КРОВЬ И ПОЧВА

(Повесть)

«Я ухожу от вас. Увольняюсь», — Гортов бросил на стол заявление, и оно пролетело мимо стола.

«Почерк как у дегенерата», — хладнокровно подумал босс, расписываясь.

С этого дня Гортов стал свободен.

Про Гортова пошли слухи, что он то ли сошел с ума, то ли стал очень верующим — так его бывшая довела его: выпила за полгода всю кровь, а потом трахнула на его же глазах его друга.

Гортов перестал выходить из дома и отвечать на звонки, а скоро вовсе сбежал из города. В валдайских лесах гнил брошенный деревянный дом его семьи, и Гортов убедил мать, что ему надо ехать туда, чтобы привести в порядок и дом, и свою голову.

* * *

Гортов уехал из просторной и пыльной, как старый шкаф Москвы с возвышенными намерениями. Он думал если не о просветлении, то о каком-то рывке души, но когда он вселился в дом, то все больше лежал на печи, вяло обдумывая существование. Смотрел на закат — то лежа, то стоя, то сидя. Гортов сделал полезное наблюдение о закатах. Оказалось, если московский закат был похож на нежную девичью ранку на бледной коже, то валдайский — на волчью мокрую пасть, лязгавшую.

По утрам он ходил в сарай и до обеда рубил трухлявые пни. Такая была отдушина.

Гортов не колол дров с самого детства — а в детстве отдал этому много времени. Уже лет с четырех он ходил с дедовым топором по даче, выслеживал бабушку и соседей, и колол попадавшиеся поленья, при этом воображая, что рубит головы. Гнилое нутро чавкало, распадаясь, и кружилась в воздухе мелкая ветхая щепа. Он был счастлив, и все боялись его.

А теперь он, городской житель, тяжело привыкал к орудию. Соскальзывало топорище, падал пенек, Гортов промахивался все время, несколько раз чуть не покалечив ноги. Гнилое нутро было теперь у него, а бревна, все как одно, были юные, крепкие — поначалу Гортов боялся и топора, и бревен, и щепок, и своих неумелых пальцев, но с практикой все же добился кое-каких результатов: однажды даже срубил целое широкое дерево, все не желавшее покоряться — оно упало только тогда, когда была отделена от пня последняя стволовая ниточка.

Иногда накатывала тоска. Тогда Гортов ездил по просеке на ржавом велосипеде «Кама» и плакал. Небо разглаживалось. Вися на деревьях, как валенки, на Гортова с любопытством глядели соколы.

* * *

Еды не хватало. Чтобы успеть к автолавке, нужно было рано вставать и долго идти. Магазинов поблизости не было. Покупал кое-что у местных, стараясь особенно не сближаться с ними. Деревенские жители напрашивались в гости и звали к себе, добрые и красномордые люди, обветренные, с сухими шелушащимися лицами, словно вытертыми наждачкой.

Но как-то Гортов все же сошелся с местной. По-своему симпатичная, но с боксерской увесистой челюстью и большими, как кляксы, веснушками. Звали Женей. Женя любила рассказывать о себе. Рассказы ее потрясали. Выяснилось, что ее сестра умерла, и отец в тюрьме, и она живет с одной только бабушкой. Как так случилось? Однажды учитель оставил в школе ее сестру до сумерек. Она возвращалась домой через лес, и ей там встретились волки. На следующий день отец пришел в школу с ружьем — мозги учителя как гирлянды повисли по стенам.

* * *

Гортов и Женя гуляли по лесу. Иногда они случайно соприкасались, и Женя что-то шептала нежно и слишком приближалась к нему — Гортов чувствовал, что всё это ему теперь больно, трудно.

А однажды, в жару, они собрались на пляж. У реки разделись. От вида женского тела Гортова затошнило.

Хромая и морщась от ветра, он быстро нырнул и поплыл на другой берег. Он знал, что обратно уже не повернет. Что дальше — не думал. В итоге он чуть было не утонул — задыхаясь, еле догреб до земли, заляпанный черной тиной. Потом, отлежавшись, побрел по песочной косе, нашел узкое место, переплыл в обратную сторону, уже во тьме, и незаметно пробрался к дому.

По вечерам он не включал свет и сидел взаперти. Время от времени видел, как ее растерянное большое лицо мелькает возле забора.

* * *

Гортову нравилось его одичание, но не нравился антураж, в котором оно шло. Ему было грустно сидеть в лесу, среди навсегда отсыревших досок. Бродя без смысла и дела по просеке, он убивал насекомых и ел сладкие ягоды. Он стал бояться инфекций и ночных посторонних звуков. От насыщения свежестью голова распухала и то устремлялась ввысь как воздушный шар, то будто бы наливалась оловом. Воздух пьянил до галлюцинаций.

Как-то, силясь занять себя, Гортов с ожесточением вскапывал землю, и не сразу заметил, что безнадежно бьется во что-то твердое, как будто в камень. В упорстве своем Гортов поранил о гвоздь палец. «Ну все, теперь умру от какой-нибудь глупой средневековой инфекции», — испугавшись, подумал Гортов.

— Куда копаете, юноша, в Царствие Небесное? — спросил вдруг мягкий и близкий голос. Гортов подпрыгнул от неожиданности, уронив лопату.

Перед ним стоял старец в чистых белых одеждах. От порыва ветра благородная борода легла на плечо серой густой волной. Вторым порывом видение смыло.

На другое утро Гортов хотел выйти на двор, но на участке увидел волка. Он стоял возле крыльца и спокойно глядел в глаза человеку. Все удобства были вне дома, а волк все не уходил, и в итоге Гортову пришлось сходить в туалет из окна чердака, что было очень обидно для его самолюбия.

В довершение всего приехала мама. Она не читала нотаций, но молча ходила по дому с щенячьим лицом, с щенячьими страдальческими глазами. Она демонстративно подолгу мыла посуду, вздыхала. «А вот Людин сын в банке работает — в месяц зарплата сто тысяч, а младше тебя», — по вечерам говорила мать. И снова ходила, и снова вздыхала, и снова мыла.

Гортов кусал ногти и нервно выщипывал ржавую бороду. Маялся, крошил бревна с возросшим усердием. Ночами стонал. Надо, надо вернуться в Москву и искать работу. Скручивала в рог, била Гортова по рукам жизнь. Пора, пора, пора.

И тут Шеремет прислал ему смску.

* * *

Поезд медленно волочился и время от времени замирал. За окном серела дорога. Среди сухих голых сучьев бродило солнце вдали, как будто боясь поезда.

В этом пейзаже воображение Гортова писало русские бытовые драмы: вот азиат-дворник догнал в прозрачных кустах пенсионерку Лидию Аркадьевну, — задрал юбки и теперь грубо насилует; розовый чепчик лежит в стороне. Вот мать кладет новорожденного на рельсы и уходит, не оборачиваясь. Вот отчим бежит с ножом за приемным сыном — сын спотыкается, падает. Отчим бьет его в шею. Причина: пасынок слишком громко разучивал дома поэму «Бородино».

Поезд уже вроде бы подобрался к Москве, но теперь почему-то стоял, и стоял очень долго. Гортов был рад и не рад ощущению близкой Москвы. Клубок туго переплетенных между собой страшных и радостных воспоминаний давил горло. Тревожное, сердце прыгало тяжело, как слонопотам в цирке. А еще в мозг напихали ваты и в уши налили воды. Не шевельнуться.

Зашел контролер и спросил билет. А пошевелиться нельзя, нельзя. Билет, билет. Ваш билет. Но в поездах дальнего следования нет контролеров. А, может быть, есть? Еще вдруг пронзила мысль, что в валдайском доме осталось что-то предельно важное — паспорт? Мобильный? Тюбик зубной пасты? Как же теперь без пасты в Москве?

Гортов выплыл из обморока. Контролеров и близко не было. Приближался вокзал.

* * *

Гортову нужна была Каменная слобода. Он вышел на свет, и вот уже потянулся забор, трехметровый и серый, в пачкающей известке. Над забором были видны слободские внутренности — лиловый край префектуры, желтые купола. Заметней других казался большой военный ангар со стеклянным хребтом посередине крыши. На ангаре было написано коричневой вязью: «„Колокол“. Ремонт церковной утвари».

Вдоль забора уже торопился, махал рукой Шеремет. Весь в модном английском плаще, копна тронутых сединой волос на молодой голове, лицо — бледное, тонкое и мальчишеское.

Шеремет был наглядно рад. Сжимая ладонь, даже пискнул от удовольствия, и улыбался на разрыв рта, и глядел лучистыми глазами, словно нацеженными из неба.

— Ах, сто лет не видались. А, может, и двести. Ну что ж, пойдем, — проговорил Шеремет на одном дыхании, и, не теряя хода и не выпуская его руки, потянул Гортова за собой ко входу.

* * *

Они были знакомы давно — Гортов был студентом у Шеремета. Шеремет тогда был заметный всезнающий аспирант, устремленный в политику. Он днями топтался у Совфеда и Думы, выясняя что-то и пытаясь пролезть и, в конце концов, таки нашел лазейку, укрепился и быстро оброс связями, и уже через месяц стал шагать из одной в другую структуру, взяв с собой адъютантом юного Гортова. Ничего толком не понимая, Гортов ходил за ним.

