по звуку, направилась в сторону коттеджа.

Возможно, лодка была просто ловушкой. Подумав о подобной возможности, я нырнул глубже и, когда всплыл вновь, на поверхности были лишь мои глаза и лоб. Звуки автомобиля слышались уже совсем близко.

Продолговатый предмет на каноэ не двигался, его контуры напоминали человеческую фигуру. Я подплыл к лодке вплотную.

На меня невидящим взглядом уставились мертвые глаза Филипа Кордея.

У него были открыты не только глаза, но и рот. Не знаю, откуда у него взялись силы взгромоздиться на днище каноэ, потому, что половина его головы представляла собой кровавое месиво. Я подплыл к другому борту лодки и коснулся трупа. Тело Филипа Кордея ещё хранило тепло, но он был покойником на сто процентов.

Я плотнее прижал его к днищу и, молотя ногами по воде, поплыл к причалу. Машина уже подъехала к коттеджу, слышалось хлопание дверец и нестройный хор мужских голосов. На берегу мелькали тени, кто-то включил фонарик, пройдясь лучом по земле. Я узнал голос Эдди Силвера, проклинавшего надоедливых москитов и энергично лупившего себя по открытым частям тела. Послышался голос другого человека, и луч фонарика застыл на моей одежде, оставленной на причале.

Я наклонил голову ещё ниже, теперь только мои глаза выглядывали из-за киля. Каноэ покачивалось из стороны в сторону. Внезапно оно резко накренилось, и голое тело Кордея, соскользнув с днища, бесшумно скрылось в глубине.

Человек, склонившийся над моей одеждой, удивленно сказал:

— Эй, да это ж мой револьвер!

Эдди Силвер коротко бросил:

— Йетс! — Луч света переместился в мою сторону. — Видишь каноэ? Наверное, легавый там.

Я снова нырнул, и лишь спустя полторы минуты моя голова в очередной раз появилась на поверхности. Слышался шум удалявшегося автомобиля. Оттолкнув от себя перевернутую лодку, я поплыл к середине озера. Надежду на спасение я связывал с особняком миссис Люсьен, находившимся на противоположном берегу узкой части озера. Большую часть расстояния я преодолел под водой, всплывая лишь тогда, когда от недостатка кислорода у меня начинали разрываться легкие. Луч света по-прежнему шарил по озеру. На другом берегу уже были видны очертания большого строения, фасад которого внезапно ярко осветился — к дому подруливала машина.

Нащупав ногами дно, я двинулся вперед по вязкому илу и начал медленно продираться сквозь заросли высокого камыша. Раздался выстрел, и пуля ушла в воду совсем близко от меня.

Я бросился в лес, слыша позади крики преследователей и треск ломающихся веток. Не знаю чьи следы обнаружили Эдди Силвер с подручными, но вскоре они свернули в сторону. Я тоже изменил направление и побежал к особняку. К нему из Литтл-Виллиджа подъехал ещё один автомобиль. Хлопнула дверца, и кто-то громко крикнул:

— Эй, кончили вы его или нет?

Человек, стоявший у дверцы автомобиля, был из шайки Кафки, я видел его в клубе «Орхидея». Одной рукой он отбивался от москитов, в другой держал револьвер Он вертел головой из стороны в сторону, отыскивая своих дружков. Нагнувшись, я поднял с земли толстый сук, начавший уже подгнивать с одного конца. Он был не таким крепким как мне хотелось бы, но ничего более подходящего вблизи я не нашел. Спрятавшись среди деревьев, я крепко сжал сук в руке.

Бандит прочистил горло и сплюнул, затем резко повернул голову, нервно передернул плечами и, обогнув машину, стал вглядываться в освещенное фарами пространство Я выскользнул из-за деревьев. Он начал нетерпеливо прохаживаться, не удаляясь от автомобиля.

Я считал его шаги — один, два… пять. На шестом он что-то заподозрил и обернулся. Не раздумывая, я взмахнул импровизированной дубинкой и что было сил ударил его по затылку.

Он издал негромкий вздох, но на ногах удержался. Сук развалился на множество мелких обломков. Бандит метнулся через дорогу, стукнулся головой об дерево, неуклюже взмахнул руками и свалился на кучу листьев. Я бросился вслед за ним.

Он лежал без признаков сознания, раскинув руки. Я обыскал его, но оружия не нашел. Приподняв, я стащил с него куртку, потом, удерживая за волосы, с силой ударил головой об дерево. Это была необходимая мера предосторожности. Незадачливый подонок рухнул вниз, а я бросился к его машине, включил зажигание и завел двигатель. Задев бампером дерево, я рванул вперед. Подручный Кафки, голова которого едва не оставила вмятину на стволе клёна, внезапно ожил и юркнул в кусты. Похоже, у него был чугунный череп. Когда я выруливал на грунтовую дорогу, он выскочил из зарослей и, размахивая руками, что-то кричал. Из леса послышались ответные крики.

Я пронесся через Литтл-Виллидж на бешеной скорости и не снижал её, пока не выехал на автостраду.

Я был в отобранной у бандита узкой куртке и трусах. Вылезать из машины в таком виде было опасно, но оставаться в ней представлялось не менее рискованным Автомобиль принадлежал Кафке, его хорошо знали многие полицейские.

XVIII

В карманах куртки я обнаружил сигареты, расческу, грязный носовой платок и горстку завернутых в тряпочку десятицентовиков, которыми шпана пользуется для придания кулакам дополнительного веса. Надежно и безопасно. Не то, что кастет, за который могут посадить за решетку. Я выкурил одну за другой несколько сигарет, продолжая вести машину на высокой скорости и мысленно перебирая тысячи причин, по которым Кафка не должен был убивать Филипа Кордея. Карточный долг трудно получить и с живого, а с мертвого невозможно.

Проезжая небольшой поселок, я заметил на обочине телефонную будку. Затормозив, я выбрался из машины и набрал нужный номер. Мне пришлось ждать минуту или две, прежде чем я услышал сонный голос Эббота:

— Да?

— Я поднял тебя с постели?

— Билл, — он перешел на шепот, — у тебя крупные неприятности.

— А именно?

— Легавые три часа хозяйничали в твоем доме. Тебя разыскивают за убийство какого-то адвоката. Один коп, кажется, Бедекер, буквально вышел из себя, требуя сообщить, где ты скрываешься. Он измывался над Лу, кричал, что она спит с тобой, раз убирает твое жилище. Я едва не придушил этого выродка.

— Где они сейчас?

— Убрались. Дом заперли на замок. Патрульная машина подъезжала несколько раз, думаю, для проверки. На твоем месте я повременил бы с визитом.

— Понятно, но мне всё равно придется заглянуть домой, я раздет.

— Ты где сейчас находишься? Я принесу одежду.

— Твоя мне не подойдет, а тебя могут привлечь за соучастие. Ключ от задней двери по-прежнему у Лу?

— Не знаю. Подожди, сейчас выясню. — Он отошел от телефона и позвал жену. — Да, ключ у нее, — сказал он через некоторое время. — Что мне делать?

— Обойди дом, отопри заднюю дверь и оставь её полуоткрытой. Но решай сам. Если тебя поймают, Бедекер постарается упрятать тебя на пару лет за решетку.

— Чтоб он сдох! Ключи я возьму с собой, и никто не докажет, что дверь открыл именно я.

— Благодарю. И помни: я никого не убивал.

— Верю. Лу и я всё время это твердим. Убийцы не могут любить детей так, как ты. Удачи тебе, Билл. — Он повесил трубку.

Я продолжил путь на автомобиле, отобранном у подручных Кафки. Вскоре впереди показались огни Монреаля. Свернув с главной дороги, я описал широкую дугу и через спящие жилые кварталы начал приближаться к своему дому. Несмотря на поздний час, на улицах ещё попадались редкие пешеходы. Патрульных машин поблизости не было. Сделав для страховки лишний круг, я поставил машину у поребрика, потом высунул голову и осмотрелся. Открыв дверцу, я нырнул в темный проезд, где неожиданно налетел на пьяного старика, чуть не сбив его с ног. Он стоял опершись о стену, от него за три версты разило виски.

При моем появлении он отшатнулся в сторону и что-то пробормотал.

— Извините, — сказал я и хотел пройти мимо, но он неожиданно схватил меня за руку.

Я несильно толкнул его в грудь. Его снова бросило в сторону, но он устоял на ногах и, внимательно взглянув на меня, спросил:

— Ты болен, сынок?

— Неважно себя чувствую. На меня плохо действует жара.

— Фараоны загребут тебя, если увидят без штанов. Ты так спасаешься от жары? — Послышался похожий на кудахтанье смех. — Зайди ко мне в гости.

— Нет, — ответил я. — Жена закатит скандал.

— У тебя есть жена? Понятно. Тогда иди, сынок, спокойной ночи.

Он вышел на освещенную улицу и, пошатываясь, зашагал прочь, а я побежал по переулку. Задняя дверь моего дома была открыта. Пройдя в ванную, я включил свет и посмотрел на себя в зеркало. Будь это лицо другого человека, оно вызвало бы у меня приступ неудержимого веселья. Мой нос напоминал растекшийся по лицу блин, укусы москитов выглядели замысловатой татуировкой. Возможно, мне не стоило прятаться от полиции — опознать Уильяма Йетса в его теперешнем состоянии было непросто. Вдобавок я был невероятно грязен.

Решив, что две минуты ничего не изменят, я сбросил с себя куртку и трусы и на полную мощность открыл душ. Мир предстал передо мной в более радужном свете. Сунув куртку на дно корзины для грязного белья, я растерся полотенцем и оделся. В темной сорочке, темно-серых брюках и ботинках я почувствовал себя аристократом. Я посмотрел в окно, но ничего подозрительного на улице не наблюдалось.

И в этот момент с дивана поднялась человеческая фигура. Приглушенный голос произнес:

— Не двигаться!

Я не двигался. Я медленно поднял руки над головой. Когда женщина с револьвером говорит приглушенным голосом, вы прежде всего стараетесь успокоить её.

Револьвер в её руке казался очень большим. При стрельбе такие пушки сильно вибрируют. Даже если она будет целиться мне в грудь, пуля способна угодить в голову.

— Мисс Хемминг, — сказал я, — я поражен — вы подглядываете за голыми мужчинами.

В свете, проникавшем с улицы, она выглядела много старше, чем в конторе своего босса. Её лицо опухло. Вероятно, она долго плакала, прежде чем решила навестить меня.

Она устало произнесла:

— Сюда приходил какой-то человек, он и открыл дверь. Я ждала в проезде за домом. Сейчас я застрелю вас — вы убили моего Джо.

Она слегка приподняла револьвер. Когда её палец надавит на спусковой крючок, она непременно зажмурит глаза. Правда, мне от этого легче не станет. Мисс Хемминг знала, что стрелять можно, лишь сняв пистолет с предохранителя.

— Стреляйте! — сказал я, опустил руки и сел на диван. — Вы убьете не того, кого нужно, но всё равно — стреляйте! В свое оправдание могу лишь сказать, что никогда в жизни не встречал Хэпуорта.

— Не лгите, — каким-то мертвым голосом сказала она. — Вас разыскивает полиция.

— Неудивительно, потому что копы заблуждаются так же, как и вы. Кафка не теряет времени даром. С ним вы ещё не выяснили отношения?

Она не слушала меня.

— Вас наняла жена Кордея, — тем же глухим, безжизненным голосом продолжала она.

— Я работаю на себя. Как на себя работал Хэпуорт. А Ник Кафка трудится ради Ника Кафки. У меня не было необходимости убивать Хэпуорта или кого-либо другого. Пошевелите мозгами, мисс Хемминг. Филип Кордей должен Кафке огромную сумму. Чтобы заполучить одиннадцать миллионов, они поочередно уничтожают остальных претендентов на наследство.

— Вы убили моего Джо.

— Они убили вашего Джо. Теперь пытаются прикончить меня. Не пойму только, почему до сих пор не разделались с вами.

Она опустила револьвер и положила его на спинку дивана. Намерения убить меня она не оставила. Пушкой такого калибра можно было разнести вдребезги скромное убранство моего жилища. Она устало спросила:

— О чём вы говорите?

— Причина всех ваших злоключений — завещание миссис Люсьен. Она изменила его. Это знаю я, знаете вы, знал Хэпуорт. Он хотел погреть на этом руки. Кафка убил его, подставил меня, а вас не тронул. Вот я и спрашиваю — на кого вы работаете, мисс Хемминг?

На её лице отразилось легкое волнение:

— Кафка не убивал его. Иначе он не выпустил бы меня из конторы.

Постепенно картина начала проясняться. Я сказал:

— Кафка не дурак. О чем вы с ним разговаривали? Выходите из-за дивана и устраивайтесь поудобней. С минуты на минуту сюда нагрянет полиция. Пусть лучше они отправят меня на тот свет, а ваша совесть останется чистой.

Она не шевельнулась.

— Я любила Джо, — сказала она. — Любила ещё тогда, когда мне было всего восемнадцать лет.

Я видел, что она страдает и говорит, превозмогая душевную боль. В отраженном свете улицы её лицо было мертвенно бледным. Продолжать разговор не имело смысла. Я сел и стал ждать выстрела.

Она продолжала:

— Я любила его. Джо был чудесным человеком. Все эти годы я помогала ему. В прошлом году скончалась его жена, и мы собирались пожениться. Мы не торопились, потому что хотели соблюсти приличия. Теперь его нет в живых. Вы — грязный, подлый ублюдок!

— Ладно, — сказал я, — давайте разберем всё по пунктикам, прежде чем вы уморите меня своим нытьем. Скажите только, где я ошибаюсь. Вы узнали, что Хэпуорта убили, и связались с Кафкой. У вас хватило ума не идти к нему, а позвонить. Он стал взывать к вашему разуму — разве позволил бы он вам свободно уйти, если бы намеревался через пару минут отправить Хэпуорта к праотцам? Так он вам сказал?

Она молчала.

— Почему вы позвонили Нику, а не в полицию?

Она сказала:

— Он был чудесный человек. Лучший из всех, кого я встречала. Его сын учится в университете и…

Она зарыдала.

— Да, — сказал я.

Возможно, другой подошел бы к ней и попытался утешить, но я знал, что с истеричными женщинами лучше вести себя чрезвычайно осторожно. Никто не мог гарантировать, что она не схватит револьвер и не выпустит из меня кишки. Я сказал:

— Извините, теперь мне всё ясно. Если вы впутаете в это дело полицию, Ник может рассказать о некоторых махинациях адвоката. Тогда образ покойного Джозефа Хэпуорта не будет так ангельски чист. И сынишка тоже пострадает.

Ее лицо исказила уродливая гримаса. Она жалобно, по-бабьи запричитала:

— У меня нет своей семьи. Сын Джо для меня как родной. Мальчик — это все, что у меня осталось.

— И Ник Кафка об этом знает, — продолжил я. — Для него не имело смысла убивать вас обоих. Два трупа опаснее, чем один. К чему убивать, когда вы и так будете держать рот на замке. Ну а против меня можно состряпать улики. Кроме того, он точно знал, что полицейский не довезет меня до управления — убьет по дороге. Недаром он ему ежемесячно платит.

— Вы убили Джо, — как автомат, повторила она.

— Зачем?

В её глазах появилось растерянное, глуповатое выражение:

— Не знаю. Думаю, из-за миссис Кордей.

— Из-за того, что по новому завещанию она получает все деньги?

— Да.

Я сказал:

— Ни я, ни она не убивали Хэпуорта. У неё просто не было на это причин. Он вел с ней переговоры, собирался сыграть на их противоположных интересах.

Помните, именно так он и сказал вам?

— Да, — чуть слышно прошептала она.

— Значит?…

Мы молча смотрели друг на друга. Где-то неподалеку от дома остановилась машина. Поднявшись, я сказал:

— Если вас здесь обнаружат, ваши старания окажутся напрасными. Как порядочный человек Джо перестанет существовать в памяти людей. — Подойдя к окну, я бросил взгляд на улицу. Низкорослый, крепкого сложения мужчина быстро шел по тротуару. Его правая рука была опущена в карман.

Я обернулся к мисс Хемминг:

— Дайте мне свою хлопушку.

— Нет.

— Хорошо. Тогда идите за мной. Ещё есть шанс скрыться через заднюю дверь.

Я шагнул к выходу. Она осталась за диваном. Её рука с револьвером медленно поднялась. Она была способна выстрелить в любой момент. Я ждал пули, но всё обошлось. Я вышел за дверь и побежал по коридору.

На улице меня ждал сержант сыскной полиции Ревлон. Тот самый элегантный сыщик, с которым мы уже встречались совсем недавно. Шансов у меня больше не оставалось.

XIX

Держа полицейский «смит и вессон» в правой руке, он левой с силой толкнул меня к стене. Потом, приставив револьвер к груди, легкими шлепками прошелся по моему телу.

— Всё, Йетс, — сказал он, — дальше тебе пути нет. А сейчас — добро пожаловать обратно в дом.

В принципе он был неплохим парнем, хотя в данную минуту радовался, как настигший добычу охотник.

У меня не оставалось ни сил, ни воли к сопротивлению. Он шёл позади меня, а я, как овца на заклание, тащился по коридору. Бедекер стоял, прислонившись спиной к двери, на его широкой плоской физиономии застыла злая усмешка. Высунув язык, он облизнул верхнюю губу. Из его глотки вырвался вздох облегчения. Для меня он прозвучал похоронным звоном.

Не торопясь, Бедекер протянул вперед руку, сдавил мне горло и оторвал меня от пола. Потом с силой толкнул, и я кубарем полетел в открытую дверь гостиной. Мисс Хемминг в комнате я не заметил.

Поднявшись с пола, я потер горло. Ревлон сказал:

— Как ты попал в дом, Йетс?

Я не ответил.

— Принеси из машины наручники, Ревлон, — сказал Бедекер.

— Зачем?

— Этот подонок опасен.

— Но он безоружен.

— Все равно принеси.

Сунув револьвер в карман, Ревлон направился к двери.

— Подожди! — прохрипел я. — Как только ты выйдешь на улицу, твой напарник прикончит меня. Он водит дружбу с Кафкой. Они вместе подставили меня.

Кулак Бедекера обрушился на мой рот, разодрав мне губу и выбив два нижних зуба. От нестерпимой боли я упал на стул.

Ревлон равнодушно произнес:

— Постой, Бедекер, о чем он толкует?

— Откуда мне знать? Принеси наручники. Эта ищейка покруче чикагских гангстеров. А я укажу в отчете, что ты взял его в одиночку. Тебе объявят благодарность.

— А Бедекер получит премию, — прошепелявил я разбитыми губами, — от Кафки из клуба «Орхидея».

Я не успел увернуться, и кулак легавого снова обрушился на меня. На этот раз удар пришелся по голове. Мои глаза заволокло мутной пеленой, и все предметы стали казаться непомерно большими. Когда Бедекер снял шляпу и бросил её на кушетку, его лысая голова в моем помутившемся воображении достигла размеров церковного купола.

Тем же спокойным тоном Ревлон сказал:

— Он не кажется мне слишком крутым. Может, парень просто спятил. Старик, который звонил нам, сказал, что он разгуливает по улице без штанов. Что он сказал о Кафке?

Я выплюнул кровь изо рта вместе с зубами.

— Я не убивал Хэпуорта, — торопливо сказал я. — С ним расправился Кафка. Бедекер его покрывает. Твой напарник на содержании у бандитов.

Издав яростный стон, Бедекер бросился на меня, как бык на красную тряпку. Ударив вначале рукояткой револьвера, он пустил в ход свои огромные кулаки.

Извергая потоки ругательств, он непрерывно повторял:

— Я тебе покажу, как оскорблять полицейского!

Мне были понятны его намерения. Если нет возможности уничтожить меня немедленно, он сделает так, чтобы я замолчал на какое-то время. Точку на мне он сумеет поставить позднее. Я попытался лягнуть его, но не смог даже поднять ногу.

Он яростно выкрикнул:

— Я сдеру шкуру с этого негодяя!

— Оставь его! Хватит! — Ревлон схватил напарника за плечо.

Я не предполагал, что элегантный сыщик так силен. Он толкнул Бедекера, и тот с размаха плюхнулся на диван, придавив свою шляпу.

Ревлон наклонился ко мне:

— Веди себя прилично, Йетс. Что ты хотел сказать?

Я втянул в себя воздух через окровавленный рот.

— Кафка… — прошамкал я, превозмогая боль.

Я увидел, как за спиной Ревлона Бедекер выпрямился и поднял револьвер. Наверное, собирался пристрелить нас обоих, а объяснение сочинить потом. Но ему не хватило времени. Словно феникс из пепла, из-за дивана выросла фигура женщины, и мисс Хемминг, ухватившись обеими руками за свой огромный револьвер, с размаха ударила полицейского.

Кожа на лысой голове Бедекера лопнула, как переспелый плод граната, и он начал медленно оседать на пол. Все произошло в считанные секунды. Бедекер ещё не коснулся пола, Ревлон продолжал склоняться надо мной. У меня будто появилось второе дыхание. Я выбросил вперед руки, с яростью и отчаянием приговоренного к смерти уцепился за его локти, приподнялся и что было сил ударил его ногой в пах.

Взвыв от боли, он рухнул на ковер. Я увидел, как его рука судорожно нащупывает карман, пытаясь достать револьвер. Я наступил ему на кисть руки. Потом, опустившись на колени, нанес сильнейший удар по скуле и услышал, как из его легких со свистом вырвался воздух. Он сжался, как малый ребёнок в страхе перед наказанием. Я продолжал избивать его. Спустя пару минут его стоны прекратились и он перестал двигаться. Тогда я поднялся на ноги.

Мисс Хэмминг с расширенными от ужаса глазами продолжала стоять за диваном.

— Пойдемте, — сказал я. — К ним скоро прибудет подкрепление.

Она начала трястись, как в лихорадке. Я потянул её к выходу. Вырвавшись, она метнулась обратно в гостиную и схватила сумочку. Мы побежали я впереди, она за мной, держась за мою руку.

— Где ваша машина? — спросил я.

— У меня нет машины. Я приехала на автобусе.

— Тогда возвращайтесь домой, заприте все двери, не выходите на улицу. Я буду держать вас в курсе дела, а ваш револьвер я заберу с собой. Пожелайте мне удачи.

Прислонившись к стене, она разразилась рыданиями. Я побежал к машине, похищенной мною у бандитов Кафки. Мой путь лежал к дому покойной миссис Люсьен. Только оттуда я мог установить связь с нужными мне людьми.

XX

Я пробирался к огромному дому по краю подъездной дорожки. Несколько раз я нырял в кусты, откуда напряженно вглядывался в темноту. Кругом царило безмолвие. Открытую площадку я преодолел в несколько прыжков и оказался у дверей в задней части дома.

В окнах по обе стороны входа горел свет, но за занавесками не было видно, что происходит внутри. Я собирался постучать, но потом передумал и на полдюйма приоткрыл дверь.

Мой стакан стоял там же, где я его оставил. На прежнем месте находился и её стакан.

Я заметил ещё одну бутылку, содержимое которой было уже наполовину выпито. Белокурая амазонка сидела на стуле, опершись щекой о стол и вытянув руки. На её губах блуждала неясная улыбка, и она мирно посапывала. Я бочком пролез внутрь и закрыл дверь. Налив в стакан виски, я опорожнил его, потом посмотрел на себя в зеркало. Я выглядел как недожаренный гамбургер. Мне стало жаль самого себя, и, чтобы поднять настроение, я влил в себя ещё одну порцию спиртного. Затем приступил к рекогносцировке.

Когда я заканчивал обследование пятой комнаты, зазвонил телефон. Он продолжал трезвонить, пока я осматривал шестую комнату. Потом он замолчал, и я решил прекратить бесплодные поиски. В доме было не менее тридцати жилых и подсобных помещений, и проверить их все за короткий отрезок времени я был физически не в состоянии.

Возвратившись на кухню, я в третий раз приложился к бутылке.

Амазонка за столом мирно посвистывала носом. Я испытывал к ней самые дружеские чувства. Подойдя поближе, я слегка приподнял её голову и легонько постучал по плечу. Её улыбка сделалась шире, и она приоткрыла глаза. Потом радостно проворковала:

— Я так счастлива, что ты вернулся! Поцелуй меня!

Я поцеловал ее.

— Да, я вернулся, — сказал я. — Кто-нибудь заходил?

— Нет. Звонил телефон, но я не отвечала. Садись. Выпьем, поговорим о папаше Карамазове.

Она потянулась за бутылкой, наполнила стакан до половины и одним глотком отправила содержимое себе в рот. Её голова снова опустилась на стол, и через секунду послышалось посапывание. Я тряс её минут пять Она отключилась надолго.

В шкафу возле умывальника я нашел карманный фонарик. Не зажигая люстру, я пересек холл и после недолгих поисков обнаружил телефонный аппарат. В справочнике значился номер «Спрус-отеля».

Я сразу узнал голос клерка. Он сказал:

— «Спрус-отель». Дежурный администратор.

— Пожалуйста, миссис Кордей.

— Таких постояльцев у нас нет.

Я сказал:

— Слушай, ублюдок, ты знаешь, кто я. Завтра приеду в твой сраный отель и вытрясу из тебя душу. Где она?

— Выкатилась! — буквально зарычал он. — Благодарение Господу — выкатилась! Ей кто-то позвонил через две минуты после твоего ухода, и она отвалила. Спустилась по лестнице, попросила подогнать машину и слиняла. Молю Бога, чтобы она больше здесь не появлялась. Прощай!

— Подожди, я не закончил. Кто ей звонил?

— Не знаю. Голос мужской.

— Другие визитеры у неё были?

— Какой-то гомик в черной сорочке и белом галстуке. Но она уже смоталась. Он часом не твоя подружка?

— Прибереги остроты для своей шлюхи, — сказал я и бросил трубку.

Вернувшись в кухню, я на этот раз отхлебнул виски прямо из бутылки. Потом снова подошел к телефону. Я достиг такой степени опьянения, когда процесс мышления кажется особенно легким и приятным.

Развод. Все началось именно с него. Миссис Люсьен узнала о нем. Кто сообщил ей? Кому ещё было о нем известно?

Глория Кордей. Филип Кордей. И соответственно друг и подруга — Дон Малли и Джулия Дюпрэ. Не Фэй Бойл. Последняя утверждает, что не знала абсолютно ничего, пока в субботу ночью не прилетела из Нью-Йорка.

Миссис Люсьен не желала составлять новое завещание. Для неё была невыносима мысль о скандале, который мог явиться его следствием. На безупречной памяти её супруга не должно быть ни единого пятнышка. Тем не менее, завещание она изменила, оно лежало у неё в сумочке. Потом она отправила его по почте, с тем чтобы я показал его Кордею. Несомненно, она надеялась, что тот одумается и изменит свое поведение. Ничто, впрочем, не мешало ей аннулировать новое завещание и восстановить прежнее, но этому воспрепятствовала её смерть.

Я занимался делом о разводе. У Хэпуорта в его адвокатской конторе хранились нотариально заверенные экземпляры старого и нового завещания. Потом все начали заниматься только мною. Неожиданно вся картина предстала передо мной так же отчетливо, как мой распухший нос в зеркале. Загадкой оставалось лишь убийство Кордея.

Ясно, что ликвидировал его не Кафка, потому что со смертью Кордея он мог поставить крест на долге последнего. Из числа подозреваемых я исключил также Глорию. Она весь день находилась в отеле, что подтверждал клерк. Мои мысли переключились на Фэй Бойл. Насколько сильна была её ненависть к мужу сестры? На что она могла пойти ради её защиты?

Зазвенел телефон. После некоторого колебания я поднял трубку:

— Да?

— Извините, вы не могли бы пригласить к телефону миссис Кордей? — Голос Эдди Силвера звучал преувеличенно любезно.

— Нет.

— Тогда, пожалуйста, передайте ей, что её сестру в данный момент развлекают друзья мистера Кордея. Она поймет, что я имею в виду.

— Ты, как и прежде, в черной сорочке и белом галстуке?

— Кто со мной говорит?

Я сказал:

— Позови Ника.

— Я спрашиваю, кто со мной разговаривает?

Я промолчал. На другом конце провода слышалось едва различимое перешептывание. Кто-то громко сказал: «Заткнись!». Потом трубку взял Кафка:

— Йетс?

— Да.

— Ты времени не теряешь. Мне надо поговорить с Глорией.

— Она спит. У неё был тяжелый день. Сегодня нам всем досталось.

— Пойди и разбуди ее. Скажи, что Фэй Бойл у меня и церемониться я не собираюсь. Соображаешь, как мы с ней развлекаемся?

— Сколько ты хочешь?

— Пусть сучка придет и захватит с собой экземпляры всех завещаний, которые у неё есть. Мы всё обсудим по-деловому. Потом сестры могут убираться. Если желаешь, можешь тоже зайти, Йетс.

— Отличная мысль.

— Как знаешь, фраер. Легавые заметут тебя не сегодня, так завтра. Скажи Глории, что для неё будет открыт главный вход. Мой человек проводит её наверх. — Он положил трубку.

Я сидел, прислушиваясь к коротким гудкам, затем набрал номер. Изменив голос, я сказал:

— Капитана Хилари.

Прошло несколько минут, прежде чем он подошел к аппарату.

— Кто говорит?

Я сказал:

— Слушай внимательно. В одиночку мне не справиться, без твоей помощи не обойтись. Направь патрульную машину к «Орхидее».

— Послушай, ты! — Никогда прежде в разговоре со мной его голос не звучал столь неприязненно. — Я не намерен тебя покрывать. Тебя разыскивают по обвинению в убийстве. Ты не только оказал сопротивление, но и нанес телесные повреждения двум представителям власти. Тебе хорошо известно, как отвечают мои парни на подобные вещи.

— Меня вынудили. Бедекер работает на бандитов.

— Бедекер отвечает за твой арест. — Он помолчал, — боюсь, тебя пристрелят ещё до задержания, а если пустишься в бега, я не смогу помешать. Скажи, где ты, и я лично приеду за тобой. Это единственный способ спасти тебя.

— Спасибо за совет. Ты приказал проследить мой звонок?

Он не ответил.

— Ещё раз спасибо, друг, — с горечью сказал я, вешая трубку.

Из кухни вышла амазонка. Тяжело переваливаясь и выставив вперед руки, она направилась ко мне. Она сжала меня в объятиях, и в нос мне ударил крепкий запах перегара. У неё была мускулатура молодой кобылицы. Она повисла на мне.

Если им удалось проследить, откуда я звонил, лихорадочно размышлял я, через три минуты они будут здесь. Самое позднее через пять.

— Люби меня, люби меня, — пробормотала семифутовая красотка, протягивая мне губы для поцелуя.

Мне удалось освободить правую руку, и я, не раздумывая, двинул ей в челюсть. Она сразу обмякла, успев сказать удивленным голосом: «Дорогой, ну полюби же меня». Потом опустилась на пол и, как час назад, мирно захрапела.

Я побежал в кухню, погасил свет и пулей выскочил из дома.

Из подъезда большого супермаркета на углу Сент-Кэтрин-стрит, где я спрятался, хорошо просматривалась вся улица. Спиртное ещё оказывало на меня свое действие, и я пока не терял рассудка от страха. Было около трех ночи, давно перестал ходить городской транспорт. По тротуару, накинув на руку пиджак и негромко напевая, брел пьяный. Мимо на малой скорости проехала полицейская машина. Я забился поглубже в подъезд. В этот ночной час любители попрактиковаться в меткой стрельбе могли выбрать меня своей мишенью. Мой темный пиджак был хорошо виден даже при неярком свете уличных фонарей.

В квартале от супермаркета из переулка вышел патрульный. Несколько секунд он наблюдал за подвыпившим пешеходом, потом, пожав плечами, скрылся в темноте. Пьянчужка пел песню о своей подружке, которая, как вино, кружила ему голову. Проходя мимо меня, он задел стеклянную дверь, за которой я прятался.

Начав вглядываться в свое мутное изображение, он неожиданно для себя увидел другого человека.

Песня оборвалась, он довольно ухмыльнулся. Толкнув дверь ногой, он вошел в подъезд.

— Автобусов нет и в помине! — громко и радостно объявил он. — Давай сбросимся на такси.

Пьянчужка оказался молодым парнем лет двадцати. Он был высокого роста, с таким же цветом волос как у меня.

— Почему не сброситься? — сказал я и, притянув его к себе, ударил кулаком в челюсть. Он начал оседать на пол, но я вовремя его подхватил. Испуганным детским голосом он сказал:

— Пожалуйста, мистер, не бейте меня!

Мне не хотелось его бить, но я не мог рисковать. Я снова стукнул его по лицу, стараясь не поломать кости, и он, глубоко вздохнув, откинул голову назад. Я забрал его пиджак, накинул на руку и, покачиваясь, вышел из подъезда.

На углу снова показался патрульный.

Я сошел с тротуара на проезжую часть. Мне не требовалось много усилий, чтобы разыграть пьяного — от неимоверной усталости и выпитого виски я еле держался на ногах. Я попробовал мурлыкать ту же песню, что и избитый мною юноша. Слова были мне знакомы, но я никак не мог вспомнить мелодию. Облокотившись о выступ на стене дома, полицейский молча наблюдал за мной. Фонари, казалось, светили, как раскаленное полуденное солнце.

Я глянул в обе стороны уходящей вдаль улицы. Полицейский широко зевнул, расправил плечи и не спеша зашагал в мою сторону. Когда расстояние между нами сократилось до половины квартала, я юркнул за угол и, не теряя ни секунды, пустился наутек.

Миновав знакомый проезд, я перелез через стену и снова оказался на территории клуба «Орхидея». Притон Кафки был погружен во тьму. Без его бумаг я был бессилен что-либо доказать. Если в клубе меня схватят, я постараюсь убедить Ника, что буду полезней ему живой, чем мертвый. Мне были известны кое-какие факты, которые несомненно представят для него интерес. Тогда, возможно, и он сообщит мне что-нибудь существенное.

Уже знакомым путем я достиг верхней площадки пожарной лестницы. Изнутри не доносилось ни звука. Зажав револьвер в зубах, я перелез через ограждение и потянулся к водосточной трубе. Мне удалось крепко ухватиться за неё обеими руками. Мои ноги уперлись в выступ стены, правая рука уцепилась за подоконник.

Вся операция заняла менее пяти секунд. Второй раз за последние часы я влетал в эту комнату, словно выпущенный из пращи камень.

Эдди Силвер не ожидал появления своего главного обидчика, но мгновенно устремился ко мне, когда я ещё катился по полу. Мне удалось опередить его на долю секунды. Я схватил револьвер и, когда он перенес тяжесть своего тела на одну ногу, готовясь другой изуродовать мне лицо, изловчился и рукояткой револьвера нанес ему сильнейший удар по голени. Послышался треск ломающейся кости. Издав звериный вопль, подручный Кафки рухнул на пол. Не мешкая, я вскочил и той же пушкой раздробил ему челюсть. От болевого шока он потерял сознание. Крик застрял у бандита в горле, его рука разжалась, и из неё выпал револьвер. Левой рукой я приподнял его безжизненное тело, а правой продолжал безостановочно наносить удары. Потом я опустил его на пол и некоторое время выжидал. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было мое дыхание.

Дверь в кабинет Кафки была приоткрыта. Набравшись смелости, я протянул руку и открыл её шире. За рабочим столом меня поджидал ещё один человек.

Я прошипел:

— Спокойно! Ни с места!

Человек не двигался. На фоне черно-красной стены его лицо было белым как мел.

Я снова прошептал:

— Не двигаться! Буду стрелять!

Потом вошел в кабинет, направив на сидящего пистолет. Человек продолжал сидеть неподвижно, его руки бессильно свисали по сторонам стула. Я мог не опасаться его — он был мертв.

Я приподнял его подбородок — Дон Малли. Его можно было опознать лишь по густым черным бровям, потому что лицо было изуродовано до неузнаваемости. На груди запеклась кровь, светлая сорочка была порвана в клочья. Наверное, его сердце не выдержало пыток. Ноги Малли были босы, на его руки я смотреть не стал — боялся, что стошнит. Пожалуй, я был наивен, рассчитывая с помощью красноречия убедить Кафку, что могу оказаться ему полезен. Бандит играл по другим правилам.

Внезапно пол словно вздыбился и пришел в соприкосновение с моим лицом. Последнее, что я запомнил, был громкий крик человека, подкравшегося сзади и ударившего меня по голове. Я упал и отключился.

XXI

Под моими сомкнутыми веками прорезалась полоска света, неясное бормотание стало более отчетливым. Я узнал голос Кафки. Следуя инстинкту самосохранения, я старался не шевелить ни единым мускулом, а глаза приоткрыл лишь на самую малость.

Я лежал на спине на небольшом диване, в поле моего зрения попадала лишь часть потолка. Кто-то кашлянул. Завертелось колесо рулетки, и послышался звук катящегося шарика. Похоже, я находился в одном из игорных залов. Чей-то голос произнес:

— Эдди вот-вот загнется, босс. Может, отправить его в больницу?

— Пошел бы он… — зло ответил Кафка. — Где шлюха? Глория Кордей?

— Босс, мы так и не нашли ее. Устроили крутой шмон в Литтл-Виллидже. Были в летнем особняке, коттедже отеле, а после прокола с Йетсом вернулись сюда. В городе ее тоже нет. В их доме одна пьяная полячка.

— А где придурок? Филип Кордей?

— Ещё не появлялся. Джулия ждет его в своей уборной.

Даже сейчас, в полубессознательном состоянии мне было понятно, что я имею дело с двумя соперничающими бандами. Я попробовал мысленно стравить противников друг с другом, но как это сделать, было выше моего разумения.

Снова раздался хриплый голос Кафки:

— Где твоя сестра?

Послышался звук пощечины и женский стон. Я опустил ноги с дивана, принял сидячее положение, и сразу же перед моими глазами возникла гориллообразная фигура Ника Кафки. За его спиной сидела на стуле Фэй Бойл, из уголка её рта стекала струйка крови. Веки девушки опухли от слёз.

— Где Глория Кордей? — спросил Кафка и с размаха ударил меня по лицу тыльной стороной ладони.

Я опрокинулся спиной на диван. Схватив меня за волосы, он начал трясти мою голову из стороны в сторону.

Я сказал:

— Ник, послушай, у меня безнадежное положение, но я хочу жить. Тогда ты поймёшь, что убивать меня не имеет смысла.

Он тяжело дышал. Его грудь вздымалась, а поросячьи глазки, словно буравчики, пытались проникнуть мне в душу.

Повернувшись, он отошел от стола:

— Чего ты хочешь, фраер?

— Скажи, чтобы привели Джулию Дюпрэ.

Некоторое время он злобно разглядывал меня. Потом, кивнув сидевшему за столом бандиту, коротко бросил:

— Приведи ее, Бач.

Дверь захлопнулась. Я сказал:

— Твои подельники, Ник, — сборище недоумков. Один пытался убить меня, а угодил под пулю сам. Его дружок гомик свалился с лестницы, а третьего я в лесу оглушил дубиной. А что с Эдди? Сдох?

Кафка молча крутанул колесо рулетки.