Сначала была Партия Демократов России. Бледные ветхие люди с иронической пылью на старых глазах — линия рта трагически переломлена, — руководили партией. Шампанская — фейерверки в глазах — молодежь, в желтых и красных штанах, исполняла их указания. Всё вроде бы было отлажено, но внезапно и очень быстро кончились деньги. Шеремет повел его за собой в КПСС. В КПСС были все одинаковы, молодые и старые. Все в пузах, и лысинах, и пиджаках. В каждом движении — разлив неторопливой волны, покой, доброта, зевота. Гортов заскучал, устал, убежал.

Партии поменьше масштабом все время рождались и гибли, как насекомые. Работа была нестабильной — потрудился два месяца, или три, и всё: опять сидишь дома, цветешь вольно и хорошо в грязи, как сорняк. А потом возникало новое. Шеремет его не забывал.

* * *

У входа стояли двое солдат, и третий сидел в будке. При приближении Шеремета с Гортовым те двое неталантливо напустили на лица суровость, а третий, думая, что его не видят, не поменял скучавшего дряблого выражения. На стене рядом с ним висел портрет неизвестного генерала, а поверх — пыльный пятнистый Калашников.

Состоялись обыск и пропуск. Рука одного из солдат игриво скользнула в промежность к Гортову. Гортов подумал о том, что в такие моменты важно не встретиться взглядами.

* * *

В Слободу не допускались машины, но ездили брички. На бричке домчались до набережной. Там сели в «Казачьем курене».

Внутри было сыро и мрачно, хотя и горел свет, и топился камин — из темноты на них вдруг кинулся всклокоченный желтобородый старик и как закричал Гортову в ухо: «Сударь! Сударь!», — так весело, что Гортов едва удержался, чтобы не сбежать от него на улицу.

— Чего изволите, сударь!? — старик сиял всеми излучинами лица.

«Морсу!», — хрипло откликнулся Гортов и больше ничего не смог заказать, хотя не ел сутки. За Шереметом радостный дед записал страницу.

Они помолчали, побросав друг в друга внимательных взглядов. Шеремет всегда был очень худой, весь какой-то непрочно сложенный, но глаза — будто привинченные на стальных шурупах.

— Хорошо выглядишь. Что значит на свежем воздухе, — добродушно сказал Шеремет, откидываясь на стуле и стуча по айфону пальцами.

Гортов отвернулся в окно. Колыхались березки, тоненькие, больные, очевидно, хирургически пересаженные сюда из леса. За оградой виднелся причал. В черной Москве-реке удил старый и крепкий, как камень, рыбак. Он сидел, подложив грязный плед, на мраморе. В ногах у него было пиво, а губы от пива были оранжевые. Гортов машинально отер свои.

Принесли морс, а Шеремету — виски.

— Вот почему все хотят жить в Слободе, — подумав, сказал Шеремет. — В Слободе — воздух. Спокойная жизнь. Чисто и малолюдно. Церкви — куда ни плюнь. Красота! Всё очень душеспасительно!

При этом Шеремет грубо потер переносицу, и очки два раза подпрыгнули на лукавых глазах.

— Вот в Сити — живого места нет, — еще помолчав, сказал Шеремет. — Только везде этот бетон и едкий лимоновый свет, выжигающий всякий разум, — Шеремет даже поморщился и тряхнул головой, словно пытаясь сбросить с нее седину, как перхоть. — А здесь — гляди-ка! — фонтаны, пруды. Всякая живность бегает. Кур здесь встретить — обычное дело. Представь себе, залетают и соколы. А люди какие... доброжелательные. Хотя самый центр Москвы! Вот с бабами — да, проблема — их мало и страшные. Одеваются как монахини. Вообще, молодежи мало. Но это — дела решаемые.

В процессе речи Шеремет весь изулыбался и исподмигивался то ли Гортову, то ли своим, параллельным словам и мыслям. Айфон его многократно вспыхивал и постепенно гас. Его стальные зрачки то и дело скатывались.

Старик подошел с подносом. «Наверное, пьет не просыхая», — зачем-то подумал Гортов про старика.

Шеремет тем временем отложил айфон и решительно перешел к делу:

«Партия „Державная Русь“ набирает силу. Перспективы — самые радужные. Наверху всё обговорено. Со следующего созыва — в Думе, третье место на выборах, с небольшим отставанием (2–4 процента, — показав что-то неопределенное, вращательное рукой, уточнил Шеремет) от КПСС. Вокруг „Руси“ активно создается инфраструктура — в том числе и своя пресса — газеты, интернет-сайты, радио. В обозримом будущем — и телеканал. Разыскиваются толковые люди. Патриотически настроенная молодежь. Работа... Ну что там, речи писать, редактировать, сам знаешь, по мелочи. На самом деле, не бей лежачего. Главное — найти к этим людям подход. Патриоты — они как дети, — Шеремет неожиданно замолчал и, склонившись, в упор поглядел на Гортова: „Принимать благословение знаешь, как?“».

Он покачал головой.

— Странно, а я думал ты... Ладно, справишься. Жить будешь здесь же, я договорился, нормально устроят в келье.

— А что зарплата, и трудовая, и договор? — стал уточнять Гортов.

— За это не переживай. Всё — по совести.

Послышался запах гари, и начались чад и крик, и шипение, и отрывистый мат, и какие-то хрипы. Из кухни выбежал закопченный, вздувшийся человек и бросился к умывальнику.

— Прошу извинить, господа, у нас на кухне чистый содом, — появился старик с подносом.

— Содом, говорите?.. — сладострастно шепнул Шеремет и подмигнул Гортову. — Ну что, брат, как жизнь-то?

* * *

От голода у Гортова заболела голова, и он не стал изучать окрестности, а сразу поехал к новому дому.

Сначала показались редкие низкие домики за метровыми, на вершок приподнявшимися над грязью заборчиками — домики были непривычных сиреневых, сизых и бурых расцветок. Пустые участки были разнесены для продажи. Многие только обустраивались, осторожно трогали землю черенками лопаты, а кто-то уже, было видно, намертво впился в землю.

Встретилась ржавая «Волга», утопшая и завалившаяся набок в грязи, без колес. А дальше — напротив, передвижное средство, состоявшее из одних только колес, грузовых и высоких, слепленных между собой ржавыми трубами с досками.

Гортов увидел, как на пустыре рабочие ломали брюхо какому-то стеклянному молодому зданию. Кое-где валялись бетонные плиты в траве. За пригорком начались жилые бараки.

* * *

В келье было, конечно же, тесновато. Мебели мало — кушетка на коротких и хлипких ногах, стол, шкаф, тумба. В верхнем левом углу — икона со Спасом. Рыжеватый хитон, глаза, дрожащие в мягком свете.

Будто отдельная от него, рука Гортова сотворила крестное знамение. Он бросил сумку с вещами под стол — было лень распаковывать. Под столом внезапно мигнул роутер — пыльный и многоглазый, похожий на грустное ночное животное. Интересно, работает ли?

Окно было в виде узкого и вертикального волнующего отверстия. Черный и мокрый лес проступал из него, а еще — незнакомая серая башенка. В шкафу стола лежали какие-то документы. Гортов достал верхний лист и прочел.

«Купель для крещения младенцев из белой жести; весом 20 фунтов.

Кандия для освящения воды медная, побелена, весом 12 фунтов.

Сосуд для освещения хлебов медный, чеканной работы, с тремя литыми подсвечниками, побелен, весом 3 фунта.

Укропник медный.

Чайник для теплоты красной меди внутри луженый, весит 1 фунт.

Церковная печать медная с деревянной ручкой...»

Какая-то опись.

Кушетка была совсем низкая, у самого пола. От свежих на вид простыней пахло холодной почвой. «Разберемся, ничего», — подумал Гортов, ложась.

Гортов так ничего и не съел за день, и за окном было еще светло, но он закрыл глаза и мгновенно уснул. Ему приснилась его голова, пылающая от боли.

* * *

Гортова разбудил кошмарный, хлынувший отовсюду стук, как будто ломали небо и землю. Стучали в дверь, дверь шла ходуном, и следом за ней шла ходуном вся келья.

— Кто это? — крикнул Гортов, выпростав из одеяла рот.

— Софья, ваша соседка, — сказал девичий, чем-то обиженный и басовитый голос, и снова послышался стук в дверь.

Последний стук был непреднамеренным, и девичий голос сказал: «Простите».

Гортов представил себе огромную злую женщину и боялся вставать.

— Покушайте! — с угрозой сказал голос.

Гортов упрямо лежал.

Тогда ручка двери сама повернулась, и дверь открылась.

Хозяйка баса вошла: крепкие щеки, большие стройные ноги в старушечьих толстых чулках, туго завинченные в бараний рог сероватые волосы. «Как много груди и бедер», — с тоской подумал Гортов, вставая навстречу гостье.

— У нас тут с завтрака много осталось. Я подумала...

— А я Андрей... — сказал невпопад сонный Гортов.

Она принесла чай с лимоном, тосты и кашу. Софья все больше смущалась и наливалась, пыхтя, молча.

«Вы кушайте», — снова сказала Софья.

Гортов стеснялся тоже — только теперь он заметил, что стоит в майке и старых обвисших трусах с очень мелкой, но оттого особенно мерзкой дырочкой. Он надел штаны, со штанами вернулась уверенность.

— А что же вы Софья... Может быть, будем на ты? — как всякий застенчивый человек, Гортов задал этот вопрос небывало развязным тоном.

Софья кивнула без тени романтики — по-пролетарски, «будем».

— Ты... вы все же кушайте, — стояла на своем Софья. — А я потом поднос заберу.

— Хорошо, хорошо, — вслед за штанами Гортов надел и свитер. — А я здесь, так сказать, первый день. Вот хочу разузнать... что тут вообще... в Слободе. Мне расхваливали прекрасный воздух...

— А что воздух, — почесала бедро Софья. — Воздух везде один. Я раньше в Бибиреве у мамы жила. В Бибиреве, оно, конечно, удобнее было — раз! — и в метро, и через 20 минут у центра. Хотя и здесь получается 20 минут, если на бричке. Так что то на то и выходит.

Софья крепко задумалась, на минуту даже забыв про питание.

— А что здесь насчет культурных мероприятий? — спросил Гортов.

— По субботам служит в монастыре отец Иларион. Но очереди к нему серьезные. Сложно внутрь попасть.

— Ну а развлечения? Рестораны? Бассейн? Спорт? Хочется поддержать спортивную форму, — сказал Гортов, который вживую не видел штанги.

— Этого я не знаю. Некогда, работаю и учусь. С утра до ночи. Вы кушайте, все же остынет.

— А вы здесь чем занимаетесь? — спросил Гортов, примериваясь к хлебу.

— Да всем понемногу. За бабушкой вот хожу, живет у вас за стенкой. Хорошая женщина, по-своему добрая. Играла раньше на пианине. У ней же живу в комнатке.

— Интернет хорошо работает?

— Работает, это конечно, работает, но в день часа полтора, если честно. И очень уж медленный. Только страница откроется, и всё. Глухо. Вам лучше флэшку купить.

За стеной прозвучал противный, пронзительный колокольчик: «дзянь-дзянь» от которого жидкие глазки Софьи заледенели.

— Мне пора. Совсем все остыло. Кушайте.

— Я покушаю, — заверил Гортов.

* * *

Санузел оказался в конце коридора. С ревом и стоном рвалась из трубы рыжая густая вода. Гортов принял рыжую ванну.

Обсохнув, он вышел во двор. Был серый день. Колокола звонили. Мальчик с большой, скачущей на пружинке башкой бежал за котом, чтобы умучить. Кот был проворный, вцепился в дерево и полез к кроне. «Какой уродливый мальчик, даже удивительно», — подумал Гортов, проходя мимо танцующего вокруг ствола ребенка.

В клетке из деревянных прутиков квохтала курица, швыряясь перьями. Злобно кричали неизвестные птицы в саду.

«Мальчик, а где магазин?» — спросил Гортов у мальчика, но тот посмотрел на него как-то дико и вслед за котом стал карабкаться к кроне.

Гортов спустился вниз по тропе, в сторону храма. Над куполами роились чайки. К воротам шла экскурсионная группа. Немолодая красивая женщина несколько раз повторила особенно, видимо, нравившийся ей оборот: «...раскинулась среди амфитеатра золотых куполов». Раскинулась... Каменная Слобода. Гортов шумно вдохнул воздух. И правда, свежо. Хорошо. И так мало людей вокруг. И много статуй — всюду среди кустов пустые гипсовые глаза. Гортов узнал славянофила Хомякова. Подошел к самой ближней статуе с неизвестным попом — это был Илиодор. А вот и Столыпин, присевший на стульчике.

«Работать москвичи хотят в Сити, но жить — в Слободе», — откуда-то Гортов знал этот слоган.

В то время как бурно, у всех на глазах поднималось стеклянно-бетонное чудовище Сити, москвичи упустили, как неприметно, но быстро, совсем недалеко от Кремля образовался старый город.

Всё началось с того, что Архимандрит Иларион взял в свои руки Храм на Куличках на Малой Ордынке и сразу же расширил размеры прихода. Вскоре появилось здание семинарии, учебные корпуса, библиотека, потом, незаметно для посторонних глаз, Слобода квартал за кварталом стала проглатывать Замоскворечье. Было странно теперь наблюдать, как многовековой столичный центр, вернее, солидный его кусок, обратился в огород, кое-где распаханный плиткой.

Тишина была такая, что слышалось, как за стеной живет река: как она мягко бьется телом в каменном прочном вольере. Гортов зашел в церковь. Купил толстых свечек и зажег их — кому за здравие, кому за упокой. В прерывистом матовом свете свечей лики святых двигались, как живые.

Возле лавки общались бабушки. Одна говорила с нажимом, почти в экстатическом исступлении: «Покрошить лучку. Перчик. Грибочки. Моркови покрошить. Сельдерей покрошить. Баклажанчиков покрошить. Помидорчиков покрошить. А потом тушить, тушить, тушить...». Гортов заслушался ею.

* * *

Он прошел мимо длинных, как прозрачные поезда, рядов теплиц — начались частые невысокие домики с ухоженными участками. Как удобно: вскопал репу, переоделся во фрак — и раз, уже у Кремля, быстро доехал на бричке.

Гортов смотрел в зарешеченные окна — никто не глядел из них.

Навстречу прошла девушка с золотой тяжелой косой, обернутой вокруг шеи, и в ромашковом смятом платье. Гортов улыбнулся ей, а та взглянула в ответ с каким-то невиданным отвращением.

С Гортовым такое бывало и раньше. Почему — он не знал. Он был вроде приятный и вежливый человек. А внешность... Кому-то Гортов казался и симпатичным, но пик женской любви он пережил еще в раннем детстве. Когда он был пухлый и белый, как хлеб, и источал нежные запахи, они склонялись над ним, сладострастно дышали в темя, шепча: «У-тю-тю!»; «Курлык-мурлык»; «Зайчик мой, забубенчик мой»; «Ах, какой...». Он бежал от них под стол прятаться. Но подростковый период прошелся тяжелыми стопами: у обычных людей — ну что, пара лишних прыщей; а Гортова капитально перекрутило — как-то он странно вырос, заострился в разные стороны, лицо стало как будто в выбоинах. Потом Гортов и вовсе покрылся сразу и весь жесткой игольчатой ржавчиной и стал похож на найденную под стаявшим снегом елку. И тогда женщины разлюбили его, как будто договорившись, разом.

Гортов уже успел позабыть о женском заговоре, и теперь в нем опять шевельнулось грустное чувство, и он вздохнул.

* * *

Мимо стекали зеленые ручейки, соединяясь в пруду в низине. Били фонтаны, кружились низко над головой птицы — кажется, что скворцы. Большие, откормленные, они не летали, но медленно падали, словно пернатые камушки. В грязном пруду плыла уточка.

А меж тем Гортов все не находил еды, зато нашел магазин «Книги». Внутри среди голых кирпичных стен было душно и темно, как в большой остывающей печи. Среди полок бросалась в глаза кровавая надпись «Сион», обведенные в круг кресты и свастики. Гортов взял наугад несколько книг о черносотенном движении.

— Душенова нового завезли, «Не мир, но меч», — сказала Гортову продавщица с теплыми ангельскими глазами. — Хватают как пирожки!

— Что ж, хорошо, — заметил Гортов. Ему хотелось спросить, а где можно купить именно пирожков, но он не решился, а за спиной раздался голос.

— Ох, славно! А мне, Маша, экземплярчик оставили?

— Ну конечно, Вадим Валерьевич!

Гортов увидел сухощавого человека, еще моложавого, но целиком седого, в полицейской форме.

— Еще вот Кожинова привезли, собрание сочинений.

— Нет, Кожинова не люблю. Занудствует много. Надо правду-матку рубить. Нечего тут эти сопли... — полицейский задумался, словно не зная, что делать с соплями.

— А что же, Вадим Валерьевич, ходили на выборы?

— Смеешься, дочка? — и его глаза по-доброму усмехнулись. — Я на выборы один раз ходил, за Баркашова, в 94-м. А сейчас выборы — это что? Цирковой спектакль! Скоро вот дедом стану, родится внучок. Одна радость...

Гортов вышел и быстро направился в сторону дома. Вдруг скрутило живот, так резко и сильно, что взгляд заволокло. Он зашел на тропинку. Огляделся — вроде бы никого. Встал за вязом и принялся за ремень. Вдруг рядом хрустнула ветка. Из-за ствола показался мужчина в зеленой сетчатой кепке. Оглядевшись, он схватил Гортова за штаны и прошипел:

— Вы чего здесь? Идите!

И снова скрылся за вязом.