Я знал, что не всё сказанное мною соответствует действительности, но требовалось создать фон для того, что должно было вскоре произойти. Даже если мне удастся выбраться живым из этой передряги, оставались ещё копы, сгоравшие от нетерпения свести со мной счеты. Я проглотил слюну.

— Никак не пойму, Ник, — сказал я, — ведь у Филипа Кордея должен иметься один экземпляр первого завещания. А у тебя — оба экземпляра второго. Тогда для чего тебе его жена?

Он не удостоил меня ответом. Я глянул на Фэй Бойл, и наши взгляды встретились. Она была чуть жива от страха, хотя пыталась казаться храброй.

— Извини, Билл, — сказала она, — когда в том придорожном кафе по радио передали полицейскую информацию, я запаниковала. Выбежала на улицу, села в машину и уехала. Потом поняла свою ошибку, вернулась в Литтл-Виллидж, чтобы отыскать тебя. Там меня и поймали эти мерзавцы. — Её губы дрожали, но она всё же ухитрилась слабо улыбнуться. — Благодарю за попытку выручить меня.

Раздался грубый окрик Кафки:

— Заткнитесь оба, не то вам укоротят языки!

Открылась дверь, и в сопровождении бандита по кличке Бач вошла Джулия Дюпрэ. Обведя комнату большими круглыми глазами, она придвинула стул и села, положив ногу на ногу:

— Ты хотел меня видеть, Ник?

Он снова яростно крутанул колесо рулетки.

— Ну, Йетс, — сказал он, — так где же шлюха Кордей?

— Неважно, где она. — Его кулаки сжались. Я быстро пересел на дальний край дивана. — Не распускай руки, сначала выслушай. Гарантирую, скучать не будешь.

Джулия Дюпрэ поднялась со стула:

— У меня нет времени слушать басни. Я обещала Филипу ждать его в своей уборной, он может прийти в любой.

— Он не придет, — сказал я, — ни к тебе, ни к кому другому.

Я положил руки на колени и замер в ожидании дальнейшего развития событий.

Своей похожей на окорок лапой Кафка толкнул Джулию Дюпрэ в грудь, и она тяжело опустилась на стул. Кафка дернул головой в мою сторону:

— Говори, Йетс.

— Начну с самого начала, — сказал я. — Прерви меня если я ошибусь. Филип Кордей должен тебе сто тринадцать тысяч. Получить их — задача не из простых. Временами ты думал, что никогда их не увидишь, но потом тетка Кордея сыграла в ящик, и всё вроде бы пришло в норму. Но так только казалось, и то не очень долго — до воскресного вечера. Хэпуорт, эта гнида с дипломом адвоката, не замедлил связаться с Кордеем и сообщить ему, что тетка изменила завещание в пользу Глории. Так?

Никто не вымолвил ни слова. Я продолжил:

— Эту пренеприятнейшую новость Кордей поспешил передать тебе. Имелось два экземпляра каждого завещания. Ты вместе с Кордеем сразу же отправился в дом тетушки и перевернул там всё вверх дном. Нашли вы, правда, один экземпляр в его пользу и никаких следов другого в пользу Глории. Ну как, всё правильно?

Кафка молчал. Спустя минуты две он сказал:

— Ты уже одной ногой в могиле, фраер.

— Понятно, но я борюсь за безболезненную кончину, — ответил я. — Короче, продолжаю. От Бедекера ты узнал, что я был последним, кто разговаривал со старухой Люсьен. Ты не исключал, что завещание могло оказаться у меня, и послал наемных убийц устроить шмон в моем доме и в конторе. Они ничего не нашли, после чего оставалось обыскать только меня самого. Двое твоих громил явились на следующее утро. Вилли Трэвис сжег завещание, а потом получил пулю в сердце. Тебе требовался второй экземпляр нового завещания, и ты получил его от Хэпуорта, потом приказал застрелить его, а подставить решил меня. Короче, о завещании в пользу Глории ты можешь уже не беспокоиться и, тем не менее, идешь на крайние меры, чтобы найти её. С чего такой интерес? Ведь из одиннадцати миллионов она без труда уплатит тебе долг мужа.

Кафка спросил:

— Это все, что ты хотел сказать.

— Нет слушай дальше. У этой истории есть побочная линия. Хотя кое-кому и недосуг выслушивать басни, одну маленькую басенку я всё же расскажу. Жила-была девочка, которая нравилась мужчинам, и жил-был мальчик, которого любили замужние женщины. Она была второразрядной певичкой в кабаке, он — мелкой шпаной. Может, они даже любили друг друга, хотя об этом сказка умалчивает. Ну а что они были закадычными друзьями, так это точно. В один прекрасный день они состряпали маленький планчик. Он начал с того, что уложил в постель женщину, чей муж был наследником одиннадцати миллионов. Очень приятная, хотя и не круглая сумма. И заполучить её был неплохой шанс. Однако удвоить этот шанс было ещё разумней. Между прочим, кто представил Филипа Кордея нашей очаровательной крошке — мисс Джулии?

Она сказала:

— Замолчи, гад, или…

Кафка открытой ладонью ударил её по губам.

— Дон Малли, — сказал он.

Я продолжал:

— Вот именно. Теперь разберемся, кто был против кого. Ты работал на Кордея из-за своих денег. Кордей трудился ради самого себя. Джулия старалась для него, потому что считалась его подругой. Это первый лагерь, или первая шайка, называй как угодно. Шайка номер два — Глория Кордей и её любовник Дон Малли. Был ещё и третий лагерь, его представлял Хэпуорт, который пытался ловить рыбку в мутной воде, стравливая одну шайку с другой. Все ясно? Отлично. Но не будем забывать, что Дон Малли работал также со своей подружкой мисс Джулией. Мы можем назвать их четвертым лагерем. Они трудились каждый на себя и друг на друга. Они получали информацию от всех и делились ею. Какая бы из сторон ни проиграла, они оставались в выигрыше. Отличная комбинация. Кстати, она объясняет, почему Глория ничего не знала о мисс Джулии, а Кордей не подозревал, кем в действительности является Малли.

Разгладив на коленях юбку, Джулия Дюпрэ криво усмехнулась:

— Он чокнутый, Ник. Я даже не припомню, когда последний раз видела Дона. Это было так давно.

Я не обратил внимания на её слова. Её проигнорировали все. Я сказал:

— Вкратце дело обстояло следующим образом. Миссис Люсьен попадает под автобус и погибает. Кордей узнает от Хэпуорта, что существует новое завещание в пользу его жены. Он говорит тебе, что с уплатой долга дело осложняется. Вместе с ним ты отправляешься к нему домой на поиски завещания. Тебе неизвестно, что ещё раньше он рассказал обо всем Джулии, а та сообщила Малли. Она всё время на шаг впереди тебя, потому что пользуется информацией с обеих сторон.

— Надоели повторы, — сказала Джулия Дюпрэ.

— Заткнись! — крикнул Ник.

— Они навестили и меня, — продолжал я. — Сначала она. Пыталась подкупить и деньгами, и телом, но я плохо представлял, о чем идет речь. Потом в мое отсутствие завалилась твоя шпана. Утром ко мне в контору нагрянул голубой с Вилли Трэвисом. Тем временем Глория Кордей узнала от Малли, что завещание в её пользу не найдено и, позвонив мне по телефону, пыталась в свою очередь подкупить меня.

— Где эта шлюха сейчас? Где Глория Кордей? — яростно прохрипел Кафка.

— Мы к этому подходим, Ник, — сказал я, — но сначала я объясню, почему сто тринадцать тысяч пропали для тебя безвозвратно.

Он медленно повернул голову в мою сторону. Я перевел взгляд на Джулию Дюпрэ. На её лице застыла презрительная усмешка.

Я сказал:

— Я связался с Хэпуортом, и мне удалось убедить его, что Вилли Трэвис сжег ксерокопию завещания, не имеющую юридической силы. Хэпуорт играл свою игру. У него были нотариально заверенные экземпляры обоих завещании, и он готов был продать их тому, кто заплатит дороже. Он связался с Глорией, но она рассчитывала заполучить экземпляр завещания, который, по её убеждению, был у меня. Тогда ей не пришлось бы отваливать куш Хэпуорту. С этой целью она подослала ко мне Малли. Тот намеревался силой отнять у меня завещание.

Кафка, терпение которого подошло к концу, крикнул:

— Хватит трепаться! Почему я не получу свои баксы?

— По очень простой причине — Филипа Кордея нет в живых.

У женщин вырвался вздох изумления. У одной из них — притворный. Лицо Кафки окаменело:

— Что?

— То, что я сказал. Его убили. — Я указал пальцем на Джулию Дюпрэ: — Она. А то, что она ждет его у себя в уборной, — чистой воды блеф. Алиби ей состряпать не удастся.

Ее неуклюжая попытка рассмеяться никого не ввела в заблуждение.

— Он псих! — крикнула она. — Он…

Она не закончила фразы. Стремительно, как обезьяна, Кафка метнулся к ней. Сунув ей в рот свои скрюченные пальцы, он с силой рванул их в разные стороны.

Раздался душераздирающий вопль. Я вскочил с дивана. Подручный Кафки взмахнул пистолетом, и я услышал, как затрещали кости моего черепа. Я бессильно опустился на диван.

— Это только начало, двуличная сука! — в дикой ярости заорал Кафка. Размахнувшись, он ударил её кулаком в лицо.

Джулия упала. Мгновенно поднявшись, она неуверенно, словно слепая, двинулась к выходу. Бандит, дежуривший у двери, оттолкнул ее. Прижав руки к вспухшей щеке, она бросила на Кафку ненавидящий взгляд.

— Чем ты лучше меня, подонок? — Смелости у неё было не отнять. — Ради чего стараешься? Может, из-за бескорыстной любви к Кордею? Он, между прочим, обещал тебе миллион и даже подписал бумагу.

— А какую бумагу он подписал тебе, Джулия? — поинтересовался я.

Она продолжала с ненавистью смотреть на Кафку:

— А если тебе интересно, как всё получилось, могу рассказать. Я отвезла его в коттедж, меня никто не видел. Он, как всегда, был пьян, и ему захотелось освежиться в озере. Полиция решит, что придурок стукнулся о причал головой и утонул. Пусть докажут, что было не так. А ещё раньше он составил завещание. Нормальное, не вызывающее подозрений. Половину состояния он завещал мне, другую — жене. Будь человеком, Ник, и ты тоже получишь долю. А сейчас мне пора домой. — Она направилась к выходу.

Ник сделал знак, и охранник отшвырнул её от двери. Перелетев через комнату, она ударилась о стену и вновь оказалась на полу. Склонившийся над ней Кафка напоминал бешеного зверя.

— Значит, ты всё решила? — процедил он сквозь зубы. — Половину тебе, половину его курве? Все хорошо и подозрений не вызовет? Так знай же, хитроумная сука, что тебе он не оставил ни цента. Все получает Глория. Завещание составлено в её пользу. Экземпляр, который подсунул мне Хэпуорт, не стоит бумаги, на которой он написан. Он всучил мне фальшивку.

Отступив назад, он приподнял ногу и что было сил ударил её в бок. Потом пересек комнату и подошел ко мне. За его спиной встали два охранника. Я ощутил приступ тошноты.

XXII

Кафка спросил:

— Где Глория Кордей?

Я посмотрел на него снизу вверх:

— Не знаю, Ник, честно.

Он ударил меня. Я начал сползать с дивана, но один из бандитов подхватил меня и вернул в прежнее положение. Другой громила не сводил взгляда с женщин. Джулия Дюпрэ со стоном поднялась с пола. Ник снова ударил меня.

— Где она? — прохрипел он.

Припадая на левую ногу, Джулия Дюпрэ заковыляла по комнате. Дамочка была замешена из крутого теста.

— Кретин, — сказала она, — пошевели мозгами, если в голове у тебя не солома. Глория найдет завещание, составленное старухой, и получит все. А если нет, то мы делим с ней наследство пополам. Так указано в завещании Филипа. Оно у меня. Я выделю тебе долю — полмиллиона. Так что советую поискать эту куклу, а со мной обращаться как с леди, обезьянья морда. А сейчас я иду домой.

— Он не ждет тебя.

— Конечно. Он ловит раков на дне озера.

— Правильно, — согласился я. — Только я имел в виду не Филипа.

Она обернулась. Кафка замахнулся на меня кулаком, но я упал спиной на диван, и в цель он не попал.

Я сказал:

— Малли. Он этажом выше. Ник убил его.

Кафка обеими руками вцепился в моё горло. Джулия пантерой метнулась ко мне. Ухватив меня за волосы, она прижалась ко мне лицом. В её расширенных зрачках сверкали безумные искорки.

— Дон убит? — задыхаясь, прошептала она.

Ник сказал:

— Когда я вошел в кабинет, он рылся в моих бумагах. На Филипа он не работал, и я подумал, что его подослала эта сучка Глория. Откуда мне было знать…

Джулия стремительно подскочила к Кафке. У неё были тонкие длинные пальцы, заканчивавшиеся острыми, как иглы, ногтями. Средний палец её правой руки вонзился в глазное яблоко Ника Кафки. Бандит издал животный крик, и его огромный кулак обрушился на лицо женщины.

Удар отбросил Джулию на середину комнаты, она рухнула и неподвижно распростерлась на полу.

Я боялся шевельнуться, наблюдая, как подручные Кафки напряглись, готовые разделаться с нами. Фэй Бойл закрыв лицо руками, истерично рыдала. Бандит у дверей нервно сказал:

— Ник, тебе надо срочно показать глаз доку.

Стоя посреди комнаты, Кафка, как бык, раскачивал наклоненной головой. Внезапно, откинув голову назад, он оскалил зубы, и из его глотки вырвался мучительный стон. Он посмотрел на меня неповрежденным глазом.

— Кончай его, — приказал он подручному. — Вышиби из него мозги. Дай посмотреть, какого они цвета.

Бандит колебался. Кафка крикнул:

— Кончай!

Револьвер нырнул вперед, словно одноглазая акула, и остановился в дюйме от моего виска. Я быстро сказал:

— Ты получишь удовлетворение, но потеряешь баксы. Если наследницей станет Глория, можешь сделать им ручкой. Если же в силе останется первое завещание, Джулия получит половину и выделит тебе часть. Уничтожь завещание Глории — и деньги твои. Я могу отвезти тебя к ней.

Истерика Фэй Бойл внезапно прекратилась. Я сказал:

— Не беспокойся, детка, твоя сестра в любом случае получает половину. В нищете она не умрет.

С губ Кафки капала кровь. Прикрывая глаз рукой, он монотонно бормотал:

— Фраер, проклятый фраер!

Я так и не узнал, действительно ли он собирался прикончить меня или просто блефовал. Раздался стук в дверь.

Охранники обернулись. В наступившей тишине Кафка занял позицию за столом для рулетки. В его руке, как по волшебству, появился револьвер. Он спросил:

— Кто?

Мужской голос в коридоре сказал:

— Это я, босс, Бач. К тебе тут дама.

Дверь распахнулась. Вошедший волок за собой женщину, в руке которой была зажата сумочка.

Бач сказал:

— Она говорит, босс, что у неё к тебе важное дело. Может, выкинуть ее?

— Закрой дверь. — Кафка спрятал револьвер. — Что надо?

Мисс Хемминг бросила на меня ненавидящий взгляд и прижалась к стене. Казалось, кроме меня, она не видела никого. Сдавленным голосом она сказала:

— Это он! Он убил моего Джо! — С расширенными глазами и искаженным до неузнаваемости лицом она была невменяема. — О нем сообщали по телевизору. Он убил моего Джо.

Я подумал, что она вряд ли понимает, что говорит.

— Убей его, Кафка, не щади! Нет, позволь мне убить его, а труп передай полиции!

Ее яростное бормотание продолжалось. Она всё плотней прижималась к стене, словно ища у неё защиты. Фэй Бойл приподнялась со стула, но Кафка толкнул её назад. Бач заторопился ему на помощь. Он был единственным гангстером в комнате без оружия. Кафка сказал:

— Зачем я тебе нужен?

Мутные глаза мисс Хемминг на мгновение прояснились.

— Йетс работает на миссис Кордей, — пробормотала она. — Она не должна получить деньги! Джо передал тебе фальшивое завещание, подлинник у меня. Свое состояние она завещала племяннику.

Обведя помещение безумным взглядом, она начала рыться у себя в сумочке и вдруг молниеносным движением вытащила пистолет. В следующее мгновение прогремел выстрел — пуля попала Кафке в горло. Кровь фонтаном хлынула на дорогой персидский ковер.

Стоявший у дверей охранник выстрелил в мисс Хемминг, но промахнулся. Мисс Хемминг не оставила ему шанса воспользоваться оружием вторично. Пуля попала ему в плечо, и револьвер упал на пол. За ним стремительно бросилась Фэй Бойл. Я прыгнул на ближайшего ко мне бандита, повиснув на его руке. Он всё же ухитрился нажать на спусковой крючок, потом второй и третий раз, но рука была направлена вниз, и пули ушли в пол. Приемом каратэ я перебросил его через себя, он ударился спиной о стол, но мгновенно вскочил на ноги и бросился на меня.

Мы сплелись в клубок и покатились по полу. Он пытался выдавить мне глаза, а когда я сломал ему палец, взвыл по-звериному и укусил меня за ухо. Успокоился он лишь тогда, когда, ухватив за волосы, я приподнял его голову и с размаху, словно вколачивал гвоздь, двинул ею о край стола. Он засучил ногами, обмяк и, испустив страдальческий вздох, затих. Я забрал его револьвер и вылез из-под стола.

Мисс Хемминг стояла, прижавшись спиной к стене, и широко улыбалась. Она полностью контролировала себя. Её револьвер был направлен на Бача.

— Не советую, не советую! — несколько раз с угрозой в голосе повторила она.

Я осмотрелся, отыскивая глазами Фэй Бойл, — её не было видно. Потом я заметил её в углу комнаты — она стояла на коленях, склонившись над Джулией Дюпрэ.

Приблизившись, я тоже опустился на колени. Шикарный бюст певички представлял собой кровавое месиво. Я прикоснулся к её шее — биение пульса едва ощущалось. Фэй Бойл сказала:

— Ты висел на руке бандита, но его пули попали не в пол, а в нее.

Ее начало тошнить. Я помог ей подняться и глянул на Кафку. Кровь из его горла уже не хлестала фонтаном, а вытекала тоненькой струйкой, он был мертв. В смерти он ещё больше напоминал гориллу, горло которой было разорвано в схватке с другой обезьяной.

Я подошел к мисс Хемминг — признаков волнения в ней не было заметно. Мне были известны подобные случаи удивительного хладнокровия, неизменно заканчивавшиеся позднее бурной нервной реакцией.

— Благодарю, — сказал я. — Вы в порядке?

— В полном.

Я обернулся к громиле по кличке Бач. От страха у него побелели даже губы.

— Где телефон?

— Снаружи, за поворотом коридора. — У него пропал голос, и он ответил мне шепотом.

— Позвони в полицейское управление, — сказал я Фэй. — Попроси капитана Хилари, только его, никого другого. Расскажи ему обо всем. Пусть вызовет скорую для Джулии.

Когда она вышла, я вытащил из-под стола лежавшего там без сознания бандита, обыскал его и, не найдя ничего, прислонил к той же стене, возле которой сидел его дружок с пулей в плече. Бача я поставил между ними. Теперь все они находились на одной линии огня.

Я сказал:

— Опасности больше нет, мисс Хемминг. Вы можете убрать револьвер.

— Не собираюсь, — возразила она. — Мне доставляет удовольствие целиться в этих мерзавцев. Двое из них были в кабинете Джо.

— Завещание в пользу миссис Кордей действительно сохранилось?

Она утвердительно кивнула. Увидев, что Фэй Бойл вернулась в комнату, я спросил:

— Все в порядке?

— Да. — Она обвела взглядом комнату. — Судя по голосу, капитан Хилари остался доволен моим сообщением. Сказал, что выезжает немедленно, однако сначала передаст распоряжение патрульной машине. Говорит, таково правило.

— Именно таково, — подтвердил я и протянул ей револьвер, который держал в руке. Потом обратился к мисс Хемминг: — Не хотелось бы вас оставлять, но встреча с полицейским по имени Бедекер мне ни к чему. Вы способны держать ситуацию под контролем до приезда полиции?

— Вполне, — заверила меня мисс Хемминг.

Я вышел в коридор и, спустившись по лестнице, быстро покинул клуб «Орхидея».

XXIII

Рев полицейских сирен уже долетал до моих ушей. Я мчался вдоль вереницы автомобилей, припаркованных бампер к бамперу в неосвещенной части улицы. Последним в ряду стоял «рэмблер». Я бросился к нему, слыша позади постукивание каблучков — следом за мной бежала Фэй Бойл.

— Я отвезу тебя, — сказала она, с трудом переводя дыхание.

— Спасибо. — Нырнув на заднее сиденье, я сполз на пол. Двигатель плавно заработал. Я сказал: — Только, ради Христа, не гони!

Когда мы заворачивали за угол, мимо нас промчались две полицейские машины. Потом наступила тишина.

— От кого ты пытаешься скрыться? — спросила она.

— У меня компромат на сержанта Бедекера. Он знает об этом и пойдет на все, чтобы заставить меня замолчать. Навсегда.

Она слегка повернула голову в мою сторону. В полутемном салоне автомобиля кровоподтеки на её лице казались тенями.

— Где моя сестра?

— В безопасности. Глория выехала из Литтл-Виллиджа несколько часов назад. Все, кто мог причинить ей зло, уже не способны этого сделать. Она дома или ждет Малли на его квартире.

— Это правда, что все гнусные махинации были задуманы Малли и Джулией Дюпрэ?

— Абсолютная правда.

— Бедняжка Глория! Она безумно любила его. Её нервы могут не выдержать, когда она обо всем узнает.

— У неё и сейчас не всё в порядке с психикой, — сказал я.

Она чопорно произнесла:

— Твое мнение меня мало интересует.

— К тому же она бессовестная лгунья. Знала, что было составлено завещание в её пользу. Полагая, что оно у меня, позвонила и обещала взять в долю, если я его отыщу. Я должен был заехать к ней, но меня задержали непредвиденные обстоятельства. Ждать она не могла и послала Малли, чтобы тот силой отобрал у меня завещание. Малли не повезло — он был доволен уже тем, что остался жив. Тогда она позвонила Хэпуорту, с которым разговаривала и ранее, но тот был уже трупом.

Машина поднималась в горы по серпантину.

— Ты видел ее? — спросила Фэй.

— Несколько часов назад в отеле Литтл-Виллиджа. Именно туда она отправилась в субботу вечером, хотя тебе сказала, что возвращается в Монреаль. Сначала она утверждала, что не знает никакого Малли, потом заявила, что они поссорились и она больше не желает его видеть. Очень трогательно просила меня взять на себя заботу о ней.

— Позаботиться о ней могу я сама, — сказала Фэй Бойл.

— Твоя забота ей не требуется. Ты мешаешь, суешь нос не в свое дело. Ей нужна забота мужчины. Женщины Глории не по душе.

Я перебрался с пола на сиденье и глянул в заднее стекло. Далеко внизу светились городские огни. Мы находились в самой возвышенной части фешенебельного городского района.

Улицы были пустынны. Фэй Бойл сбросила скорость, мы въехали в ворота и остановились в конце подъездной дорожки. Она сказала:

— Ты можешь заняться чем угодно, а я буду ждать сестру.

Распахнув дверь, она вошла в дом. Я последовал за ней, задержав её в передней. Потом обнял и поцеловал.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, минуты две. Когда наконец она оттолкнула меня, её дыхание было прерывистым. Свет падал на её лицо. У неё были большие красивые глаза и приоткрытые в полуулыбке губы.

В кухне на столе стояла бутылка скотча. Глория Кордей отхлебывала виски из высокого бокала.

Увидев нас, она со смущенным видом поставила бокал.

— Глория! — воскликнула Фэй и, подбежав к сестре, обняла ее.

Я прошел в холл и поднял телефонную трубку. Амазонки нигде не было видно. Из управления мне ответили, что капитана Хилари нет на месте, и я, положив трубку, остановился в задумчивости. Из кухни до меня долетали приглушенные голоса женщин. Я дал им возможность выговориться и минут пять спустя присоединился к ним. Сестры сидели за столом, Глория допивала виски. Посмотрев на меня, она улыбнулась, но в глазах у неё было настороженное, недоброе выражение.

— Приятно видеть вас живым и здоровым, — сказала она.

Кивнув, я взял с полки стакан и налил себе виски. Фэй Бойл сказала:

— Глория знает, что Филипа нет в живых.

— И держится молодцом, — сказал я. — Силы воли ей не занимать.

— Буду откровенна — я не особенно переживаю.

— Вы можете позволить себе быть откровенной, — сказал я. — Вы богатая женщина. Одиннадцать миллионов додаются не каждому. Между прочим, прежнее завещание миссис Люсьен тоже существует, оно не пропало.

— Не пропало? — Выражение её лица не изменилось. Мне это безразлично. Как вдова Филипа я имею право на всё его состояние.

— Да, — согласился я. — Непонятно только, зачем вам понадобилось тратить столько усилий на его поиски.

Она не ответила.

Я потянулся за бутылкой и снова наполнил свой стакан.

— Крепкая штука, — отхлебнув, заметил я. — Сбила с ног даже такую могучую особу, как ваша прислуга. Кстати, где она сейчас?

Глория улыбнулась:

— Когда я пришла, она была вдрызг пьяна. Сейчас спит.

— Я её разбужу. Думаю, всех нас заинтересует её рассказ о вашем разговоре с миссис Люсьен насчет развода, Она слышала его от первого до последнего слова.

Фэй Бойл перевела взгляд с меня на сестру. Глория убрала руки со стола и положила на колени. Улыбка не сходила с её лица.

— Анна не проснется раньше чем через десять часов. Если хотите, можете поговорить со мной.

— О разводе? И о Малли?

— Конечно, если вас интересуют именно эти вопросы.

— Ясно, тогда обойдемся без околичностей. В постели с этим подонком вы получали немало удовольствия, но ещё больше радости доставляла вам его готовность быть соучастником ваших преступных планов. Муж узнал о вашей связи от третьего лица и решил с вами развестись. Третье лицо всячески поддерживало его решение. Звали это лицо Джулия Дюпрэ, она подружка вашего мужа и вашего любовника.

— Ах так! — медленно сказала Глория Кордей. — Для меня это новость. Я чувствую себя слегка оскорбленной.

— Не ревнуйте, она вам здорово помогла. Она держала Малли в курсе всех дел. Именно благодаря ей вам стало известно, что Филип Кордей собирается нанять меня ещё до того, как об этом узнал я сам. Потому-то вам и удалось уговорить миссис Люсьен составить завещание в свою пользу — якобы для того, чтобы держать в узде её непредсказуемого племянника. Вздумай он развестись, и тетка лишит его наследства. Наверное, сделали вы это не прямо, а только навели миссис Люсьен на такую мысль.

— Но это абсурд, — сказала Фэй Бойл. — Как она могла её уговорить?

— А почему бы и нет? Тетушка была высокого мнения о Глории. Одного робкого взгляда этих невинных глаз было достаточно, чтобы убедить миссис Люсьен в неспособности девочки изменить супругу. Ведь это такой омерзительный поступок! Возможно, старушка думала, что замышляемый развод лишь очередной коварный план дорогого племянничка с целью выцарапать у неё деньги. В прошлом он не раз её обманывал, залезал в долги. С её стороны было вполне резонно предположить, что теперь он будет шантажировать её скандалом. — Я глянул на Глорию Кордей: — Ну как вам нравится мой монолог?

Она продолжала безмятежно улыбаться:

— Вы очень хороший рассказчик.

— Дальше ещё интереснее, — заверил я. — Как же решила поступить тетушка? Она выбрала тактику большой дубинки. Изменила, как вы того и желали, завещание, оставив его без гроша. Она всегда трепетно относилась к деньгам. Безусловно, она собиралась сообщить Филипу о новом завещании и пригрозить ему, если он не откажется от намерения затеять скандал с разводом. Но он в течение двух дней не появлялся дома, она опаздывала в Нью-Йорк на богослужение, поэтому и решила обратиться ко мне. Меня ей удалось перехватить в кафе. Я не поддался на её уговоры, тогда она поспешила уйти и угодила под автобус. Точнее, — сказал я, — её под него толкнули. Злоумышленник убежал с её сумочкой, полагая, что именно там находится завещание, но в сумочке его не оказалось.

Наступило долгое молчание. Глория Кордей сказала:

— Вы ничего не сможете доказать.

— Вероятно. Правда, на перекрестке было много народа. Кое-кто мог бы опознать подозреваемого по фотографии. Конечно, это докажет лишь, что вероятный преступник был на перекрестке, но для полиции это зацепка. Я не испытываю особой любви к копам, но умения доводить дело до конца у них не отнять.

Лицо Фэй Бойл покрылось смертельной бледностью. Мне показалось, однако, что услышанное не слишком поразило ее. Дрожащим шепотом она спросила:

— Какой вероятный преступник?

— Тот, кто по новому завещанию получает все.

Слезы хлынули из глаз Фэй Бойл. С трудом подавив рыдания, она заговорила со мной так, словно мы были одни, а её сестра находилась где-то в тысяче миль отсюда:

— Глория не смогла бы додуматься до подобного. Все это подстроил Дон Малли. Она легко поддается чужому влиянию, теряет душевное равновесие, и негодяй этим воспользовался.

— Не исключаю. Однако так это было или нет, он не ответит.

— Почему же? — вежливо осведомилась Глория Кордей.

— Его убили.

— О! — С полминуты она молча смотрела перед собой невидящими глазами. — Он это заслужил. Втянул меня в свои подлые, грязные дела, и я уже не могла отступать. Думала, что люблю его. Он всё время твердил о завещании. Только потом я узнала, что он толкнул Дэнни под автобус. Но что я могла поделать?

— Вы растерялись, когда не обнаружили в сумочке завещания, и начали требовать от него, чтобы он немедленно начал поиски. Это и погубило парня — Кафка застал Дона Малли, когда тот рылся в его рабочем столе, и, не раздумывая, приказал его убить.

— Вы как будто жалеете его, — удивленно сказала она. — И это после того, что он сделал с Дэнни.

— В логике вам не откажешь, но только к её смерти он не имел отношения. Он ждал вас в «Спрус-отеле» в другом городе, когда миссис Люсьен попала под автобус.

— Ах, как вы догадливы, как умны! — Глория подняла правую руку. В ней была зажата крохотная «беретта». Не теряя ни секунды, я вскочил с места и опрокинул на Глорию стол.

Раздался пронзительный крик Фэй Бойл. Я распластался на полу. Прогремел выстрел, и я почувствовал, как что-то тупое ударило мне в ногу. Совершив немыслимый прыжок, я метнулся к двери и бросился бежать прочь от дома.

Тупая боль перешла в острую, я споткнулся, едва удержавшись на ногах. Левая брючина намокла. Глория была где-то совсем близко. Я перепрыгнул через клумбу с цветами. Ночь была непроглядной, как чернила.

Послышался звук приближавшейся машины. Водитель остановился позади «рэмблера» и вышел из машины. Он был один. Крикнув «эй», я бросился к нему.

Его движения были точными и стремительными. На нем не было головного убора, и в свете фар я увидел, что его голова напрочь лишена растительности. Он выстрелил, и я прыгнул в кусты. Он тяжело бежал по гравию, с каждым мгновением приближаясь ко мне. Вдали послышалось завывание полицейских сирен. Я больше не мог бежать и плашмя упал на землю. Лежа, я видел голову и плечи Бедекера. Он стоял в трех ярдах от меня, глядя в противоположную сторону.

Постояв неподвижно секунд десять, он крикнул:

— Йетс! Я знаю, ты здесь, выходи!

Из темноты прогремел выстрел, и Бедекер попятился, с треском ломая кусты и выкрикивая проклятия вперемешку со стонами. С трудом подняв правую руку, он начал стрелять, не целясь, в темное пространство перед собой.

Со стороны дома тоже гремели выстрелы. Сирены выли уже совсем близко. Где-то неподалеку отчаянно кричала, призывая сестру, Фэй Бойл.

Снова послышался треск ломающихся кустов — Бедекер рухнул на землю. Поднявшись на четвереньки я пополз в сторону подъездной дорожки. Там, пошатываясь из стороны в сторону, стояла Глория Кордей. С «береттой» в руке она поджидала меня.

Собрав остатки сил, я привстал на одно колено, тупо улыбнулся и сказал:

— Привет!

У неё был обезумевший вид. Когда я положил руку ей на плечо, она бросила на меня бессмысленный взгляд и её губы зашевелились:

— Да, вы догадливы, — медленно произнесла она. — В кого я попала? — Её колотило, как в лихорадке.

— В полицейского по имени Бедекер, спасибо.

Она молча кивнула, револьвер упал на землю. Её плечо выскользнуло из-под моей руки, и она начала медленно оседать на землю, словно у неё стали плавиться ноги. Через минуту скорчившееся тело Глории лежало на траве. Патрульная машина, последний раз взвыв сиреной, отчаянно заскрипела тормозами, и из неё высыпались полицейские. В этот момент я потерял сознание.

Когда мои глаза открылись, я всё ещё лежал на земле. Обхватив меня за плечи, капитан Хилари силился приподнять мое обмякшее тело.

— Бедекер прострелил тебе ногу? — спросил он.

— Да, — солгал я.

— Тебе повезло.

— Да.

— Сейчас мы отбуксируем тебя в больницу. Ты можешь стоять на одной ноге?

— Попробую.

Я встал, держась за его плечо. Подъехали ещё две машины; теперь территория вокруг дома миссис Люсьен буквально кишела фараонами. Фотограф со вспышкой делал снимки. Я висел на Хилари, мой мозг отказывался функционировать. Я сказал:

— У Бедекера поехала крыша. Он решил, что ксерокопии у меня.

— Они всё равно не помогли бы ему. Все документы Кафки у нас.

Я протер глаза, теперь они были в состоянии фокусироваться. Навстречу нам шла Фэй Бойл. Когда она приблизилась, я увидел её лицо. Оно было каким-то странным, отрешенным, как у лунатика. Она сказала:

— Глории больше нет. Она умерла. — Её взгляд на миг прояснился. — Умерла? — придав голосу вопросительную интонацию, повторила она. — Моей сестры нет в живых. Вы понимаете?

Она негромко застонала и, выбросив вперед руки, вонзилась ногтями мне в лицо. Я отпрянул назад, ступив на землю раненой ногой. Острая боль молнией пронзила мне позвоночник. Фэй пыталась выцарапать мне глаза.

Но я был догадлив, я был умен. Я снова потерял сознание и в очередной раз, как куль с мукой, свалился на землю.

Уличное движение за открытыми окнами моего кабинета производило не меньше шума, чем чугунолитейный завод. Однако сквозь них в комнату проникал прохладный бриз, и с шумом приходилось мириться. Приближалась осень, не за горами и зимние холода. Я опасался, что зимой нога доставит мне массу хлопот.

Я просматривал письма, сортировал их. Счета, не распечатывая, бросал в мусорную корзину. Один конверт я отложил в сторону. На нем был штамп Нью-Йорка, а адрес написан женским почерком. Глядя на него, я даже слегка взгрустнул. Я не видел её с тех пор, как упал без чувств на подъездной дорожке…

…очнулся я тогда лишь под утро, в больнице, и несколько дней ждал её визита. Она так и не появилась. Она не написала и не позвонила, хотя бы для того, чтобы оскорбить меня. Я навел справки, и мне ответили, что она вернулась в Нью-Йорк, но адреса не оставила…

Я взял конверт в руки, и в это время зазвонил телефон.

— Как дела? — услышал я голос Хилари.

— Превосходно.

— Нога?

— Пустяки. Остался маленький шрам на икре. Зимой буду кататься на лыжах. Твоя забота о моем здоровье трогает меня до слез. Наверное, сейчас ты попросишь меня выступить в качестве свидетеля на предварительном следствии.

— Каком следствии?

— Ты забыл? На меня было совершено покушение — я получил огнестрельное ранение.

— Все шутишь. Ну, а если серьезно, белых пятен в деле Дэниель Люсьен и Филипа Кордея не осталось. Мы имеем признание Джулии Дюпрэ — она сделала его за полчаса до смерти. Письменное заявление оставила и мисс Бойл, прежде чем укатить в Нью-Йорк. Аналогичный документ подписала мисс Хемминг. Мы ухитрились раздобыть даже твое заявление. Короче говоря, у меня весь рабочий стол забит бумажками.

— Так-так, — равнодушно прокомментировал я.

— Билл, — продолжал Хилари, — из-за болезни ты, наверное, ещё не владеешь ситуацией. Клуб «Орхидея» закрыт, почти вся шайка Ника Кафки за решеткой. Ты не следил за нашей демократической прессой?

— Следил, но узнал не слишком много.

— Ты прав. Газеты и телевидение не особенно афишировали это дело.

— Наверняка берегут силы к тому моменту, когда секретные бумаги Кафки станут достоянием гласности.

— Какие секретные бумаги?

— Ксерокопии, — пояснил я. — Ксерокопии расписок — кто получил и сколько. Кто платил и сколько. Эти расписки — динамит, они могут буквально взорвать городскую администрацию.

В голосе Хилари послышались насмешливые нотки:

— Билл, в голове у тебя сумятица, но тебя нельзя винить. После всего пережитого трудно понять даже самые элементарные вещи.

Но своего друга капитана Хилари, блюстителя законности в седьмом округе Монреаля, я понял отлично. Вообще-то, я должен был разобраться в этой кухне самостоятельно, без его подсказки. Вместо того чтобы взрывать администрацию города, они просто сожгли бумаги Кафки, уничтожили весь компромат.

— Зачем же ты тогда звонишь? — спросил я.

— Чтобы пригласить тебя на ужин. Сегодня в восемь.

— Приду.

— Спасибо. И послушайся моего совета — не ссорься с Фэй Бойл, сохрани с ней дружеские отношения. Завещание только что утверждено судом. Все состояние миссис Люсьен досталось её племяннику. После смерти последнего оно отошло к его вдове, а ввиду её кончины владелицей имущества стала пережившая её сестра. Мисс Бойл — богатая женщина, стоит она не одиннадцать, а, как выяснилось, тринадцать миллионов. Наш город гордится такими людьми. Пошли ей поздравление.

— Хорошо, я подумаю, — сказал я. — Пока.

Я открыл конверт — в нем был сложенный пополам чек. Ни письма, ни записки я не нашел. Я подумал, что наконец-то смогу оплатить счета, которые, не читая, отправлял в корзину. Я разгладил чек ладонью и с радостным предвкушением посмотрел на проставленную в нем сумму.

Она прислала чек на сто долларов.

Я скрутил чек и конверт в трубочку и бросил в корзину. Минут пять я сидел, задумчиво мурлыкая себе под нос модный мотивчик. Прислушиваясь к шуму машин за окнами, я пришел к выводу, что в мире существует такая нелепая вещь, как ложная гордость.

Я открыл сейф. Бутылка из-под водки была пуста. Сняв с вешалки шляпу, я нахлобучил её на голову, нагнулся и извлек из корзины чек. Потом тщательно разгладил его.

На улице я не спеша зашагал в сторону банка, мысленно подсчитывая астрономическое число порций мороженого, которые смогу купить ребятишкам Эбботов.

Фредерик Браун

Зверь милосердия

1. Джон Медли

Сегодня, незадолго до полудня, я обнаружил на заднем дворике своего дома мертвеца. Проснувшись как обычно в восемь, я увидел его лишь после одиннадцати, поскольку до этого не выглядывал в окно кухни.

Апрель — самое приятное время в Тусоне. После завтрака я вышел из дома и, стоя у главного входа буквально глотал теплый нежный воздух, с интересом наблюдая за белыми полосами, которые оставляли в прозрачном голубом нёбе военные самолеты, поднимавшиеся с расположенного поблизости аэродрома. Два самолета летели так высоко, что их не было видно. Пока я стоял, наслаждаясь чудесной погодой, с аэродрома взлетел ещё один самолет и с ревом пронесся над самой землей — красивая штука, хотя шумная и несколько устрашающая, если вспомнить о её назначении.

Однако я отвлекся. День был так хорош, что я решил не брать машину, а пройти пешком несколько кварталов, чтобы купить кое-какие продукты в магазине «Сэйфуэй», что на Бродвее.

Домой я возвратился до десяти утра. Потом занялся домашними делами и глянул в кухонное окно лишь в одиннадцать или начале двенадцатого. Тогда-то я и увидел лежащего там человека.

Он лежал на спине, его слегка приподнятая голова покоилась на толстом корне китайского вяза, который растет как раз посреди моего дворика. Его поза показалась мне естественной — мужчина мог быть бродягой или просто пьяницей, который случайно забрел в чужой двор и уснул там.

Однако, выйдя из дома и приблизившись к нему вплотную, я увидел, что он мертв. Его широко открытые глаза, не мигая, смотрели на яркое солнце Аризоны. Я приложил руку к его груди и убедился, что сердце не бьется.

Больше я к покойнику не прикасался. Поднявшись с колен, я пересек два незастроенных участка, отделяющих мой дом от соседнего, где проживала миссис Армстронг со своей незамужней дочерью. Мы не были близкими друзьями, но оставались добрыми соседями, и я время от времени просил разрешения воспользоваться их телефоном.

Наверное, миссис Армстронг заметила меня из окна, потому что дверь открылась, едва я приблизился к дому.

— Доброе утро, мистер Медли, — приветствовала она меня. Это была крупная женщина с приятным звучным голосом.

— Доброе утро, — сказал я. — Могу я воспользоваться на минуту вашим телефоном?

— Конечно. — Она отступила в сторону, позволяя мне пройти. — А потом выпьем по чашечке кофе. Я как раз собиралась сесть за стол.

— Спасибо, — сказал я. — Но боюсь, после звонка мне придется сразу же вернуться к себе. Я намереваюсь звонить в полицию и думаю, меня попросят не покидать дом.

— Значит… у вас что-то случилось, мистер Медли?

— И да, и нет, — ответил я, разыскивая номер полиции в справочнике. — Если вы извините меня на минутку, я всё объясню после звонка.

Впрочем, после услышанного ею разговора мне ничего не пришлось объяснять. Я сказал дежурному, что во дворе у меня лежит труп незнакомца и что я только что обнаружил его. Конечно, я сообщил свое имя и адрес.

— Пожалуйста, оставайтесь дома, мистер Медли, — услышал я в ответ. — Мы выезжаем. И убедительная просьба ничего не трогать.

Когда я положил трубку, миссис Армстронг посмотрела на меня широко открытыми испуганными глазами:

— Вы уверены…

— Конечно, уверен, — сухо ответил я. — Уж не думаете ли вы, что я стану разыгрывать полицию? Вряд ли им по нравились бы подобные шутки.

— Я… не это имела в виду, мистер Медли. Где он находится?

— Лежит прямо посреди моего заднего дворика, китайским вязом.

— Но… как же он умер?

— Это мне неизвестно. Могу предположить, что причиной смерти явилась чрезмерная доза спиртного.

Тогда понятно, почему он забрел в чужой двор. Спасибо за разрешение воспользоваться телефоном, миссис Армстронг. Ну, мне нужно возвращаться. Если сообщение передали патрульной машине, то полицейские появятся у меня с минуты на минуту.

Она проводила меня до двери и, выйдя на улицу, посмотрела на мой китайский вяз. Покойник, однако, не был виден из-за окружавшей дворик изгороди.

Обратно я вернулся прежним путем через незастроенные участки, но к трупу больше не приближался.

Прошло не больше пяти минут, как у поребрика остановился автомобиль и из него вышли двое полицейских. Они быстро зашагали к моему дому. Я открыл дверь и встретил их на пороге.

— Мистер Медли? Вы звонили?…

— Да, — сказал я. — Пожалуйста, сюда, джентльмены. Он на заднем дворике, но туда лучше пройти через дом.

Я проводил их до выхода во двор, но сам дальше не пошел. Стоя в дверях, я наблюдал, как они приблизились к трупу и склонились над ним. Один из полицейских в точности повторил мой жест — приложил руку к сердцу.

— Он мертв, Хэнк. Надо срочно звонить в управление.

Тот, что был повыше и постарше, хотя оба выглядели совсем юными — лет двадцати с небольшим, выпрямился:

— Если мы задержимся на пару минут, ничего страшного не произойдет. Проверь, нет ли при нем документов. Будем звонить, так надо хотя бы знать его имя.

Пока полицейский помоложе проверял карманы покойника, другой бросил на меня пристальный взгляд:

— Вы сказали по телефону, что он вам незнаком, мистер?

— Да.

— Как, по-вашему, он мог здесь оказаться?

— Понятия не имею, — ответил я, собираясь объяснить, что, проснувшись, долго не выглядывал на задний дворик, а потом, посмотрев в окно и увидев труп, сразу позвонил в полицию. Однако я не успел произнести ни слова, потому что полицейский, выглядевший моложе, сказал:

— Ни бумажника, ни денег, ни документов. Носовой платок сигареты и спички — это все.

— На бродягу он не похож, — заметил второй полицейский. — Ты не двигай его, Фил, только слегка приподними голову и пощупай сзади рукой. Если его ограбили, должны были сначала оглушить. — Он подошел к первому полицейскому: — Давай я помогу.

Оба нагнулись, и я видел только их спины. Через несколько секунд полицейский, которого звали Хэнк, сказал:

— Ого, вот этого я не ожидал!

Оба выпрямились.

— Его оглушили? — спросил я.

— Пулевое отверстие, — сказал Хэнк, — а это уже не в нашей компетенции. Могу я воспользоваться вашим телефоном?

Я объяснил, что телефона у меня нет и в необходимых случаях я обращаюсь к соседям. Я протянул руку в сторону дома миссис Армстронг, которая, как я заметил, продолжала стоять на веранде и смотреть на мой вяз.

— Наша машина ближе, — сказал Хэнк. — Фил, свяжись по рации. Я побуду здесь.

Полицейский по имени Фил обогнул дом и направился к патрульной машине. Хэнк обратился ко мне.

— Вы можете вернуться в дом, если хотите.

Дел во дворике у меня не было, и я решил, что с таким же успехом могу находиться в доме. Было ясно, что, поскольку речь шла уже об убийстве, вопросов ко мне у молодых патрульных не будет. Им приказали выехать по моему звонку, чтобы подтвердить факт наличия покойника. Теперь они должны передать дело в отдел по расследованию убийств.

Возвратившись в гостиную, я не знал, чем себя занять в ожидании прибытия детективов. Я был уверен, что появятся они очень скоро, как и не сомневался в том, что они зададут мне значительно больше вопросов, чем патрульные полицейские.

В это время дня я обычно наслаждаюсь отдыхом, немного читаю, слушаю музыку. У меня прекрасная коллекция пластинок и высококачественная проигрывающая аппаратура с динамиками, установленными в разных концах комнаты. Желания читать у меня не было, и я послушать что-нибудь из своей фонотеки. В конце концов, сказал я себе, никто меня не осудит, если я слегка приглушу звук.

Однако минуты через три после того, как из динамиков полилась чарующая музыка, подъехала машина, из неё вышли двое мужчин, по виду не напоминавших блюстителей порядка, но несомненно ими являвшихся. Подойдя к молодым патрульным, они некоторое время беседовали с ними, потом направились к дому.

Один из вновь прибывших был среднего роста, смуглый. Я подумал, что он испанец или мексиканец. Другой был англо — так местные жители называют потомков северо-европейцев. Несмотря на то, что он был в шляпе (шляпы носили оба), нетрудно было заметить, что волосы у него морковного цвета.

Оба детектива обогнули дом и направились к заднему дворику. Очень заинтересовавшись тем, как они намерены проводить расследование, я прошел туда же.

Один из детективов, мексиканец (при более внимательном рассмотрении я пришел к выводу, что в нем течет мексиканская, а не испанская кровь), сказал молодому патрульному, что тот может идти. Последний вежливо кивнул мне:

— До свидания, мистер Медли!

Услышав мою фамилию, оба детектива обернулись и посмотрели на меня. Шагнув вперед, я представился:

— Джон Медли. Именно я обнаружил тело и позвонил в полицию. Полагаю, мне предстоит ответить на некоторые вопросы.

— Да, мистер Медли, — сказал мексиканец. — Однако не будем спешить. Нам нужно кое-что сделать до появления коронера, а он уже выехал. — Он повернулся к напарнику: — Прежде чем трогать труп, давай сделаем несколько снимков, Рыжик. Ты принесешь аппарат?

Детектив, которого назвали Рыжиком, повернулся и быстро зашагал прочь.

— Мне вернуться в дом, — поинтересовался я, — или вы не против, если я останусь и немного понаблюдаю?

— Не против, если вы будете наблюдать на расстоянии. Между прочим, меня зовут Рамос. Фрэнк Рамос. А моего напарника — Ферн Кахэн. Ферн — необычное имя для мужчины, но это не имеет значения, потому что все зовут его просто Рыжик.

— По вполне понятной причине, — сказал я.

— Мистер Медли, вы сказали нашим парням, что не знаете этого человека. Вы уверены? Я имею в виду, вы как следует разглядели его лицо?

— Как следует, — ответил я. Потом объяснил, что наклонился над ним и даже сунул руку ему под сорочку, чтобы убедиться, что он мертв. Я добавил, что больше ни к чему не прикасался.

Ферн Кахэн, по прозвищу Рыжик, возвратился с фотоаппаратом. Когда они начали щелкать затвором, фотографируя труп с разных точек, я слегка отступил назад.

— Думаю, хватит, Рыжик, — сказал вскоре Рамос. — Кроме того, похоже, подъезжает коронер. Слышишь? — Несколько секунд он прислушивался. — Да, точно. В общем, больше картинок нам не потребуется. Пойдем, Рыжик, ты отнесешь аппарат в машину, а я потолкую с доком. Мы покинем вас на несколько минут, мистер Медли.

Оба ушли. Я вернулся в дом, потому что солнце начало припекать, а голова у меня не была прикрыта шляпой.

Полагая, что полицейские будут отсутствовать достаточно долго, я решил дослушать пластинку, которую поставил на проигрыватель перед их приездом. Однако наслаждаться музыкой мне пришлось всего несколько минут. Раздался деликатный стук, и в гостиную вошел Фрэнк Рамос.

Он сказал:

— Рыжик сейчас помогает коронеру, потом проведет обыск на вашем дворе. Он скоро появится… Э, да у вас изумительная аппаратура!

Я кивнул:

— Думал, вы зайдете в дом позднее. Сейчас выключу.

— Пожалуйста, не выключайте. Пусть играет до прихода Рыжика. Я люблю музыку.

— Это Берлиоз, — пояснил я. — Гектор Берлиоз. Великий композитор, до сих пор не оцененный по достоинству. Возможно потому, что он опередил свое время. Когда он в восемьсот тридцатом году сочинил то, что мы сейчас слушаем, «Фантастическую симфонию», Бетховен уже три года как был в могиле. Рихарду Штраусу исполнилось пять лет, когда Берлиоз скончался. Это было в восемьсот пятьдесят девятом.

— Милая вещица.

— Что вы имели в виду, говоря, что ваш партнер обыщет дворик?

— Попробует найти отпечатки пальцев, следы обуви прочее. Рыжик — неплохой следопыт, в подобных делах он опытней меня. Видит то, чего я не замечаю, если вообще имеются какие-нибудь материальные свидетельства преступления. В нашем случае, я полагаю, он вытянет пустышку.

— Да, — сказал я, — земля там твердая. Я не поливал дворик уже дней пять.

— Даже если бы вы полили его вчера, земля к утру совершенно высохла бы. А вот и Рыжик. Музыку лучше выключить, пока мы будем разговаривать. Сейчас я ему открою.

Я выключил проигрыватель.

— Глухо, Фрэнк, — сказал Рыжик своему напарнику. — Земля твердая, как бетон. Или почти как бетон. Живая изгородь в одном месте повреждена, но похоже, случилось это не прошлой ночью, а несколько раньше.

— Да, — сказал я. — Сам не знаю, что произошло, но я ещё позавчера обратил внимание на поврежденную ограду. Могу я предложить вам кофе, джентльмены? Или, если для вас это не слишком рано, стакан вина? У меня отличный сухой белый херес.

— Нет, спасибо, — сказал Рамос. — Присядьте, пожалуйста, тогда мы тоже сядем. Хотя моя просьба не имеет отношения к преступлению, всё же, если вас не затруднит, расскажите немного о себе, мистер Медли. Как давно вы здесь живете, чем занимаетесь и тому подобное.

— Ничуть не затруднит, — ответил я. — В Тусоне я живу шесть, нет шесть с половиной лет. И всё время здесь, в этом доме. Купил его через месяц после переезда сюда.

— Работаете? Или вышли на пенсию?

— Вышел на пенсию, — сказал я. — Теперь большую часть времени отдыхаю. В городе у меня несколько земельных участков. Время от времени я прикупаю немного земли, а кое-что из старого продаю.

— До переезда в Тусон вы тоже занимались недвижимостью?

— В какой-то мере. Но не как агент, а как независимый предприниматель. Мои интересы распространялись и на другие сферы деятельности.

— А прибыли вы из…

— Чикаго. Тогда мне было пятьдесят. Немного рановато, конечно, прекращать активную жизнь, но у меня развился артрит, о котором сегодня я почти забыл благодаря здешнему климату. Я мог позволить себе удалиться от дел и жить скромно, зато спокойно. Именно так я и поступил.

— Понятно. И живете здесь один. Могу я узнать, вы вдовец или холостяк?

— Холостяк.

— Родились в Чикаго?

— Нет, в Цинциннати. Я часто менял место жительства, но всё в пределах Среднего Запада, пока не попал сюда.

— Понятно, — повторил Рамос. Мне казалось, что он говорил за себя и своего компаньона. — Что ж, теперь у нас достаточно полное представление о вас, мистер Медли. Расскажите, что вы делали сегодня утром. Труп вы обнаружили около одиннадцати. В котором часу вы проснулись?

— В восемь.

— А вчера вечером? — спросил он.

— Был дома. Читал, слушал музыку. Улегся около полуночи.

— И крепко спали? Ничего не слышали?

— Спал крепко, как всегда. Не припомню, чтобы ночью раздавались какие-нибудь необычные звуки. Вы, конечно, имеете в виду выстрел? Нет, выстрела я не слышал.

Рамос нахмурился:

— Если бы кто-то стрелял, вы безусловно услышали бы?

— Услышал бы. Но если бы мне показалось, что это автомобильный выхлоп, в моем мозгу могло ничего не запечатлеться. Полагаете, он был застрелен здесь, во дворе?

— Слишком рано что-либо утверждать. Но прошу вас, подумайте хорошенько, вы не видели и не слышали ничего особенного прошлым вечером или минувшей ночью?

— Абсолютно ничего, мистер Рамос. Однако я хотел бы вернуться к выстрелу во дворе. Есть ещё одна причина, по которой я мог его не услышать.

— Именно?

— Реактивные самолеты. Когда они взлетают с аэродрома, то проносятся над моим домом на небольшой высоте. И неимоверно грохочут. Если стреляли в момент, когда пролетал самолет, я не уверен, что мог что-нибудь услышать.

— Возможно, возможно. У вас есть огнестрельное оружие, мистер Медли?

— Да, револьвер, — ответил я. — Я купил его, когда поселился в этом доме. Он стоял на отшибе, других зданий вблизи не было. Сами знаете, как быстро растет Тусон. Неподалеку проходит автострада. Я опасался бродяг.

— Какого калибра ваш револьвер?

— По-моему, тридцать второго. Я плохо разбираюсь в оружии. Купил я револьвер в магазине подержанных вещей на Конгресс-стрит.

— Можно на него взглянуть?

— Конечно, — ответил я. Подойдя к письменному столу, я достал револьвер из ящика. Кахэн, рыжеволосый детектив, пересек комнату и взял его из моих рук. Это была небольшая никелированная штука со сравнительно коротким стволом.

Ловким движением раскрыв револьвер, он высыпал патроны себе на ладонь, потом аккуратно разложил их поверхности стола.

Подойдя к окну, он стал смотреть сквозь дуло на свет.

— Если вы хотите взять его для проверки, — сказал я, — с моей стороны возражений не будет. Вы убедитесь, что из него давно не стреляли. Лет пять, по крайней мере.

— Заметно, — сказал Кахэн. — Внутри он начал ржаветь. Нет, мы его не возьмем. — Вернувшись на прежнее место, он положил револьвер рядом с патронами. — Советую вам хорошенько почистить ствол. А ещё лучше отнесите его в мастерскую. Там сделают всё как надо.

Рамос сказал:

— Из ваших слов следует, что пять лет назад вы из него стреляли. С какой целью — опробовать оружие или просто попрактиковаться в меткости?

— К сожалению, тогда у меня была иная цель, — ответил я. — Моей собаке, шестимесячному щенку колли, кто-то подсыпал в пищу яд. Я побежал за ветеринаром — в то время ближайший телефон находился на Бродвее. Когда я вернулся, несчастный пес бился в агонии. Его мучения не поддавались описанию…

Кахэн кивнул:

— Да, я видел маленький белый крестик в углу дворика. Вы там щенка и закопали?

— Да, — ответил я. — С моей стороны это было проявлением сентиментальности, но я любил собаку и не хотел, чтобы её бросили в контейнер с мусором. Тот щенок был единственной собакой в моей жизни, заводить другую я не собираюсь. Во всяком случае, пока не буду уверен, что поблизости нет отравителя.

— Отравители причиняют владельцам собак немало горя. — Кахэн обернулся к Рамосу: — Ну как, Фрэнк, есть ещё вопросы?

— Только один, — сказал Рамос. — Мистер Медли, фамилия Стиффлер вам ни о чем не говорит? Курт Стиффлер?

Я медленно покачал головой:

— Нет. То есть человека с такой фамилией я не знаю, хотя звучит знакомо, будто я её где-то слышал. Причем сравнительно недавно. Так мне кажется.

— Имя и фамилию вы могли прочесть в газетах.

Я сказал:

— Тогда, значит, в газетах. Не припомню, правда, в какой связи.

— Пожалуй, у нас все, мистер Медли. На данный момент, я хочу сказать. А вообще, боюсь, нам придется ещё потревожить вас и задать значительно больше вопросов, после того как труп опознают и мы получим информацию коронера.

— Приходите в любое время, — сказал я. — Желательно только не сегодня. Вечером я иду в клуб — это мой шахматный день. — Я проводил их до двери и сказал: — Ещё несколько слов о собаке. Когда приехал ветеринар, он подтвердил, что животное отравили. Сказал, что я поступил совершенно правильно, избавив собаку от мучений. Он всё равно не смог бы спасти ей жизнь.

Рамос улыбнулся:

— Мы не предъявляем вам обвинение в убийстве собаки, мистер Медли. В одном, между прочим, вы были не совсем точны.

— О чем вы?

— О времени смерти Берлиоза. Он умер в шестьдесят девятом, а не в пятьдесят девятом году. А Рихарду Штраусу тогда действительно было пять лет — он родился в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году.

Я улыбнулся той деликатности, с которой он дал понять, что тоже знаком с биографиями выдающихся композиторов. Я сказал:

— У вас натренированная память, мистер Рамос. Уверен, в вашем доме тоже есть запись «Фантастической симфонии».

— Вы не ошиблись… Вы не планируете дальних поездок, сэр? Не собираетесь выезжать за пределы города?

— Нет, таких планов у меня нет.

— Отлично. Тогда, вероятно, мы снова увидимся завтра. Хотя репортеры, думаю, начнут одолевать вас уже сегодня.

Я пожал руки обоим и, выйдя на крыльцо, наблюдал, как они садятся в машину.

Потом наступила реакция, и меня начала бить мелкая дрожь. Закрыв дверь, я добрался до кресла и рухнул в него. Я опустил голову на руки, зажмурился и сидел так до тех пор, пока не стал трезво соображать.

Мой организм всегда бурно реагирует на подобные ситуации. Сегодня всё было сложнее, поскольку я был вынужден сам обнаружить труп и объясняться с полицией. Однако, отчетливо представляя, как сложится беседа, как поведут себя полицейские, я сумел сохранить спокойствие. Поднявшись утром с постели, я проиграл свою роль в уме, а потом отрепетировал в движении.

И я действительно почти забыл о покойнике, пока по сценарию мне не требовалось обнаружить его. До последнего момента мне удавалось полностью отрешиться от происшедшего.

Сейчас наступило время мучительных переживаний, и я страдал.

Немного успокоившись, я стал молиться. Снова и снова я вопрошал Всевышнего, почему Он требует от меня таких жертв? Впрочем, ответ я знал. Он прав, Он милосерден Он требует многого, но наступит день, и Он снимет с меня клеймо зверя. Я стану свободен. Наступит день, когда его милосердие коснется и меня.

2. Ферн Кахэн

— Что ты думаешь об этом старикашке? — спросил я, когда Фрэнк развернул машину и мы двинулись в сторону Бродвея.

— Не доверил бы ему и десяти центов. А ты?

— Мне кажется, он на уровне. С небольшими закидонами… или как это называется по-научному?

— Эксцентричный?

— Вот-вот. Ты, Фрэнк, просто ходячий словарь Уэбстера. Ну, в общем, мужик в его возрасте должен быть немного эксцентричным, если он холостяк.

— Почему ты считаешь, что он холостяк?

— Черт побери, разве не ты сам спросил его, холостяк он или вдовец? И он тебе ответил.

— Ты веришь всему, что он говорит, Рыжик?

— Ха! — сказал я. — Чего ради ему лгать в этом вопросе?

— Может, он зарезал супругу. По-твоему, все холостяки эксцентричны?

Он решил, что достал меня, — ведь я сам холостяк. Я сказал:

— Понятно. Послушай, вы там говорили о чем-то заумном. Берли… или как его там? Я ничего не понял. Или просто опоздал к началу разговора?

— Опоздал, но не очень. Он крутил пластинку, когда ты помогал доктору разбираться с трупом, и решил блеснуть образованностью. Ну, я не остался в долгу.

— Ещё бы, ведь ты эрудит!

— Черт возьми, не называй меня эрудитом!

— Но ты же эрудит!

— Конечно, отрицать не стану. Но слово «эрудит» не из твоего ковбойского лексикона. Ты слышал, как кто-то меня так назвал, и теперь повторяешь, как попугай. Лучше зови меня умником, если тебе хочется.

— Ладно, Фрэнк. Но послушай, старика надо было ещё о многом спросить, а ты не задал больше ни одного вопроса. Что так?

— Зачем спрашивать, если пока мы бродим в потемках? Подождем, что скажет док, да и покойника неплохо бы опознать. Если это Стиффлер, то попытаемся выяснить, куда он ходил вчера вечером. А потом снова займемся Медли. Вопьемся в него, как пиявки.

— Бред, — сказал я. — Медли не имеет отношения к покойнику. Разве он оставил бы труп у себя на заднем дворе? У него есть машина.

— Кто знает, возможно, он предпочел почему-то его оставить.

— Да и какая может быть связь между ним и Куртом Стиффлером?

— Не знаю, — сказал Фрэнк. — Я не уверен, Рыжик, что это Стиффлер. Видел его всего один раз, и то несколько минут и не вблизи. Вот это и будет нашей первой заботой — опознать труп.

— Каким образом?

— Черт возьми, давай сначала перекусим. Уже больше часа. Как насчет пиццы?

— Да, — сказал я, — и как можно больше.

С пиццей меня познакомил Рамос, за что буду вечно ему благодарен. До того как мы стали работать одной командой, я даже не подозревал, что на свете существует такое изумительное блюдо.

Мы направились к той части Бродвея, которая примыкает к парку. Было ясно, что он намерен подкрепиться в закусочной на углу. Оставив машину на стоянке, мы вошли в закусочную и устроились в отдельной кабинке. Заказали две пиццы — одну с анчоусами, другую с колбасой. Мы всегда берем разные виды пиццы и потом делимся порциями.

Приняв заказ, официантка отошла от столика. Я с интересом разглядывал её формы, когда Фрэнк сказал:

— Постарайся думать о деле, Рыжик. Пока ждем заказ, один из нас мог бы позвонить по телефону.

— Вот ты и позвони. А я на некоторое время отвлекусь от дел. Сейчас у меня в голове более приятные мысли.

Однако Фрэнк сказал:

— Нет, давай разыграем.

Он подкинул монетку, и я крикнул: «Орел!» — но выпала решка.

Короче, идти к телефону пришлось мне. Я набрал номер дока Реберна и услышал его голос.

— Рыжий Кахэн, док, — сказал я. — Что новенького?

— Немного. Я только что из морга. Его раздели и положили на стол. Внешний осмотр я произвел, а что у него внутри — не скажу. Для вскрытия нужно разрешение.

— Если мы съездим за разрешением сейчас, вы сможете разрезать его сегодня?

— Сегодня? Пожалуй, смогу, но послушай, Рыжик, лучше сначала провести опознание, если это вообще возможно. Когда я начну вытаскивать пулю, кто знает, какую часть черепа мне придется спилить.

— Ладно, док, если Фрэнк не ошибается, мы быстренько установим его личность. Он думает, что знает этого типа. Но все-таки, что можно сказать прямо сейчас, до вскрытия?

— Вам нужно общее описание? Вес, рост, приблизительный возраст и тому подобное?

— Нет, с этим можно повременить, пока мы не выясним, прав Фрэнк или нет. Сейчас важно знать, хотя бы приблизительно, время смерти.

— Очень приблизительно, потому что пока можно судить только по степени трупного окоченения. Так вот, когда я увидел его за несколько минут до полудня, он был мертв не менее шести часов, но не более двенадцати.

— То есть отдал Богу душу где-то между полуночью и шестью утра?

— Именно. Точнее выясним, когда узнаем, что и когда он ел. Состояние пищи в желудке позволит установить время смерти значительно точнее. Ещё вопросы есть?

— Сомнений в причине смерти нет?

— Других следов насилия на трупе не обнаружено. Он был убит пулей малого калибра, по всей видимости, двадцать второго. Стреляли с близкого расстояния, но не в упор. И из мелкого оружия.

— Мелкого?

— Пуля не прошла навылет. Если бы убийца стрелял из тяжелого револьвера, даже небольшая пуля пробила бы голову насквозь.

— Док, вы по-прежнему считаете, что он убит там, где его обнаружили? И труп никто не двигал?

— Не вкладывай мне слова в рот, Рыжик. Так я не говорил. Лишь указал на подобную возможность. На корне дерева, на котором лежала его голова, крови немного, но всё же какое-то количество её вытекло. Такие раны не очень кровоточат. А упасть он мог именно там, где вы его нашли.

— Спасибо, док, — сказал я. — Держите ворота на запоре, чтобы покойник не дал деру.

Когда я возвратился в кабинку, пиццу только что поставили на стол. Я сказал:

— Ничего срочного, — и сразу же принялся за еду. Потом вкратце изложил Фрэнку содержание разговора с доком Реберном.

— Понятно, — задумчиво протянул он. — Выходит, без вскрытия мы как слепые. Поспешим с опознанием. Капитан наверняка сгорает от нетерпения, хочет знать, чем мы занимаемся. Я позвоню ему, пусть успокоится.

— Чашечку кофе я выпить успею?

— Успеешь. Сегодня работаем допоздна, надо как следует подкрепиться. Возьми чашечку и для меня.

Я заказал кофе и перекинулся парой шуточек с официанткой. Жаль, что Фрэнк вернулся скорее, чем я успел с ней о чем-нибудь договориться.

— Кэп согласен, что версия со Стиффлером наиболее вероятна, — сказал Фрэнк. — И даже выделил нам в помощь Джея Бирна. Ему всё равно сейчас нечего делать. Он поручил ему собрать информацию о Медли.

Вместо ответа я кивнул. Фрэнк, наверное, целую минуту размешивал сахар в кофе, потом взглянул на меня:

— Рыжик, ты видел то место во дворе, где он, по его словам, похоронил собаку?

— Конечно. Я осмотрел весь двор. А в чем дело?

— Просто мысль. Если бы я собирался спрятать револьвер, а перед этим начитался Эдгара По, то пометил бы место крестиком, чтобы никому не пришло в голову начать там раскопки.

Я сказал:

— Не совсем улавливаю. Во всяком случае револьвер он там не зарывал. Могилку давно не тревожили. И вообще, советую тебе выкинуть Медли из головы.

— Может, ты и прав. Скажи, хватило бы у него сил перетащить труп? Ну, к примеру, из дома во двор?

— Думаю, да. Однако, если бы он решил его перетаскивать, то отнес бы не во двор, а в машину, потом увез бы подальше и выбросил где-нибудь возле железной дороги или в другом пустынном месте. Чего ради он потащил бы его к себе во двор?

Фрэнк не ответил, и мы не произнесли больше ни слова, пока не расплатились и не вышли на улицу. Мы всегда чередуемся, кому вести машину. Сейчас была моя очередь. Поэтому я спросил:

— Куда, Фрэнк?

— Ист-Берк-стрит, сорок четыре. Не уверен, там ли жил Стиффлер последнее время, но это адрес семьи на момент, когда произошел несчастный случай.

— Узнал у кэпа?

— Нет, адрес был в газетах.

— Боже мой, Фрэнк, — удивился я, — не хочешь ли ты сказать, что две недели назад прочел заметку об этой аварии и до сих пор помнишь улицу и номер дома?

— Нет, Рыжик, на такие подвиги я не способен. А адрес дома запомнил по другой причине. Чуть больше года назад, ещё до того, как мы начали работать одной командой, я расследовал дело о поножовщине. Та грязная история случилась на Ист-Берк-стрит. Когда я прочел сообщение о Стиффлере, то обратил внимание на адрес — он жил как раз напротив знакомого мне дома.

Скажу честно, Фрэнк — толковый парень, соображает и, когда надо, действует решительно. Он никогда не приписывает себе чужих заслуг, не хвалится тем, чего сам не делал. Может, только иногда, шутки ради. Мы с ним почти никогда не спорим.

До Ист-Берк-стрит я долетел за восемь минут.

Район захудалый, и хотя сказать, что это трущобы, пока нельзя, стремительно приближается к этому уровню. Дом сорок четыре был трехэтажным. На первом этаже размещалась небольшая бакалейная лавка. Находившийся рядом парадный вход вёл в квартиры второго и третьего этажей.

В грязном, тускло освещенном вестибюле я насчитал около дюжины ящиков. На некоторых были карточки с фамилиями жильцов. На ящике с номером шесть было написано: «Стиффлер».

Мы поднялись по лестнице и остановились перед дверью квартиры.

Ответа на стук не последовало. Если Фрэнк не ошибался, квартира должна быть пуста. Подумать только, всего две недели назад за этой дверью жила семья из пяти человек — четверо из которых сегодня покойники!

А может, и все пятеро, если Курт тоже сыграл в ящик. Трудно поверить, что людям может так не везти!

— Сколько лет было Курту Стиффлеру, Фрэнк? — спросил я. — Если ты, конечно, помнишь, что было написано в газете.

— Отлично помню, — ответил он. — На год младше меня. Значит, он был твоим ровесником.

Мой ровесник — тридцать три года. Возьмет и сыграет судьба шутку с человеком, и вот он уже на небе — машет крылышками.

— Почему бы, — сказал я, — не попробовать другие двери? Выясним, живет он здесь по-прежнему или нет. Он мог и не снять свою фамилию с почтового ящика, если переехал.

Фрэнк кивнул и постучал в дверь справа. На этот раз нам открыли. Мы увидели толстую мексиканку в наброшенной на плечи серой шали. Она подозрительно посмотрела на нас.

— Добрый день, мэм, — сняв шляпу, сказал по-испански Фрэнк. — Мы ищем сеньора Стиффлера и хотели бы…

До этого момента я понимал Фрэнка, но дальше испанская речь была выше моего разумения, за исключением некоторых наиболее употребительных слов. В общем, в разговоре я не участвовал, что было, пожалуй, к лучшему. Женщина, вероятно, говорила по-английски, возможно, даже совсем неплохо, и всё же, как показывал опыт, разговаривая с мексиканцами на родном языке, можно добиться более осязаемых результатов.

Они говорили минут десять, не меньше. Сначала её голос звучал угрюмо, она отвечала коротко и неохотно, но постепенно в нем стали проскальзывать дружелюбные интонации. Что-что, а с пожилыми женщинами Фрэнк общаться умеет. У меня лучше получается с молодыми.

«Тысяча извинений», — услышал я наконец от Фрэнка (тоже по-испански) и «Не стоит благодарности», — от мексиканки. На этом разговор закончился, и дверь захлопнулась.

— Ну и как? — поинтересовался я. — Удалось что-нибудь узнать у старухи?

Мы отошли от двери.

— Он до сих пор живет или жил здесь, — сказал Фрэнк. — Последний раз она видела его мельком вчера утром.

— Ей потребовалось десять минут, чтобы тебе об этом рассказать?

— В остальном разговор шел о Стиффлерах и несчастном случае. Не думаю, что эти сведения представляют интерес, но точнее скажу, когда опознаем труп.

— Вот-вот! — воскликнул я. — Когда опознаем. Старуха знала его, почему бы ей не прокатиться с нами и не взглянуть на покойника?

— Потому что после разговора с ней у меня появилась идея поинтересней. Человек, который был к нему ближе всех, — отец Трент из церкви Святого Мэтью. Уверен, он знает о Стиффлере больше других. А кроме того, я сам с ним немного знаком. Пусть лучше он опознает убитого.

— Тогда порядок, — сказал я, — поедем за попом.

Я подумал, что мы будем выглядеть последними идиотами, если покойник окажется не Стиффлером, а просто похожим на него типом. Правда, у Фрэнка отличная память на лица, и особенно волноваться я не стал.

Больше того, я был практически уверен, что убитый — Стиффлер, поэтому, когда мы сели в машину, сказал:

— Фрэнк, освежи в моей памяти ту историю с машиной. Я что-то читал о ней, но подробности выпали у меня из головы. Помню только, что была гора трупов.

— Вел машину Курт Стиффлер. Это была старая развалина, которую он только что купил за пятьдесят баксов. Она была первой собственной машиной в его жизни, но это не значит, что Стиффлер плохой водитель — какое-то время он работал таксистом в Мехико.

— А они там гоняют, как сумасшедшие, — вставил я.

— В машине с ним находилась жена-мексиканка и трое детей. Два мальчика и девочка. Их точный возраст я не помню, но все младше десяти. Не припомню также, кто где сидел, но это неважно. Они ездили в Ногалес на мексиканскую свадьбу, не в тот Ногалес, что за границей, а в наш, в Аризоне. Назад выехали примерно в десять вечера и около полуночи подъехали к Тусону — были в нескольких милях южнее аэропорта.

— Значит, скорость они не превышали, — сказал я. — Почти за два часа проехали всего шестьдесят миль.

— Да, и по отличной, прямой, как стрела, дороге, где даже при семидесяти милях в час кажется, что автомобиль плетется. Навстречу шла машина, и тут развалюху Стиффлера неожиданно бросило на полосу встречного движения. Об этом свидетельствуют следы протектора — здесь не требуется показаний очевидцев. Лобового столкновения не произошло, машины ударились бортами и буквально смели друг друга с дороги. Встречный «форд» перелетел через кювет и ограждение, но не опрокинулся. Автомобиль Курта перевернулся дважды.

Фрэнк ехал очень медленно, отыскивая место для парковки. Когда мы были уже в четырех кварталах от церкви Святого Мэтью, я сказал:

— Быстрее паркуйся и доскажи, что было дальше.

— Короче, Курта выбросило из машины. На нем не было и царапины. А вот жена и один из детей погибли на месте. Другой ребенок скончался в машине скорой помощи, а третий — через пару часов в больнице. Водитель встречного «форда» — там был только один человек — умер на следующий день. Ему раздавило грудную клетку о рулевую колонку. Он был торговцем из Финикса. Вот так всё и произошло. Причиной, думается мне, была лопнувшая шина, хотя Стиффлер и утверждал, что хлопка, который обязательно бывает при разрыве, не слышал. Руль будто бы вырвался из его рук. Машина была разбита вдребезги, и судить о том, что же произошло в действительности, невозможно. — Фрэнк закурил. Через минуту он сказал: — Курта арестовали, когда он признался, что немного выпил. В чем его обвинить: вождении машины в нетрезвом состоянии или неумышленном убийстве — собирались решать позднее.

— Не повезло парню, — сказал я.

— Ещё бы. Слушание состоялось на следующий день. Я как раз проходил мимо и заглянул в суд. Он выглядел как мертвец и, думаю, предпочел бы быть им. Судя по его ответам, он взял всю вину на себя. Не сомневаюсь, что они намеревались упрятать его за решетку. Но кто-то — уверен, что это был отец Трент, поскольку знаю об их близких отношениях, — нанял ему адвоката. Тот уговорил судью перенести заседание на более поздний срок и к этому времени сумел вызвать полдюжины свидетелей, которые присутствовали на свадьбе в Ногалесе. Они поклялись, что Курт при отъезде был абсолютно трезв. Он выпил всего три рюмочки сухого вина в самом начале торжества. В восемь вечера, во время праздничного ужина, Курт не принял ни капли. Сам понимаешь, Рыжик, три рюмки за четыре часа до аварии, к тому же не на пустой, а на наполненный пищей желудок, не могли явиться причиной несчастного случая. Уголовного преступления Стиффлер не совершил, хотя гражданский иск ему собирались предъявить.

— Гражданский иск? Этого в газетах я не читал. Наверное, не обратил внимания.

— Вдова погибшего торговца возбудила против него дело. Требует уплаты компенсации, которая с учетом его возможностей представляется фантастической. А он, естественно, не был застрахован.

— Суд уменьшит сумму, если она нереальна.

— Уменьшит, но компенсация останется весьма значительной — тысячи долларов, несколько тысяч. Конечно, он несет ответственность. Даже если авария произошла из-за неисправности машины — в нашем случае это, предположительно, мгновенный разрыв шины, — он всё равно несет ответственность. Его нарушение не уголовное преступление, но если пересек сплошную линию разметки и на полосе встречного движения оказался виновником столкновения плати. Неважно, чья это вина — твоя или твоего автомобиля.

— Считай, что провел со мной брифинг, — сказал я. — Теперь пойдем познакомимся с попом… Как, ты сказал, его фамилия?