Гортов вернулся домой, догрыз оставшееся из принесенного утром Софьей. Странно, но что уж теперь, — завтра отыщется магазин. Помирая со скуки, но не в силах хоть как-то устроить досуг, Гортов слонялся по келье, потом взял с полки те же вчерашние листы и лег на кушетку. Он прочитал:

«Сосуд для освещения хлебов медный, чеканной работы, с тремя литыми подсвечниками побелен, весом 3 фунта.

Укропник медный.

Чайник для теплоты красной меди внутри луженый, весит 1 фунта.

Церковная печать медная с деревянной ручкой.

Венцов брачных три пары желтой меди, чеканной работы, на них изображены: Спаситель, Божья матерь, апостол Иоанн Богослов, св. равноапостольный царь Константин, св. царица Елена распятие Христово. Все эти изображения на финифти...»

* * *

Спалось жарко, мокро и тяжело, сон наваливался, как сом, и скатывался, оставляя колею влаги. От нервных переживаний крест сначала пылал и скакал на груди, как уголек, а потом остыл и надавил мертвой бетонной плиткой.

Предстояла встреча с Отцом Иларионом, а Гортов идти не хотел. И не хотел как-то остро, капризно, совсем по-детски. Позвонил Шеремет. Они ожидали.

Гортов понял, что трагически отупел. Как надо креститься? Левой или правой рукой? Одним или двумя пальцами? Или тремя? Перекрестился одним — вышла какая-то глупость. А что же с благословением? Целовать руку батюшке — это одно, но если батюшка — работодатель? Уместно ли целовать работодателю руку?

В таких невеселых метаниях кое-как собрался, доехал, не глядя по сторонам, но вглядываясь в свою тревогу.

На железных воротах сидели резные орлы с раскрытыми пастями. Толпилась медлительная пожилая охрана. На проходной была матушка за столом, глядящая в большой монитор Apple.

«Ждут, ждут, скорей проходите!», — с нетерпеньем из полутьмы позвали.

Гортов свернул в длинный, слепой кишкой коридор, кое-как подсвеченный. Толком не было видно, куда идешь. Но вот дверь. Только взялся за ручку осторожной рукой, а дверь уже распахнулась, и бросился батюшка, в простом сером платье — борода по лицу мягкими пенными клочьями. «Ага, попался!», — сказал он с улыбкой и сразу вбежал обратно, не дав Гортову шанса для поцелуя.

Шеремет сидел за овальным столом. Перед ним стояла полупустая тарелка с печеньями, и крошки были посыпаны по нему. С мягким женским лицом на изготовке стоял послушник с чайником.

«Чаю?» — спросил он.

— Или покрепче? — подмигнув щекой, уточнил батюшка. У него было розовое, простое, чуть облезающее лицо — лицо человека живого, веселого.

— Спасибо, нет! — сказал Гортов громко. Иларион стоял совсем рядом, но казалось, что до него нужно кричать — как будто их разделяло препятствие. И Гортов кричал — но звука особого не было, как в аквариуме.

Отрывисто кашлянул еще один человек, стоявший у шторы — высокий и крепкий, с грубым округлым лицом — словно невымытый шампиньон, взглянувший из мутного варева. Его широкий и белый глянцевый лоб был весь в мелких шрамиках. Держался он неприветливо, и при виде Гортова еще больше окаменел лицом.

— Долгожданная встреча! — сказал восторженный батюшка, перемигнувшись меж тем с Шереметом. — Александр Михайлович так вас нахваливал... Уже не терпелось вживую взглянуть... А вы к нам прямо из леса?..

— Из леса вестимо, — откликнулся Шеремет, при этом тихо и счастливо прыснув.

— Как прекрасно... — батюшка придирчиво оглядел Гортова, — практически юноша, молодой и красивый, и при этом затворник. Должен сказать, юности необыкновенно идет аскеза. Не-о-бы-кно-вен-но идет!

— Андрюша — великий профессионал, — сказал Шеремет, со значением отхлебнув чаю.

— ...Молодой, да еще и профессионал, патриотических взглядов — это такой дефицит, — Иларион снова взглянул, на этот раз одним недоверчивым глазом. Послушник подлил ему чаю. — Ведь уже выросло поколение людей, вскормленных грудью Запада. Пропащее, росшее как попало... ваше поколение, Андрей, и те, что помладше вас. Патриоты Америки, как я их называю... — батюшка говорил, не теряя лихой улыбки. — По земле, пропитанной кровью наших отцов до самого ада, — батюшка потянулся рукою вниз. — Ходят какие-то млекопитающие, Иваны, не знающие, родства, жуют свои эти гамбургеры...

— Верно! — сказал Шеремет.

— Иван, вынь гамбургер изо рта! — воскликнул Иларион, на мгновение став серьезным.

Гортов поерзал в кресле, чувствуя, что сиденье ему как будто сопротивляется.

— Но вот когда я вижу таких молодых людей, сердце радуется, — Иларион, Шеремет и послушник — все, кроме сурового человека у шторы, чему-то мечтательно улыбнулись. Иларион, наконец, присел.

— Хочу вам сказать, что это не просто работа, не просто газета, не просто партия... Это товарищество, это собор. Вы уже успели почувствовать, какая ангельская жизнь в Слободе? Как хорошо и спокойно!

— И воздух! — резко вскричал Шеремет. Послушник подлил и ему чаю.

— М-да... — мямля, Гортов выплюнул изо рта какую-то жеваную бумагу.

— Прошу вас, афонский мед, — Иларион пододвинул в центр стола розетку с рыже-оранжевой жижей. Медовая нитка блеснула и сразу исчезла в его бороде. — И ты, Шеремет, угощайся!

Шеремет мед не хотел, он и так благолепно сиял, сочась медом, с его лица батюшка мог бы черпать мед.

Возле окна был постамент с уменьшенной копией Слободы. Она была выкрашена в серый блестящий лак, но кресты и купола были золотистые. Всюду возвышались луковки храмов, с одного на другой край Слободы был переброшен обширный мост над озером. На необъятом еще жизнью краю Слободы, который пока был в поросшей травой руинах, должны были стоять цирк и аттракционы.

— Это макет будущего. Так Слобода будет выглядеть через пять лет, — Иларион снова поднялся на ноги. — Вы видели наши проспекты? Нет?.. Немедленно принести!

Послушник скрылся в двери.

— Не видел проспектов... — вздохнув, покачал головой батюшка.

Гортов стал послушно листать хрустящий буклет с изображенными на листах людьми в чистых рубахах и празднично разукрашенными домами, сделанными под ампир.

— Наши разработчики сейчас специальную программу делают — это бомба! Идешь по улице с телефоном, — Иларион достал айфон. — Подносишь к любому дому и выбираешь год. Например, 1650-й, — Иларион даже потыкал для вида по пустому экрану. — И появляется голограмма. Дом, точно в том виде, в котором он был, и люди, совсем как настоящие! И они будут разговаривать как живые! Можете в это поверить!?

— Нет... Да... — засуетился Гортов.

— Каково, а? — Батюшка хлопнул буклетом.

— Чудесно! Ах, как чудесно! — восклицал Шеремет, обольстительно улыбаясь.

— Представляете, совершенно живой Михаил, например, Федорович...

— Федорович, — повторял Шеремет, завороженный.

— ...Романов перед вами стоит. И можно ему задать любой вопрос! Абсолютно любой!..

— ...Но только если не острый, — подмигнув Гортову, договорил развеселый батюшка.

* * *

Знакомство на том не закончилось, и компания спустилась в подвал по пыльной мраморной лестнице. Всюду был альковный мрак и жар печи. Парили в полутьме расписные стены. Иларион по пути послал Гортову несколько ласковых ободряющих взглядов, и Гортов с трудом улыбнулся ему в ответ.

Старик с прерывистой сединой по всей голове, одетый в белогвардейский мундир и шаровары, встречал их народной песней, которой Гортов не знал. Шеремет подпел белогвардейцу в ответ, широко разведя руки, и Гортов снова запаниковал: крестик запрыгал под нижней майкой как уголек, и вена на лбу опухла и застучала в темя.

Потянулся бревенчатый зал. Всюду были опять картины, иконы. Русь, много Руси. Русь, святая и непобедимая. На потолке купола. Официантки в кокошниках. В сизом тумане плавали части тел — вот глаз, а вот и целая голова. Бороды, бороды, густые и жидкие, длинные и короткие; золотые, ржавые, медные; книзу сужающиеся, как будто меч; книзу пушащиеся, как перевернутые одуванчики. Гортов заметил, как сквозь туман обрывок руки потянулся к водке.

С приближением к столу туман поредел. За столом шумели, и с приходом гостей не убавили шума. Гортова посадили с краю. Иларион занял место напротив него. Сопровождавший их угрюмый неназванный человек ушел далеко от них, встав с другого края возле бритых юношей в черных рубашках. Они бросались друг в друга тяжелыми, будто гири, односложными фразами, не обращая внимания на других гостей. Во главе них сидел человек со смутно знакомым лицом — длинные женские локоны, поседевшая тень щетины, кофта, распахнутая на волосатой груди; ямайские бусы и большой золотой крест, сливающийся с загорелым телом.