— Трент. Лучше с ним поговорю я. Не возражаешь?

— Разве я когда возражал?

Через пару минут мы сидели в кабинете отца Трента. Фрэнк представил меня, и мы удобно расположились в креслах. Святой отец выглядел моложе и меня, и Фрэнка. Я дал бы ему тридцать, а то и меньше.

— Визит вежливости, Фрэнк? — поинтересовался он. — Или печальные новости о ком-либо из моих прихожан?

— Пока точной информации у нас нет, святой отец, — сказал Фрэнк. — Труп ещё не опознан. Желательно, чтобы вы взглянули на покойника и сказали, не из вашего ли он прихода.

Отец Трент медленно кивнул:

— Конечно, я взгляну. Но у вас должны быть основания предполагать, что я его знаю. Кто, по-вашему, покойник?

— Повторяю, мы не вполне уверены, но весьма вероятно, что это Курт Стиффлер.

Священник на мгновение наклонил голову и прикрыл глаза. Думаю, он мысленно молился.

Фрэнк сказал:

— Если покойник — Курт, его кончина связана не с тем, чего вы опасаетесь. Характер ранения исключает самоубийство. Как и вероятность несчастного случая.

Еще несколько секунд глаза отца Трента продолжали оставаться закрытыми, потом он поднял веки и поднялся с места:

— Поедем прямо сейчас?

— Конечно, — сказал Фрэнк, — если вас это не затруднит. — Мы тоже встали. — Поедем на нашей машине, святой отец, а потом доставим вас обратно.

Оказалось, что убитый всё же Курт Стиффлер. Отец Трент опознал его с первого взгляда. Я позвонил кэпу, сообщил, что опознание в морге произведено с соблюдением необходимых формальностей. Сказав «ладно», он попросил передать доктору Реберну, чтобы тот приступил к вскрытию. Нам же двоим велел оставаться с отцом Трентом и получить от него всю информацию о Стиффлере.

3. Фрэнк Рамос

Я вел машину, чувствуя себя обессиленным. Въехав в гараж полицейского управления, я выключил фары и зажигание.

— Который час, Рыжик? — спросил я.

— Почти девять. Я собираюсь выпить пивка. Как ты?

— Немного не помешает. Только не пиво.

— Понял. Тогда залезай в мою тачку. Бросим якорь в «Эль Президио», а потом я отвезу тебя домой, если закруглимся в одно время. — Рыжик живет на Оракл-роуд и на работу ездит на своей машине. Мой дом всего в семи кварталах от полицейского управления, и мне проще ходить пешком. Однако сегодня я чувствовал себя настолько усталым, что его предложение подбросить меня до дома показалось мне даже более заманчивым, чем перспектива выпить.

Мы дошли до стоянки и забрались в машину Рыжика. Его тачка пошикарней моей — он холостяк и может позволить себе покупать дорогие вещи. У него блестящий черный «бьюик» с обтекаемыми фарами. Купил он его четыре года назад и с тех пор нежил и холил, как любимую девушку.

— Приятная ночь! — сказал Рыжик, устраиваясь поудобней на месте водителя.

Да, ночь была приятной, но мне не хотелось разговаривать, и я просто утвердительно кивнул. Я также не был расположен думать о деле, расследованием которого мы занимались. Оно, однако, никак не желало выходить у меня из головы.

Загадочное происшествие на заднем дворике Джона Медли не нравилось мне. Я не видел, за что тут можно ухватиться. Правда, расследование часто начинается на пустом месте.

Потом что-нибудь проясняется, и портфель следователя постепенно наполняется необходимыми сведениями. Какой новой полезной информации можно ожидать по данному вопросу, я не представлял.

Взять, к примеру, Джона Медли. Солидный, добропорядочный гражданин. Наш коллега Джей Бирн основательно покопался в его биографии, перепроверил все, что касалось его жизни за последние шесть с половиной лет. Именно в этот период он приобрел дом на Кэмпбелл-стрит. Примерно тогда же открыл банковский счет переводом значительной суммы из Чикаго. По нескольку раз в году Медли давал банку поручение перечислить деньги на счета компаний, совершавших сделки с недвижимостью. Таким же образом поступали платежи от частных лиц за приобретенные земельные участки. Раз в месяц он снимал со счета сто долларов, а главные расходы — покупки, бытовые услуги и прочее — оплачивал чеками. Поступления неизменно превышали его расходы. «Легкий флирт с недвижимостью», как он сам выражался, обеспечивал ему достаточно высокий уровень жизни. Репутация Медли у банкиров и дилеров была безукоризненной. Джей не смог обнаружить в его биографии ни единого пятнышка, даже штрафа за парковку в неустановленном месте.

Теперь возьмем Курта Стиффлера. Как рассказал отец Трент, он не был даже гражданином страны, тем более солидным. Родился Курт в Германии в начале двадцатых годов. Бабушка его была еврейкой, что автоматически относило его отца Рейнхарда Стиффлера к той же Национальной категории, несмотря на католическое вероисповедание. Мать Курта умерла во время родов. Ему исполнилось десять лет, когда к власти в Германии пришел Гитлер и в стране началась вакханалия погромов. Двумя годами позднее, когда Курту было уже двенадцать, его отец выехал из Германии, оставив сына на попечение тетки. В тетке, сестре матери, еврейской крови не было, и в принципе в её семье он мог чувствовать себя безопасно. Развитие событий, однако, лишило его подобной возможности.

Мужа тетки заподозрили в оппозиции режиму, арестовали и начали копаться в биографии всех членов семьи. Что случилось дальше с его опекунами, ни Курту, ни его отцу так и суждено было узнать. Сам же Курт с желтой звездой еврея в возрасте двенадцати лет угодил в концлагерь. Ему чудом удалось выжить, но годы, проведенные за колючей проволокой, подорвали его здоровье, и всю оставшуюся жизнь он был наполовину инвалидом.

Отец Курта тем временем добрался до Мексики, где, проработав несколько лет на другого немецкого эмигранта, скопил денег и открыл в Мехико собственный магазин. После войны ему удалось отыскать Курта и вызвать его к Курту исполнилось двадцать два, когда он воссоединился с отцом. Вначале всё шло хорошо — молодой организм обрел достаточно жизненных сил, и вскоре Курт стал помогать отцу в магазине. В двадцать четыре года он женился на мексиканке, которая родила ему троих детей — здоровых и сильных. Однако через четыре года почва вновь выскользнула у него из-под ног. Отец внезапно скончался, после его смерти выяснилось, что он был весь в долгах, и магазин пришлось продать. Курт пытался зарабатывать на жизнь всеми доступными способами, но вскоре оказался на грани нищеты.

Знакомый священник посоветовал ему попытать счастья в Соединенных Штатах. Один из друзей одолжил денег на переезд. Священник был в приятельских отношениях с отцом Трентом, который помог Курту получить визу для въезда в США. Семья Стиффлеров прибыла в Тусон четыре месяца назад, и Курт устроился нормировщиком в строительную фирму.

Какая связь могла существовать между Джоном Медли и Куртом Стиффлером? Если мыслить логически, никакой. Никто из тех, кто знал Курта, не слышал о Медли. И наоборот, знакомые Медли не подозревали о существовании Курта, пока не прочли газетную заметку о трагическом инциденте.

Возможно, конечно, я ошибался.

— Долго ты собираешься так сидеть? — услышал я голос Рыжика.

Я вздрогнул. До меня наконец дошло, что «бьюик» Рыжика припаркован перед входом в «Эль Президио», а мои напарник стоит на улице, закрыв за собой дверцу автомобиля. Я тоже выбрался наружу, и мы вошли в бар.

Рыжик заказал пиво; пиво, ковбойские песенки, вестерны, кадриль — в этом весь рыжеволосый Ферн Кахэн. Он с наслаждением носил бы широкополую шляпу, гитару и двуствольные пистолеты, будь на то благословение начальства. Обычно я пью виски с содовой, но на этот раз решил пропустить вначале двойное неразбавленное и только потом попросил принести воду. Рыжик тем временем бросал монету за монетой в музыкальный автомат.

Честно говоря, я до сих пор не понимаю, зачем ему это надо, — никогда не слушает музыку, за которую платит.

— Послушай, — сказал он, вернувшись на место, — всё могло случиться следующим образом: Стиффлер с дружком планировал ограбление и выбрал именно этот дом. На заднем дворике они поссорились, и напарник прикончил Стиффлера.

— Бред! — коротко откомментировал я.

— Бред? Потому что, по мнению Трента, Стиффлер — чудный парень? Может, оно и так, но когда человек в одночасье теряет семью и считает, что виноват сам, можно запросто рехнуться.

— Всё равно чушь собачья!

— Хорошо, умник, тогда что же произошло?

— Не знаю. Не имею ни малейшего представления. Давай не будем об этом.

— Согласен. Чем займемся завтра?

— Явимся в управление, сказал я, — и будем делать то, что прикажет кэп. Чем ещё мы можем заниматься? А сейчас давай разыграем, кому платить.

Мы подбросили монетку, и я, как обычно, проиграл. Я заказал себе виски, а Рыжику пива и пачку сигарет. Изредка выигрываю и я, и тогда он покупает мне виски (пива я не пью), и мы уравниваемся в расходах.

Рыжик опустил ещё несколько монеток в музыкальный автомат, после чего ввязался в спор о бейсболе с сидевшим за соседним столиком мужчиной. Я медленно потягивал виски и рассматривал себя в зеркале. Подтолкнув Рыжика локтем, я спросил, не желает ли он бросить ещё монетку.

Он задумался.

— Нет, Фрэнк, — сказал он через некоторое время, — меня что-то клонит в сон. Давай закругляться.

— Ладно, тогда отваливай один, — сказал я. — Мне всё Равно не удастся уснуть — слишком устал. Пропущу ещё парочку, — я сделал знак бармену, чтобы он налил мне.

Допив пиво, Рыжик положил руку мне на плечо. Думаю, подобные жесты, которыми он время от времени одаривает своего напарника-мексиканца, позволяют ему ощущать себя истинным демократом. Согласен, он и вправду вполне демократичен, если дело не касается негров. На чернокожего он никогда не опустит дружескую руку.

— Тогда спокойной ночи, Фрэнк, — сказал он. И добавил: — Будь осторожен, парень, не спейся.

— Не беспокойся, — ответил я.

Я мог бы сказать ему значительно больше. Объяснить к примеру, что подобной опасности не существует хотя бы потому, что я не могу себе этого позволить. Одного алкоголика в семье достаточно. Кто-то должен зарабатывать деньги на спиртное.

Я ни разу не пригласил к себе ни Рыжика, ни других парней из полиции. Наверное, в большинстве случаев ничего страшного не произошло бы, загляни они ко мне. Однако никогда не знаешь, удачным ли окажется время визита.

Сегодня я знал точно, что не могу пригласить Рыжика домой для продолжения беседы за кружкой пива. Я звонил Алисе сразу после полудня, сообщил, что задерживаюсь. По её голосу несложно было определить, что она в легком подпитии, продолжает пить и что на домашний обед сегодня рассчитывать не приходится.

К ночи она отключится. Во всяком случае, я искренне на это надеялся.

Мои семейные дела никого не касаются, и надо отдать должное Алисе — пока она не доставляла мне неприятностей. Никто в управлении не знал о её слабости. Скажу больше, хотя это может показаться безумием: я по-прежнему её люблю. По идее, я не должен испытывать к ней нежных чувств. Но я её понимал — не до конца, не совсем отчетливо, но всё же понимал. А разве мы понимаем когда-нибудь друг друга полностью? Будучи фараоном, я наблюдаю жизнь во всех её проявлениях, вижу грязь и мерзость, окружающие людей. Я занимаюсь своей работой уже двенадцать лет и думаю, что лучше всего гожусь именно для нее. У меня приличное образование — не специальное, общее. Я люблю хорошие книги, классическую музыку, могу отличить Пикассо от Рембрандта, хотя в полиции не платят за то, что ты много читаешь или слушаешь симфонии. Я оставил колледж в девятнадцать лет, и первые три года службы в полиции казались мне верхом успеха. Так или иначе, но безработица мне не грозила. Мне исполнилось тридцать, когда я сменил форму патрульного на гражданскую одежду детектива. Большинство полицейских не меняет форму до самой пенсии.

Я глянул на часы — стрелки показывали три минуты одиннадцатого. Джерри, так звали бармена, заметив, что я интересуюсь временем, спросил:

— Еще?

— Скажу через минуту, — ответил я, направляясь к телефонной будке. Если Алиса дома и бодрствует, мне лучше возвращаться.

Я набрал номер и, насчитав двенадцати звонков, так и не дождался ответа.

Я снова сел за стойку. Следующая порция будет последней. Стоит выпить ещё одну, и я перейду опасною грань, за которой мне будет всё безразлично. А завтра предстоит нелегкий день.

Пока мы не могли похвастаться выдающимися успеха ми. Они свелись к опознанию покойника и краткой информации о его прошлом. Труп не вскрывали, а без этого трудно добраться до сути. Док Реберн клятвенно завесил нас, что разрежет покойника, как только встанет завтра поутру. Никто из тех, с кем мы беседовали, не мог представить, чтобы кто-то желал Курту смерти. Все выдвигали одну и ту же версию — самоубийство. «Боже, — говорили они, — да люди сводят счеты с жизнью, имея на то куда меньше оснований!»

И всё же без сообщника он был не в состоянии совершить самоубийство, а самоубийства с сообщником не бывает. Если, конечно, нет договоренности о групповом самоубийстве, что в данном случае не имело места.

Черт побери, повторил я, ведь нам известны далеко не все факты! Возможно, когда мы узнаем больше, в этом трагическом эпизоде обнаружится определенный смысл. Что ж, может быть. Может быть, с неба к этому времени даже начнут падать пироги.

Домой я отправился пешком. Ночной воздух приятно освежал, однако настроение у меня оставалось подавленным. В кухне горел свет, но, проверив все комнаты, я убедился, что Алисы нет дома. Видимо, отправилась в одну из ближайших таверен, до которых можно добраться пешком. Вероятно, сегодня она перешагнула тот рубеж, когда пьют в одиночку, и пожелала заняться этим приятным делом в компании. Но лишь для того, чтобы насладиться беседой, в этом у меня сомнений не было. Машину она не взяла — научиться водить оказалось ей не по силам.

Я часто размышлял, велика ли доля моей вины в её пристрастии к спиртному. Ещё семь лет назад, в первый год нашей супружеской жизни, можно было заметить, что дурное семя упало у неё на благодатную почву. Тем не менее, я сделал далеко не всё для спасения своей жены.

Я заглянул в салон машины. Около года назад, поздно вернувшись домой, я провел два беспокойных часа, тревожась о ней. Таверны были уже закрыты, и я, с трудом поборов желание связаться с полицией, начал обзванивать больницы.

В три ночи, ничего не узнав, я решил всё же поехать в управление. Возможно, думал я, у них есть какая-то информация о ней. Может, её угораздило угодить в участок, о чем мои коллеги могли знать. И лишь пройдя в гараж, я увидел Алису, безмятежно спавшую на заднем сиденье автомобиля.

Сегодня её не было в гараже. Вернувшись в дом, я осмотрел всё более внимательно. Пила Алиса на кухне. Она прикончила одну пинту виски и частично опорожнила вторую, запивая всё это пивом, — я насчитал пять пустых пивных бутылок. Завтракали мы, между прочим, в абсолютно спокойной, даже дружеской обстановке. Не ссорились, и она казалась совершенно нормальной. Трудно было представить, что через несколько часов она напьется, хотя, возможно, в то время она и сама об этом не догадывалась. Подозрения, впрочем, у меня должны были всё же возникнуть, поскольку она не пила уже несколько дней.

Девять против одного, что она в одной из двух ближайших пивных, однако важно узнать, в какой именно. Разыскивать её по питейным заведениям мне было строжайше запрещено — мое появление было чревато такой вспышкой ярости, что она могла вызвать такси и покинуть меня навсегда. Я был знаком с владельцами обеих таверен и решил связаться с ними по телефону. Заведение Гарри представлялось более вероятным местом, и я позвонил туда в первую очередь.

Когда Гарри снял трубку, я сказал:

— Это Рамос. Алиса случаем не у тебя? Не говори, что я звонил, если она там.

Наверное, она была совсем близко и слышала разговор, потому, что он ответил:

— Да, Билл. — Мое настоящее имя ему хорошо известно.

— Отлично, — сказал я. — Как она?

— Более или менее.

— Ладно, Гарри. Позвони, когда я потребуюсь. Я дома. Если от тебя не поступит сигнала раньше, я подрулю к твоей забегаловке в час ночи. И заранее благодарю.

Возможно, она обозлится, увидев меня на улице, лучше рискнуть, чем позволить ей одной добираться до дома. Если она откажется сесть в машину, я медленно поеду сзади, держа её в поле зрения. Конечно, для неё это будет удобный предлог затеять ссору, но, когда у неё мерзкое настроение, она умеет к чему-нибудь придраться.

Потянувшись, я глянул на часы — половина одиннадцатого. Мне не хотелось ни пить, ни читать. Может быть, ускорить ход времени поможет легкая музыка? Включив проигрыватель, я взял наугад один из дисков.

«Медли. Песни из фильма «Южный океан».

Нет, спасибо, одного Медли в день достаточно.

Песни Тома Лернера? Да, они подойдут. Я не слушал их месяца два, не меньше. Мрачные, как морг, и забавные, как труп с выколотыми глазами. Я поставил пластинку, и зазвучал мужской голос, исполнявший ирландскую балладу.

О злодейке-девице я песню спою,

Что решила прикончить семейку свою

И, принявши на душеньку грех,

Их на небо отправила всех.

Первой дочка решила мамашу убить,

Пой, рикети-тикети-тин,

Опротивело ей поученья сносить,

Пой, рикети-тикети-тин,

Цианиду она ей подсыпала в чай

И сказала: «Мамаша, прощай!»

Очень милая вещица. Я расслабился и только теперь понял, как напряжены мои нервы.

А потом наступил и сестрицы черед,

Пой, рикети-тикети-тин,

Чтобы та никогда уж не лезла вперед,

Пой, рикети-тикети-тин.

Керосином облив, попрощалась с сестричкой

И легонечко чиркнула спичкой.

Я чувствовал себя настолько отдохнувшим, что решил открыть банку томатного сока и прополоскать кишечник. Прибавив звук, я вышел на кухню.

На братишку навесила камень она,

Пой, рикети-тикети-тин,

Чтобы он побыстрее добрался до дна,

Пой, рикети-тикети-тин,

И никто его там не искал,

Так мальчишка бесследно пропал.

Я поймал себя на том, что тихонько посмеиваюсь.

А однажды зимой, от безделья томясь,

Пой, рикети-тикети-тин,

За второго братишку злодейка взялась,

Пой, рикети-тикети-тин,

На кусочки его изрубила

И бифштексом народ угостила.

Мысли о Медли не выходили у меня из головы. Почему я не могу принять его таким, каким он представляется другим людям? Человека не убивают без причины, — конечно, если убийца не маньяк, а Медли не казался мне маньяком. Тогда почему он считал необходимым уничтожить именно Курта Стиффлера?… А впрочем, почему я должен решать головоломки в свободное от работы время? Прочь, прочь, Джон Медли! Оставь меня в покое до завтрашнего дня, когда я начну всё заново.

Некоторое время я лежал, слушая музыку. Закончилась баллада, за ней последовала не менее жизнерадостная безделушка под названием «Родной город», в которой помимо других колоритных типов рассказывалось об аптекаре, убившем тещу и размоловшем в порошок её косточки.

И он зарыл тот порошок

Так глубоко, как только смог.

После песен Лернера другие пластинки показались мне пресными. Вскоре я почувствовал, что меня клонит в сон, однако времени поспать уже не оставалось. Часы показывали тридцать пять первого.

Зазвонил телефон.

— Извини, Фрэнк, — услышал я голос Гарри, — лучше бы тебе подъехать.

— Понял, — сказал я. — Она отключилась.

— Нет, отключаться она, похоже, не собирается. Но… как бы это сказать… В общем, боюсь, она затеет скандал с одной парочкой. У неё такое агрессивное настроение. В данную минуту она в сортире, поэтому я тебе и звоню.

— Выезжаю, — сказал я. — Спасибо, Гарри.

Я надел пиджак и вышел из дома. Прежде чем сесть в машину, я глянул на луну. Сейчас она казалась чуть больше и круглее, чем пару часов назад. Наверно оттого что передвинулась из зенита ближе к горизонту. Почему-то перед моим мысленным взором возникло мягкое, льстивое, улыбчивое лицо Джона Медли. Может быть, я одержим навязчивой идеей?

4. Джон Медли

Как часто бывает во сне, какая-то часть моего мозга сознает, что это сновидение, но проку от такого сознания нет. Страшный сон продолжается, возможно, он длится всего мгновение, но это мгновение кажется вечностью.

Диерда, Диерда, возлюбленная моя! Всегда, всегда Диерда!

Боже, я молюсь, чтобы душа её обреталась в мире и покое. Она с Тобой. Сделай так, чтобы она обрела покой и в моих снах. Разве я ревностно не служил Тебе, не являлся твоим орудием в мирских делах, когда Ты призывал меня. Через меня Ты творишь милосердие. Когда же, о Господи, коснется и меня Твоя милосердная длань? Если по мысли Твоей время моего земного существования ещё не завершилось, спаси меня от этих снов, этих исчадий ада, терзающих меня по ночам. Сколько раз дьявол будет заставлять меня снова и снова убивать Диерду? Как долго Ты позволишь ему издеваться над рабом Твоим?

Сегодня ночью мое оружие — пистолет. Я поднес его к её затылку, когда она, ни о чем не подозревая, смотрела в окно. Я нажал на спусковой крючок, и меня оглушил звук выстрела. Я увидел крошечное отверстие в её голове, куда вошла пуля. Но она продолжала стоять.

Потом обернулась, и я увидел, что у неё снесено лицо. Теперь оно — кровавый овал с глазами, один из которых смотрел на меня, а другой — невероятно, невозможно, ужасно! — болтался на ниточке. Ее безгубый рот был открыт, из него неслись дикие, животные вопли.

Я знал, что это сон, что реальность не такова, но мне казалось, что кошмар продолжается вечно.

Спасибо тебе, Господи, что всё оказалось плодом моего больного воображения. Сон исчез. Диерда исчезла…

Лежа в постели с открытыми глазами, я слышал, как часы в гостиной пробили один раз. Который час? Половина, но какого именно часа? А впрочем, какое значение имело для меня время? Возможно, удар означал час ночи, но мне думалось, что это не так.

После одиночного боя часов я обычно включаю свет, хотя иногда лежу в темноте, ожидая следующего получаса. Сегодня я свет не зажег — не исключено, что полицейские, хотя, по всей видимости, они ни о чем не догадываются, наблюдают за домом. Заметив, что я лежу без сна, они могут подумать, что причиной бессонницы является чувство вины или страх. В действительности же я не вижу вины в том, что убил Курта Стиффлера.

Я совершенно уверен, что полиция не может серьезно подозревать меня в убийстве этого парня. Но чтобы у них не зародилось и тени сомнения, чтобы они не докучали мне расспросами, сегодня ночью в моей спальне свет не горел.

Чтобы скоротать время, я начал мысленно перебирать события, произошедшие во вторник вечером.

Я не допустил ни одной оплошности, не оставил никаких следов. Не считая, конечно, того факта, что труп лежал у меня на заднем дворике. Однако само по себе это обстоятельство при полном отсутствии других улик могло говорить лишь в пользу моей невиновности. Неужели, спросят они себя, убийца оставил тело жертвы возле дома, когда мог без хлопот перевезти его в другое место? Не забывайте, в его распоряжении была целая ночь! И действительно, почему я оставил покойника у себя? Что заставило меня изменить первоначальное намерение погрузить тело в машину и сбросить где-нибудь возле железнодорожной насыпи? Странно, но данное обстоятельство вспоминается мне словно сквозь пелену тумана, и ответить на этот вопрос я не могу. Да, к сожалению, не могу. Остальные мои рассуждения и поступки сохранились у меня в памяти очень четко.

Никто не видел, как я входил в убогий дом, где он жил. Я никого не встретил ни в вестибюле, ни на лестнице. Ни одна живая душа не появилась поблизости, когда я стучал в дверь его квартиры. Свидетелей нашего разговора не было. Так же безлюдно было вокруг, когда несколькими минутами позже мы уходили из дома. А в этой грязной, жалкой, крохотной квартире, где проживало пять человек, я не оставил следов своего присутствия. Ни единого отпечатка пальца. Я не прикоснулся ни к одному предмету, не считая, конечно, руки Стиффлера, которую пожал при встрече. Возможно, кто-то видел, как мы прошли небольшое расстояние до того места, где я оставил свой автомобиль, но опознать меня или дать хотя бы примерное описание моей внешности не мог никто. В этом я не сомневался.

Подъехав к своему дому, я первым делом бросил взгляд на жилище Армстронгов и убедился, что оно погружено во тьму. Миссис Армстронг и её дочь — весьма привлекательная рыжеволосая молодая особа — отправились в кинотеатр. А они, мои ближайшие соседи, были единственными, кто мог заметить или вспомнить, что в этот вечер я куда-то уезжал.

Если мою машину видели другие то разглядеть в темноте, находился ли в ней кто-либо кроме меня, было невозможно. Я проехал прямо под навес вылез из машины и прошёл в дом через внутреннюю дверь. Согласен, я шел на определенный риск, заявляя полицейским, что весь вечер провел дома. Мой отъезд мог кто-нибудь заметить, но разве не свойственно человеку забывать о несущественных мелочах, а потом их вспоминать? «Ах, действительно, у меня кончились сигареты, вот и пришлось съездить за ними на Бродвей». И я на самом деле по пути к Стиффлеру заехал к знакомому продавцу так что он подтвердит, что видел меня.

Дома я вел себя чрезвычайно осторожно, настолько осторожно, что запоминал все, к чему прикасался мой гость. Следов его присутствия у меня не должно было остаться. Это требование было наиважнейшим.

Я ждал полчаса и только затем убил его. Я рассчитывал протянуть ещё некоторое время в надежде, что вот-вот в небе послышится рев самолета или где-нибудь поблизости загромыхает грузовик. Убедившись, что Армстронги ещё не вернулись, я решил более не тянуть. Другие соседи живут на значительном расстоянии от меня, и вероятность, что они услышат выстрел или хотя бы определят направление, откуда он донесся, была чрезвычайно мала.

Бумажной салфеткой я поймал несколько капель крови, которые чуть не упали на пол. Потом оттащил Курта во двор. Именно в этот момент Армстронги подъехали к своему дому, но я находился в тени вяза и оставался там, пока они не скрылись в дверях.

Остальное оказалось делом несложным. Я тщательно обтер предметы, которые он трогал, и несколько раз прикоснулся к ним, чтобы они не выглядели подозрительно чистыми. Разведя в камине огонь — он горел минут десять, не больше, — я бросил туда бумажник Стиффлера и салфетку со следами крови. Потом тщательно вычистил камин, а пепел спустил в туалет.

Придерживаясь аллеи, я прошел два квартала, прежде чем остановиться перед приглянувшимся мне мусорным контейнером. В него я бросил пистолет. Это был надежный способ избавиться от главной улики. На нашей улице мусорные контейнеры забирают утром по средам, а значит, пистолет будет уже на свалке, совсем в другой части Рода, ещё до того, как я обнаружу труп и сообщу о находке в полицию. Даже если позднее его найдут — мусорщик может заметить оружие при разгрузке контейнера, — полиция будет не в состоянии связать его со мной.

Бросить пистолет в контейнер мог любой.

На обратном пути к дому мне пришлось пойти на риск — самый, пожалуй, значительный во всем эпизоде хотя в целом не такой уж страшный. Но он был неизбежен. Я ненадолго включил фонарик, чтобы убедиться, что тело лежит в естественной позе, без признаков того, что его доставили сюда из другого места, — к примеру, из моего дома. Когда я его тащил, то обхватил туловище руками, а ноги волочились по земле. Грунт во дворике очень твердый, и никаких следов на его поверхности я не заметил.

Вернувшись в дом, я, не зажигая свет, забрался в постель и начал перебирать в уме все подробности, чтобы ещё раз убедиться, что ничего не упущено из вида. Я допускал, что не всё может выйти так, как задумано, в мелочах я мог чего-то недоглядеть. Однако действительность превзошла все ожидания. Всё получилось в высшей степени удачно.

Не это ли убедительное доказательство того, что я правильно понял волю Всевышнего, хотя знак, поданный Им, был на этот раз не таким определенным и ясным, как прежде.

5. Уолтер Петтиджон

Я всегда приезжаю в управление до начала работы, а в это утро, в четверг, явился раньше обычного. Расследование дела Стиффлера не продвинулось ни на шаг, ребятам не удалось найти ни одной зацепки. Потому-то мне и хотелось ещё раз перечитать их донесение, чтобы рекомендовать тот или иной путь действий.

Когда я проходил мимо Кармоди, дежурного на телефоне, он сказал: «Доброе утро, кэп!», как говорит всегда, если не слишком занят. Я на минутку задержался возле него:

— Какие новости, сержант?

— Поножовщина в Саут-Сайде сразу после полуночи. Под контролем. Хулиган с ножом задержан. Два ограбления на Спидвее. По почерку те же громилы, что раздели Стоуна. На этот раз их добыча оказалась мизерной. Вот, пожалуй, и все, если не считать избиения прохожего на Мейер-стрит.

Нападение на людей на Мейер-стрит — дело зауряднейшее. Эта часть города буквально кишит мелкой уличной шпаной, главным образом неграми и мексиканцами.

— По делу Стиффлера ничего нового?

Кармоди покачал головой. Затем, услышав требовательный сигнал зуммера, поднял трубку.

Конечно, я и не ожидал особых новостей. Ночью продолжают расследование лишь в редких, исключительных обстоятельствах. Тем не менее, всегда есть вероятность, что обнаружатся новые, пусть даже маловажные факты.

Верхним в корзине для входящей документации лежало донесение лейтенанта Шредера. В нем говорилось, патрульная машина номер восемь продолжала вести наблюдение за домом Медли вечером и ночью через определенные интервалы. В 21.20 дом был погружен в темноте, а автомобиль владельца стоял под навесом. В 22.10 у Медли горел свет, а все дальнейшие проверки в 00.40 и позднее в течение ночи, подтверждали, что машина на месте, а свет в доме погашен. Пока всё соответствовало тому, что Медли сказал Фрэнку и Рыжику, — вечером он намеревался пойти в шахматный клуб. Признаться я до сих пор удивляюсь, что согласился с предложением Фрэнка держать дом Медли под наблюдением. Судя по тому что я слышал о Джоне Медли, он вне подозрений. У Фрэнка время от времени возникают нелепые идеи.

Следующим документом было донесение Фрэнка Рамоса. Ничего ценного в нем не было. Там же лежало донесение о Медли, составленное Джеем Бирном, но его я уже читал.

Оставалось несколько минут до того, как в управлении начнут появляться сотрудники. Первым пришел Рыжик. Ферн Кахэн — отличный парень, гениальным его не назовешь, но он трудяга и не отрывается от реальности. Я предпочел бы иметь ещё одного такого, чем трех умников вроде Рамоса. Ничего не могу с собой поделать, но не лежит у меня душа к Фрэнку. И совсем не из-за предубеждения против мексиканцев. Наоборот, я считаю совершенно необходимым иметь нескольких мексиканцев среди сотрудников. В Тусоне велика доля испаноязычного населения, и никто не умеет вести с ними дела успешнее, чем люди их же племени. Не возражаю я и против того, чтобы детектив имел более обширное образование, чем требуется для работы. Впрочем, причиной моей неприязни является всё же сочетание этих двух особенностей — мексиканской крови и излишней образованности, которой он определенной степени даже бравирует.

Я кивнул Рыжику и сказал, чтобы он присаживался. Сделав несколько записей, я отложил блокнот в сторону. Потом сказал:

— Итак, Рыжик, прежде чем появится Фрэнк. Каково твое личное мнение о происшедшем?

— Что конкретно вы имеете в виду, кэп?

— Я только что прочел отчет Фрэнка. Конечно, это отчет о вашей общей работе, но писал его Фрэнк. Ты со всем согласен?

— Я Факты изложены верно. Думаю только, он слишком уж интересуется этим Медли.

— Согласен, — сказал я. — А у тебя какое впечатление о Медли? Личное впечатление, так сказать.

— Безобидный старикашка. С некоторыми причудами. Черт побери, какая может быть связь между ним и Стиффлером? Кем бы ни был убийца, прикончили парня в машине — я, по крайней мере, так думаю. Потребовалось избавиться от тела, и для этого выбрали задний дворик Медли.

Я постучал пальцем по отчету:

— Здесь ни слова о мотиве преступления. Какие у тебя соображения?

Рыжик чиркнул спичкой о ноготь большого пальца и закурил:

— Тут полная неясность, кэп. Если судить по фактам, которыми мы располагаем, причины не существует. Черт побери, может, его просто ограбили? Преступник в принципе мог вообще его не знать. Ну, скажем, Стиффлер решил пройтись. Завернул в таверну и…

Я перебил его:

— Отец Трент говорит, что после аварии он не орал в рот ни капли. Да и раньше этим не увлекался.

— Парень мог передумать и освежиться пивком во время прогулки. Попу об этом он, естественно, не докладывал. Да и убийца мог натолкнуться на него где-нибудь в другом месте и незаметно увязаться за ним. Или предложить подвезти. Правильно, больших денег при нем не было, но убийца думал иначе, потому что одет Стиффлер был прилично. В общем, ничего, кроме ограбления, мне в голову не приходит. А разве прежде у нас было мало подобных случаев — ограбление и убийство? Не понимаю, зачем ломать голову?

— Выстрел в затылок — это не совсем обычно, Рыжик.

— Да нет, могло быть и такое. Предположим, я собрался ограбить прохожего. Тычу в него пистолетом и приказываю повернуться спиной, чтоб удобней было пошарить в его карманах. Пистолет я приставил к затылку или шее он это чувствует, но потом вдруг круто оборачивается. Кто знает, может, он хочет нейтрализовать меня приемом дзюдо, а я от неожиданности нажимаю на спусковой крючок. Если курок взведен, то — бах! — и человека нет.

Я сказал:

— Последний вариант мне нравится меньше. Стиффлер был слабаком, вряд ли он решился бы оказать сопротивление.

— Если забыть об одной вещи — его самочувствие и настроение. Ему было плевать, что с ним случится. Наверное, он только и мечтал поскорее отправиться на тот свет. Однако он был католиком, и самоубийство ему было противопоказано. Ангелы не пустили бы его на небеса.

Я нахмурился. Рыжик не такой стопроцентный атеист, как Рамос, и всё же временами он слишком легкомысленно высказывается о вещах, для большинства священных. Я ничего не имею против католиков, хотя сам протестант и вдобавок церковный староста. Вопрос о самоубийстве католические догматы трактуют в таком же правильном свете, что и наше вероучение. Жизнь — дар божий, и бросаться им под воздействием минутного импульса недопустимо.

Думаю, Рыжик почувствовал направление моих мыслей, потому что он сказал:

— Извините, кэп. — После этого он переменил тему разговора. Глянув на часы, он спросил: — Фрэнк не звонил, что задерживается? Уже десять минут десятого.

Я как раз собрался дать отрицательный ответ, когда отворилась дверь и вошел Фрэнк. Он сказал:

— Доброе утро, кэп. Извините, что немного опоздал.

Я посмотрел на него — Фрэнк определенно недоспал. Его глаза были усталыми и какими-то тусклыми, лицо осунулось. Так, по крайней мере, мне показалось. По лицу мексиканца трудно определенно судить о том, что он чувствует в тот или иной момент. Тем не менее, я вряд ли ошибался, что мой подчиненный накануне здорово перебрал и сегодня утром с трудом поднялся с постели.

Я заметил, что Рыжик тоже смотрит на него. «Интересно, — подумал я, — знал ли он, что Фрэнк напьется после того, как они расстались в конце рабочего дня?» Возможно, мне следовало сделать ему замечание, но я промолчал. Я просто сказал:

— Мы как раз обсуждаем дело Стиффлера. И я, и Рыжик согласны, что подозревать Медли нет оснований. Думаю, ты не прав.

Фрэнк пожал плечами:

— Не стану спорить. Такое случалось и ранее. У нас нет ни одной серьезной улики ни против Медли, ни против кого-либо другого. Какие новости от медэксперта? Вчера Реберн всё отделывался отговорками, а без результатов вскрытия мы недалеко продвинемся.

— Он обещал, что займется вскрытием сегодня утром. Сейчас поинтересуюсь, остаются ли в силе его слова. — Я поднял трубку и набрал номер. — Он как раз потрошит Стиффлера — так говорит его помощник. Скоро узнаем, что ему удалось обнаружить.

— Что бы мы делали без нашего дорогого и любимого доктора Реберна? — сказал Фрэнк.

— Можно и без издевки, — холодно заметил я. — Док Реберн — занятой человек. Ну ладно, я кое-что здесь записал, но чем ты сам предполагаешь заняться сегодня?

Фрэнк сказал:

— Прежде чем мы дойдем до планов на день, я хочу спросить — не думаете ли вы, что история со Стиффлером уходит корнями в Мексику? Что началась она четыре месяца назад? Там у него мог быть враг, который последовал за ним в Тусон и здесь с ним расправился.

Я кивком указал на блокнот:

— Я тоже об этом думал. Вероятность невелика, но мы не обойдем её своим вниманием.

— Теперь относительно Медли. Он утверждает, что живет здесь шесть с половиной лет. Не проверить ли, что он представлял собой до переезда в Тусон? Не было ли у него судимостей? Откуда нам знать.

— Но это нелепо, Фрэнк, — возразил я. — Даже если он привлекался к суду, что из того? Какие у него могли быть мотивы желать смерти Стиффлеру?

Фрэнк снова пожал плечами:

— Никто из тех людей, с которыми мы беседовали, не имеет мотива. А в общем, согласен, не стоит, видимо, копать так глубоко.

Я сказал:

— Смысл был бы, если бы между ними существовала хоть какая-то связь. Но ничто не указывает на то, что они были знакомы. Сегодня вы снова будете у Медли?

— Непременно. Но прежде следует ознакомиться с информацией Реберна.

Я согласно кивнул:

— Думаю, к полудню что-то уже будет известно. Позвони, я сообщу тебе о результатах вскрытия. Ты едешь в строительную фирму?

— Сегодня это будет наш первый шаг, — ответил Фрэнк. — Я звонил Хоффману, боссу Стиффлера. Он обещал ждать нас на стройплощадке примерно до десяти утра. Надо не упустить его.

Как всегда, Фрэнк слишком много работал языком. Я не хотел, чтобы он считал себя главным в их связке. Поэтому, глянув на Кахэна, спросил:

— Сколько времени вы собираетесь там провести?

Рыжик сказал:

— Зависит от обстоятельств. Если у него было много знакомых, опрос может занять всё утро. Или даже день. Фрэнк, Хоффман не сказал тебе, сколько народу работает в его фирме?

— Человек сорок — пятьдесят. Но большинство простые работяги, вряд ли они вообще были знакомы со Стиффлером. Тот работал в конторе, с ними почти не общался.

— Разве он не был учетчиком? — поинтересовался я.

— Нет. Хоффман держит для этого мальчишку. Похоже он старался по возможности облегчить работу Курту. То ли видел в нем оказавшегося в беде соотечественника то ли просто отец Трент просил не перегружать парня. Так или иначе, Курт был связан только с теми, кто работал в конторе. Думаю, навести о нем справки не займет много времени. Утра хватит.

— А дальше? — спросил я, подумав, что у них останется ещё больше половины дня.

— Если откопаем что-нибудь стоящее, сразу позвоним вам. А впрочем, звонить будем в любом случае — надо же узнать, что показало вскрытие. Если нас постигнет неудача, имеет смысл обыскать дом Медли и повнимательней следовать прилегающую к нему территорию. Вчера у нас просто не было времени для тщательного осмотра, мы ознакомились только с тем, что бросалось в глаза. Что же касается соседей, то почти никого не было дома.

Я слегка нахмурился, сообразив, что Фрэнк снова выступает в первой роли, отодвинув Рыжика на задний план. Я часто размышляю о том, не лучше ли Фрэнку работать в паре с кем-нибудь не таким простодушным, как Рыжик, с партнером, который умел бы поставить его на место или, как говорится, время от времени давал бы ему по ушам.

Сегодня он был особенно настырным, желая, видимо, замаскировать свое похмелье.

— Не возражаю, — сказал я. — Значит, договорились.

Они поднялись и направились к выходу. В дверях Рыжик обернулся и подмигнул мне. Прежде чем я успел сообразить, что он имел в виду, он уже вышел из кабинета.

Я нажал на кнопку звонка и велел Кармоди направить ко мне Гарри и Пола.

— Что вам известно о деле Стиффлера? — спросил я, когда они уселись напротив меня.

Пол Гейслер сказал:

— Только то, что напечатано в утренних газетах.

Гарри Уайт добавил:

— У меня информации не больше.

— Здесь последние сведения, — сказал я, пододвигая папку в их сторону. — Ознакомьтесь, прежде чем выехать на место. Надо проверить не только Кэмпбелл-стрит, но и прилегающую к ней аллею. Обойти дома в радиусе трех-четырех кварталов от жилища Медли.

Пол сказал:

— На восточной стороне аллеи нет домов. То есть жилых домов. Там какая-то мастерская, где делают тенты. Но вечерами они не работают.

— Работают или нет, с ними тоже побеседуйте. Кто-нибудь мог засидеться допоздна. Конечно, жилые дома важнее. Нас интересует вторник — вечер и ночь. Спрашивайте, не видели ли по соседству подозрительных личностей или припаркованных автомобилей, не принадлежащих местным жителям. Кто-нибудь мог слышать выстрел. Пусть люди постараются вспомнить звук, напоминающим выстрел, даже если тогда им показалось, что это автомобильный выхлоп.

— Понятно. Что еще, кэп? — Пол потянулся за папкой и положил её себе на колени.

— Расспросите соседей, знал ли кто-нибудь из них Курта Стиффлера или, может быть, видел его раньше в этом районе. Покажите им этот снимок. — Я выдвинул ящик стола и, достав небольшую фотографию, передал её Полу. — Это копия фотографии на его паспорте. Единственное, что нам удалось обнаружить. Не шедевр, но лучше, чем посмертное фото.

— А словесный портрет? — спросил Гарри. — Главное, как он был одет во вторник вечером.

— Описание в деле. Ещё вопросы есть?

— Насчет того типа, во дворе которого был найден труп. Медли, кажется. О нем наводить справки у соседей?

— Да, Медли, — сказал я. — Джон Медли. Полагаю полезно будет узнать, что думают о нем люди. Между прочим, он утверждает, что во вторник весь вечер был дома. Говорит, что выключил свет и лег спать около полуночи. Неплохо бы найти человека, который подтвердит его слова. — Немного подумав, я добавил: — Или опровергнет.

Гарри привстал было, затем снова плюхнулся на стул.

— Наверное, это тоже есть в деле, — сказал он, — но раз уж мы здесь, лучше спросить. Кто-нибудь проверял мусорные контейнеры в том квартале? Убийца мог выбросить револьвер в один из них.

Я сказал:

— Вчера во второй половине дня я звонил в службу уборки города. Там сказали, что с аллеи, которая нас интересует, контейнеры вывезли ещё утром. Мусор выгрузили и утрамбовали бульдозером. Чтобы его заново вскопать, дюжине здоровых мужиков нужно работать неделю, не меньше.

— Но игра стоит свеч.

— Хорошо. Предположим, револьвер найден. Что дальше? Думаете, он приведет нас к убийце? Если бы существовала подобная опасность, преступник никогда не бросил бы оружие в контейнер.

Мои слова звучали логично, хотя я не стал добавлять, что именно в этом пункте подстраховался у начальства. Шеф согласился, что поиски и даже обнаружение револьвера не стоят тех усилий и денежных затрат, которые потребуются для проведения этой операции.

Потом я занялся делами, не относящимися к Курту Стиффлеру. Раздался телефонный звонок. Я поднял трубку и услышал голос жены:

— Я вспомнила интересную вещь. Вечером я сказала, что мы где-то уже слышали фамилию Медли и что я в этом уверена. Так вот, как всегда, я оказалась права. Вспомнила и всё проверила по документам.

— Ну и где же?

— Его фамилия стоит на одной из официальных бумаг, хранящихся у нас. Именно у него мы купили наш дом.

— У тебя что-то с головой, Этель, — сказал я. — Дом мы строили сами, ни у кого не покупали.

— Я имела в виду участок, на котором стоит дом. Конечно, ты купил его через своего приятеля — не помню, как его зовут, — но Медли указан в бумагах как владелец земли. В общем, я была уверена, что где-то встречала эту фамилию.

— Черт побери, — сказал я. — Покупкой участка занимался Джерри, я даже ни разу не встретился с продавшим его человеком. Может, его фамилия и была упомянута, но в памяти у меня она не отложилась. Спасибо, дорогая, за интересную информацию.

Это обстоятельство вызвало у меня желание встретиться с Медли.

6. Фрэнк Рамос

Когда мы подошли к гаражу, Рыжик спросил.

— Кто поведет машину — ты или я?

Я сказал:

— Вчера за руль первым сел ты. Сегодня моя очередь.

— Потребуется полчаса, не меньше, чтобы туда добраться. В это время ты мог бы вздремнуть, Фрэнк. Видно, ты вчера здорово перебрал.

— Поведу я. — Мой тон не терпел возражений.

Черт возьми, если у меня такой жуткий вид, кэп Петтиджон тоже, наверное, что-то заметил. Хорошо, что промолчал, не стал выговаривать мне. А то пришлось бы выложить всю правду, хотя положение дел в моей семье не касается ни его, ни Рыжика.

Слава Богу, Алиса не часто напивается до такого скотского состояния. Впрочем, стоит ли славить за это Бога. Конечно, истинный христианин благодарит Господа, даже если, отрезав одну ногу, ему оставили вторую. Однако я не принадлежу к подобной категории людей. Как говорит пыжик, простите, я не такая девочка.

Когда мы пересекли Шестую авеню, Рыжик сказал:

— Давай остановимся и выпьем по чашечке кофе. Может, тебе полегчает.

— Черт побери, со мной всё в порядке, оставь меня в покое.

— Раз ты такой раздражительный, Фрэнк, тем более следует остановиться. Если от кофе тебе не станет легче, то поможет пара хороших зуботычин.

Я выдавил из себя улыбку:

— Что ж, может, и поможет, хотя для зуботычин у меня неподходящее настроение. Ладно, Рыжик, твоя взяла.

Я чувствую себя погано, пребываю в раздражении, но вымещать зло на тебе мне никто не давал права. Извини.

— Тебе следовало выместить его на кэпе. Проклятый лицемер!

— Согласен. Только боюсь, потом мне всё время хотелось бы есть.

— Понятное дело. А теперь, когда мы объяснились начистоту, может, все-таки остановимся? Не знаю как ты, а я не откажусь от кофе.

— Не помешает и мне, — ответил я.

Нам принесли черного кофе. Это, конечно, не спасение для человека, который спал всего пару часов. Тем не менее, кофе взбадривает, и я почувствовал это на себе.

Когда мы вернулись в машину, я даже не стал спорить кому вести. После остановки право вождения автоматически перешло к Рыжику.

Мысленно я постоянно возвращался к минувшему вечеру, пытаясь решить, есть ли у меня возможность избежать громкого скандала. Думаю, такой возможности не было когда она, напившись, теряет человеческий облик единственный способ привести её в чувство — всыпать так чтобы она надолго запомнила. Но это теоретически, я так, ни разу не поступал. Если бы я её ударил, хоть пальцем до неё дотронулся, она ушла бы немедленно. Иными словами, наша совместная жизнь прекратилась бы.

Есть женщины, которые в подобных случаях остаются с мужьями. С Алисой всё иначе. У неё своенравный характер. Когда в бытность простым патрульным я мерил шагами мостовую на Мейер-стрит, мне не раз доводилось видеть избитых жен-пьянчужек. Иногда рукоприкладство приносило положительные результаты. Женщины прекращали пить, и семьи не распадались.

В моей семье главная проблема в том, что мы с Алисой относимся к различным расам. Я даже не могу пригрозить — она немедленно отвечает на вызов, и мне приходится Давать задний ход. Если же от угроз перейти к действиям, то между нами будет всё кончено. Это точно. Не исключаю, что, если бы её муж был англо, он мог бы отлупить её без серьезных осложнений. Забавно, но иногда в разгар ссоры мне кажется, что Алиса даже желает, чтобы я двинул ей по физиономии. Однако я уверен, так же как в том, что меня зовут Фрэнк Рамос, что потом она возненавидит меня на всю оставшуюся жизнь.

На строительной площадке сооружалась новая школа. Здание было наполовину закончено и в архитектурном отношении обещало стать маленьким шедевром.

Зиг Хоффман — в Германии он, наверное, пользовался полным именем — Зигмунд или Зигфрид, но здесь с самого начала подписывался просто Зиг — всегда строил надежные и красивые здания. Говорят, он отказывается участвовать в конкурсе строительных фирм, если ему не нравится планировка здания или технические условия.

Домик из гофрированного железа на краю площадки был конторой. В помещении не было перегородок, и внутри оно казалось больше, чем снаружи. Четыре письменных стола стояли на значительном расстоянии друг от друга. За одним сидела стенографистка, за другим белокурый парнишка лет семнадцати. Третий стол был свободен. Сам мистер Хоффман разместился в углу помещения, где изучал какой-то чертеж. Под потолком, дребезжа и посвистывая, крутился вентилятор.

С Хоффманом и я, и Рыжик знакомы. Мы встречались с ним несколько раз чуть больше года назад, когда расследовали кражу со взломом в его главном офисе в деловом центре города. Преступники вынесли небольшой сейф вместе с содержимым — примерно двумя тысячами долларов. Спустя пару дней вскрытый сейф был найден в пустыне. Однако денег так и не удалось обнаружить, а преступники благополучно скрылись. Мы выяснили лишь, кем они были, вернее, узнали фамилии, под которыми они в течение четырех дней проживали в отеле на Оракл-роуд. Иметь дело с мистером Хоффманом было приятно — он не размахивал кулаками, не поносил полицию за «вопиющую некомпетентность». Другие делают это сплошь и рядом.

Он заметил нас, только когда мы остановились возле его стола. Хоффман — коротышка не выше пяти футов. Фигурой он напоминает бочонок. На его блестящей лысой голове сохранился лишь венчик волос, зато брови на редкость густые. Они выступают вперед чуть ли не на дюйм, придавая глазам устрашающий вид. В действительно же Хоффман не более свиреп, чем Санта Клаус. Его можно запросто обмануть во всем, что не касается строительных проектов.

— Привет, ребята, — сказал он, указывая на стулья у стены. — Подвиньте их и располагайтесь с удобствами. Извините, забыл, как вас зовут.

Мы представились. Я сказал:

— Мы хотим переговорить со всеми, кто был знаком с Куртом, мистер Хоффман. А раз вы собираетесь уходить, с вас и начнем.

— Я останусь здесь столько времени, сколько вам потребуется. Спрашивайте.

— Спасибо, — сказал я. — Прежде всего, правильно ли я понял по телефону, что в последний раз вы видели Курта в пять вечера во вторник, когда он уходил с работы?

— В пять или несколькими минутами позднее. Во вторник я приехал в контору, когда все уже собирались расходиться по домам. Я не пришел бы, но мне нужны были кое-какие бумаги, а они находились здесь. Я воспользовался приходом, чтобы ознакомиться с графиком работ информацией учетчика и прочими текущими делами. В общем, пробыл я здесь примерно полчаса и уехал в половине шестого.

— А остальные ушли в пять? В то же время, что и Курт?

Он кивнул.

— Значит, Курта вы видели в последний раз, когда он выходил за дверь?

— Нет. В последний раз я видел его несколькими минутами позднее. Я подошел к окну, возле которого у нас картотека, и увидел, что он стоит на автобусной остановке.

— Один?

— Кроме него там стояло ещё человек пять. Большая часть моих сотрудников ездит на работу на своих машинах, но человек двенадцать пользуются автобусом.

— Кого-нибудь из ожидавших вы могли бы узнать?

Хоффман задумался:

— Вряд ли. Я бросил в окно мимолетный взгляд, хотя обратил внимание, что Курт стоит отдельно от других.

— В этом не было ничего необычного, мистер Хоффман? — спросил я. — Я хочу сказать, он всегда держался особняком?

— После несчастного случая, когда погибла его семья, — да, — ответил Хоффман. — Он напоминал мне зомби, избегавшего людей, когда только можно. Даже в столовой усаживался один и никогда не вступал в разговоры с сотрудниками. Не то чтобы он был груб с людьми, просто абсолютно безучастен, безразличен. Хотел, чтобы его оставили в покое. Курт и прежде был замкнут и застенчив. Он не вступал в близкие отношения с рабочими, хотя легко находил общий язык с конторскими служащими. Его общение с людьми, с которыми он вместе работал, ограничивалось служебным временем. Никто из сотрудников не заходил к Курту домой, не был знаком с его семьей.

— Не мог ли он, — спросил я, хотя сам в это не верил, — стесняться своей жены-мексиканки?

— С чего бы ему её стесняться?

Я оставил его вопрос без ответа и спросил:

— Вы собираетесь взять кого-то на его место?

— Не знаю. Пока не думал.

Я сказал:

— Если бы в подобном сотруднике ощущалась острая необходимость, вы бы уже наверняка начали подыскивать человека. Не держали ли вы Курта Стиффлера просто по доброте душевной? Потому что он ваш соотечественник, прихожанин той же церкви и вообще был в трудном положении?

— Той же церкви? Но я лютеранин, хотя отец Трент мой друг. Кстати, именно он и сказал мне, что Курту для получения визы нужна гарантия трудоустройства. Я подумал, что смогу его использовать.

Я сказал:

— Спасибо, ваши показания весьма ценны.

Потом я подумал, зачем, собственно, мне понадобилось задавать последний вопрос. Ответ на него никоим образом не мог отразиться на ходе расследования. Фактически я узнал только то, о чем догадывался и раньше: Курт, по существу, не был нужен своему работодателю, и тот держал его из элементарной человеческой жалости.

Обернувшись к Рыжику, я спросил, нет ли у него вопросов. Получив отрицательный ответ, я сказал Хоффману, что он свободен. Опрос служащих мог дать некоторую дополнительную информацию, которую мы не получили от их босса.

Я посоветовался с Рыжиком, с кого начать — с прораба или вернуться в контору и задать пару вопросов стенографистке и посыльному.

Он сказал:

— Начнем с конторы, Фрэнк. Там получим полный список рабочих. Всё равно придется разговаривать с каждым, а благодаря списку будем знать, что никого не пропустили.

Предложение было толковым. Надо отдать Рыжику должное — время от времени в голове у него рождаются здравые мысли. Стенографистка сидела около двери, к ней первой мы и обратились. Мы придвинули два стула и, представившись, сразу перешли к делу.

Рода Стерн, так её звали, была не из тех, чьи фотографии вешают на стену для украшения помещения. Невысокая, коренастая, она носила очки с толстыми стеклами, вставленными в замысловатую оправу. Я дал бы ей лет тридцать шесть — тридцать семь. Она обильно потела.

Жара, вполне терпимая по моим понятиям (менее девяноста по Фаренгейту), была ей явно не на пользу. Интересно, что она собирается делать, когда температура подпрыгнет до ста десяти?

Я поинтересовался, давно ли она живет в Тусоне. Уже шесть месяцев, приехала в ноябре из Миннеаполиса.

Курт Стиффлер? Он нравился ей, но был таким тихим и робким, что трудно сказать о нем что-то определенное Она полагает, что застенчивость объяснялась слабым знанием английского.

Рыжик спросил:

— Во вторник вы вернулись домой автобусом или на своей машине?

— Собственной машины у меня нет. Но мистер Вон наш прораб, живет в квартале от дома, где я снимаю комнату, и обычно отвозит меня с работы. Во вторник я ехала с ним.

— Вы уехали до или после Курта?

— Практически одновременно. Я шла с ним до двери, только он повернул в сторону автобусной остановки, а я — в противоположную. Больше я его не видела.

— Когда вы с прорабом выезжали со стоянки на улицу, автобус уже уехал? Курта и других пассажиров на остановке не было?

— Не знаю. Чтобы сократить расстояние, мистер Вон всегда выезжает с другой стороны, через Бикман-стрит. Мимо автобусной остановки мы не проезжали.

Я не видел особого смысла в вопросах Рыжика, думаю, сам он тоже его не видел. Возможно, на этот раз он просто решил активней участвовать в расследовании.

Я спросил:

— У вас есть список рабочих, занятых на строительстве? Мы хотим поговорить с каждым из них хотя бы пару минут.

Она ненадолго задумалась:

— Да, я могу дать вам список лиц, отметившихся на работе во вторник. Этот экземпляр предназначался для Курта.

Из стоявшей возле стола корзины для бумаг она достала черновой бланк, на котором были напечатаны фамилии рабочих. Количество часов, отработанных каждым, было проставлено аккуратным почерком с характерным для немецкого языка написанием букв.

— Вот он.

— Спасибо, — сказал я, опуская список в карман. — Обратно он вам не требуется?

— Не требуется. Курт заполнял такие списки по отметкам, сделанным самими рабочими. Потом я печатала их в трех экземплярах — один подшивался в дело, второй шел к учетчикам, последний предназначался для босса.

— А теперь их заполняет вон тот молодой человек? — Движением головы я указал на парнишку, сидевшего позади нее.

— Нет, теперь я просто печатаю их по отметкам в журнале явки на работу.

— Если всё так просто, зачем тогда требовался черновой экземпляр?

Она вытерла пот со лба:

— Кошмар какой-то, а не погода. Он и не требовался. Все понимали, что мистер Хоффман придумал эту работу специально для Курта. Ему было жаль его. Конечно, кое-что из того, что он делал, было нужно, но мы с Джорджем легко справились бы со всеми делами.

— Джордж — парнишка, который сидит за вами?

— Да, Джордж Уикс.

Я спросил:

— Мисс Стерн, Курт понимал, что его работа, ну, скажем так, была, по существу, благотворительностью?

— Чтобы этого не понимать, нужно быть круглым идиотом.

В тоне, которым она произнесла последнюю фразу, слышались нотки, заставившие меня задать следующий вопрос:

— Вы сказали, Курт вам нравился. Он действительно вам нравился? Скажите откровенно.

— Если откровенно, мне непонятно, какое это имеет отношение к его смерти, мистер Рамос.

— Прямого отношения не имеет, — согласился я. — Мы не собираемся утверждать, что он вам настолько не нравился, что вы решили его пристрелить, мисс Стерн. Однако в наши обязанности входит выяснить о нем по возможности всё — хорошее или плохое. Даже черты характера, которые замечали в нем посторонние.

— Хорошо. Думаю, мне понятно, что вы имеете в виду. Наверное, из-за того, что он держался замкнуто, избегал общения, многие полагали, что он слишком высокого мнения о себе. Считает себя лучше других. Мне кажется, люди вроде него именно так и должны себя вести. Иногда они впадают в другую крайность — становятся слишком шумными, общительными, навязчивыми.

— Что значит — «люди вроде него»?

— Евреи. Национальность — ещё один факт из его биографии, о котором он никогда не рассказывал пока не произошла автомобильная катастрофа и всё не выплыло наружу. Просто удивительно, как они липнут друг к другу Думаю, мистер Хоффман дал ему работу именно по этой причине. Мне и в голову не приходило, что мистер Хоффман тоже из их породы, но это, конечно, так. Знаете, он бежал из Германии, когда к власти пришел Гитлер.

Я поднялся с места и сказал:

— Спасибо, мисс Стерн. Надеюсь, вы благополучно перенесете летнюю жару. Про себя я пожелал ей подохнуть от теплового удара.

Рыжик догнал меня уже за стенами домика из гофрированного железа.

— Ты чертовски чувствителен, — сказал он, — когда дело касается национальности или расы. Что из того, что она не любит евреев? А если её так воспитали и сама она ни в чем не виновата?

Прораба мы нашли довольно скоро. Я объяснил ему, чем мы в данный момент занимаемся, и показал бланк с отметками рабочего времени, который дала нам Рода Стерн. Я поинтересовался, все ли рабочие там перечислены.

С минуту он размышлял:

— Вторник? Нет, никто не пропущен. Вы сможете побеседовать со всеми. Не отвлекайте их от работы надолго.

— Не больше пары минут на каждого, — обещал я, — если не окажется, что кто-то знал его близко.

— Не окажется, — заверил нас прораб. — Самоубийство вы исключаете?

— Абсолютно. А почему вы спрашиваете?

— Если бы он покончил с собой, у меня не было бы вопросов. Я никогда не встречал человека более подавленного морально.

— Вы хорошо его знали?

— Разговаривал с ним каждый день. Я то и дело заглядывал в контору по делам. Правда, близких отношений между нами не установилось.

— В котором часу вы видели его в последний раз во вторник?

— Около пяти вечера. Вернее, за несколько минут до пяти. Я увидел, как подъехала машина Хоффмана и босс прошёл в контору. Я последовал за ним, спросил, не будет ли каких распоряжений. Он сказал, что нет, не будет, и я отправился домой.

— И подвезли Роду Стерн?

Он вздохнул:

— Эта дамочка сидит у меня в печенках. Подвез её один раз по недомыслию и теперь не знаю, как это прекратить.

— Не падайте духом, — ободрил его я. — Летней жары она не выдержит, с Тусоном ей придется распрощаться.

Мы допросили рабочих и парнишку в конторе, вычеркивая одну за другой фамилии из списка. Ничего нового о Курте нам узнать не удалось. Вернувшись в машину, мы поехали в сторону Шестой авеню. Остановившись возле ближайшей аптеки, я позвонил в управление.

— Мы закончили на стройплощадке, — сказал я кэпу. — Новостей немного. Домой он вернулся на автобусе и вышел на Бурке-стрит приблизительно в пять сорок. Это, пожалуй, все.

Кэп недовольно проворчал:

— Не густо. У меня на столе результаты вскрытия. Пуля двадцать второго калибра, стреляли с близкого расстояния, но не в упор. Пуля прошла по диагонали и застряла в правой височной части. Именно это и послужило причиной мгновенной смерти.

— Хоть здесь ему повезло, — заметил я.

— Согласен. Теперь док Реберн по-новому определяет время смерти. Его нижний предел он сдвигает примерно на четыре часа.

Я сказал:

— Иными словами, Стиффлер был убит между восемью вечера и двумя часами ночи.

— Правильно. А ел последний раз часа за три до смерти, в этом док практически уверен. Подкрепился сандвичами с колбасой и сыром.

— В таком случае восемь часов как вероятное время смерти можно исключить — в пять часов он ничего не ел. Сойдя с автобуса, он отправился прямо домой, приготовил сандвичи и съел их. Раньше шести этого не могло произойти. Может, он что-нибудь пил?

— Если и пил, то не спиртное.

— Черт возьми, — выругался я, — у меня теплила надежда, что он хлебнул немного хереса.

— Хереса?

— Когда мы разговаривали с Медли, он предложил нам с Рыжиком хереса. Доброго старого хереса, белого, сухого. — Я вздохнул. — Мы отказались. Похоже, так же поступил и Курт.

Кэп недовольно засопел:

— Ты понапрасну теряешь время, подозревая Джона Медли.

— Не время — ответил я, — а свою энергию. А она недорого стоит. Что ещё интересного показало вскрытие?

— Ничего прямо относящегося к убийству. Реберн был немного удивлен состоянием его здоровья. По мнению дока, ему давно следовало лечь в больницу. Непонятно, как он вообще передвигал ноги.

— Что у него было не в порядке?

— Проще сказать, что было в порядке. Расширение сердца. Малокровие — красных кровяных телец ничтожно мало. Оба легких наполовину заизвесткованы, хотя туберкулез ещё не успел перейти в активную форму. Почки и печень в ужасающем состоянии. Я не собираюсь излагать детали и путаться в медицинских терминах. С отчетом можешь ознакомиться сам.

Понятно, сказал я. Тогда мы продолжим изучение окрестностей. Возможно, удастся выйти на что-нибудь полезное.

— Конечно. Не исключаю даже, что кто-то его видел.

Я сказал:

— Всё ясно, кэп. Мы заглянем в управление позднее.

Выйдя из аптеки, я сказал Рыжику:

— Ничего сногсшибательного. Расскажу в машине.

Мы сели в машину и двинулись дальше. По пути я вкратце передал Рыжику содержание разговора с кэпом Петтиджоном.

— В одном отношении нам теперь легче, — заметил он.

Я спросил, в каком именно.

— Отрезок времени стал намного короче. Черт возьми, кто-то же должен был видеть его после того, как он вышел из автобуса.

Как мы вскоре выяснили, его действительно видели, но пользы от этого было немного. С ним разговаривал некто Хуан Ромеро, хозяин крошечной бакалейной лавки, находившейся в том же доме, где жил Курт. В эту лавку мы первым делом и заглянули.

Да, сказал Ромеро, он был знаком со Стиффлером.

Знал его как покупателя.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Вечером в день его смерти. По пути домой он заглянул ко мне.

— В какое время?

— Ещё не было шести. Без четверти шесть, я думаю. Обычное для него время. Он почти всегда заходил, возвращаясь с работы.

— Не помните, что он купил?

— Буханку хлеба. Вроде все… Нет, подождите. Ещё сыра. Четверть фунта швейцарского.

— А колбасу?

— В тот день нет. А вообще время от времени колбасу он покупал.

Я продолжил расспросы и узнал ещё кое-какие детали. В поведении Курта в тот день ничего необычного не отмечалось. Разговоров на посторонние темы, не относящиеся к покупке хлеба и сыра, хозяин лавки с Куртом не вел. Выходя, он повернул в сторону своего подъезда. Вошел он туда или нет, Ромеро не видел, в тот момент он находился в глубине лавки.

Был ли Курт постоянным покупателем? Последние две недели заходил ежедневно. Мужчины, по словам лавочника, ненавидят супермаркеты. Им претит шнырять в поисках нужной вещи по заставленным товарами проходам. Они не выносят вида очереди в кассу.

Возможно, он был в чем-то прав. Сам я хожу в супермаркет только в крайнем случае. По субботам, если на них выпадает мой выходной, Алиса заставляет возить её по этим торговым гигантам. Я подчиняюсь, но делаю это с отвращением.

Вот, пожалуй, и все, что нам удалось узнать от Ромеро. Это позволило нам немного точнее определить положение Курта Стиффлера во времени и пространстве. Что касается времени, оно придвинулось вплотную к шести часам, поскольку минут десять ему требовалось, чтобы дойти от автобусной остановки до лавчонки, пять минут на покупку продуктов и расчет с продавцом. Насчет пространства мы установили, что он был в непосредственной близости от дома, а скорее всего, у себя в квартире. Маловероятно, чтобы, зайдя в находящуюся в его доме лавку, он отправился потом не к себе, а в другое место.

— Итак, — спросил я Рыжика, — продолжим опрос соседей или ещё раз зайдем в квартиру Стиффлера?

7. Ферн Кахэн

Все утро бедняга Фрэнк пребывал в отвратительном настроении. Самое тяжелое похмелье, которое я когда-либо у него наблюдал.

Подумать только, как он вышел из себя из-за этой Роды Стерн на стройплощадке! Понимаю, конечно, расовые предрассудки — это его пунктик.

Однако ненависть к расовым предрассудкам сама может перерасти в предрассудок — ненависть ко всем страдающим предрассудками.

Когда мы выходили из той захудалой бакалейной лавки он спросил, не заглянуть ли ещё раз в квартиру Стиффлера.

— Зачем? — ответил я вопросом на вопрос.

Мы там уже были прошлым вечером и осмотрели все, что могло представлять интерес. Мы навесили на дверь висячим замок, чтобы туда никто не проник, хотя не представляю, что там можно украсть. Но таков приказ кэпа — он всегда суетится, как баба, когда дело касается вещественных доказательств, как бы чего не пропало хотя и пропадать-то нечему.

Однако у Фрэнка иногда возникают неплохие мысли как, к примеру, на этот раз. Он сказал:

— Хорошо бы снова заглянуть в холодильник, Рыжик. Теперь мы знаем, что он покупал, что ел и когда Вчера мы не составили списка продуктов, потому что тогда он не представлял для нас интереса. В квартире мы искали документы, письма и прочие бумаги.

В его словах был смысл, и я сказал:

— Ладно.

Мы поднялись по лестнице, я достал ключ от замка, и мы вошли. Пока я закрывал дверь, он подошел к холодильнику. Это была старомодная штуковина, она гремела и скрежетала. Сначала Фрэнк достал буханку ржаного хлеба, нарезанного тонкими ломтиками и упакованного в вощеную бумагу. Бумага была разорвана, и нескольких ломтиков не хватало.

— Отлично, сказал Фрэнк. — Вот неопровержимое доказательство того, что он заходил домой. Конечно, он купил именно эту буханку — зачем человеку покупать хлеб, если бы у него оставалось так много? — Он снова заглянул в холодильник. — Так-так, а вот и швейцарский сыр и два сорта колбасы. Достаточно, чтобы приготовить ленч и взять с собой на работу.

Я встал рядом, и мы исследовали содержимое холодильника. Продуктов в нем было немного. Банка маринованных огурцов, пачка маргарина, увядшие листья салата.

Фрэнк прикрыл дверцу и сказал:

— Пока не ушли, подумай, мы ничего не забыли?

Я покачал головой:

— От этого убогого жилища у меня мурашки по спине, Фрэнк. Но подожди минутку. Мы здесь одни, давай обсудим вопрос, который меня волнует.

Фрэнк подтянул к себе стул:

— Выкладывай.

Я сказал:

— Может, я чокнулся, но у меня нет абсолютной уверенности, что парень не покончил с собой. Вспомни, Фрэнк, все случаи самоубийства, которыми мы занимались. Никто, пожалуй, не имел более серьезных оснований желать смерти, чем Стиффлер. Потерял в одночасье всё — и только по собственной вине. Ради чего ему было жить?

— Жить дальше для него не имело смысла, — сказал Фрэнк. — Согласен. Продолжай.

— Почти все, с кем мы разговаривали, я имею в виду его знакомых, были удивлены, узнав, что он не сам расстался с жизнью. Три человека определили его состояние словом «зомби». Так он выглядел в последние дни. Я верно говорю?

Фрэнк сказал:

— Возможно, он хотел покончить с собой. Думаю, от самоубийства его удерживала только религия. Христиане, особенно католики, считают его смертным грехом. Если они убьют себя сами, то отправятся прямехонько в ад. Что касается меня, то я разделяю точку зрения Шопенгауэра.

— Кого? — спросил я.

— Одного немца. Он говорил, что самоубийство — неотъемлемое право человека, возможно, первейшее право. Человек не просил, чтобы его производили на свет, не брал на себя обязательства жить дольше, чем ему хочется.

Я сказал:

— Ну, тут он, пожалуй, перегнул палку. Впрочем, черт с ним, вернемся к Стиффлеру.

— Ты собирался объяснить, как он покончил с собой.

— Честно говоря, я сам хотел бы это знать. Но, Фрэнк, из-за того, что пуля пробила ему затылок, а оружия рядом с телом не оказалось, мы не должны полностью исключать версию самоубийства. Не должны потому, что у него был чертовски сильный мотив. Ну а кроме того, кто мог желать его смерти?

Фрэнк хмуро смотрел на меня. Целую минуту он молчал. Потом сказал:

— Рыжик, иногда ты меня изумляешь. Оказывается, твоя морковная голова способна соображать, а не только заучивать ковбойские песенки.

Да, версию самоубийства я исключал полностью, чего, в общем, не должен был делать. Такой сильный мотив желать смерти, какой был у Курта, встречается не часто. Хорошо, рассмотрим твою версию. Разберем по косточкам, пункт за пунктом. Я буду рассуждать вслух, а ты меня поправляй, если я что-нибудь ляпну не к месту. Идет?

— Начинай, — сказал я.

Он встал и вытащил револьвер из кобуры, спрятанной под мышкой. Фрэнк носит «смит и вессон», специальную модель, тридцать восьмой калибр со стволом длиной четыре дюйма. Он раскрыл барабан и, вынув патроны высыпал их на кухонный стол.

— Теперь я повернусь, а ты наблюдай за мной.

Он встал ко мне спиной, протянул руку за спину и повернул револьвер дулом вверх. Кончик ствола коснулся его шеи чуть выше воротничка. Он сделал усилие и подтянул оружие ещё примерно на дюйм выше. Затем до предела откинул голову назад. Теперь дуло упиралось в основание его черепа.

— Отлично, — сказал я. — Пуля вошла примерно здесь. Плюс-минус полдюйма.

Он сказал:

— Отступи на пару шагов в сторону и представь, какой будет траектория полета пули. В какой точке она выйдет?

Я отошёл в сторону и определил на глаз направление полёта пули.

— Примерно на линии роста волос. Ты сказал, что у Стиффлера пулю вынули из верхней части лба. Так вот это примерно та же точка, Фрэнк. Не забудь, что шея у него была тоньше твоей и гнулась лучше.

— Но тогда рана была бы контактной, а у него этого не наблюдалось. Дуло находилось на расстоянии не менее полдюйма от кожи. Правда, если потянуть курок, револьвер, я думаю, тоже отодвинется назад примерно на дюйм. Понаблюдай за мной.

Раздался щелчок, и он оказался прав.

— Револьвер кинулся примерно на дюйм, — сказал я.

Когда Фрэнк укладывал патроны в барабан и застегивал кобуру, его лицо сохраняло задумчивое выражение.

— Что ж, — сказал он. — Если судить только по ране, он был в состоянии прикончить себя сам. Но если это было так в действительности, он выбрал самый неудобный способ самоубийства. Никогда не слышал, чтобы люди стремились, пуская пулю в затылок под таким углом.

— Когда самоубийца стреляет в голову, он приставляет пистолет к виску или к центру лба. Бывает, стреляют в рот.

— Может быть, — согласился Фрэнк, — но обычно тогда, когда человек застрахован и в полисе специально оговаривается, что в случае самоубийства страховка не выплачивается. А человек, может быть, как раз и хотел обеспечить семью. Но к нашему случаю сие не относится. У него не было ни семьи, ни страховки.

— Правильней сказать, мы не обнаружили полиса. Но он мог оставить его у парня, который одолжил ему деньги в Мехико. Своего рода залог. Хотел, чтобы тот получил свои зелененькие обратно.

— Ему никто не дал бы страхового полиса. Вскрытие показало, что он не прошел бы медкомиссии, даже если доктора осматривали бы его в телескоп. Однако забудем о полисе. Сейчас мы пытаемся выяснить, была ли у него физическая возможность убить себя. Допускаю, что у него мог быть какой-то психологический мотив не хотеть, чтобы об этом знали. Не исключаю, что он имел в виду, прежде всего отца Трента. Наверное, тот вел с ним душеспасительные беседы, утешал его.

— Но почему он выбрал задний дворик Медли? — спросил я.

Пожав плечами, Фрэнк снова уселся верхом на стул.

— Почему люди выбирают то или иное место? Отправился, скажем, гулять без цели, куда глаза глядят. В кармане лежал револьвер. Постепенно взвинтил себя до такой степени, что решил им воспользоваться. Он шел по Кэмпбелл-стрит, возможно, в сторону железной дороги. Решение уйти из жизни уже созрело, и теперь он размышлял лишь о том, как выдать самоубийство за убийство с целью грабежа. Железнодорожная насыпь была, по его мнению, самым подходящим местом. По пути он выбросил в сточную канаву бумажник с деньгами, чтобы полиция решила, что его ограбили. Перед домом Медли он чувствует, что больше не может ждать. Но чтобы сделать роковой шаг, ему нужно уединение, он не хочет умирать на тротуаре. Он обходит вокруг дома… Черт возьми, эта нелепая версия начинает обретать какой-то смысл!

Хотя в целом идея была моей, я не мог не высказать некоторых возражений:

— Но Медли был дома, и в окнах горел свет.

— Кроме того, его радиола работала на полную мощность. Мы не догадались спросить старика, включал ли он радиолу и какова была громкость. Если музыка гремела вовсю, Медли мог не услышать выстрела. — Внезапно он расхохотался: — Слышал бы кто, как мы толчем воду в ступе. Говорим обо всем, кроме главного — куда же девался револьвер. Как ты думаешь, Рыжик?

Я сказал:

— Когда-то я читал детективный роман. Не помню, кто его написал, и о чем там шла речь. Помню только что один мужик собирался покончить с собой, но не хотел, чтобы люди знали, что это самоубийство. Ясно? Так вот он всадил в себя пулю из крохотного пистолетика двадцать второгo калибра, и сделал это у открытого окна. Когда нашли труп, оружия нигде не было — ни в комнате, ни за окном.

— О, я сгораю от нетерпения, Шехерезада! Молю тебя, продолжай! Так что же случилось с пистолетом?

— Ещё раньше мужик поймал сову — огромную зверюгу. С помощью длинной веревки он привязал пистолет к ноге совы и в момент выстрела держал птицу в левой руке. Сова улетела в лес через открытое окно с привязанным к ноге пистолетом.

Откинув голову назад, Фрэнк минут пять сотрясался от дикого хохота.

Я сказал:

— Чёрт возьми, Фрэнк, я не собираюсь утверждать, что Стиффлер проделал то же самое. Просто хотел показать, что возможны случаи, когда человек может застрелиться, а оружия возле него не окажется. Понятно?

Фрэнк вытер слезы с глаз:

— Извини, Рыжик, я смеялся не над тобой. Просто представил, как Курт отправляется на последнюю прогулку с птицей под мышкой. Наверное, он взял бы ястреба. Для совы его револьвер слишком тяжел.