Гортов огляделся и увидел рядом с собой человека с пышной прической и наэлектризованными густыми усами.

— Николай Васильевич Гоголь! — представился он.

— Здравствуйте, — Гортов пожал его нежную руку.

Иларион и Гоголь пристально и лукаво глядели на Гортова, ожидая какой-то еще реакции. Но Гортов молча налил себе из хрустального графина в хрустальный штоф водки.

— Гоголь... — со смутной надеждой в голосе повторил батюшка.

— Я могу и паспорт показать, — сказал Гоголь и тут же привычным движением достал документ из нагрудного кармана и положил на стол. Гортов к нему не притронулся.

Сбоку неслась незнакомая речь. Пыхтящий кряжистый человек — из рубашки валилось красное пузо — отдуваясь, спрашивал что-то и быстро-быстро писал в блокнотик. Его собеседник в спортивном пиджаке и расписной рубашке без ворота изъяснялся поспешно, ухабисто, двигая сросшейся бровью. Между ними сидел маленький, пухлый мужчина, с мягким же в соломе волос лицом и душистыми детскими щечками. Выражение его лица было самым добрым.

— Это историк из Дании, Николас. Из-за жизненных обстоятельств он переехал в Москву, работает здесь переводчиком. А это — Мариус Балач. Лидер Румынской национальной партии. И наш журналист, Володя.

Володя улыбнулся всем ужасным своим лицом. Иностранцы подали сухие руки.

Все дружно расселись. Официант обнял Гортова животом и мягко спросил, чего б Гортов отведал. Гортов снова отведал бы водки.

Переводчик сидел около Гортова, тоже мягкий и сладко пахнущий. Они выпили и разговорились. Николас общался по-русски чересчур хорошо — весь в своих переживаниях, Гортов общался гораздо хуже. Николас рассказал, что в Россию он переехал недавно: из-за судебных преследований пришлось бежать из Стокгольма.

— Вы политэмигрант? — спросил Гортов.

— Увы, — отозвался Николас. — Никогда бы не подумал, что, гражданин европейской страны, я окажусь в таком положении.

Выяснилось, что Николас написал ряд монографий, посвященных истории Холокоста.

— Эти скучные дураки говорят мне... — Николас. — Отрицая холокост, ты разжигаешь ненависть к евреям. Боже мой, но, признавая его, я разжигаю ненависть к немцам!

Гортов молча глядел в туман, отодвинувшись, насколько это было удобно, от стола, чтобы ему не дышали в лицо горячим спиртом. Послушник принес два новых графина с водкой. Румынский политик Мариус что-то гортанно провыл.

— У вас есть какое-нибудь мясо? — перевел для послушника Николас.

— Конечно...

Николас наклонился к Мариусу и между ними состоялся короткий разговор, в конце которого Мариус бурно расхохотался.

— У вас есть стейк из мяса еврея? — перевел послушнику Николас.

И тут засмеялись все, и даже Гортов вежливо улыбнулся.

— Так вот же, сидит! Кожу содрать да прожарить! — поднялся смутно знакомый Гортову человек с крестом и шевелюрой, указав на Гортова вилкой.

Взгляд Гортова помутился, и в голове пронеслось слово «обморок». Не донеся до рта, он поставил на стол рюмку.

— Понял, кто это? — невидимый Гортовым, над ухом шепнул Шеремет. — Это певец Северцев!

Ах, ну точно. Гортов вспомнил Арсения Северцева. Он был шансонье и пел про казачество, про дубы и про женщин с косой и радостными большими глазами. Гортов видел его когда-то по телевизору, смотря программу «Пока все дома». Певец Северцев принимал гостей в деревянной избе, и всюду носились его одинаковые, словно рожденные ксероксом дети.

— Ну ты чего, Арсений! Гортов — русский хороший парень, — сказал Иларион, ласково обнимая при этом Мариуса.

Тем временем Северцев направился к ним, и следом двинулась его мужская свита.

— Арсений, — он протянул руку с сияющим черным перстнем. Двое из свиты то ли в шутку, то ли всерьез упали ниц и принялись натирать ему туфли. Гортов торопливо, не почувствовав в своей руке веса, пожал руку Северцева.

— Я шучу так... Не обращай... Сработаемся, братишка, — сказал он, по пути трижды сменив интонацию от царственной до задушевной.

— Сработаемся, — подтвердил Гортов, смотря ему на кадык, и не понимая, как и зачем ему надо срабатываться с эстрадным певцом Северцевым. Николас встал и поднял тост за «Русь». Все принялись чокаться.

* * *

Интернет, едва появившись в келье, сбоил. Не найдя, чем занять остаток вечера, Гортов снова читал листы:

«Купель для крещения младенцев из белой жести; весом 20 фунтов.

Сосуд для освещения хлебов медный, чеканной работы, с тремя литыми подсвечниками, побелен, весом 3 фунта.

Чайник для теплоты красной меди внутри луженый, весит 1 фунта.

Церковная печать медная с деревянной ручкой...».

Листы разлетелись, когда Гортов уснул. Всю ночь одинокая муха кусала его в щеки и губы.

* * *

Раздался хруст. Посыпались, словно град, деревянные половицы, и кто-то вскричал: «Ой-ой-ой!». Через паузу — снова хруст, снова вопли и причитания. Какая-то драма разыгрывалась за стенкой. Гортов встал.

— Ой, не могу! — он узнал голос Софьи.

— Дура, овца, идиотка! — старушечий злобный голос. — Ну давай! Ну давай!

— Ой, батеньки! Ой, не могу!

— Овца! Олениха!

— Ой! Ой!

Гортов застегнул штаны и вышел в коридор. С мягким шелестом от стены отклеивались и свисали простынями обои. Он позвонил в дверь, но не услышал звонка. Вдалеке кто-то зашевелился, пришлепал, надолго замер у двери. Замок звонко щелкнул, словно раздал щелбан. Открыла Софья. По переносице пробежали испуганные глаза.

— Что-то случилось? — спросил Гортов.

— Кто это!? — всхлипнули из глубины.

— Это... — тут Софья задумалась — наверное, попыталась припомнить имя, но попытка не удалась, и она отделалась безличным простым «соседом».

— Ой, Василий Петрович, вы? — возрадовался и ободрился голос.

— Нет, это Андрей, — угрюмо ответил Гортов.

В келье стоял острый подмышечный запах. Пожилая женщина лежала возле кровати, на голом полу, в ночной рубашке. Рубашка слегка задралась, и были видны бледные студенистые ноги в прожилках.

Бабушка стала многословно и путанно объяснять, что упала, попытавшись перевернуться в кровати. Одновременно с этим она хищно прищуривала то один, то другой глаз, как будто она кокетничала.

— Что же вы на полу, — пробормотал Гортов.

— Какой у вас крепкий бицепс, — восхитилась старушка, сразу вцепившись в него железной сухой рукой. Старушка была почти неподъемной, и, казалось, назло Гортову даже отяжелила себя, расслабив каждую клетку тела. Кое-как вдвоем дотащили ее волоком до кровати, а потом, подтянув тело и забросив ноги, водрузили ее на постель. Рубашка совсем задралась, и было видно многое из того, чего совсем не хотелось видеть. Гортов радовался приглушенному свету и тому, что был без очков и линз.

Сев на кровати, старушка сразу же оживилась.

— Софья, напои же молодого человека чаем! Ох, у нас чудесный индийский чай. Вы извините, что я в таком положении. Вся в бинтах... А я ведь переводчица с французского языка. Ча ва? Вы читали Ромена Гари?.. Моих рук дело. Ах, высший свет! Знаете, что мне сказал Гари? Ваша книжка вышла лучше оригинала.

— Ничего страшного, ничего страшного... — раз двадцать повторил Гортов, и даже на фразу, якобы сказанную старушке Роменом Гари, он отозвался: «Ничего страшного», а потом Софья проводила его на кухню. Всюду были пустые бессмысленные коробочки, которыми обычно всегда полны дома стариков. Когда бабушка Гортова умерла, он выносил такие коробочки двое суток.

— А что это у вас, конфеты? — уточнил Гортов, взяв в руку коробку конфет.

— Да. Хотите? — печально спросила Софья.

В комнате прозвучал колокольчик.

— Со-не-чка, — приторно сладко пропела старушка.

Гортов пытался заставить себя прислушаться к разговору, но не сумел. Он быстро, морщась от кипятка, выпил чай и вернулся в келью.

* * *

Был первый рабочий день. По дороге к Славянскому дому Гортов встретил двух лошадей, подъедавших облезлую травку. Гортов по-детски обрадовался им. Одна лошадь вполголоса фыркнула, с той рассеянной интонацией, с которой общаются сами с собой странные пешеходы. Гортов фыркнул в ответ. В руках он мял прихваченную неясно зачем пустую папку.

Славянский дом стоял за чугунными распахнутыми воротами, которые жутко скрипели уже от намерения прикоснуться к ним. Это был особняк с немытой лепниной. Все окна были завешаны смертельно тяжелыми шторами, и только на чердаке круглое, мокрое, как плачущий глаз, окно было голым.

Гортов прошел мимо спящей охраны. Здание молчало, и из чуть приоткрытой форточки с гуденьем вплывала улица. Взобравшись на третий этаж, Гортов нашел нужную дверь с отломленной и повисшей на ниточке ручкой. Из дыры в двери падал свет, но Гортов справился с нездоровым желаньем в нее поглядеться.

За столом, сразу у входа, сидел страдающий человек. В руке он держал почти пустую бутылку «Боржоми» и смотрел в монитор с болью. Он перевел взгляд на Гортова, и страдания углубились; возле лба пролегла новая тоненькая морщинка.

— Опять ты, — сказал он Гортову, и его глаза потемнели от раздражения. — Я же сказал: не пойду. Ебал я ваш круглый стол! «Россия, блядь, в будущем». Да нету у России будущего ни хуя с такими, как вы, мудаками!

— Не понял, — сказал Гортов.

Он чуть растерянно улыбнулся и снова ощупал Гортова взглядом. Они помолчали.

— Извините, я пришел на работу, меня зовут Гортов Андрей Григорьевич.

Глаза его, потухшие было, снова зажглись.

— Ебаная азиатчина! И ты туда же, — страдающий человек вдруг встал из-за стола, оказавшись необычайно широким и низким, почти квадратным мужчиной в костюме.

— Запомни, сначала имя! Имя! Андрей Гортов, понимаешь? Сначала — Андрей.

— А какая разница?

— Да никакой! Вообще, блядь, никакой разницы для таких идиотов! Бедная, бедная выебанная вами Россия... Представляйтесь Гортовыми Андреями, режьте баранов и ссыте сидя! Скифы, блядь! Печенеги, блядь! — и он опять сел, подавленный.

В кабинете еще стояли столы, за которыми бесшумно трудились люди. Безмятежный, лился шелест клавиатур.

Постояв и так ничего не дождавшись, Гортов сел за пустующий стол. Шелест, прерванный было, возобновился. Страдающий человек, сразу забывший про Гортова, стал шелестеть тоже.

Сидя, Гортов потихоньку впадал в уныние. Что за тупая ситуация! Обхамили в первую секунду рабочего дня, и что делать, вообще неясно. Страдающий человек ничего не говорил, но был источником безостановочных звуков: шумно молчал, скрипел, вздыхал, ковырял где-то внутри лица пальцем.

Но вот он закончил читать что-то, доставлявшее ему изощренную муку, и снова вгляделся в Гортова. Черты его лица немного разгладились, он, полуулыбаясь, подошел к Гортову косолапой пингвиньей походкой.

— Так значит это вы Гортов, — сказал он с таким самодовольным лицом, будто тут сидело еще штук двадцать неизвестных людей, и он среди них безошибочно опознал новобранца Гортова. — Я вспомнил вас, мы виделись мельком позавчера. А я — Николай Порошин. Или попросту Коля. Вот этот задохлик, в очках, Спицин.

Как солдат, послушно поднялся и выпрямился щуплый парень с болезненной кое-как налипшей на кости кожей.

Второй, прятавшийся за монитором человек, был аттестован «золотым пером патриотической журналистики Бортковым» — из-за экрана, как из окопа, показался край взъерошенного лица, а потом и весь журналист — сухощавый, но со смуглой большой головой, будто приделанной от другого тела. Патриотический журналист был юн, но взгляд имел мудрый, печальный.

— Вот мы втроем и делаем «Державную Русь», главным образом, — Порошин ловко присел в театральном поклоне. — Рабочих рук критически не хватает. Объемы работы растут. Так что рад, что... так сказать...

Мысль его поскользнулась, и Порошин, перебив сам себя, добавил:

— Работа, в общем, простая, но требует быстроты реакции и креативности... Вы, Гортов — креативный человек?

Порошин иронически шевельнул бровями. Гортов выдавил из себя неопределенный звук.

— Подробно вам разжевывать, думаю, смысла нет, сами все понимаете, а нет — так скоро поймете. Может быть, собираетесь пообедать? На втором этаже есть кошернейшая столовая, там недорого, но и невкусно, а с торца — продуктовый магазин — я там беру чиабатту с сыром. Прекрасно идет под коньяк, — Порошин снова мигнул бровями.

— Ну я ведь только... — Гортов несмело подался вперед, как травоядный зверь за горстью еды, лежавшей в руках у неизвестного человека.

Порошин отодвинулся от него.

— Ах да, надо вам, наверное, всучить какой-нибудь важной работы.

Его лицо снова приняло мученическое выражение. Порошин вернулся к компьютеру, стал щелкать мышкой, часто моргая и морщась от отвращения. «Вот. Смотрите. Газета „Севастопольский сокол“ хочет взять у Северцева интервью. К завтрашнему утру нужно его написать. Успеете? В меру героическое и лаконичное, но не без сентиментальности. Держите вопросы».

Порошин протянул посыпанный пеплом листок.

— Северцев? Но он здесь при чем? Он певец же.

— Так вам не объяснили? — застыл в изумленьи Порошин и даже остановил листок перед рукой Гортова, но, подумав, все же всучил его и сообщил разъясняющей скороговоркой. — Северцева намечают в федеральную тройку на ближайшие выборы. Мы теперь все работаем на него... Короче говоря, втянетесь, втянетесь. Считайте, что это ваше боевое крещение.

С этими словами Порошин подхватил со стула пальто и обернулся к коллегам.

— Маршем на чиабатту! — провозгласил он, уводя за собой редакцию. Гортов остался в пустом кабинете один. Уходя, сотрудники погасили лампу.

* * *

Гортов наладил в келье беспроводной интернет. В хозчасти он без проволочек получил рабочий ноутбук и стал изучать Северцева.

До недавнего времени Северцев пел себе о Руси неторопливые песни без лишних страстей и скорби, но вот внезапно вышел на сцену на президентской инаугурации. Журналисты кинулись на него — а он многословно и повсеместно оправдывался. Но потом и сам перешел в атаку. Стал высказываться по «актуальной повестке» и по общечеловеческим жизненным поводам. Охотно и часто ругал Штаты. Говорил о «русском кресте», о том, что «суетиться не надо», сдержанно и с любовью осуждал пороки родного народа. Высказывал неконкретные соображения о заговорах и мировой закулисе. Вообще, его речи были очень пространны — не имели ни логического начала, ни логического конца, но текли мутным речным потоком.

Гортов стал изучать биографию Северцева. Он слышал в общих чертах про бандитское прошлое, но не знал, что в юности Северцев посидел на Зоне. «Заступился за девушку», — информировал официальный сайт. «Вымогал у соседа квартиру», — информировал другой сайт, враждебный. На официальном сайте Гортов прочел, что Северцев в прошлом — честный русский офицер, в юности — радикальный антисоветчик, но «повзрослев, стал относиться к развалу СССР как к своей личной трагедии», и до сих пор у него по этому поводу в сердце саднящая рана. На другом, неофициальном, Гортов прочел, что Северцев — бывший друг и соратник бандитов из Люберец, в криминальных кругах известный под кличкой Север.

Гортов принялся штудировать одно за другим предыдущие интервью, стал слушать в аудиофайлах речи, чтобы уловить его ритм и интонацию.

Начало давалось с трудом. Вот он читал вопрос, и в голове то и дело вспыхивали обороты Северцева. «Наша родная земля!» — вдруг гаркнул певец, и Гортов от ужаса вздрогнул.

«Я родился на Брянщине»... «Всплывем из пучины безвременья»... «Ампутация русскости»... «Мы не позволим этого сделать»... «Помню нежные руки матери»... «Сколько желания взорвать, унизить, вернуть Россию во тьму!»... — увещевал, ласкал, грозился в его мозгу Северцев прерывистой стоголосицей.

«Империя — как мертвый лев, — начал невпопад к вопросам набивать слова Гортов, — в котором копошатся уже двадцать лет, и рвут на части навозные насекомые».

«Навозные? — оборвал себя Гортов. — Ну тогда получается, что империя... Нет, не годится, да и пример избитый...»

Так, что там у нас... «Либералы... либералы... как вы относитесь к отдельным...»... мозг, едва напрягшись, стал опухать, тяжелеть, болеть.

Гортов встал, походил. Келья стремительно сузилась, стало невыносимо тяжело среди давящих стен, и он выбежал в коридор и сразу столкнулся с Софьей. Верней, почти что столкнулся, — столкновение это было бы неприятным — она несла в руках больничную утку, употребленную. Софья была в парадном платье.

Гортов застыл с приветственной миной — рот приоткрылся, набряк словами, но Софья, пунцовая, слов не дождалась и торопливо скрылась за дверью. Гортов умыл лицо и вернулся в комнату.

«Либерализм — как позабытая утка в больничной палате. Пахнет и выглядит соответствующе. Может, пора уж прибраться!? В грязи лечение бесполезно».

Гортов с вдохновением застучал по клавишам. В голове, наконец, зазвучал стройный и бодрый голос Северцева, речь полилась потоком. Говоря, Северцев так и стоял перед Гортовым, как в том подвале: поставив ногу на стул и вещал, пока суровая молодежь, упав ниц, чистила ему обувь.