Я ухмыльнулся:

— Ястреб не подошел бы. Он покружился бы поблизости и вернулся на место происшествия. Ну, Бог с ними, с птицами, подумаем, что же произошло в действительности. Скажи, Фрэнк, утром кто-то мог найти револьвер и попросту взять его? Ну, скажем, проходивший мимо подросток. Заглянул мальчишка через живую изгородь, на цыпочках пробрался во дворик и смылся с пистолетом в кармане. Стиффлер лежал в такой позе, что пулевое отверстие не было видно. Его могли принять за спящего. Теперь, конечно, парень знает, что стащил пистолет у покойника, но признаться боится. Он или надежно спрятал его, или вообще счел за лучшее избавиться от него.

Фрэнк сказал:

— Да, дело могло обстоять, таким образом, но меня и этот вариант не устраивает. Человек лежит плашмя на спине, возле него — револьвер. Мало у кого из подростков хватит смелости пробраться в чужой двор, подойти к спящему и похитить оружие. Не забудь, он обязательно увидит, что глаза у лежащего открыты, а значит, человек не спит, а бодрствует или уже покойник. Мальчишка пустился бы наутек, начисто забыв о пистолете. Ну а взрослый бродяга, к примеру, смылся бы ещё быстрее, а оружия не взял бы, будь оно из чистого золота и усыпано бриллиантами.

Мне было неприятно это признавать, но Фрэнк был прав. О сове, конечно, я рассказал просто так, для примера, однако вполне допускал варианты с прохожими. Правда, я упустил из вида, что у трупа были широко раскрыты глаза. Фрэнк сказал:

— И ещё одно, Рыжик. Он не мог знать заранее, что револьвер сопрут. И не стал бы стреляться таким неудобным способом — в затылок, если бы хотел выдать свою кончину за убийство.

— Согласен, — сказал я. — Это было просто предположение. Забудем о нем.

Фрэнк покачал головой:

— Нет, не будем забывать. Лучше продолжим наши рассуждения. Версия со стервятником, улетающим в лес с револьвером, нам не подходит. Не устраивают меня также мальчишки или бродяги, крадущие револьвер у трупа с широко раскрытыми глазами. Это, однако, не означает, что нет другого разумного объяснения исчезновению револьвера. Если мы как следует пошевелим мозгами, то возможно, найдем его.

Я сказал:

— Мысль о сообщнике тоже отпадает. Я имею в виду человека, который согласился бы после самоубийства Курта прийти и забрать оружие.

Лицо Фрэнка оставалось задумчивым. Он сказал:

— Боюсь, в нашем случае полностью исключать сообщника нельзя. Видишь ли, если он покончил с собой, многие могли с пониманием и сочувствием отнестись к его поступку. Правда, есть немалый риск угодить в тюрьму. Известны случаи, когда друзья помогали самоубийцам, но при совершенно иных обстоятельствах.

— При каких? — спросил я.

— Ещё вчера я твердо верил, что самоубийства с сообщником не бывает, если речь не идет о коллективном самоуничтожении.

Но я забыл о деле Винкельмана. Оно имело место пару лет назад здесь, в Тусоне, ещё до того, как мы стали работать командой. Мы расследовали его вместе с Джеем.

— Я о нем не слышал. А что там произошло?

— Один местный житель, Эрнст Винкельман, умирал в больнице от туберкулеза желудка. Это мучительная болезнь, она причиняет больше страданий, чем рак, и также неотвратимо кончается смертью. Но умер он несколькими неделями раньше, чем прогнозировали доктора. После смерти сделали вскрытие и пригласили нас. Летальный исход был вызван двумя дюжинами таблеток снотворного — дормизона. При госпитализации больной таблеток с собой не имел, а в больнице этого снадобья не было. Выходит кто-то принес ему их с определенной целью.

— Выяснили кто?

— Мы не сомневались, что таблетки принесла жена. Практически она была его единственным посетителем. В Тусоне они появились недавно и обширных знакомств завести не успели. Во всяком случае, близких друзей, которые ради него пошли бы на риск, у них в городе не было. Пройти проверку на детекторе лжи жена отказалась, заявив, что не верит этому прибору. Между прочим, такая отговорка типична для всех, кто боится разоблачения. Но она решительно отрицала свою причастность, и действительно, связи между ней и снотворным так и не удалось установить. Я был только рад этому. Нельзя отдавать человека под суд за подобный поступок.

— Понятно, — сказал я, — там дело обстояло иначе. Больному требовалась помощь со стороны, а Стиффлер… Послушай, Фрэнк, мне только что пришла в голову интересная мысль. Не купил ли Курт револьвер после аварии? После, а может быть, и до нее. В Тусоне он жил всего четыре месяца, и если кто-то продал ему оружие, то обязательно опознает покупателя по фотографии.

Вытащив из кармана пачку, Фрэнк протянул мне одну сигарету, а другую сунул себе в рот. Я достал зажигалку, и мы закурили. Фрэнк сказал:

— Что ж, стоит попробовать. Обход оружейных лавок займет пару часов, не больше. Во время доклада кэпу предложим включить этот пункт в оперативный план на завтра. Если узнаем, что Курт покупал револьвер калибром двадцать два миллиметра, версия самоубийства ставится более реальной. Особенно если приобрел он его после аварии. Но куда всё же могло подеваться оружие?

— Думаю, кэп одобрит наше предложение, — сказал я. — Только возможности самоубийства он не допустит ни на миг. У него не такое богатое воображение, как у нас. Скажем лучше, что хотим проверить, кому за последние четыре месяца продавали в Тусоне револьверы двадцать второго калибра.

— Хорошая мысль, Рыжик. Кто знает, может, одним из покупателей был Медли? Хотя не думаю, для него это было бы слишком примитивно.

— Ты прямо зациклился на старике, Фрэнк. Подумай, какой для него был смысл убивать парня?

— Скажи тогда, для кого это имело смысл? — возразил Фрэнк. — Ну ладно, давай заканчивать с соседями Курта.

Мы опросили всех жителей квартала, где находился дом. Не больше дюжины человек знали его в лицо. Ничего нового из их рассказов к прежним сведениям мы не добавили. Никто не видел Стиффлера во вторник после шести вечера. В 16.40 мы сели в машину и поехали в управление докладывать кэпу о проделанной работе.

Кэп Петтиджон не выказал радости, прослушав наш короткий отчет.

— Значит, — хмуро сказал он, — с автобусной остановки он отправился прямо домой, заглянув лишь в бакалейную лавку. Поел дома. Затем снова ушел, и никто этого не видел?

— Из тех, с кем мы разговаривали, — никто, — подтвердил Фрэнк и сказал: — Вот список адресов, где нам не открыли. Всего несколько домов. Но во многих случаях мы разговаривали с женщинами, главы семейств были на работе. По этим адресам мы заглянем снова — либо вечером, либо в выходные.

Кэп снова нахмурился:

— Полчаса назад звонил шеф. То немногое, что я мог ему сообщить, его не устраивает. Теперь о том, как идет расследование по другим каналам. Железнодорожная полиция арестовала семнадцатилетнего парнишку с револьвером двадцать второго калибра. В настоящий момент он в тюрьме. Чтобы не было крика о самоуправстве полиции, мы предъявили ему обвинение в незаконном ношении оружия. Тем временем собираемся провести баллистическую экспертизу. Если результат окажется положительным, значит, мы кое-что имеем, но больших надежд у меня нет. Парень утверждает, что во вторник вечером был в Эль-Пасо, и, главное, собирается это доказать. Думаю, мы можем сбросить его со счетов, если, конечно, результаты баллистической экспертизы не укажут на него. И еще. Пол и Гарри весь день прочесывали дома в районе Кэмпбелл-стрит. Никто из опрошенных не опознал на фотографии Стиффлера и не заметил ничего подозрительного поблизости в тот вечер. Потом я съездил туда сам, беседовал с Джоном Медли. Очень милый джентльмен, Фрэнк. Не представляю, как ты мог заподозрить его в убийстве. Ты придерживаешься прежней точки зрения?

Фрэнк пожал плечами:

— Считаю, что он псих. Пока за неимением лучшего ставлю на него.

Кэп бросил на Фрэнка неприязненный взгляд:

— Но это нелепо. Он немного эксцентричен, в нем есть что-то от отшельника, но разве это делает его убийцей? Признаться, меня удивило лишь одно — человек, активно занимающийся недвижимостью, не имеет телефона. Однако потом он мне всё объяснил.

Лицо Фрэнка выразило интерес:

— Что именно объяснил?

— Он не выносит телефонов, потому что внезапные резкие звонки действуют ему на нервы. А для бизнеса телефон ему не требуется — он никогда не торгуется. Если Медли поручил агенту продать участок за пятьсот долларов, он не желает, чтобы его беспокоили, предлагая четыреста пятьдесят. Сама же сделка осуществляется по почте.

— Что ж, бывает и такое, — сказал я. — Есть ещё новости, кэп?

— Звонил отец Трент. Похороны в субботу в десять утра. Вам надо присутствовать, хотя это и выходной день. Отгул возьмете в следующий уик-энд. Или у вас имеются планы на субботу?

Планов у нас не было, и кэп сказал:

— Вот и хорошо. После похорон зайдете. Теперь пару слов о сегодняшнем вечере. Сколько вам потребуется времени, чтобы закончить с оставшимися адресами на Бурке-стрит?

Фрэнк сказал:

— Два часа. Если повезет, и того меньше. У вас есть другое задание, кэп?

— Неплохо бы ещё побеседовать с отцом Трентом. Кроме того, меня интересуют две женщины на Кэмпбелл-стрит — вдова Армстронг и её дочь, они живут в соседнем с Джоном Медли доме. Вечером в день убийства они ездили на машине в кинотеатр.

Возможно, до поездки или по возвращении они что-то заметили, хотя тогда не придали этому значения. Однако беседа с Трентом важнее.

Фрэнк сказал:

— Церковь Святого Мэтью недалеко от моего дома. Зачем нам вдвоем ехать снова к Тренту, раз по пути из управления я могу заглянуть к нему один?

Я сказал:

— Неплохая мысль, кэп. Трент знаком с Фрэнком и возможно, с глазу на глаз будет с ним откровенней. Я бы тогда мог поехать на Кэмпбелл-стрит и навестить красотку Армстронг. Если, конечно, у вас нет возражений.

Возражений у кэпа не было. Как правило, при расследовании дел об убийствах полицейские детективы работают парами — для страховки. Но кэп понимал, что ни девица Армстронг, ни отец Трент не представляют для полиции смертельной опасности.

Из дежурки Фрэнк позвонил домой, потом, перекусив, мы вновь поехали на Бурке-стрит. Там ничего толкового узнать не удалось. Один сосед, правда, утверждал, хотя и не совсем уверенно, будто видел, как Стиффлер выходил вместе с кем-то из подъезда своего дома. Сосед наблюдал на расстоянии и не мог описать, даже приблизительно, второго человека. Чем дальше мы его расспрашивали, тем туманней становились ответы. Он был даже не вполне уверен, что видел их именно во вторник. Мы посоветовали ему разобраться со своими впечатлениями и постараться припомнить другие подробности.

Поставив полицейскую машину в служебный гараж, я на своем «бьюике» довез Фрэнка до церкви Святого Мэтью, затем поехал на Кэмпбелл-стрит и остановился у дома Армстронгов. В гостиной Медли горел свет, из открытого окна доносились громкие звуки радиолы. Старик снова крутил какую-то заумную классику. Если вечером во вторник громкость была такой же, ничего удивительного, что он не слышал хлопка этой игрушки двадцать второго калибра. Я вылез из машины, подошел к двери дома Армстронгов и нажал кнопку звонка.

Открывшая мне дверь куколка оказалась сногсшибательной штучкой. Ее волосы соперничали по цвету с моими, а широко расставленные огромные глаза были голубыми, как небо Аризоны. Она была высокая, стройная, с приятными округлостями там, где им и положено быть. По всей площади, доступной обзору, её тело покрывал приятный загар. Одета красотка была в костюмчик для спортивных игр.

Не знаю, почему этому виду одежды дали такое название, возможно, по той причине, что она вызывала у мужчин непреодолимое желание тоже включиться в игру. На вид ей было лет двадцать пять, плюс-минус год.

От приятной неожиданности я замешкался однако, представившись, вскоре вошел в норму. Она сказала:

— Проходите, мистер Кахэн. Мама на кухне. Я её позову…

— С вашей матушкой мы уже беседовали, — ответил я, — а вас не было дома. Вопросы я собирался задать именно вам.

Она улыбнулась:

— Пожалуйста, я слушаю. Но присядьте. Я удалюсь на минутку и надену нормальное платье. Не ожидала, что вечером кто-нибудь зайдет…

— Прошу вас, не уходите, — сказал я. — Разговор займет совсем немного времени — минуту или две. Если мне не удастся затянуть беседу, подумал я.

— Хорошо, мистер Кахэн. — Она села, выбрав стул, который предоставлял мне наилучшие возможности для обзора её фигуры.

— Как вас зовут? Ваша фамилия Армстронг, но…

— Каролина.

— Пожалуйста, расскажите, что вы помните о минувшем вторнике. Меня интересует вечер.

— Боюсь, я ничего не смогу добавить к тому, что сказала мама. Мы с ней несколько раз говорили об этом, и вряд ли я припомню ещё что-нибудь.

— Расскажите, что помните. Будем считать, что с вашей матерью никто не разговаривал.

— Хорошо. Домой с работы я вернулась в обычное время, примерно в половине шестого. Потом…

— Вы приехали на своей машине или пользуетесь автобусом?

— На своей.

— Вы не обратили внимания, мистер Медли был дома? Его машина стояла на обычном месте?

— Машину я не видела, но наверное, она была на месте, потому что сам он занимался чем-то на лужайке перед домом. Кажется, подстригал кусты. Мы с мамой собирались в кино. Из дома мы выехали около половины восьмого.

— Медли всё это время оставался у себя?

— Мама говорит, его машина стояла на месте. Я же не помню, не обратила внимания. Я также ничего не могу сказать о свете, хотя, наверное, он не был включен, ведь было ещё совсем светло.

По пути в кино мы перекусили, а потом поехали в кинотеатр под открытым небом. Домой вернулись до десяти — второй фильм решили не смотреть. Тут я уверена, и мама тоже уверена, что в это время мистер Медли был дома. Во всяком случае дома горел свет Мы не ложились ещё около часа, но ничего необычного не видели и не слышали.

Я спросил:

— Что вы думаете о мистере Медли? Как о человеке и соседе?

— Он мне нравится. Немного ворчун, с устаревшими взглядами, но человек приятный.

Я вытащил из кармана фотографию Стиффлера, подошел к девушке и протянул снимок:

— Вы когда-нибудь видели этого человека? В вашем районе или в другом месте?

Внимательно посмотрев на фотографию, она вернула её мне.

— Нет, — сказала она, — не видела. Это тот человек, которого убили?

Я положил снимок обратно в карман и кивнул. Внезапно до меня дошло, что больше, в сущности, у меня к ней вопросов нет. Всё же я ухитрился задать ещё один:

— Вы любите кадриль?

Она удивленно вскинула на меня широко раскрытые глаза и рассмеялась:

— Обожаю, но…

— Сейчас половина девятого, танцы только начались, — сказал я. — Одевайтесь и поедем. Я вас жду.

8. Алиса Рамос

Я проснулась, зевнула и подумала, который же сейчас час. Время в принципе не имело значения, потому что я внезапно почувствовала себя полностью пробудившейся и, что бы ни показывали часы, спать больше не собиралась. Было еще, конечно, очень рано, потому что Фрэнк продолжал похрапывать. Храп был негромким, но продолжался без перерыва, и временами, когда я не могу уснуть, это буквально выводит меня из себя. Нам следовало бы иметь отдельные кровати, но каждый раз, когда я говорю о необходимости их купить, он напоминает о наших многочисленных долгах, а тон его голоса говорит, что денег у нас нет потому, что я слишком много трачу на спиртное.

Но, Боже милостивый, если я всё время от времени немного не выпью, то уж точно сойду с ума. Жизнь и так пошла вверх тормашками, подумать только, как много я от неё ожидала, и вот что получила! В полиции Фрэнку платят ничтожно мало, и никто не собирается платить ему больше. Из-за того, что он мексиканец, если не по другим причинам шансов стать капитаном или каким-нибудь другим полицейским начальником у него нет. Он считает — ему повезло, что он больше не патрульный и не топчет день и ночь асфальт. Но если бы он был хоть наполовину таким умным, как воображает, то нашёл бы себе работу, где платили бы больше.

Иногда мне даже хочется, чтобы он брал взятки, как делают другие полицейские. Нет, по-настоящему, пожалуй, мне этого не хочется. Взятки — дело опасное, и у нас появился бы дополнительный повод для волнений. Если бы он не был таким гордецом, как последний кретин и разрешил мне снова пойти в официантки, хотя бы на неполную неделю, мы смогли бы рассчитаться с долгами немного подкопить и переехать из этого ужасного места в Нью-Йорк, Флориду или куда-нибудь еще, где жизнь не такая унылая.

Если бы только у него было чуть побольше честолюбия желания кем-нибудь стать, а не только читать и слушать допотопную музыку! За музыку никто не платит. На книги и пластинки он тратит не меньше, чем я на спиртное.

Десять минут десятого. На мгновение я решила, что Фрэнк забыл завести будильник. Потом вспомнила, что сегодня суббота, у него выходной. Выходной, если не считать, что в десять часов ему надо присутствовать на похоронах. Хоронят человека, убийство которого он расследует. Курта Стиффлера. Фрэнк только и говорит об этом деле — так бывает всегда, когда преступление оказывается интересным. Вчера вечером он поделился со мной подробностями. Сколько несчастий выпало на долю, бедняги Курта, начиная с концлагеря! Он несколько раз упоминал и другого человека, по имени Медли. Говорил, что тот чокнутый, хотя из рассказа Фрэнка было не совсем понятно, почему он сделал такой вывод.

Я легонько толкнула Фрэнка. Он повернулся на бок и теперь на несколько минут перестанет храпеть. Потом я положила руки за голову и стала смотреть в потолок. Если я встану до того, как проснется Фрэнк, мне придется варить кофе, а так как он считает, что делает это лучше меня пусть сам и варит.

Чувствовала я себя прекрасно. Никакого похмелья, потому что вчера я не брала в рот ни капли, а позавчера в четверг, лишь самую малость, чтобы поскорее прийти в себя. Боже милостивый, как кошмарно я себя чувствовала в четверг после ужасного скандала с Фрэнком накануне вечером. Наверное, виновата была все-таки я. Бедный Фрэнк, как он отправился на работу после такой ночи! Сама же я улеглась и дрыхла до полудня. Но он тоже виноват — зачем пререкаться со мной? Не проще ли двинуть мне как следует, чтобы я отключилась, и уложить в постель? Он боится, что я от него уйду. Может, и уйду. Не могу сказать точно, пока это не произойдет.

Фрэнк меня любит, а мне хотелось бы, чтобы он не любил меня. Потому что в один прекрасный день я его всё равно брошу, и мне будет неприятно сознавать, что из-за меня он страдает. Наверное, поэтому я иногда так безобразно веду себя с ним, особенно когда напьюсь. Хочу, чтобы он наконец вышел из себя, разлюбил меня — для своего же блага.

Не знаю, какими были бы наши отношения с Клайдом. Фрэнк не подозревает о его существовании, он никогда не видел его и даже не слышал его имени. Когда мы с Клайдом ездили в мотель — а было это всего несколько раз, — мы отправлялись туда в конце дня, а домой я возвращалась около часа ночи. В это время закрываются последние таверны. Фрэнк ни о чем не догадывался, потому что из машины Клайда я выходила за квартал или два от дома. Но по-настоящему я не люблю и Клайда. Может быть, способность любить исчезла шесть лет назад — через год после того, как я вышла за Фрэнка. Тогда у меня был выкидыш, и мне удалили какие-то органы — Фрэнк назвал их трубопроводами, — теперь я не могу иметь детей. Если бы у меня был ребеночек или даже несколько малышей, возможно, я любила бы Фрэнка, как прежде, и наша жизнь была бы иной. С другой стороны, это не так уж плохо, потому что Фрэнк мексиканец, наши дети тоже были бы наполовину мексиканцами, а ведь многие имеют против них предубеждение. Конечно, это глупо, но предубеждение, тем не менее, существует, иногда даже более сильное против детей от смешанных браков, чем против чистокровных мексиканцев. Мои малышки встретили бы в жизни немало трудностей. Ребеночек, которого я потеряла, следующей осенью мог бы пойти в школу, и тогда мне, естественно, даже в голову не пришло бы, что когда-нибудь я покину Фрэнка.

И пить я бы не стала, по крайней мере, не в таких количествах.

Мне почти тридцать, моложе я не становлюсь и если собираюсь выбраться из этой наезженной колеи, то сейчас самое время. Ещё несколько лет, и никто на меня и не взглянет. Или я окончательно сопьюсь.

Да, Клайд, возможно, мой последний шанс. Но буду ли я по-настоящему счастлива с ним? Разве существует такая вещь, как счастье? Но жизнь с ним не будет такой однообразной и скучной. Если я захочу выпить, он выпьет вместе со мной. И зарабатывает он больше Фрэнка, думаю раза в два. Но главное, мы уедем отсюда, из этой раскаленной пустыни, где, едва выбравшись из города, не увидишь ничего, кроме скорпионов, кактусов и песка. Боже милостивый, как часто я вспоминаю чудесные озера Миннесоты тысячи озер, окруженных прохладными зелеными лесами! Я жила там, пока не закончила школу, и наверное, так никогда и не пойму, что заставило меня переселиться в Тусон. Если я соглашусь уехать с Клайдом, он отвезет меня туда, куда я захочу. Даже в Рино. Рино может стать первой остановкой, если я пожелаю узаконить наши отношения Правда, Клайд особого энтузиазма не проявляет, потому что для получения развода даже в Рино надо официально информировать Фрэнка. Таким образом, он узнает, где мы находимся, и Клайд опасается, что он последует за нами с полицейским пистолетом. Лично я не думаю, что Фрэнк решится на подобный поступок, особенно если я оставлю ему записку, где всё объясню. Тем не менее, гарантии я дать не могу. Поэтому, возможно, Клайд и прав, когда говорит, что, в сущности, не имеет значения, состоим мы в законном браке или нет. Главное, чтобы люди в тех краях, где мы обоснуемся, считали нас мужем и женой.

С тех пор как вышла за Фрэнка, я не выезжала дальше Большого Каньона, а он в том же штате, что и Тусон. Да и было это очень давно — семь лет назад, в наш медовый месяц. Имеется ещё одно преимущество совместной жизни с Клайдом — у него всегда есть шанс заработать кучу денег. Тогда уж мы попутешествовали бы по-настоящему, изменили бы образ жизни. Кроме того, у нас с Клайдом совпадают вкусы, нам нравится одно и то же — танцы, шоу, ночные клубы, красивая одежда. Он говорит, что в Сан-Франциско или в другом месте, куда мы переберемся, он будет ходить в ночные клубы в смокинге, что выглядело бы крайне нелепо в Тусоне, а у меня будет вечернее платье — одно из тех, которые он мне купит.

Фрэнк проснулся. Он зевнул и потянулся, а я закрыла глаза, чтобы он думал, что я сплю.

Интересно, что бы он сделал или сказал, если бы знал, какие у меня в голове бродят мысли? Избил бы меня? Или убил? Ни то, ни другое. Думаю, сам он никогда бы меня не оставил.

Услышав, как он ставит на плиту кофейник, я подумала, что пора вставать. Я научилась одеваться быстро и быть полностью одетой к тому моменту, когда Фрэнк возвращается в спальню. Сейчас я тоже быстро оделась. Иногда по утрам у него появляется игривое настроение, а в это утро мне не хотелось, чтобы он меня трогал. Почему, подумала я, секс больше не доставляет мне наслаждения? Вернее, такого сладостного, как прежде? Наверное, дело не в возрасте — двадцать девять лет не старость. И не в операции, которую я перенесла, после неё всё было в порядке. Нет, пожалуй, всё же именно, тогда ощущения стали постепенно ослабевать. Даже с Клайдом секс не приносит мне особого удовольствия, хотя с ним всё же приятней, чем с Фрэнком. С Клайдом мне, по крайней мере, не скучно. Может, скучно будет потом, когда пройдет ощущение новизны.

Однако у Фрэнка ко мне не должно быть претензий, я позволяю ему развлекаться со мной достаточно часто, почти никогда не отказываю, если только не злюсь на него. А почему я должна вести себя иначе? Меня не убудет. Я никогда не притворяюсь и иногда задумываюсь над тем, понимает ли он, как мало удовольствия я получаю. Как правило, абсолютно никакого. Наверное, не понимает, потому что я всегда веду себя одинаково. Ведь и раньше, когда секс был для меня чудеснейшей вещью в мире, я предпочитала лежать с открытыми глазами и не двигаться даже тогда, когда всё мое тело, казалось, должно было содрогаться в сладостных, ни с чем не сравнимых волнах любви. О, если бы прежние чувства могли вернуться, хоть ненадолго?

Я расчесывала волосы, стоя перед зеркалом, когда Фрэнк вернулся из кухни. Подойдя сзади, он обнял меня.

— Доброе утро, — сказал он, целуя меня в шею.

— Доброе утро, дорогой, — ответила я. О Фрэнк, подумала я, если бы ты по-прежнему оставался для меня дорогим! Если бы только я могла любить тебя, как прежде! Ты отличный парень, я недостойна тебя, тем более что собираюсь причинить тебе боль.

Завтракая, он всегда просматривает утреннюю газету. Мне это не нравится, лучше бы поговорил со мной. Однако я никогда не делаю ему замечания, потому что чтение газет необходимо ему для работы. Когда мы закончили с едой и пили по второй чашке кофе, я поинтересовалась, нет ли в газете новостей по делу, которым он занимается.

— Ни строчки, Алиса, — ответил он. — Ничего, за что можно было бы уцепиться. Мы в тупике.

Я сказала:

— Думаешь, корреспонденты будут сегодня на похоронах?

— Полагаю, да, — вздохнул он. — Проклятье, как мне хотелось бы нащупать связь между Стиффлером и Медли! Или хотя бы выяснить мотив преступления.

Я налила кофе себе и ему.

— Ты говорил, что считаешь его психопатом. А какие у шизиков могут быть мотивы?

— У них они тоже есть, Алиса. Не такие, как у здоровых, свои, особые.

Я сказала:

— Из твоих рассказов о Курте Стиффлере можно предположить, что Медли убил его из жалости. Взял и положил конец его душевным мукам.

Фрэнк отложил газету в сторону и молча уставился на меня. Его лицо показалось мне каким-то тупым. Лишенным выражения.

— Ну, — сказала я с некоторым вызовом в голосе, полагая, что он собирается поднять меня на смех, — ты ведь только что сказал, что у психов свои мотивы.

Возможно, он и сам псих. Он ничего не ответил.

Когда он ушел, я прибрала в доме и собиралась принять душ, но раздался телефонный звонок. Звонил Клайд.

— Здравствуй, дорогая. Как дела?

— Клайд, — сказала я, — я просила никогда не звонить по субботам. У Фрэнка выходной, он мог сам поднять трубку.

— Успокойся, дорогая, — бодрым голосом ответил Клайд, — я только что видел, как он выходил из дома. Разве он сегодня не отдыхает?

— Работает, — ответила я.

— Тогда почему бы нам немного не развлечься? Перекусить в ресторане? Скажем, в «Хрустальном башмачке»? У меня событие, которое нельзя не отметить, — я заключил договор на установку кухонного оборудования в новом ресторане. Он должен открыться в ближайшие дни. Комиссионные — шестьсот зелененьких за пару часов работы. Как не обмыть такую сделку?

— Ты настоящий волшебник, Клайд. Шестьсот долларов за два часа работы. Больше, чем Фрэнк Рамос получает в месяц. Хорошо, встретимся через час.

9. Фрэнк Рамос

Может быть, это и есть мотив, который я ищу? Отравленная и хрипящая в агонии собака. Ее убивают выстрелом из пистолета, чтобы прекратить мучения. Для чего Медли рассказывал нам этот эпизод с такими подробностями? Человек, изнемогающий от душевной муки, подавленный сознанием своей вины и понесенной утраты? Человек, для которого мир исчез в постигшей его катастрофе, в трагедии, лишившей его цели и смысла жизни, но который в силу религиозных предрассудков не может сам положить конец своему существованию? А рядом живет другой человек, способный сопереживать, воспринимать чужую боль, как свою собственную. И он решает совершить акт милосердия — выстрелом, которого несчастный не успеет даже осознать, положить конец его мучениям.

Но если известны два «акта милосердия», почему их не могло быть больше? Когда они начались? До того, как Джон Медли появился в Тусоне, или только здесь?…

С вознесшейся к небу церковной колокольни доносится звон. Шестеро мужчин несут гроб. Я стараюсь запомнить их лица. Позднее я узнаю у Трента их имена и фамилии и проверю каждого из них.

Джона Медли на похоронах нет. Рыжий Кахэн сидит по другую сторону прохода. Мы договорились, что придем по отдельности и сядем в разных местах. Так удобней наблюдать за происходящим, а впечатлениями и записями мы сможем обменяться потом.

Хоффман, конечно, в церкви. Роды Стерн нет, и я облегченно вздыхаю. Пришли двое рабочих со стройки. Я вижу завернутую в шаль мексиканку, соседку Стиффлеров. С ней мальчуган лет семи. Наверное, он играл с детьми Курта, Двое корреспондентов представляют газеты «Стар» и «Ситизен». Журналист из «Стар» устроился рядом с Рыжиком, рассчитывая раздобыть полезную информацию.

Раздаются удары колокола. Шестеро мужчин ставят гроб на катафалк. Колокола смолкают.

В наступившей тишине доносится раскатистый гул летящего высоко в небе реактивного самолета.

Я ловлю себя на мысли об Эрнсте Винкельмане — человеке, совершившем самоубийство с помощью сообщника. Именно его я имел в виду, когда рассказывал Рыжику о страдальце, которому принесли снотворное. Я подумал что его жена, яростно отрицавшая свою причастность, говорила, вероятно, правду. Не исключено, что Медли был знаком с Винкельманом, пусть поверхностно. Зная о его мучениях, он решил ускорить кончину неизлечимо больного из милосердия.

Надо отыскать миссис Винкельман, спросить, знает ли она Джона Медли. Не навещал ли человек с таким именем её умиравшего в больнице мужа? Или, что тоже возможно, не лежал ли Медли в той же больнице в одно время с Винкельманом. Последнее обстоятельство я смогу выяснить точно.

Мне пришли на память несколько нераскрытых убийств, случившихся в наших краях в последние годы. Одно, а может быть, и два вполне могли сойти за убийства из сострадания. В то время, правда, подобная мысль не приходила мне в голову.

…отец Трент продолжает читать заупокойную мессу. Говорит он на непонятной латыни, заставляя ощущать близкое присутствие Бога — милосердного Бога, которому небезразлично, чем каждый из нас занимается. Хочется верить, что именно с ним сейчас беседует священник.

Месса окончена, наступает тишина, в церкви слышится лишь легкий шорох.

Почему я жду прихода Джона Медли? Или венка с его карточкой?

Под заунывный колокольный звон гроб выносят из церкви. Я сижу так близко, что при желании могу коснуться покойника рукой. Часть присутствующих следует за катафалком на кладбище. Мы с Рыжиком двигаемся в том же направлении.

10. Ферн Кахэн

Когда я вошел в дежурку, там находилось пятеро наших парней. Четверо обсуждали последнюю игру «Тусонских ковбоев», а пятым был Фрэнк. Он одиноко сидел в углу, и вид у него был такой, будто он только что потерял последнего друга.

Не то чтобы он вчера крепко поддал и не успел протрезветь, просто у него был унылый, потерянный вид.

Я сказал:

— Гляди веселей, парень! Плевать, что сегодня воскресенье, а мы вкалываем. Главное, жизнь не так уж плоха.

Он пробурчал что-то себе под нос, даже не взглянув на меня. Я подумал, не семейные ли неурядицы причина его подавленного настроения. Его жену я видел всего один раз на полицейском балу пару лет назад. Приятная штучка, зовут ее, если не ошибаюсь, Алиса. Тогда мне показалось, что отношения между ними на уровне, хотя Фрэнк никогда о ней не рассказывает и вообще не упоминает в разговоре. Я даже не знал бы, что он женат, не звони он домой каждый раз, когда мы задерживаемся на службе. И похоже, вместе они никуда не ходят. Может, в этом и вся загвоздка. Трудно представить, чтобы женщина была счастлива, всё время сидя дома. Впрочем, всё это лишь догадки. Бог с ним, у каждого свои проблемы, мне тоже есть о чем поразмыслить. Когда холостяк вроде меня встречает девушку, о которой думает, что она «та самая», и которой собирается задать главный в своей жизни вопрос, ему невтерпеж поделиться с близкими людьми. Он желает представить эту девушку знакомым, отчасти чтобы показать её людям, потому что он ею гордится, но отчасти потому, что в душе у него ещё остается тень сомнения и он хочет, чтобы третьи, незаинтересованные лица дали свою объективную оценку. Представить её своим прежним подружкам он, естественно, не может, тем более нельзя показывать её безнравственным жеребцам из числа своих холостяцких друзей. Таким образом, в то время, когда ему остро необходимы совет и помощь, он обречен на полное одиночество.

Конечно, сомнений по поводу Каролины у меня практически не было. Черт побери, она поразила меня так, словно на меня свалилась тонна кирпичей. Но всё же последний шаг сделать особенно сложно.

Если бы у вас был такой богатый опыт общения с дамами, как у меня, вы сразу могли бы определить, какая лишь кажется неприступной, но очень быстро выдаст всё на блюдечке, а от какой действительно ничего не добьешься, пока соответствующим образом не оформишь отношения. Девицы последнего типа обычно действуют мне на нервы, однако к Каролине это не относится. Черт возьми, да не нужна мне с ней быстрая победа!

Сейчас я жалею, что не откладывал понемногу на будущее. Но всё равно серьезных проблем не возникнет, даже если она уйдет с работы. Они с матерью живут в доме который слишком велик для двоих. Если я заберу Каролину миссис Армстронг вряд ли захочет жить в одиночестве. Хотя говорят, что жить вместе с тещей трудно, я пока не вижу в этом ничего страшного. Миссис Армстронг нравится мне, а я, как мне кажется, тоже ей симпатичен.

Я устроился рядом с Фрэнком и сказал:

— Фрэнк, я собираюсь связать свою жизнь с Каролиной Армстронг.

Он обернулся, и на лице у него появилось такое неподдельное изумление, что он наверняка забыл о своих неурядицах.

— Ну и темпы у тебя, парень! А я-то думал, Каролина — очередная жертва рыжего сердцееда.

— Конечно, всё получилось неожиданно, — начал я, но в это время приоткрылась дверь и наружу выглянул Кармоди.

— Кэп желает видеть Пола и Гарри, — сказал он.

Я понял, что у нас есть ещё немного времени, и обстоятельно рассказал обо всем Фрэнку.

Он сказал:

— Честь тебе и хвала, Рыжик. Интересно взглянуть на твою девушку. Я видел миссис Армстронг, и она показалась мне приятной женщиной — сердечной, цветущей и для своих лет красивой. Если дочь с возрастом станет такой же, значит, ты выбрал удачную спутницу жизни. Сколько лет Каролине?

— Двадцать пять. На восемь лет моложе меня. Не такая уж большая разница, как ты считаешь?

— Для вас возраст не играет роли — вы оба не зеленые юнцы. А быстрые браки имеют ничуть не меньше шансов успех. Когда я женился на Алисе, мы были знакомы совсем недолго. — Он сделал продолжительную паузу, и я подумал, что он не скажет больше ни слова о своей семейной жизни, но он заговорил вновь: — И я никогда об том не жалею. Я до сих пор влюблен в нее, как мальчишка.

У меня создалось впечатление, что последнюю фразу он произнес скорее для себя, чем для меня.

— Интересно, Рыжик, — продолжил он, — у вас с Каролиной одинаковые вкусы? Вам нравятся одни и те же вещи, развлечения?

— Вкусы совпадают во всем, — сказал я. — Боже мой, о чем бы мы ни говорили — об артистах, певцах, танцах родео и тысяче других вещей, — мы всегда сходимся в наших оценках. Взять тот же бейсбол. Не скажу, что она следит за другими командами высшей лиги, но о «Тусонских ковбоях» знает все.

Фрэнк сказал:

— Тогда пусть Господь благословит вас, дети мои. А сейчас нам подает сигнал Кармоди. Наша очередь идти на ковер.

Мы прошли в кабинет кэпа. Он просматривал какие-то бумаги и предложил нам присесть. После разговора с Фрэнком у меня было отличное настроение — наконец-то я принял окончательное решение. Нет, завтра вечером мы не пойдем на бейсбол, а сядем в мой «бьюик» и совершим прогулку по озаренной лунным светом пустыне. В этой романтической обстановке я расскажу ей о своих намерениях. Возможно, её придется уговаривать, поэтому выехать надо пораньше, на уговоры может потребоваться время. Черт побери, мне необходима эта девушка, и теперь я уверен — чем раньше она станет моей женой, тем лучше.

Кэп внезапно поднял голову:

— В шесть утра на Мейер-стрит подобрали человека. Он был без сознания. То ли его оглушили, то ли он сам упал и стукнулся головой. Похоже, его все-таки ограбили — ни бумажника, ни документов при нем не оказалось. Его отвезли в больницу Бэнбоу. Там поставили диагноз — сотрясение мозга средней тяжести. На теле кровоподтеки. Он ещё не пришел в себя, но врачи полагают, что вот-вот очухается. Вы оба загляните в больницу и побеседуйте с ним.

Я спросил:

— Как этот тип был одет? Может, он обычный бродяга? — Будь он бродягой, отсутствие бумажника могло ничего не значить.

— Одежда на нем приличная, — сказал кэп, — из дорогого материала, только вся в грязи. Да и в кармане сорочки нашли какую-то мелочь — три бумажки и несколько центов.

Похоже, подумал я, загулявший бизнесмен. А три оставшихся в кармане бакса ещё не означают, что его не ограбили. Когда человек пьет, он может сунуть деньги в самое неожиданное место, а грабитель, особенно если он торопится, согласен удовольствоваться бумажником, лишь бы побыстрее скрыться с места преступления.

Я сказал:

— Порядок, кэп, мы отчаливаем, — и встал.

Однако Фрэнк поспешно сказал:

— Одну минутку, кэп. Пострадавший никак не связан с делом Стиффлера?

— Никак. Хотя если было ограбление, то возможно, действовал тот же преступник. Только здесь он вел себя более гуманно.

— Значит, на деле Стиффлера поставлен крест? Или вы снимаете с расследования нас с Рыжиком и поручаете его кому-то другому?

— Ни то, ни другое, — сказал кэп. Он хмуро глянул на Фрэнка: — Ты прекрасно знаешь, что я никогда не ставлю крест на нераскрытом убийстве. Оно остается на контроле, и, когда появляется какой-нибудь новый факт, мы возвращаемся к нему. Однако на определенном этапе, когда исчерпаны все источники информации, я временно снимаю своих подчиненных с расследования.

— Мы ещё не выяснили, кто в Тусоне в последнее время покупал пистолеты двадцать второго калибра.

— Воскресенье — неподходящий день для посещения оружейных лавок. Но я не забыл, и завтра вы этим займетесь. Кроме того, мы наводим справки и в Мехико. Если они ответят на мой запрос, как положено, в течение сорока восьми часов, завтра информация будет уже у нас. В противном случае я позвоню их шефу Гомецу.