Гортов закончил печатать к утру. Перечитал, но слова липли к глазам, расплывались, смысла не уловить. Упал на землистую простынь.

Отключился на пару часов, вскочил.

Уже опаздывал на работу.

* * *

— Ну что ж, могло быть и лучше, — Порошин, коротко посмотрев на листы, скомкал их и отшвырнул в урну.

Гортов замер, почувствовав внезапный укол в сердце. Затуманилось в голове. Как же, но как же...

— Как же, а мне казалось... — пролепетал он, бросив фразу на середине. Ему казалось, что он написал гениально. Будто ему нашептал интервью для вшивой газетки голос с небес, пусть и похожий на голос Северцева.

— А, в общем, конечно, неплохо, — смягчился Порошин, увидев намокший взгляд. — Только он родился на Рязанщине, а не на Брянщине. Вы это больше не путайте.

* * *

Ямщик домчал до невзрачных домов, из которых слышались звуки пьяного праздника. Порошин весь день лукаво подмигивал Гортову, и глаза его были полны предвкушениями еще не известных Гортову удовольствий. Бортков и Спицин тоже подмигивали ему.

Когда ступили на землю, дохнуло свежими травами. Где-то вдали пробурчал гром. На черно-лиловом небе вспыхнули огоньки фейерверка — вспыхнули в Москве, а казалось, в потустороннем мире. Затем еще один, и еще. В городе отмечали что-то.

«Пошли, пошли», — Порошин нетерпеливо толкал «Русь» в здание.

Внутри играл рок-н-ролл. Официантки носили коктейли под флуоресцентным искрящимся потолком, и юбки их развевались. За барными стойками сидели как будто другие люди, не из Слободы — безбородые и в светлых брюках.

— Вдыхайте воздух свободы, — кричал и плевал ему в ухо Порошин.

— Воздух Слободы, — машинально откликнулся Гортов, усаживаясь на стул.

В тонких рамках висели на стенах портреты западных идолов — бейсболистов, артистов и режиссеров. Бесконечные артефакты вокруг — флаги, Пизанские и Эйфелевы карманные башенки, миниатюрный Биг Бен, Сид Вишез, лижущий щеку пухлой блондинки Нэнси — черно-белая редкая фотография. Все пили виски и джин. Вокруг был сильно сгущенный Запад. «До такой степени Запад, что уже Восток», — подумалось Гортову.

Порошин всех угощал. Все пили немного, готовясь к чему-то. Порошин, не щадя живота своего, пил за всех.

За соседним столом хохотали и подпевали музыкальному аппарату, видимо, иностранцы — «It’s a-a-a-a-all right, I’m Jumpin’ Jack Flash, it’s a gas, gas, gas!».

— Гесс! Гесс! Рудольф Гесс! — неуклюже подпел и Порошин. Иностранцы смеялись. Порошин зачем-то смертельно обиделся и убрал с лица злую гримасу только тогда, когда иностранцы скрылись.

Гортов чувствовал себя хотя и в твердой памяти, но в непослушном теле. Трогал себя за лицо, лица не чувствуя.

— Я уже пьяный совсем, пойду, — сказал Гортов. Они начали пить еще в редакции.

— Стоять! Все интересное впереди, — хмурясь, подался вперед Порошин.

Коллеги сидели, услужливо смолкнув. Откуда-то снизу струился оранжевый свет. На столе стоял ром. Крупные куски льда, как буйки, качались в темной холодной жидкости.

— Я видел твое лицо тогда, у Илариона, — Порошин перешел на басовые ноты. — Тебя корежило. — Он икнул. — Это хорошо.

Порошин еще придвинулся.

— Что до меня, я и подавно, искренне, всеми силами души ненавижу все эти свечки, кадила, березки, постное лицо попа, вот всю эту Русь и каждого ссаного патриота. И слово-то какое, богомерзкое просто: «Патриотизм». От него тошнит уже какими-то червяками и вишневыми косточками. Да что уж, у нас на «Руси» его все ненавидят.

— Он шутит, — сказал Спицин.

— За всех не говори, — сказал Бортков.

Порошин повернулся к ним с сияющими глазами.

— Ну хорошо, ты, Бортков, не ненавидишь. Ты недолюбливаешь. Но... — и тут он поднялся и уронил стакан. — Как, я спрашиваю тебя, нормальный человек может это говно любить!?

Порошин звучал на весь зал. Многие обернулись, и диджей сделал музыку громче, а Спицин молча потянул его вниз за лацкан.

— Вот наш святой отец Иларион бросил клич, — не садясь, но тише продолжил Порошин. — Ищу, мол, молодых талантливых патриотов. Деньги есть! Все есть! Ну вот искали, искали — прислали тебя. А ты ведь такой же кощунник и русофоб, нам чета.

Порошин, наконец, сел, выразительно постучав по лбу.

— А все потому, что только у либерал-русофобов есть такая прекрасная вещь как мозги. Днем с фонарем не сыскать ни одного хотя бы психически здорового патриота.

Гортов заерзал, откашлялся, чувствуя бесполезность спора. Он хотел что-то сказать в ответ, но мысли трепыхались в мозгу Гортова тяжело, как рыбы вдали от моря.

Порошин тем временем пил и продолжал, нажимая теперь на каждое слово.

— Так просто сложилось. У дураков и фриков появилось влияние. Двадцать лет они сидели во мху, в подземелье. И вот теперь у них Ренессанс. Ну что ж, за деньги — любой каприз, — и тут Порошин накренил животом стол, подвигаясь к Гортову совсем интимно. — Я вообще в конце 90-х работал в партии Животных. Создавал ячейки в регионах. Лозунг был: «Свободу братьям нашим меньшим!» После этого мне уже никто не страшен. И даже «Русь».

Гортов грустил, обводя пустыми глазами стены, Бортков и Спицин тревожно шептались между собой, а Порошин трепал Гортова по плечу, все горячась и размахивая стаканом.

— Не придавай значения, Гортов. Работай, зарабатывай. Либералы тебе хуй заплатят. Я этих мразей знаю. Сам пять лет в «Новой» работал. Ходил в дырявых кроссовках зимой.

— Зато честно! — встрял Бортков с явной иронией.

— Нихуя не честно... Одна наебка кругом. И грубое изнасилование. Но здесь, на «Руси», хоть платят. Правда вот, сука, так мучительно!

Спицин что-то неразборчиво промурлыкал, в такт ему, и глазки молчавшего и сидевшего со скучной гримасой весь вечер Борткова вдруг лучезарно воскресли.

— Да, пожалуй, пора! — деловито кивнул Порошин. Кинул на стол ворох купюр. — Шнеле, шнеле! «Русь», поднимайся с колен!

«Русь» встала.

* * *

Снова тьма и снова подвал. На ходу приходилось придерживать стены. С трудом Гортов правил свое тело, как телегу со сломанным колесом. Что-то неподконтрольно текло из носа. Для скорости Порошин шлепал его ладонью под зад. Порошин стал очень игривым.

Открылась дверь, и начался нежный и тусклый свет, и Гортов увидел женщин — не стало прохода от них, в пестрых полосках трусиков. У многих из поп торчали пышные перья. Перья были и на голове. С лиц падали блестки.

«Русь» села на волосатый диван и толком еще не устроилась, как ее затопило женщинами — Гортов почувствовал сразу несколько рук, слепо блуждавших по телу. Хищные ногти и зубы впивались во мрак, свет отражался в мебели. От женщин не пахло женщинами. Как будто со всех сторон его сжал мармелад, тугой и несладкий.

— Чего же ты хочешь? — спрашивал у Борткова Порошин.

— Блондинку с большими сиськами, — застенчиво, но все же уверенно отвечал Бортков.

— Принесите ему блондинку с большими сиськами! — кричал Порошин, швыряясь в женскую массу деньгами.

Крупная негритянка уселась к Гортову на колени и потерлась большой резиновой грудью. К горлу его подступила рвота.

— Пожалуйста, можно уйти? — спросил он у негритянки, суя в нее деньги. Негритянка чуть растерялась, привстала, Гортов бросился прочь, но у дверей был настигнут внезапно проворным Порошиным.

— Не сметь! — Порошин крепко держал его за воротник. Хоть сам Порошин, казалось, оплывший ком, но пальцы у него оказались железные. При этом лицо его стало совершенно дикое, гопническое, и он холодным тоном сказал: «Уходим все вместе. Такое правило».

Гортов забился в углу, в коридорчике. Слезы встали у глаз. Было пронзительно жаль себя, и Гортов почувствовал среди обилья водки и тел нестерпимую несвободу. Захотелось плакать, так внезапно и остро, что Гортов не смог удержать себя: и вот он уже тихо завыл в углу, растирая слезы. Не плакал, наверное, с детства, а тут — надо же. И в таком странном для слез месте...

* * *

Порошин вел семь разноцветных и громких дам, Спицин вел одну ломкую юную барышню, Бортков вел бабу полную и пожилую.