Фрэнк сказал:

— Ещё один вопрос, кэп, насчет Медли.

— Что насчет Медли?

— Я знаю, вы считаете, что с ним всё чисто. Но мне хотелось бы побеседовать с ним ещё раз. Я не имею в виду прямо сейчас, но в один из ближайших дней.

— Я разговаривал с ним, Фрэнк. Ты, наверное, не совсем в своем уме, если подозреваешь его в убийстве. О чем ещё ты можешь его спросить? Чего ради ему убивать Стиффлера?

Я заметил, как напряглось лицо Фрэнка. Он сказал:

— Возможно, вы сочтете меня ненормальным, но я думаю, что он убил Стиффлера по той же причине, по которой пристрелил свою собаку. Та была в агонии, в неописуемых мучениях. Я даже допускаю, что он убил ещё кого-нибудь, мотив всё тот же.

Кэп Петтиджон недоумевающе уставился на Фрэнка. Мне показалось, что он смотрел на него не меньше минуты, после чего разразился оглушительным хохотом. Вообще кэп смеется не часто, он не из смешливых.

Но если смеется, то от души.

Наконец смех стих, и кэп протер глаза носовым платком. Потом спокойным голосом сказал:

— Фрэнк, я смеялся не над тобой, а над этой абсурдной гипотезой. Я советовал бы тебе выкинуть её из головы, пока тебя действительно не сочли психом. Ну а теперь, ребята, повторяю — бегите и дожидайтесь, когда он очухается.

Мы забрались в машину, и я устроился на месте водителя. Взгляд Фрэнка был устремлен куда-то вдаль. Его лицо побледнело, если это слово вообще применимо к мексиканцам.

— Проклятый сукин сын! — зло пробормотал он.

— Конечно, ему не следовало ржать, как жеребцу, — согласился я, — но и ты, Фрэнк, не прав. По-моему, ты делаешь слона из мухи, вернее, из собаки, которую убил Медли. Я как-то убил из жалости своего кота, который ослеп от старости. Но это не значит, что я начну из жалости убивать людей.

— Проклятый ханжа! — сказал он. — Если бы это не стоило мне работы…

— Успокойся, Фрэнк, — сказал я. — Non illegitimus carborundum. — Этой шуточной латинской фразе Фрэнк научил меня сам. По его словам, она означает: «Не позволяй прохвостам стереть тебя в порошок».

Он улыбнулся, я тоже, и до самой больницы он вел себя спокойно. Я был чрезвычайно рад этому обстоятельству, потому что не хотел тратить на споры с ним драгоценные минуты, которые мог посвятить приятным мыслям о Каролине Армстронг.

Когда мы добрались до больницы, этот тип уже очухался. Пострадавшему было где-то между сорока и пятьюдесятью. Лежал он на боку, так как его затылок был перевязан широким бинтом. Лицо обросло щетиной, определить цвет которой было нелегко, скорее всего, седая. Он смотрел на нас исподлобья маленькими испуганными глазками.

— Что со мной стряслось? — спросил он.

— Это нам надо у вас спросить. А для начала — как вас зовут?

Я полагал, что он ответит на мой вопрос, а затем спросит: «Где я?» или «Какой сегодня день?».

Однако, назвав себя — Харви Клингер, он не задал ни одного из этих вопросов, а снова спросил:

— Что со мной произошло? У меня серьезная травма?

Тут в разговор вмешался Фрэнк:

— Пусть для начала пару слов скажет доктор. Успокоит его. Потом ему будет легче разговаривать с нами.

Молодой врач в общих чертах изложил суть:

— Легкое сотрясение мозга. Небольшие кровоподтеки. Если не произойдет ухудшения, мы выпишем вас к шести вечера. В семь можете снова напиться.

Пострадавший облизал губы:

— Черт побери, похоже, пора завязывать. Голова просто раскалывается. — Он выдавил из себя кривую ухмылку: — А в общем, поделом мне.

Я подумал, что пора возвращаться к делу:

— Вы знаете, кто на вас напал?

— Да. — Он снова облизал губы и устремил вперед неподвижный взгляд, словно усиленно размышлял над чем-то. — Встретил его в таверне. Зовут Джерри, фамилию не помню. Не уверен, что он вообще её называл. Представился матросом. А что матросу делать в Тусоне? Здесь даже ручейка нет.

— Он вас ограбил?

— Не знаю. Вы полагаете, что ограбил?

Я сказал:

— При вас было всего несколько долларов — в кармане сорочки. Бумажника мы не нашли.

— Тогда, наверное, не ограбил. Я взял с собой двадцатку, но остальное, должно быть, истратил. Бумажник я оставил в отеле.

— В отеле? Значит, вы не из Тусона?

— Нет, я живу в Бенсоне. Там у меня бензоколонка. Сюда приехал встряхнуться. Слегка развлечься. Я заглядываю в Тусон примерно раз в полгода на два-три дня. Загоняю машину в гараж, чтобы не ездить в пьяном виде, снимаю номер в отеле и оставляю там бумажник. Беру с собой только двадцатку, чтобы не очень много потерять, если грабанут.

— Понятно, — сказал я. — Вас не ограбили, но стукнули чем-то тяжелым. Кто бы это мог быть?

Он покачал головой и болезненно сморщился:

— Не знаю. Думаю, я сам затеял драку. Когда напьюсь, я забываю о своих физических возможностях. Могу замахнуться даже на чемпиона мира по боксу, если мне покажется, что он меня оскорбил.

Фрэнк засмеялся:

— Ваше счастье, что вы не так часто пьете, мистер Клингер, а то вам не удалось, бы дожить до седых волос.

— К сожалению, чаще не могу. Моя дражайшая супруга возглавляет в Бенсоне общество трезвости. Она превосходит меня по всем параметрам. Нет, уж лучше иметь дело с чемпионом мира по боксу.

— Вы в состоянии оплатить скорую помощь и больничную койку? — спросил Фрэнк. — Больница может взять расходы на себя, но это для нищих, а вы вроде бы платежеспособны.

— У меня осталась ещё сотня. — Он с трудом скосил глаза на доктора: — Этого хватит?

Тот кивнул:

— Хватит и половины.

Я шагнул было к выходу, и тут мне в голову пришла интересная мысль.

— Когда в следующий раз, — сказал я, — надумаете встряхнуться, деньги оставьте в отеле, но прихватите с собой листок бумаги со своей фамилией и адресом.

— Чтобы вы могли известить мою жену? Так ведь она думает, что я в Финиксе, закупаю оборудование для своей бензоколонки.

В вестибюле мы с Фрэнком переглянулись и расхохотались.

— Я позвоню кэпу, — сказал он. — Сообщу новости о пострадавшем и выясню, каковы дальнейшие указания. Жаль, что по телефону нельзя плюнуть ему в физиономию.

— Ты по-прежнему считаешь, что Стиффлера убил Медли?

— Рыжик, я не псих. Поверь мне, преступник Медли. Убил он. Нет, я никогда не поверю, что человек может настолько свихнуться, чтобы начать убивать из милосердия.

11. Джон Медли

Во вторник в восемь вечера, находясь дома, я услышал, как часы отбивают время, и мне пришло в голову, что неделю назад именно в этот момент я вышел из дома, чтобы привести его сюда. Он был такой жалкий, этот немецкий парень. Увидев его, я понял, что указующий перст Всевышнего на этот раз безошибочно выбрал цель.

Он был подобен ходячему мертвецу и не мог стать иным. Его жизнь заканчивалась, воля к продолжению земного существования напрочь отсутствовала.

Проживи он ещё какое-то время, он стал бы жертвой непрерывных душевных страданий, таких же невыносимых, как физическая агония. Я знаю это по страшному опыту последних восьми лет.

Читая газетные сообщения о той ужасной аварии, о слушании в суде, скорбном похоронном обряде, я подозревал, что дело обстоит именно так, но тогда Всевышний ещё не подал мне знака. И лишь неделей позднее, в воскресенье пополудни, Он благословил меня на деяние, ниспослал наконец сигнал, который, увы, был в тот момент мне не совсем ясен.

Как очарователен был тот апрельский воскресный день! Положив Евангелие в карман пиджака, я прошел по бульвару до Небесного парка. Это моя церковь, мой храм Божий, когда я хочу побыть наедине с Господом. Я не принадлежу ни к одной из конфессий и никогда не был членом какой-либо церковной общины. Я был атеистом, вольнодумцем, агностиком до тех пор, пока восемь лет назад через совершенное мною ужасное преступление не нашел Бога. Вернее, Он нашел меня. А поскольку Бог везде, его храм — весь мир. Нелепо ограждать стенами клочок земли и называть его церковью. Самый гигантский собор — ничтожная пылинка по сравнению с тем истинным храмом, крышей которому служат небеса.

В Небесном парке — какое удачное название! — я сел в тени на маленькую скамейку, откуда мог наблюдать за молодыми людьми, играющими в теннис на бетонных кортах. Я смотрел на них, прислушиваясь к радостным крикам детей на качелях. Потом достал из кармана Евангелие. Я открыл его на Откровении Иоанна Богослова. Если одна часть Библии может быть прекрасней другой, то, на мой взгляд, именно эта глава наиболее глубоко проникает в душу. Мои глаза остановились на следующих строчках: «И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя».

Вы размышляли когда-нибудь о символике зверя из Апокалипсиса? Всевышний через посредство Иоанна Богослова дарует нам символ, но не имя. И сделано это безусловно сознательно. Он дает нам возможность самостоятельно истолковывать его смысл, который никогда не будет одинаковым для разных людей. Для меня зверь Апокалипсиса — это милосердие. Милосердие прекращения страданий, милосердие смерти — величайшего из даров Господа.

И я, его покорный раб, шесть раз удостаивался неслыханной чести быть орудием в его руках.

Однако я отвлекся. Едва я прочел слова «убиваем был», как услышал громко, очень громко произнесенное имя Курт Стиффлер. Это не был голос моего воображения прозвучавший у меня в мозгу, нет, он раздался совсем рядом со мной. Я не был уверен, было ли это поданным мне знаком, но я его услышал.

Я повернул голову. На траве, за спинкой скамьи, на которой я сидел, расположились юноша и девушка. Рядом с ними лежали теннисные ракетки. Девушка, очень миловидная, была в шортах и бюстгальтере, её кожу покрывал золотистый загар. На юноше были шорты и футболка. Он был блондин и тоже хорош собой. Именно он произнес имя Курта Стиффлера. Я начал прислушиваться к их разговору. Они были так увлечены друг другом, что не обращали на меня внимания. Иногда из-за пронзительных криков игравших поблизости детей до меня не долетало какое-нибудь слово, но смысл разговора был вполне ясен.

Блондин работал вместе с Куртом на строительстве новой школы, где подрядчиком был Зиг Хоффман. Девушка, видимо, знала из газет о постигшей семью Стиффлеров трагедии, но до сих пор ей не было известно, что её спутник не только знаком, но даже работает с ним вместе. Юноша рассказывал, каким несчастным человеком стал Курт после автомобильной катастрофы. При этом он несколько раз употребил слово «зомби». Он выразил сомнение, что Курту удастся вернуться к нормальной жизни. К чувству невыразимо горькой утраты добавилось ещё сознание, ложное, собственной вины. Никто не мог разубедить его. Курт, сказал юноша, всегда был слабаком как до, так и после трагедии. Ему не хватало сил даже на простую работу, и когда в конце дня он шел к автобусу, то едва передвигал ноги. Блондин искренне жалел Курта, переживал, что не в силах ему помочь.

— Если ему так плохо, — сказала девушка, — удивительно, что он не покончил с собой.

— Наверное, Курт так и поступил бы, — ответил юноша, — не будь он христианином. А впрочем, хватит о нем, пойдем посмотрим, свободен ли корт.

Отложив в сторону Евангелие, я погрузился в размышления. Было ли Божьим промыслом то, что именно в момент, когда я читал слова «убиваем был», кто-то произнёс имя Курта Стиффлера? Возможно ли, чтобы Он в очередной раз избрал меня орудием своего всеблагого милосердия?

Или я был свидетелем простого совпадения, а не знака Божьего?

Я закрыл глаза и обратил к Нему немой вопрос. Ответа я не получил.

Дальше Евангелие я читать не стал. Повернувшись, я некоторое время наблюдал за играющими детьми. Совпадение или знак? Одно было абсолютно ясно — смерть была бы благодеянием для Курта Стиффлера. Нет сомнений, что только религия не позволяет ему самому покончить с земным существованием. Однако не все чувствуют себя столь сильно связанными предписаниями церкви. Тот бедняга в больнице, которому я передал капсулы дормизона, не считал, что совершает богомерзкий поступок, прекращая свои мучения. Впрочем, если Курт Стиффлер полагает, что самоубийство грех, пусть так и будет. Он тоже прав. Всевышний дает нам знать, какие поступки праведны, а какие греховны. Если Господь избрал меня, чтобы прекратить страдания Стиффлера, вместо того чтобы внушить ему самому мысль о самоубийстве, значит, он имел на то свои причины, хотя они выше нашего разумения. Мне Господь ясно дал понять, что сам я не должен прекращать свои душевные страдания на земле, — в этом и состоит Божья кара. Возможно, наступит день, когда Он сочтет мое служение Ему завершенным и подаст знак, что я полностью искупил свой грех. Тогда я буду свободен. Но до тех пор я должен исполнять все его предначертания. В тот день я мучительно долго пытался решить эту проблему. Ответ пришел лишь поздно вечером. Он не был облечен в словесную форму, а явился в виде мысли — настолько отчетливой и понятной, что она не могла быть моей собственной. Я не сомневался, что именно Он вложил её в мою голову. Окончательное решение на этот раз Он предоставил мне самому. Я должен был привести Курта Стиффлера к себе домой, побеседовать с ним, попытаться понять его и решить, заслужил ли он избавление от страданий, которое принесет ему смерть. Всевышний испытывал мою мудрость.

Поэтому неделю назад, примерно в это же время, я отправился к Курту Стиффлеру. Обмануть его оказалось удивительно просто, поскольку я прибег к несложной, но очень действенной уловке. Я сказал, что являюсь другом Зига Хоффмана и что тот посоветовал мне обратиться к нему за помощью. Сегодня вечером, продолжал я, ко мне домой придет человек для заключения важной коммерческой сделки. Он мексиканец и приедет из Мексики.

Другой участник сделки немец, он также будет у меня дома. Хотя и тот, и другой немного говорят по-английски, я не уверен, что они правильно поймут друг друга. А при этой сделке ошибки недопустимы. Именно поэтому я позвонил своему другу Зигу и спросил, не порекомендует ли он человека, который знает испанский, немецкий, а также английский. Зиг назвал Курта, заверив меня, что он обязательно поможет.

Я был уверен, что Курт не откажет, потому что Хоффман очень много для него сделал, И он действительно не отказал, хотя немного поскромничал, утверждая, что его английский далек от совершенства. Только когда я сумел убедить его, что для моей цели его знаний вполне достаточно, он согласился пойти со мной.

Никто не видел, как я входил в его дом. Никто не заметил нас с Куртом, выходящих из дома и направляющихся к стоявшей за углом машине. Если бы кто-то попался нам по пути и мог впоследствии меня опознать, я понял бы, что это тоже знак Всевышнего, отрицательный знак, свидетельствующий о том, что Курт Стиффлер должен жить. После недолгого ожидания, сконфуженный тем, что деловые партнеры подвели меня, я отвез бы Курта назад, в его убогую квартиру.

Мои воспоминания нарушил голос миссис Армстронг:

— Ау-у, мистер Медли!

Я глянул в сторону её дома и пожелал миссис Армстронг доброго вечера, теряясь в догадках, что ей от меня нужно. Потом я увидел перед их верандой большую черную машину. Миссис Армстронг крикнула:

— Зайдите к нам, мы отмечаем радостное событие!

У меня не было особого желания присоединяться к ним, но выкрикивать извинения через два дворика было крайне затруднительно. Поэтому я помахал рукой, давая понять, что сейчас подойду.

На веранде сидели трое: миссис Армстронг, её дочь Каролина и мужчина, которого я не сразу узнал в полумраке, только когда он поднялся с места и протянул мне руку:

— Узнаете меня, мистер Медли? Кахэн.

Это был один из детективов, расследовавших обстоятельства смерти Стиффлера. Интересно, что он здесь делал с бокалом в руке?

— Конечно, я помню вас, — ответил я.

— Потрясающая новость, мистер Медли, — сказала миссис Армстронг. — Мне доставляет огромное удовольствие сообщить о помолвке моей дочери. И как раз тот момент, когда я думала, что никогда уже от неё не избавлюсь.

— Вы хотите сказать… — начал было я.

Рыжий Кахэн засмеялся:

— Да, мы помолвлены, сэр. И я считаю, что прежде всего следует поздравить меня.

Я поздравил его и ещё раз пожал ему руку, теперь уже от всей души.

— В среду я впервые встретил миссис Армстронг, — сказал детектив, — а Каролину увидел только в четверг вечером. Всё произошло скоропалительно. — Он довольно ухмыльнулся. — Но такой уж у меня характер, а поскольку мы оба рыжие, то и характеры у нас должны быть похожие.

Я уже раскрыл рот, собираясь сказать, что тридцать лет назад мы с женой так же быстро решили нашу судьбу, и лишь в последний момент вспомнил, что выдаю себя за холостяка.

— Если женятся двое рыжих, — поинтересовалась Каролина, — их дети тоже обязательно будут рыжими?

— В комедии «Жизнь с отцом» дети рождались рыжими, — сказал я и почувствовал, как по спине у меня пробежал холодок. «Жизнь с отцом» — именно та пьеса, которую восемь лет назад, в роковой вечер, навсегда оставшийся в моей памяти как вечер непередаваемого ужаса, я смотрел вместе с женой. События того вечера чуть не лишили меня рассудка. Возможно даже, я действительно был не совсем нормальным, пока не нашел ответа в Боге. Как мы смеялись над той забавной пьесой буквально за час или два до трагедии!

Я любил свою жену сильнее, чем можно выразить словами. Она была высокой, немного нескладной восемнадцатилетней девушкой, когда мы поженились. Мне было двадцать шесть. Спустя несколько лет она стала самой красивой женщиной из всех когда-либо живших на земле. Именно такими становятся, взрослея, некоторые женщины. Они созревают медленно, но их красота делается ярче с каждым годом. В тот вечер накануне своего сорокалетия Диерда — какое прекрасное имя дали ей родители! — была очаровательней, чем когда бы то ни было. При взгляде на неё у меня захватывало дыхание. Иногда, глядя на свою обнаженную жену, я шутил, что, если кто-нибудь — не приведи Господь! — отрубит ей руки, её будет не отличить от Венеры Милосской. Но я любил её не только за красоту. Двадцать два года нашей совместной жизни протекли, как сон, так идеально мы подходили друг другу.

Вглядываясь в прошлое, я считаю, что наш брак был совершенным. Отчего Господь был так милостив ко мне в то время, когда я даже не верил в Него, я не узнаю никогда. Но ведь всем известно, что пути господни неисповедимы.

Мы жили тогда в Чикаго, но трагедия произошла не там. Я был в отпуске, и мы путешествовали на автомобиле, пересекая всю Америку с востока на запад. Ехали, заезжая в национальные парки. Когда мы добрались до Лос-Анджелеса, конечного пункта нашего путешествия, нам уже изрядно приелись дорожная пыль и шорох асфальта под колесами. Мы давно собирались приобрести новую машину и поэтому твердо решили продать старую в Лос-Анджелесе, в Чикаго же возвратиться на самолете.

Перекусив в Беверли-Хиллз, мы поехали в центр города, в театр. У меня в кармане лежали золотые часики, украшенные бриллиантами, — подарок к её юбилею. После спектакля мы зашли в бар и выпили по коктейлю.

— Джонни, — сказала она, — мы здесь уже два дня и, возможно, завтра уедем, а я так и не видела Тихого океана. Быть рядом и не полюбоваться морской стихией — разве не стыдно?

Я согласился, что это действительно было бы непростительно.

— Сегодня прекрасная лунная ночь, — сказал я. — Давай поедем в Санта-Монику и погуляем по пляжу.

Ей захотелось сесть за руль, и я не стал возражать. Мы ехали, придерживаясь западного направления, но где-то потеряли ориентацию и выехали к каньону, где всё и произошло. Автомобильная катастрофа и убийство.

Диерда вела машину на большой скорости. Ничто не предвещало опасности, дорога впереди была свободна, не считая одного автомобиля, двигавшегося нам навстречу. Признаков, что его водитель пьян, не было заметно вплоть до того момента, когда он неожиданно не выехал на встречную полосу и мы не оказались на грани лобового столкновения. Случись это, и нас обоих не было бы в живых, мы отправились бы на тот свет мгновенно и без страданий.

Диерда резко повернула руль. Машины промчались в противоположных направлениях, не задев друг друга, но на скорости около пятидесяти миль в час нас вынесло на обочину, потом на шестифутовый откос, и мы с лету врезались в дерево. Как и Курта Стиффлера, меня выбросило из автомобиля. От удара у меня слегка помутилось в голове, но боли я не ощутил. Несколько раз перекатившись через себя, я попытался встать на ноги, чтобы подойти к машине, откуда неслись душераздирающие крики Диерды.

Левая нога отказывалась мне повиноваться. Она была сломана. Я пополз. Машина лежала на боку, а тело Диерды наполовину высовывалось из ветрового стекла. Лица у неё не было, только один глаз болтался на тонкой жилке. Рука её была почти полностью оторвана, и кровь как из насоса, била из раны на том месте, где должна была находиться грудь. Из живота торчал кусок стекла, красный от крови. И она кричала, отчаянно кричала!

Моя рука отыскала на земле камень. Я взмахнул им, и её крики прекратились. Затем начал кричать я, кричал до дурноты, до потери сознания, надеясь на приход смерти, но она не пришла.

Очнулся я в больнице. Сломанная нога, искалеченные ребра — раны, которые заживут, и ещё одна рана, которая не заживет никогда.

Я потерял рассудок, если не полностью, то частично. Я отказывался говорить, не желал рассказывать о происшедшем. Если бы не депрессия, я безусловно рассказал бы всю правду, в том числе и то, что я убил ее. Мне было безразлично, как меня накажут. Я приветствовал бы свою смерть. Был бы рад ей, потому что совершил убийство. Нет сомнений, что она умерла бы от потери крови или ужасных травм, прежде чем ей успели бы оказать помощь. Позднее я узнал, что врач прибыл на место аварии только через час. Я был уверен, что Диерда, обезображенная до неузнаваемости, сама не пожелала бы жить дальше. Не знаю, правда, таков ли был ход моих мыслей, когда я держал в руке камень. Возможно, я был просто не в состоянии выносить её ужасающие вопли.

Никто не подозревал о моей причастности к её смерти. После шести недель пребывания в больнице меня направили в санаторий, где я окреп физически и смог передвигаться, опираясь на трость. Морально, однако, я по-прежнему пребывал в состоянии шока и был настолько подавлен, что в любой момент мог наложить на себя руки. Возможно, в конце концов я так и поступил бы, но что-то остановило меня. Вернее, кто-то, потому что постепенно мне стало ясно, что Всевышний имел в отношении меня собственные планы и не желал, чтобы я уходил из жизни преждевременно. Я прекратил бы свое земное существование хоть сегодня, прямо сейчас, подай Он мне знак, что я искупил свою вину беззаветным служением Ему и теперь свободен. Свободен, чтобы снова соединиться с Диердой, ибо, обретя Его, я проникся чудесной правдой о бессмертии души.

Я знаю, что опять встречусь с Диердой и увижу её не такой, какой видел в последний раз. Тогда она была существом из преисподней, а я не сомневался, что наша встреча произойдет на небесах.

Я возвратился в Чикаго, но жизнь для меня потеряла смысл. С тем же успехом я мог умереть. Я понял, что только найдя Бога, существование которого раньше отрицал, я вновь обрету силы стать самим собой. Я искал Его в церквах, но отыскал в пустыне.

Однажды, когда в поисках одиночества я с ружьем за плечами бродил по глухому лесу, Господь привел меня к лежащей на земле лани. У несчастного животного была сломана нога, и оно умирало от голода и жажды. Я глянул в полные безысходной тоски глаза лани и услышал голос: «Убей ее, Джон Медли!» Таинственный голос был отчетлив и громок. И когда я убил ее, меня охватило благостное чувство смирения и покоя, ибо я знал, что выполнил предначертание Всевышнего и обрёл, наконец, для себя Бога. Мое сердце было преисполнено милосердия, когда я убивал ее. Только милосердия, потому что мне было ясно, чего желал от меня Господь. Я стану орудием в Его руках, и Он будет подавать мне знак всякий раз, когда пожелает, чтобы я избавил от невыносимых страданий несчастного мученика. Только так я смогу искупить свою вину, ибо однажды убил без Его указующего перста.

…я уже несколько минут находился на веранде в компании своих соседок и рыжего детектива.

— Как продвигается расследование по делу Стиффлера? — спросил я, поскольку такой вопрос был вполне естественным с моей стороны, и напротив, было бы странно, если бы я не задал его.

— Глухо, — ответил Кахэн. — Похоже, ничего выяснить не удастся.

Голос его звучал правдиво. Он не ответил бы так легко и быстро, будь в его словах хоть доля неправды. Я вспомнил капитана полиции, который вчера заходил ко мне и провел в моем доме некоторое время. Как его звали? А, Петтиджон. И какое странное совпадение, что он живет в доме, построенном на купленном у меня участке. Этот факт сразу создал между нами какую-то невидимую связь. Капитан мне чрезвычайно понравился, и по-видимому, симпатия была обоюдной. Он разговаривал со мной откровенно, рассказывал о своей семье — жене и дочери. Увы, я не мог ответить ему взаимностью. Иногда я жалею, что после переезда в Тусон говорил всем, что я никогда не был женат.

Я поступал так потому, что хотел избежать расспросов о своей жене…

Я вернулся домой от Армстронгов, и, когда открывал входную дверь, часы пробили один раз — половина десятого. Я вспомнил, что точно так же они били неделю назад именно в это время…

…Курт был уже в моем доме. Я сделал вид, будто слышу звук приближающегося автомобиля. Он стоял к окну ближе, чем я, и я попросил его выглянуть на улицу, когда машина остановится. Он сделал два-три шага в сторону окна. Я последовал за ним, не вынимая руки из кармана. Оказавшись в непосредственной близости от него, я вытащил револьвер и нажал на спусковой крючок. Он начал оседать вниз, но я подхватил его и опустил на пол. Он умер легко, бедняга. Даже на долю секунды его не посетила мысль о близкой кончине.

Господи, до каких же пор я буду орудием в Твоих руках? Когда же снизойдет на меня Твое милосердие, которым Ты одариваешь других через посредство моей руки?

12. Фрэнк Рамос

Когда я явился в управление в обычное время, в дежурке был один Рыжик. Он смотрел в окно, стоя ко мне спиной. Я спросил:

— А где остальные?

— Охотятся за преступниками, — сказал он. Потом обернулся, и я увидел, что его лицо буквально сияет от счастья. — А нас оставили на дежурстве.

Я не люблю дежурить и слоняться по пустому помещению в ожидании каких-либо происшествий. Я испытываю от этого раздражение и скуку, потому что предпочитаю заниматься конкретным делом.

Зная, что Рыжик в целом разделяет мои взгляды, я был несколько удивлен радостным выражением его лица. Но мое удивление прошло, когда он поделился со мной главной новостью.

— Фрэнк, — сказал он, — я обручен.

Я пожал ему руку:

— Молодчина! Поздравляю! Скажи, это та девушка, о которой ты говорил пару дней назад, или какая-нибудь новенькая?

Сначала он решил обидеться, потом понял, что я шучу:

— Та. И мы решили, что женихом и невестой будем очень недолго. Все формальности закончим до моего отпуска.

— Правильно, — сказал я. — Зачем тянуть, если ты в ней уверен? А что случилось в управлении? Куда подевался народ?

— Ограбление. У Формана, примерно полчаса назад.

«Форман» — большой супермаркет на Двадцать второй улице, по дороге к военной базе. Рыжик сел, закурил и щелчком отбросил от себя спичку.

— Двое бандитов связали управляющего, когда тот открывал сейф, чтобы выдать перед началом смены кассирам мелкие купюры. Неизвестно, сколько денег было в сейфе, но они забрали все.

— Но «Форман» за пределами города, — сказал я. — Бандитами должен заниматься окружной шериф.

— Ими занимается и он, и мы. По последним данным, они скрылись с деньгами где-то в деловой части Тусона. Полагают, что кассу взяли гастролеры. Есть подробное описание их внешности, мы проверяем отели и меблированные комнаты. Кэпу позвонили домой, и он сразу вызвал ребят.

Я сказал:

— Наверное, ты встал сегодня раньше обычного, если так подробно обо всем осведомлен.

— Сегодня я появился здесь на пятнадцать минут раньше обычного, а кэп был уже на месте. Он велел ввести тебя в курс дела. Бандитов видели, когда они удирали на краденом «форде». Потом они пересели в другую машину.

Спустя некоторое время Рыжик сказал:

— Фрэнк, а что, если я познакомлю тебя с Каролиной?

Я ответил, что мне будет чрезвычайно приятно встретиться с ней.

— Тогда сегодня вечером? Ты и твоя супруга? Понимаешь, Каролина собирается познакомить меня со своими приятельницами — пока я ещё не встречался ни с одной — и сегодня приглашает их к себе. Будет здорово, если и с моей стороны тоже кто-то придет.

Я сказал:

— Приду с удовольствием. Что же касается Алисы, то, если мне не изменяет память, у неё другие планы. Нужно у неё уточнить.

— Конечно. Прямо сейчас и звони.

В общем, я оказался в трудном положении. Приглашения Рыжика я принять не мог, потому что с годами научился прогнозировать поведение своей супруги.

Вчера она казалась вполне нормальной, но сегодня утром была мрачна и неразговорчива. А это, как подсказывал мой опыт, верный признак того, что скоро она напьется если уже не напилась. Черт возьми, неужели она не видит куда катится? Почему даже трезвая она приходит в ярость когда я говорю, что она губит себя? Конечно, рано или позднo она образумится, но какой она станет к тому времени я боюсь даже думать.

Однако сейчас у меня не было выхода, я должен был ей позвонить. Вернее, сделать вид, что звоню. Я подошел к аппарату, которым мы пользуемся для личных разговоров, и набрал свой домашний номер. В тот момент, когда послышался сигнал вызова на другом конце провода, я понял, что звонить мне не следовало. В присутствии Рыжика я не мог говорить о приглашении. Даже если сейчас она трезва, приложившись к бутылке в гостях, она может нализаться до невменяемости.

Поэтому, когда Алиса сказала «алло», я промолчал. По одному слову трудно определить, прикладывалась она уже к бутылке или нет. Я плотно прижал трубку к уху, чтобы Рыжик не мог услышать её голос, и начал считать до двадцати — примерно столько времени требуется человеку, чтобы понять, что ему не ответят. Я досчитал до девяти, после чего снова послышался голос Алисы — трезвый и слегка недоумевающий:

— Клайд?

Клайд. Снова молчание, затем легкий щелчок положенной на рычаг трубки. Не знаю, какое выражение было у меня на лице, но я был рад, что стою к Рыжику спиной. Я продолжал прижимать трубку к уху. Потом, положив ее, сказал, притворяясь слегка огорченным:

— Не отвечает. Наверное, отправилась по магазинам. Потом попробую ещё раз.

Я сел. Мне было необходимо сесть. Я не знал никого по имени Клайд, но Алиса знала и ожидала его звонка. Означало ли это короткое слово именно то, чего мне следовало опасаться? А что ещё оно могло означать? Возможно, конечно, существовала какая-нибудь вполне невинная подоплека её вопроса, и в голову мне пришло несколько объяснений, но ни в одно из них не верилось.

Я полностью доверял Алисе. В мою душу ни разу не закрадывалось подозрение в её неверности. Я признавал, что у неё есть порок — пьянство, хотя предпочитал называть это более благозвучным словом «болезнь».

Мне никогда не приходило в голову, что длительное пьянство приводит не только к физической, но и к моральной деградации…

Я с трудом сдерживал себя, чтобы не сорваться с места и не помчаться домой к Алисе для немедленного выяснения всех обстоятельств.

Но приходилось ждать. Сейчас было небезопасно возвращаться домой. Я мог совершить поступок, о котором впоследствии пожалею. Мог убить её или попытаться отыскать и убить Клайда. Будь он проклят, этот Клайд, кем бы он ни был! Будь проклята его душа! Если Алиса спит с кем-нибудь на стороне, я не ручаюсь за себя. К вечеру я немного успокоюсь, свыкнусь с этой мыслью и смогу вести себя более цивилизованно. Не стоит ожидать чуда, надеяться, что имя Клайд она произнесла в совершенно иной связи. Я уже знаю правду. Может, дело было в интонации. «Клайд?» Женщины не произносят имя мужчины так, если они не… Тон её голоса был определенно заговорщическим.

Если то, чего я страшусь, факт, нам надо обсудить, что делать дальше, без рукоприкладства, потому что бить её я не желаю. Наверное, я все-таки не совсем нормальный, если до сих пор люблю ее. Предположим, я прощу ее. Только захочет ли она этого? Согласится ли она тогда показаться врачу, чтобы ей объяснили причину её морального падения и вылечили от алкоголизма? Может ли добро стать результатом зла? И смогу ли я простить ее, если всю жизнь меня будет преследовать мысль об этом Клайде, прикасающемся к её телу, целующем её груди… Боже, избавь меня от этих мыслей!

В дежурку заглянул Кармоди:

— Ребята, вас желает видеть кэп.

Мы вошли в кабинет капитана. Он курил, откинувшись на спинку кресла, и жестом предложил нам сесть.

— Рыжик рассказал тебе об ограблении, Фрэнк? — спросил он и, когда я кивнул, продолжил: — Хорошо. Но похоже, нас это дело не коснется, они уже не в Тусоне и сейчас как будто двигаются в сторону Финикса.

— Откуда это вам известно, кэп? — спросил Рыжик.

— Я только что разговаривал с шерифом. Один из его парней был на заправке на Оракл-роуд. Около часа назад туда заезжала машина с водителем и пассажиром, внешность которых на сто процентов соответствовала описанию. Они двигались на север. Полицейский патруль под поджидает их близ Флоренса.

— Худо, — сказал Рыжик и, когда кэп вопросительно посмотрел на него, ухмыльнулся и добавил: — Я имею в виду не грабителей, а нас. Теперь все лавры достанутся полиции штата. Зачем вы нас вызвали, кэп?

— Так, ничего существенного. Просто у меня выдалась свободная минутка, и я решил ещё раз потолковать с вами о деле Стиффлера. Шеф не слезает с меня. — Повернувшись в кресле, он ткнул в меня указательным пальцем: — Фрэнк, выкинь из головы свои нелепые подозрения насчет Медли. Теперь, когда я лично побеседовал с ним я запрещаю тебе тревожить его. Понятно?

— Понятно, ответил я.

— Отлично. Мы тщательно изучили все обстоятельства относящиеся к жизни Стиффлера здесь и в Мехико. Он чист, у него не было врагов, никто не получал выгоды от его смерти. На мой взгляд, это элементарное убийство с целью грабежа. Согласен, не совсем понятно, почему он был убит во дворике Джона Медли или, что более вероятно, перенесен туда, хотя и этому можно найти объяснение. Например, его убили где-нибудь в переулке, но там труп обнаружили бы слишком быстро, возможно, до того, как убийца, не имевший автомобиля, мог скрыться из опасного района. Поэтому он и перетащил тело в уединенное место.

— Или же, — сказал Рыжик, — его прикончили в машине, если он попросил кого-нибудь подвезти его. А во дворик Медли труп подбросили потому, что покойника там не обнаружили бы до утра.

Кэп согласно кивнул:

— Такой или похожие варианты вполне возможны.

Я сидел и думал, что Алиса, видимо, уже сообразила, что звонить мог и я. Если так, то сейчас, когда с её губ сорвалось имя Клайд, она уже знает, что я всё понял. Не пустится ли она сразу в бега? Из страха передо мной или потому, что хочет быть с ним? Не случится ли так, что вечером, когда я явлюсь домой, меня будет ждать не жена, а записка от нее? Я был почти уверен, что она догадалась, кто звонил. Разве перед тем, как повесить трубку, она не вздохнула испуганно? Или мне померещилось?

— Итак, — сказал кэп, — какие будут соображения? — Он посмотрел на меня, но я помотал головой.

Рыжик сказал:

— Думаю, все, что можно было сделать, мы сделали, кэп. Теперь остается надеяться на счастливый случай. Нам неизвестно, выбросил убийца револьвер или нет. Поэтому при задержании подозрительных личностей с пушками двадцать второго калибра мы первым делом займемся баллистической экспертизой. Но даже если преступник избавился от оружия, он может вскорости совершить аналогичное преступление — грабители не особенно разнообразят свои методы. И если мы схватим этого негодяя, то сможем выбить у него признание в убийстве Стиффлера.

Для Рыжика это была слишком длинная речь. Статус жениха, возможно, добавил ему красноречия.

Кэп важно кивнул:

— Правильно, Рыжик. Если шеф опять начнет докучать мне, я примерно так ему и доложу. Или скажу, что мы будем рады, если он подскажет нам какой-то иной ход.

Ладно, подумал я, ставлю крест на Медли. В конце концов, я могу быть и не прав. Теперь меня лишили возможности даже поговорить с ним. В предыдущие дни я занимался делами, которые вряд ли понравились бы кэпу. Пробовал отыскать вдову Эрнста Винкельмана — того несчастного, которому передали в больнице капсулы дормизона. Вдова уехала на восток, а куда конкретно, никто не знал. Но если даже я сумею отыскать её и она скажет, что да, Винкельман был знаком с Медли, что это докажет? В один из вечеров, сидя дома, я ломал голову, вспоминая все случаи смерти в Тусоне, которые могли напоминать убийство из сострадания. На память мне пришли три или четыре подобных случая. В принципе, я мог бы продолжить расследование и даже при некотором везении выяснить, были ли у Медли контакты с этими людьми. Однако что бы это доказало? Кроме того, он мог вообще с ними никогда не встречаться, а просто узнать об их страданиях от других лиц. С Куртом Стиффлером, к примеру, он не был знаком. Это мне удалось установить. Возможно ли, что Стиффлера он выбрал, прочитав о нем в газетах? Полезно было бы покопаться в жизни Медли до того, как он перебрался в Тусон, выяснить, из-за чего он свихнулся. Узнать, не лечился ли он в психушке.

Зазвонил телефон, и кэп взял трубку.

Может быть, продолжал размышлять я, мне всё же стоит довести расследование до конца, а там будь что будет. Самое страшное, что способен сделать капитан, уволить меня из полиции, но сейчас мне на это было наплевать.

Послышался громкий возглас кэпа:

— Да, Пол, никуда не уходи! Пусть один из вас останется в вестибюле, а другой стережет проезд. Я высылаю Рыжика и Фрэнка прямо сейчас. Не спеши и будь осторожен. — Он положил трубку. — Звонил Пол Гейслер из отеля «Кейри», — сказал он. — Странно, но налетчики по-прежнему в Тусоне. Дежурный администратор помнит, что они вышли из отеля рано утром задолго до ограбления и вернулись именно в то время, которое совпадает с нашими расчетами. Сейчас они у себя в номере. Пол говорит, они с Гарри не взяли их лишь потому, что окно номера выходит на металлическую пожарную лестницу, где необходимо поставить парочку полицейских. Вам двоим я поручаю лестницу, а Пол с Гарри берут на себя дверь. Пошевеливайтесь, ребята.

Когда мы выходили из кабинета, он крикнул:

— Не забудьте оружие!

Я подумал, что, если меня сегодня подстрелят, Алиса получит пенсию и сможет содержать на неё Клайда. Будь проклят этот подонок!

Пола мы застали в холле отеля. Он разговаривал с администратором, который, судя по виду, был от страха близок к помешательству. Ткнув пальцем в его сторону, Пол сказал:

— Он даст вам ключ от двести шестого номера. Оттуда вы сможете выбраться на пожарную лестницу. По ней подниметесь этажом выше. Будьте осторожны. Гарри в проезде, он будет наблюдать за вами и, когда вы доберетесь до третьего этажа, вернется в холл. Потом мы взломаем дверь.

— Будете стучать или попытаетесь взломать с ходу?

Пол сказал:

— Я громко постучу, чтобы вы услышали. Их внимание будет привлечено к двери, и за окном они в этот момент наблюдать не будут. Вы сможете заглянуть внутрь. Если они схватятся за оружие, вы знаете, что делать.

Конечно, мы знали — стрелять им в спину. Это было бы честно, если бы они намеревались расстрелять Пола и Гарри через закрытую дверь. Об этике старорежимных дуэлянтов в нашем деле лучше не вспоминать. Бандиты не играют по правилам. Соблюдение нами рыцарского кодекса чести могло стоить жизни нашим товарищам.

— При ограблении супермаркета оба были вооружены? — поинтересовался я.

Рыжик сказал:

— Управляющий говорит, оба. Тип оружия он определил как «люгер».

Неприятная штука «люгер». Против него у меня стойкое предубеждение.

В двести шестом номере мы открыли окно и стали искать глазами Гарри. Он стоял на противоположной стороне проезда, прислонившись к фонарному столбу. Я заметил, как он кивнул нам. Мы вылезли через окно и начали взбираться наверх — Рыжик впереди, я за ним. Окно третьего этажа было открыто. Гарри всё ещё наблюдал за нами. Я кивнул ему, и он направился к парадному входу.

Мы застыли в ожидании. Не знаю, о чем думал Рыжик, а я не терял надежды, что бандиты сдадутся и дело обойдется без стрельбы. Вероятность мирного исхода была высока — во время ограбления они никого не убили, а в подобных ситуациях преступники прибегают к оружию, лишь когда им грозит электрический стул. Возможно, правда, за ними уже числились убийства. Не исключено также, что они нашпигованы наркотиками, которые в больших количествах поступают в Тусон через мексиканскую границу.

Так или иначе, я надеялся на мирный исход. Я ненавижу игры с оружием. Мне претит стрелять в кого бы то ни было, за исключением человека по имени Клайд. Ещё меньше мне нравится, когда стреляют в меня. Смерть от пули — не худший способ расстаться с жизнью при условии, что стреляют в голову, как Курту, или в сердце.

Боже мой, ещё только раннее утро! Мне придется ждать целых семь часов, прежде чем я смогу появиться дома.

Мы притаились за окном. Прошло, наверное, всего минут пять, но мне они показались пятью часами. Пол не шутил, обещая стучать громко. Когда он ещё и закричал, требуя именем закона открыть дверь, мы с Рыжиком вытащили свои пушки и заглянули в окно.

В номере были двое. У обоих были испитые порочные лица, оба были раздеты до трусов. Один сидел на краю кровати, другой, держа в руке бутылку виски, как вкопанный стоял посреди комнаты. Увидев бутылку, я подумал: «Слава Богу, не наркоманы». Люди, сидящие на игле, редко ещё и пьют.

Их пушки — два «люгера» — лежали на кровати. Спустя мгновение они оказались в руках бандитов, направленные в сторону двери.

Я крикнул во всю мощь своих легких:

— Бросайте оружие!

Налетчик с бутылкой стремительно обернулся, теперь «люгер» смотрел прямо на меня. Возможно, он не выстрелил бы, увидев, что имеет дело с двумя вооруженными людьми; может, он бросил бы револьвер и поднял руки.

Но, с той же долей вероятности, он мог нажать на спусковой крючок. А мы не могли ждать, чтобы выяснить, какую линию поведения он предпочтет. Мы с Рыжиком выстрелили почти одновременно. И словно наши выстрелы явились сигналом, Пол и Гарри тоже начали стрелять. Дверь распахнулась. Бандит, не пожелавший расстаться с «люгером», лежал на полу, уставившись в потолок открытыми мертвыми глазами. Его подельник стоял, задрав руки кверху, будто хотел дотянуться до потолка.

Мы с Рыжиком пролезли в номер через окно, а Пол и Гарри вошли через дверь. Гарри поднял с пола оружие. Глянув на убитого, он присвистнул и сказал: «Вот это меткость!»

Я подошел ближе. На голой груди покойника было два пулевых отверстия, расстояние между которыми не превышало дюйма. Обе пули вошли в тело прямо под сердцем. Даже при желании мы не могли бы стрелять точнее. Мне казалось, что я знал, кто выстрелил первым, но думать об этом мне не хотелось.

Потом я вспомнил: когда началась стрельба, меня словно кто-то ужалил в правую руку. Я начал стягивать пиджак.

— Тоже мне, снайперы! — сказал я. — Вы что, не подумали, что могли угробить нас с Рыжиком, когда стреляли через закрытую дверь?

Пол Гейслер глянул на меня, и его лицо внезапно побелело, как полотно:

— Фрэнк, ты…

Ему не пришлось заканчивать фразу, потому что я уже стянул пиджак. На рукаве моей белой сорочки между локтем и плечом расплылось ярко-красное пятно. Минуту назад я не ощущал боли, но при виде крови она внезапно появилась.

Я сказал:

— Ничего серьезного, не нервничай, Пол. Была бы задета кость, я уже выл бы от боли. А так, как пчела ужалила.

С его помощью я начал закатывать рукав. Его лицо стало ещё белее. Он сказал:

— Господи Иисусе, Фрэнк, тебя задела моя пуля. Гарри стрелял всего раз, и то в дверной замок. Когда началась пальба, я решил, что они стреляют в нас через дверь. Мне как-то не пришло в голову, что окно, через которое вы влезли, как раз на линии огня.

Когда мы задрали, наконец, рукав выше раны, она оказалась не такой ужасной, как можно было ожидать. Я знал, что пуля не застряла в теле, однако думал, что увижу входное и выходное отверстия. Фактически же ранка оказалась просто бороздкой, хотя и достаточно глубокой. При мысли, что у Пола была пушка сорок пятого калибра, у меня мурашки по телу побежали. Пролети пуля на дюйм левее, и я остался бы инвалидом на всю жизнь.

Рана обильно кровоточила и с каждой минутой делалась всё болезненней. Пол сказал:

— Рыжик, срочно отвези его к доку. Мы справимся и без вас.

— Пол, — сказал я, — я не хочу, чтобы кэп орал на тебя из-за такого пустяка. Давай придумаем какую-нибудь правдоподобную версию. Например… — Я запнулся на полуслове, поняв, что в присутствии второго бандита любая хитрость обернется против нас самих. Когда его будут допрашивать, правда выплывет наружу.

Пол сказал:

— Нет, Фрэнк, будь что будет. А сейчас выкатывайся отсюда. Кровь и не думает останавливаться.

Я сунул раненую руку в карман пиджака и неожиданно, как последний идиот, потерял сознание.

13. Алиса Рамос

Едва я произнесла это проклятое слово, как готова была откусить себе язык. Но я ожидала звонка Клайда и не могла даже предположить, что позвонит Фрэнк. Так рано днем он никогда ещё не звонил — меньше чем через полчаса после ухода из дома. Звонит он всегда или в полдень, или после полудня, когда становится известно, задержится он или придет вовремя. Не знаю, почему я решила, что это Фрэнк, но уверена, что это был он. Может, по тому, как он дышал. Но в ту же секунду, когда я произнесла имя Клайд, я поняла, что меня слушает Фрэнк. Наверное, он что-нибудь заподозрил, иначе зачем бы он звонил и молчал. Конечно, он не мог предположить, что я окажусь такой набитой дурой, а звонил проверить, дома ли я. Или по моему голосу хотел узнать, пью я или ещё не начала.

В общем, звонок расставил всё по своим местам. Сегодня мне надо выкатываться, и лучше всего сделать это прямо сейчас. Поскольку в принципе решение принято, дожидаться семейной сцены нет смысла. Ненавижу сцены. Я оставлю ему записку. Первым делом, конечно, следует позвонить Клайду, что я и сделала.

Я быстро объяснила ему, что случилось.

— Если ты серьезно решил забрать меня, — сказала я, — сейчас самое время. Иначе я уйду из дома одна.

Он сказал:

— Детка, конечно, я говорил серьезно. Конечно, я заберу тебя. Послушай, когда он звонил?

— Пять минут назад. Я сразу начала набирать твой номер, но было занято.

— Понятно. Тогда лучше уходи прямо сейчас. Не теряй ни минуты. Может, у тебя просто разыгралось воображение, а может, это действительно был Фрэнк. Кто его знает, что он надумает, — сразу помчится домой или решит всё оставить до вечера. Брось вещи, не теряй времени на сборы. Выходи буквально сию же секунду.

— Клайд, дорогой, после семи лет совместной жизни я знаю Фрэнка. Он не помчится домой сломя голову, у него другой характер. Ему будет очень хотеться, но он пересилит себя. Ему необходимо всё обдумать, принять решение, что делать и о чем говорить со мной. Он не действует по первому побуждению, как мы. Он рассуждает.

— Будем надеяться, что ты права, детка. Ладно, тогда собирай своё барахлишко, но возьми только самое необходимое, то, что для тебя имеет ценность. Никто не помешает нам зайти в магазин и купить все, что тебе надо. Оставь ему записку, но о наших делах не распространяйся.

— Конечно, нет, Клайд. Я даже не напишу, как тебя зовут. Вдруг я ошиблась, и это был не он? Как ты все-таки думаешь — ошиблась я или нет?

— А зачем мне думать — да или нет? Разве дареному коню в зубы смотрят? Ваш чертов городишко сидит у меня в печенках, я околачиваюсь тут только из-за тебя. Если ты полагаешь, что звонил твой мексиканец, отлично, пусть будет так, но всё равно едем. Я люблю тебя, детка, но не лежит у меня душа к Тусону.

— У меня тоже, Клайд. Через полчаса я буду готова. Ты заедешь за мной?

— Нет, может, твой муженек ничего и не подозревает, но к чему рисковать? Где гарантия, что он не примчится домой? Может, уже подъехал, пока мы болтаем. Только решил не заходить, а сначала понаблюдать, что происходит. Я тоже подъеду, и мы столкнемся нос к носу. Дай мне подумать.

— Думай, — сказала я.

Через несколько секунд он сказал:

— Слушай, давай лучше сделаем так. Когда будешь готова, вызови такси… Подожди, деньги у тебя есть?

— Чуть больше двадцати долларов. У нас с Фрэнком общий счет в банке, там сто сорок с чем-то… Я могу…

Он прервал меня:

— Забудь об общем счете. Мне просто надо было знать, хватит ли у тебя денег на такси. Двадцати долларов достаточно. Когда машина подойдет, скажи, что тебе надо… В отеле «Пионер» тебя кто-нибудь знает?

— Нет.

— Отлично. Сними номер и жди меня. Зарегистрируйся как… Мэри Уэнтуорт. Поняла? Запомни имя и фамилию, иначе я тебя не найду. Мэри Уэнтуорт.

— Мэри Уэнтуорт, — повторила я. — Ты тоже не забудь. Но при чем тут долгая поездка на такси? «Пионер» в самом центре города.

— Сейчас объясню. Прямо туда не поезжай. Сначала скажи таксисту, что тебе нужен мотель «Окбар лодж», это за городом, на автостраде. До него десять миль, и ты сможешь убедиться, что Фрэнк тебя не преследует. Или кто-нибудь другой. Обязательно проследи. Если у него возникли подозрения, он мог нанять частного детектива.

— Фрэнк? Частного детектива? Господи, не говори ерунды!

— Ну тогда он мог попросить своего дружка. В общем, понаблюдай. Пропусти пару стаканчиков в «Окбар лодж» и вызови другое такси, которое довезет тебя до «Пионера». И зарегистрируйся. Имя и фамилию помнишь?

— Ты спрашиваешь, потому что сам забыл?

Он засмеялся:

— Ладно, детка. Когда доберешься до «Пионера», из номера не выходи. Если станет скучно, попроси, чтобы принесли бутылку, но в бар не спускайся.

— Вся ясно, Клайд. Сам-то ты, когда появишься?

— Как только смогу, Алиса. Постараюсь часам к четырем-пяти. У тебя всего и забот — уложить пару лифчиков и написать записку, а мне предстоит уйма дел — собрать комиссионные, заехать в банк, сообщить клиентам адрес, где меня найти.

— А куда мы поедем, Клайд?

— Скажу, когда сядем в машину. Тебе понравится. Ну, пока, детка. Я рад, что всё так получилось.

Я тоже была рада. Однако я начала беспокоиться, что, возможно, была не права насчет Фрэнка, — в конце концов, он может неожиданно нагрянуть домой. Я заторопилась и решила обойтись без душа — в отеле у меня будет достаточно времени заняться собой. И вещей я решила взять немного — всего один чемодан. Я с удовольствием оставляла свои платья и прочую одежду, которая мне порядком надоела, но выбрасывать её, тоже было жаль, слишком много с ней было связано воспоминаний. С запиской дело обстояло сложнее. Я начал не с той ноты, попытавшись объяснить Фрэнку, что именно меня в нем не устраивает. Через несколько минут я сообразила, что могу писать об этом весь день. Поэтому я разорвала записку и написала коротко: «Фрэнк, мне очень жаль, но я больше не люблю тебя и уезжаю с другим. Пожалуйста, не пытайся искать меня. Просто мы не подходим друг другу».

Потом я подписалась. Записка была правдивой, за исключением слов «мне очень жаль». Впрочем, эти слова были в определенной степени правдой. Мне было действительно немного жаль Фрэнка. Но он такой глупый. Он должен был понять, когда я разлюбила его. Тогда мы расстались бы по-хорошему два или три года назад, и всё было бы нормально.

Я всё сделала так, как велел Клайд, кроме одного — поехала не в «Окбар лодж», а в клуб «Родео». Клуб тоже находится за городом, но с другой стороны. В «Окбар» мне не хотелось ехать потому, что там я часто бывала с Фрэнком, когда мы только что поженились, и я не желала будить воспоминания. А в клубе «Родео» я была всего один раз с Клайдом, так что меня там помнить не могли.

Мы ехали через центр города на запад, и когда проезжали мимо маленькой гостиницы под названием «Кейри», в переулке внезапно раздались выстрелы, и туда устремились дюжины две любопытных. Я ничего не сумела разглядеть и попросила водителя остановиться. У меня возникло предчувствие, что Фрэнк в опасности. Он был детективом, имел при себе револьвер и всегда находился там, где стреляют. Я сказала таксисту, что выйду на несколько минут, и попросила меня подождать. Но он сказал, что стоянка здесь запрещена; если мне надо выйти, я должна рассчитаться и забрать чемодан. Я поняла, что веду себя глупо, и велела ехать дальше.

14. Фрэнк Рамос

Фамилия доктора была Гонзалес, но мы говорили по-английски, потому что рядом находился стажер англо, а когда говоришь по-испански в присутствии человека, непонимающего этот язык, он чувствует себя исключенным из игры.

Мне было абсолютно непонятно, почему я потерял сознание, и я поинтересовался у дока.

— Шок, — сказал он. — Реакция на внезапное осознание того факта, что вы находились в дюйме от смерти. Возможно, ваши мысли были заняты ещё чем-нибудь не очень приятным?

— Возможно, — ответил я. — Я только что убил человека — впервые за двенадцать лет службы в полиции.

— В общем, вам повезло, — сказал док. — Постельный режим я не прописываю, но советую вам некоторое время полежать. Скажем, до ленча. Потом я осмотрю вас и, скорей всего, отпущу домой.

— Боже милостивый, — сказал я, — неужели мне придется торчать здесь ещё два с лишним часа? Ведь пуля не задела кости. Вы шутите?

— Отнюдь нет, Рамос. По пути в больницу вы потеряли много крови, а это может привести к повторному обмороку.

Я не стал спорить и прилег. Минут через пять в палате появился Рыжик. Он сказал:

— Привет, страдалец. Здорово мы ухлопали того бандюгу, да? Как самочувствие?

— Нормально, но этот чертов лекарь до ленча не разрешает мне уйти.

— Тогда лежи. Слушай, пока я не доложился капитану, я могу распоряжаться своим временем. Может, мне сгонять к тебе домой и привезти чистую одежду?

— Не надо. Я спокойно доберусь до дома и так. На мне темный костюм, кровь на нем незаметна. Как ты считаешь, кэп разрешит мне сегодня не появляться в управлении?

— Сегодня? Ты, наверное, чокнулся, Фрэнк. Гонзалес говорит, тебе надо неделю, а то и две сидеть дома. Пуля не просто поцарапала кожу, она повредила мышцу. Рука будет некоторое время побаливать.

Я сказал:

— Хорошо, не буду спорить. Я чувствую себя неловко из-за этого дурацкого обморока.

Рыжик сказал:

— Я видел, как падали в обморок здоровенные парни, в которых стреляли и промахивались. Причем не сразу, а через некоторое время. Док объяснил, что у некоторых замедленная реакция на опасность.

— Ты звонил кэпу? — спросил я.

— Сразу же, как только тебя сюда доставили. Но ему уже всё рассказал Пол. Скоро он сам к тебе заявится. Что же касается твоего представления Каролине, мы найдём другое время.

Он ушёл, а я вытянулся на кровати и погрузился в размышления. Я решил, что, скорей всего, ошибаюсь насчёт Алисы. У неприятного эпизода с именем Клайд может быть множество самых различных объяснений. Скажем, со мной говорила не Алиса. Разве можно узнать человека по двум словам — «алло» и «Клайд»? Голос был похож, но я ожидал, что ответит именно она, и решил, что говорит Алиса. Хотя люди не часто ошибаются, набирая номер своего телефона, недоразумения всё же случаются. Я был не очень внимателен, набирая номер, потому что не собирался разговаривать, просто имитировал попытку позвонить чтобы не вызвать подозрений Рыжика. В силу этих обстоятельств я даже мог подсознательно набрать неправильный номер, не отдавая себе отчета в своих действиях. И если номер и впрямь был не мой, то ответ женщины был вполне естественным. Клайд. Так, наверное, зовут её супруга.

Но даже если я не ошибся и голос действительно принадлежал Алисе, у возникшего недоразумения могли быть и другие объяснения. Она знакома с людьми, которых я не знаю, потому что бываю дома лишь вечерами и в выходные дни. Она могла свести с кем-то знакомство в таверне или в другом месте и не обязательно спать с этими людьми. Она легко общается, ей чужда чопорность. Она называет по имени и молочника, и почтальона, но конечно, без всякого намека на близкие отношения. Она могла ожидать звонка человека по имени Клайд в связи с какой-нибудь бытовой проблемой. В общем, вполне возможно, что я делаю из мухи слона. Мы с Алисой всегда были честны друг с другом. Если ей суждено кого-нибудь полюбить, она обязательно скажет мне. А до этого момента незачем мучиться подозрениями.

Вошел кэп Петтиджон, бодрый и радостно оживленный. Поставив стул рядом с кроватью, он сел и некоторое время с серьезным видом просто смотрел на меня. Потом справился о моем самочувствии. Когда я сказал, что чувствую себя превосходно, он широко улыбнулся:

— Вы с Рыжиком отлично провели операцию. И у меня для вас хорошая новость. За бандита, которого вы пристрелили, Ассоциацией банкиров Висконсина объявлена награда — пять тысяч долларов. Он имел три судимости за ограбление банков, а последний раз сбежал из тюрьмы два месяца назад. Его подельник — новичок, в розыске не числится.

Что ж, подумал я, деньги за убийство мне не нужны, но отказываться от награды тоже нельзя. А то решат, что я совсем спятил.

Кэп сказал:

— Пол и Гарри категорически отказались от своей доли. Я разговаривал с ними. Они говорят, что вломились в номер, когда бандит был уже трупом.

— Нет, — сказал я, — Пол и Гарри отыскали грабителей в «Кейри». Свою долю они заслужили.

Кэп кивнул:

— Я сказал им то же самое, но они не согласились. А в общем, оставим пока этот разговор, у вас будет достаточно времени обсудить детали. Думаю, Пол Гейслер всё же не возьмет ни цента после того, как ранил тебя. Мне интересно знать твое мнение — следует ли применить к нему дисциплинарные меры? Я с трудом уговорил его не подавать рапорт об увольнении, хотя поступок беспрецедентный — стрелять через закрытую дверь, когда в помещении могут находиться полицейские. Я склоняюсь к тому, чтобы на пару месяцев понизить его в должности. Пусть снова потопчет панель. Это поможет ему заглушить угрызения совести.

Я усмехнулся:

— Если у него такая чувствительная совесть, пусть она сама его и накажет. Думаю, результат окажется лучше, чем понижение в должности. Нет, кэп, он слишком хороший парень, чтобы так сурово наказывать его за единственную оплошность. Человек может легко возбудиться, когда начинается пальба. А он получил хороший урок. Если в будущем возникнет подобная ситуация, я предпочел бы, чтобы по другую сторону двери стоял именно он, а не кто-то другой.

— Нет возражений, если ты так считаешь. Пусть им займется его совесть. Он хотел зайти извиниться перед тобой, но я запретил. Вот так. Ну а теперь о тебе.

— Обо мне?

— Фрэнк, это может показаться парадоксальным, но тот факт, что тебя слегка поцарапало, может, не так и плох. Последнее время ты выглядел неважно и, полагаю, чувствовал себя не лучшим образом. Возможно, частично это моя вина, я заставлял тебя слишком много работать. Но есть, наверное, и другие причины, которые меня не касаются. Думаю, ты нуждаешься в небольшом отдыхе, который принесет тебе пользу. Доктор Гонзалес настаивает на твоем освобождении от работы недели на две. У меня нет возражений. А твой отпуск, который по графику падает на осень, остается за тобой. Тебя это устроит?

— Конечно, — сказал я.

— Тогда я выпишу тебе чек на двухнедельную зарплату. Возможно, тебе захочется куда-нибудь съездить.

— В любом случае, — продолжал кэп, — хорошенько отдохни. И не обижайся, если я посоветую тебе пореже прикладываться к бутылке. Последнее время ты злоупотребляешь спиртным.

— Договорились, кэп, я буду вести себя примерно.

Капитан ушел. Я закрыл глаза и стал думать, куда бы мы могли прокатиться с Алисой. Лучше пусть выберет она сама, чтобы потом не было упреков. Конечно, если её желания не превысят наших возможностей. Лично я съездил бы в Лос-Анджелес. Последний раз я был там ещё до женитьбы, а Алиса в этом городе вообще не бывала. Потом я вспомнил, что в Лос-Анджелес без собственной машины лучше не приезжать, а я не был уверен, что смогу вести её с больной рукой.

Однако, с машиной или без нее, небольшое путешествие с Алисой самое разумное, что я могу для неё сделать. Такая поездка может стать поворотным пунктом в наших отношениях, которые в последнее время стали не особенно сердечными. Кэп прав, говоря, что я слишком много работаю, но не потому, что я переутомляюсь, а потому, что практически не бываю дома. Слишком много времени она проводит одна. Да, в семейной жизни моя легкая травма может сыграть положительную роль.

После ленча Гонзалес сказал, что мои дела идут нормально и я могу быть свободен. Всю дорогу до дома я прошел пешком и, открыв дверь, крикнул: «Алиса!» Ответом мне было молчание, и я, ещё не заметив на столе записки, понял, что она ушла и больше я её никогда не увижу.

Я прочёл записку и направился в кухню. Слава Богу, она оставила мне немного виски, чтобы залить горе.

15. Джон Медли

Был воистину прекрасный день, возможно, лучший день в году. Температура опустилась до девяноста по Фаренгейту, и даже не пришлось включать кондиционер. Небо было безоблачно-голубым, дул теплый, легкий ветерок.

Послеобеденное время я провел, поливая газон. Я работал на воздухе, пока на стемнело. Потом приготовил себе ужин и с аппетитом поел. Когда позже я вышел во дворик, гости Армстронгов уже собрались. Машина рыжего Кахэна стояла у подъезда. В хвост за ней пристроились ещё два автомобиля. На мгновение я пожалел, что отклонил приглашение миссис Армстронг заглянуть ненадолго. Но я явно выпадал бы из компании. Все гости были молодыми людьми, даже миссис Армстронг молода душой.

Вернувшись в дом, я раскрыл книгу, которую начал читать ещё несколько дней назад. Я читал около получаса, когда послышался стук в дверь. Я никого не ждал, но предположил, что это, вероятно, кто-нибудь из соседей или рыжий Кахэн. Возможно, им понадобилось что-то из посуды, или они решили всё же уговорить меня присоединиться к ним на полчасика.

Однако, когда я открыл дверь, выяснилось, что я ошибся в своих предположениях. Стоявший передо мной человек был мексиканцем. Поначалу мне показалось, что я его не знаю, но когда я посмотрел на него внимательней, то увидел, что это Фрэнк Рамос, напарник Кахэна, полицейский детектив.

Интересно, в каком качестве он наносит мне визит?

— Добрый вечер, мистер Медли. Вы меня помните?

— Естественно, — сказал я, отступая на шаг в сторону. — Зайдете, мистер Рамос?

В ярком электрическом свете его лицо выглядело иначе, он чем-то напоминал несчастного Курта Стиффлера, стоявшего в этой комнате восемь дней назад. Нет, на нем не было печати той безысходности, отчаяния, которая легко читалась на лице Курта, но у мексиканца тоже было лицо несчастного человека. Кроме того, или мне просто показалось, он был не совсем трезв. Стоя посреди гостиной, он чуть заметно покачивался.

— Присядьте, — предложил я.

Поблагодарив, он сел в кресло, в котором восемь дней назад сидел Курт. Я спросил, чем могу быть полезен.

Он помолчал, прежде чем ответить, словно выбирая подходящие слова:

— Если у вас нет возражений, — сказал он, наконец, — я хотел бы просто побеседовать с вами. Не о полицейских делах. Буду откровенен — если вы расскажете о моем визите капитану Петтиджону, меня уволят из полиции. Мне запретили разговаривать с вами.

— Понятно, — сказал я, хотя ничего не понял. — Могу я спросить, как вы себя чувствуете, мистер Рамос? Вы чем-то расстроены?

Он улыбнулся, но улыбка была невеселой.

— Боюсь, вы правы. У меня был тяжелый день. Я убил человека. Меня ранили. Меня оставила жена.

— Вы говорите, вас ранили? — Меня поразили все три события, произошедшие с ним в течение одного дня, но я спросил именно об этом, поскольку ему следовало находиться в больнице, а не разгуливать по городу.

Он шевельнул правой рукой и сморщился от боли:

— Пуля угодила в предплечье, не задев, к счастью, кость. Это, пожалуй, наименьшая из моих неприятностей.

Я сказал:

— Рад, что рана несерьезная. И очень грустно слышать обо всем остальном. Вас ранил человек, которого вы убили?

— Нет, моя рана — просто несчастный случай. А человек, которого я убил… Боже, я даже не знаю, как его звали. Я убил его двенадцать часов назад, и мне до сих пор неизвестно его имя.

— Имя не имеет значения, — сказал я. — Но вы прервались на полуслове, сказали: «Человек, которого я убил…»

— …собирался застрелить меня, — договорил он. — Поэтому то, что я отправил его на тот свет, не должно было бы тревожить меня. Тем не менее это не дает мне покоя, хотя в меньшей степени, чем уход жены.

— Может быть, она поняла, что совершила ошибку, и вскоре вернется?

— Нет, — сказал он. — Если бы она просто ушла, такая вероятность была бы. Но она ушла с другим. Даже если она с ним расстанется, ко мне уже не вернется. Я хорошо знаю свою жену.

— Вы так сильно любили ее?

— Да, — сказал он, и этот простой ответ убедил меня в его искренности. — Потом он снова улыбнулся: — Но я пришел не для того, чтобы делиться своими горестями, мистер Медли. И не просить вас помочь мне, как вы помогли Курту. Я сумею пережить свои невзгоды. Что же касается Курта, вы были правы — он был не в состоянии с ними справиться.

Он знает или просто блефует?

— Вы действительно считаете, что его убил я?

— Да, — сказал он. — Я не жду, что вы признаетесь. И пришел не для того, чтобы заманить вас в ловушку. Даже если вы будете со мной откровенны, никто не помешает вам позднее отказаться от своих слов. Ваш дом не прослушивается.

— Прослушивается?

— Ну да. Я хочу сказать, что в нем не установлены потайные микрофоны. У нас сугубо личный разговор. Хотя я могу понять вас, если вы думаете иначе.

— Я верю вам, — сказал я. — Но мне чрезвычайно любопытно, почему… Постойте, могу я предложить вам стакан вина? Или вы уже…

— Вы хотите сказать — выпил? Я не пью уже несколько часов. Начал около полудня и убедился, что алкоголь не помогает… Но от стакана вина не откажусь. При условии, что вы тоже выпьете. Один я не буду.

— Конечно. Предпочитаете сухое или крепленое вино?

Он предпочитал сухое, поэтому я сходил на кухню и открыл бутылку бургундского. Я придвинул маленький столик ближе к креслам и стал наливать вино так, чтобы он видел, что я ничего не подсыпаю в стакан. Потом я сел в кресло, мы подняли стаканы, и я предложил тост за его скорейшее выздоровление от ран физических и душевных.

Мы чокнулись, и он сказал:

— И за ваше выздоровление.

Знает ли он о Диерде? Неужели он интересовался моей жизнью до переезда в Тусон, узнал о несчастном случае и догадался о правде? Нет, этого не может быть, хотя он несомненно о многом догадывается. У всех людей есть душевные раны. Я сказал:

— Мистер Рамос, скажите мне, пожалуйста, правду — зачем вы пришли? Вы подозреваете меня в убийстве и в то же время называете свой визит частным, неофициальным. Причем я верю, что вы пришли как частное лицо. Если я и убил того парня, вряд ли вы рассчитываете на мое признание. Так зачем же вы пришли?

Он задумчиво потягивал вино, будто размышляя над своим ответом, потом поставил стакан:

— Сегодня я уеду и, возможно, в Тусон больше никогда не вернусь. Что же касается вас, я просто хочу знать, прав я или ошибаюсь. Правы ли капитан и Рыжик, полагая, что у меня не всё в порядке с головой.

— В то время как, по-вашему, не всё в порядке с головой у меня?

— Забудем о голове. Я полагаю, вы убили Курта Стиффлера и, по всей видимости, ещё кого-то, из милосердия. По той же причине вы убили вашу собаку, которой кто-то подсыпал яда. Я полагаю, вы с такими подробностями рассказали о ней, чтобы облегчить душу. Вам стало бы ещё легче, будь вы в силах рассказать о своих других жертвах.

— Продолжайте, — сказал я. Я не мог, естественно сказать правду этому человеку, но внезапно почувствовал, что не могу и лгать.

— Я не думаю, что вы признаетесь, и даже надеюсь, что этого не произойдет. В противном случае я оказался бы в двусмысленном положении. — Он отхлебнул из стакана. — Я пытаюсь осмыслить произошедшее. Вы верите в Бога, мистер Медли?

— Конечно.

— И готовы сделать все, что он прикажет — словом или знаком?

— Разве не так поступит всякий истинно верующий?

Он глубоко вздохнул. Я заметил, что он допил вино, и, подняв бутылку, жестом предложил ему налить еще. Но он сказал:

— А нельзя ли немного крепленого, о котором вы говорили?

— С удовольствием, — ответил я.

Я прошел на кухню и открыл другую бутылку. Вернувшись в гостиную, я наполнил его стакан.

Он сказал:

— Спасибо. Не возражаете, если я продолжу?

— Ни в коем случае, — сказал я. — Но вы очень странный человек, мистер Рамос.

Он улыбнулся, и на этот раз его улыбка была более естественной. На некоторое время он забыл о своих переживаниях. Он сказал:

— Я пытаюсь понять, почему некоторые люди считают, что Всевышний избрал их орудием для осуществления милосердия? Думаю, потому, что сами страстно желают такого милосердия. Они хотели бы умереть, но по ряду причин не могут это сделать. И кроме того, подсознательно они хотят быть пойманными. Только поэтому вы оставили труп Курта на своем заднем дворике, хотя спокойно могли перевезти его в другое место.

Умный человек. Я даже начал слегка опасаться его. Его и самого себя. Я с трудом контролировал себя. Мне страстно хотелось признаться и освободить душу от неимоверно тяжелого груза. Но он был прав — я не могу этого сделать. Не Могу потому, что тогда перестану быть полезным Всевышнему.

Глаза Рамоса пугали меня, потому что смотрели добро и ласково.

— Начали вы иначе, как обычно бывает с людьми, ощущающими за собой вину. Мистер Медли, я полагаю, вы отправили на тот свет кого-то без санкции Всевышнего.

Но я убил её из милосердия, из сострадания! Я любил её и не мог вынести её ужасающих воплей! Это был акт милосердия, даже если Всевышний прямо не указал мне, даже если тогда я был безбожником!

Неужели я кричал? Нет, ни слова не сорвалось с моих губ, они остались у меня в мозгу. Я закрыл лицо руками, спрятал глаза, не желая, чтобы он видел в них муку.

Я больше не мог это выносить.

Я убрал руки с лица и сказал:

— Боюсь, мы достаточно поговорили. Не хочу показаться невежливым, но прошу вас уйти.

Он удалился, не произнеся ни слова.

Я ходил взад-вперед по гостиной. Почему я не признался самому себе и Всевышнему, что убил Диерду из своекорыстных побуждений, а не из милосердия? Потому что просто не мог вынести её крика? И если сейчас я признаю свою вину, не простит ли меня Всевышний и не уделит ли мне частицу своего милосердия?

Молитва легче всего исторгается из моего сердца, когда я стою на коленях возле кровати. Я прошел в спальню и включил торшер. Под ним на полочке лежали две дюжины зеленых капсул. Я хорошо знал их назначение, именно такие я передал в больницу тому несчастному, умиравшему от туберкулеза желудка.

И внезапно мое сердце охватило благостное чувство покоя и тихой радости, ибо я понял, что это знак, которого я так долго ждал. Да, Рамос положил сюда эти капсулы, когда попросил меня принести из кухни бутылку крепленого вина. И теперь Всевышний простер на меня свою благодать, избрав Рамоса своим орудием.

Я прощен, и Всевышний призывает меня.

16. Уолтер Петтиджон

Фрэнк Рамос просунул голову в дверь и спросил:

— Заняты, кэп?

— Проходи, Фрэнк, — сказал я. — Присаживайся. Вернулся на день раньше?

— Личные дела. Надо кое-что устроить, прежде чем я вновь приступлю к служебным обязанностям. В управлении без происшествий?

— Всё спокойно. Отлично выглядишь, Фрэнк. — Он действительно выглядел много лучше, чем прежде. И как-то радостней.

— Я чувствую себя превосходно, — ответил он. — Может, в меня следует чаще стрелять?

Его слова напомнили мне о его ране. Я спросил:

— Как рука? Ты и впрямь готов к работе?

— Рука в порядке, — сказал он и с силой сжал ее. — Иногда побаливает, но рана зажила.

— Куда ты ездил?

— В Мексику, на побережье.

— Рыбачил?

— Немного. Первые несколько дней просто валялся на песке и грелся на солнце. В общем, отдыхал. Как Рыжик?

— Наслаждается медовым месяцем. Он подал рапорт с просьбой перенести отпуск на более ранний срок, и я решил не отказывать. Он женился через несколько дней после твоего отъезда. В понедельник я жду его на работе.

— Вы сохраните нашу команду, кэп?

— Не беспокойся, всё будет по-прежнему. Кстати, мы сбросились и преподнесли ему свадебный подарок. Если хочешь, можешь внести свою долю.

— Нет, кэп. Он мой напарник и заслуживает от меня отдельного подарка.

— Правильно. Скажи, Фрэнк, в Мексике ты не читал тусонские газеты?

— Нет, а что?

— Произошла любопытная вещь. Джон Медли покончил жизнь самоубийством. Принял снотворное.

— Черт побери, — сказал Фрэнк, — когда это случилось?

— По-видимому, в ночь твоего отъезда. Тело обнаружили лишь через три дня. Теща Рыжика вдруг забеспокоилась, что несколько дней не видела старика, и заглянула к нему в окно. Он лежал на постели, одетый. Знаешь, Фрэнк, иногда мне приходит в голову, что, возможно, ты был прав. Что именно он убил Стиффлера и, возможно кое-кого еще. Не исключено, что у него были нелады с психикой. Раньше я так не думал, но кто их разберет, этих психов?

— А я было решил, что ошибся, — сказал Фрэнк. — Всё же странно, что он покончил с собой. Записки он не оставил?

— Нет. В связи с его смертью мы глубже копнули его биографию и узнали странную вещь. Оказывается, он был женат. Его жена погибла в автомобильной аварии семь лет назад, то есть незадолго до того, как он перебрался в Тусон.

— Да, немного непонятно. Наверное, у него были основательные причины скрывать свое вдовство.

Я сказал:

— Согласен. И ещё одно странное совпадение. Снотворное, которое он принял, было дормизоном. Это редкое снотворное. Помнишь дело Винкельмана? Женщину, которую мы считали сообщницей и которая, по нашему мнению, и принесла снотворное мужу в больницу? Это тоже был дормизон. Если Медли убивал из милосердия, подобный поступок в его духе.

— У Медли могла быть тысяча причин для того, чтобы расстаться с жизнью.

— Да, — сказал я. — Но лучше бы он оставил записку. Тогда мы могли бы, наверное, закрыть несколько дел. — Я вздохнул. — Ну ладно, теперь во всяком случае он больше никого не убьет.

— Да, — согласился Фрэнк, — больше он никого не убьет.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно её удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам

Content

Крутой детектив США
Выпуск 15

Малкем Дуглас Девочки из варьете

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

Фредерик Браун Зверь милосердия

1. Джон Медли

2. Ферн Кахэн

3. Фрэнк Рамос

4. Джон Медли

5. Уолтер Петтиджон

6. Фрэнк Рамос

7. Ферн Кахэн

8. Алиса Рамос

9. Фрэнк Рамос

10. Ферн Кахэн

11. Джон Медли

12. Фрэнк Рамос

13. Алиса Рамос

14. Фрэнк Рамос

15. Джон Медли

16. Уолтер Петтиджон