Бричка билась о щебень, болтая напитки внутри. Гортов затаился на заднем сиденье, ощущая себя камнем на дне холодной речки. Чьи-то губы и руки ласкали его, незанятые. Бортков увлеченно копался в складках своей женщины, Спицин тискал, ломал в руках хрупкость свою. Порошин приставал к ямщику с разговорами.

— Ну что, сельский дурень, ходил поклоняться Дарам Волхвов?

— Ходил, ваше благородие, — отвечал дед с пушистой пепельной бородой, спрятавшей все лицо до макушки.

— И за каким чертом!? — бесясь, пролаял Порошин ему в самое ухо.

— Поклониться мощами...

— Каким мощам? Ну каким, блядь, мощам? — Порошин рычал беспомощно.

— Святым мощам... — размеренно уточнял ямщик.

— Дары волхвов это что, мощи? Мощи, блядь? — по лицу Порошина пролегла трещина. Казалось, лопнет и брызнет сейчас лицо. — Ты думаешь, когда Сын Божий Иисус родился на свет, к нему вошли Волхвы и подарили ему кости трупов? На, бэби Джисус, вот тебе останки какого-то человека. Хэппи Бёздай!..

— Бэби Джисус, — сказала одна из женщин с какой-то внезапной, материнской почти теплотой, словно ее поманили на миг из другой, светлой жизни.

— Ходите, бьетесь лбом о паперть до крови, перегоняют вас стадом в очереди, и стоите, стоите, стоите — сами не зная, куда. Бараны! Ну бараны же!

Ямщик равнодушно молчал.

Ночь была склизкая, мшистая, гадкая, словно мчались внутри носоглотки.

* * *

В доме Порошина было просторно и неопрятно. Всюду беззвучно носились кошки. Стояла мебель, заваленная тряпьем, и вся — в клочках и ошметках, разодранная когтями. Вышел из темноты азиат, потирая маленькие глаза маленькими грязными кулачками.

— Васька-младший, живо! Неси вискарь! — распорядился Порошин. Азиат, не отнимая кулачков от лица, пошел куда-то.

— А почему Васька-младший? — спросил Гортов.

— А потому что Васька-старший — вон там, — смеясь, Бортков показал на кота, сибирского и помятого.

Спицин гнусно, по-паучьи увел молодую самку в ванну, остальные тоже забились по комнатам. Не разжимая рта, Гортов поцедил в одиночестве виски, не чувствуя ни опьянения, ни алкоголя в стакане. С тем же успехом он мог бы пить простую горькую воду. Потом он встал и вышел из залы, послонялся среди котов, чувствуя себя позабытым. Подумал, что теперь уже можно спокойно уйти. Оделся и вышел.

Качаясь все в той же бричке, с тем же глухим, безответным, как пень, ямщиком, Гортов чувствовал потребность в ванной, в обильной и теплой воде, чтоб смыть с себя всю налипшую за ночь мерзость. Но, уже поднимаясь в келью, на темных ступенях он ощутил странное, будто отдельное от него возбужденное копошение. Его член впервые за долгое время встал, когда он подбирал ключи к скважине.

* * *

С утра Гортов был на работе один. В расчет можно было не брать крепко спавшего на столе трудоголика и «золотое перо» Борткова. На стенах висели картины, отливая печальным холодом. Из распахнутых ящиков у двери выглядывало бутафорское военное снаряжение, видимо, для реконструкций — торчали сабли, мечи, топоры, булавы. Отдельно лежали железные шлемы со сбитыми наносниками. От длящегося безделья Гортов примерил на себя кольчугу, оказавшуюся невесомой. Отдельно от всех в корзине лежал боевой топор с черным лезвием. Гортов потянулся было к нему, но тут в дверь постучали и вошли двое, певец Северцев и знакомый Гортову лобастый неразговорчивый человек. Гортов заметил, что на лацкане пиджака у лобастого лежала убитая моль: вероятно, держалась, присохнув внутренностями.

Северцев, в куртке со шнурами и шелковой красной рубахе, расстегнутой почти на все пуговицы, вошел развинченной звездной походкой, и, взглянув на Гортова, так и оставшегося в кольчуге, спросил: «Как жизнь, братишка?».

Гортов из-за своей кольчуги совсем растерялся и стал лепетать, из-за чего Северцев поскучнел, зевнул, отошел. Приблизился к Борткову.

— Я тут должен давать интервью...

— Мы уже дали! — вдруг бодро воскликнул Бортков, с распахнутыми живыми глазами.

— Что ж, хорошо, — Северцев от него отпрянул, описал маленький круг в центре комнаты, не понимая, что делать с собою. Человек со лбом встал на изготовке в углу, косясь в сторону.

— А где Порошин? — спросил Северцев, найдя себе место у подоконника.

— Он очень болеет, — Бортков гневно моргнул Гортову, попытавшемуся что-то сказать. — Просил передать, что сегодня работает из дома.

— Наберите его, — сказал лобастый. Гортов впервые услышал его голос: он оказался высоким, словно разбитым вдребезги.

— Ну это не обязательно, а впрочем... — Северцев не договорил, взял со стола малахитовую пепельницу, стал крутить. За окном о чем-то бурно захохотали.

Гортов набрал.

— На громкую связь, — велел, шевельнувшись, лоб.

— Д-да, кто это? — послышался порошинский голос, тихий и ошалелый.

— Тут зашел Северцев и спрашивает, когда тебя ждать, — сказал Гортов.

— Никогда! Никогда не ждать! — с неожиданной злобой воспрянул Порошин. — А Северцев твой... Знаешь, что: пусть отсасывает! Вот прямо передай ему, чтоб сосал!.. Соси, Сеня! — прокричал он, вероятно, сложив вокруг рта руки трубочкой. — ...Или, хочешь, я ему сам передам?.. — хромая на каждый слог, продолжал Порошин.

— Это ни к чему, — сказал отчетливо слышавший Северцев.

— Ну чего им от меня надо? Мне плохо! Понимаешь? Плохо! Печень болит, голова болит, стоит тазик с блевотиной. Еще тут две какие-то бабы... Даже не знаю, что, как, куда... — в комнате у Порошина произошло какое-то движение. После паузы он снова заговорил. — Одну бабу зовут Жюли. Кстати, у Жюли — прическа как у актрисы Шэрон Тейт и перья из жопы. Жюли, поздоровайся с Гортовым.

— Бонжур, — сказал прокуренный женский голос.

— А вот тут еще девочка Элли. Девочка Элли сидит в одних трусиках. У нее ненастоящие сиськи, а на животе — татуировка с каким-то иероглифом. Поздоровайся...

— Ладно, ладно, я понял... — Гортов повесил трубку.

— Не понимаю, зачем жить... — успел меланхолично сказать Порошин и оборвался.

Лобастый все так же стоял у двери, натирая блестящий лоб.

— Пьет, — равнодушно заметил Северцев.

Гортов помял оправдательных, жалких слов во рту, но так и не выплюнул. «Какой же у него лоб», — вместо этого подумал Гортов. Таким ясным и крепким лбом можно расшибать памятники.

— Вы, кстати, знакомы? — спросил Северцев. — Андрей Гортов — прошу любить, а это — Миша Чеклинин.

Гортов послушно встал, чтобы поздороваться, но лобастый, не попрощавшись, вышел.

* * *

Стол Гортова стоял у окна, и он видел, как по двору ходят юноши в узких черных рубашках, с написанной на лице суровостью. Они кричали друг другу телячьими голосами и шутливо дрались. «Такие переломят хребет, и в сердце у них ничего не шевельнется», — думал Гортов без тени страха или печали — как о ходящих в загоне хищниках.

На подзеркальнике в коридоре лежала стопка газет. Гортов взял одну — тоненькая, она неприятно пахла сыростью и гниющим лесом. Это и была «Державная Русь».

«Атеисты, покажите ваши мысли», — прочел Гортов. На передовице был изображен раскрытый череп, из которого выплывал знак вопроса. Сбоку была пристроена колонка главного редактора (Порошина) — под названием «Кто за билетиком в Содом?». Далее было интервью с игуменом Нектарием о воспитании трудных подростков, отчет о фестивале народной песни, прошедшем на Вятке — «Старый фестиваль в новом качестве». На развороте была помещена фотоподборка «Золотые девы Евразии» — и то были раскосые девушки в русских кокошниках, среди юрт. На лицах у них замерло удивление. На оборотной стороне было размещено стихотворение «Русская правда летит». Гортов прочел его.

«Поднимайтесь, братья, с нами.

Знамя русское шумит,

Над горами, над долами

Правда русская летит.

С нами все, кто верит в Бога,

С нами Русская земля,

Мы пробьем себе дорогу

К стенам древнего Кремля.

Крепче бей, наш русский молот,

И рази, как Божий гром...

Пусть падет во прах расколот

Сатанинский совнарком.

Поднимайтесь, братья, с нами.

Знамя русское шумит,

Над горами, над долами

Правда русская летит...»

* * *

Похолодало. Ночью стал минус. Батарея была поломана — среди треснувших шпал не журчала вода. Обогреватель, сияя в ночи накаленными красными полосами, грел только себя. Обои теперь не отклеивались — они примерзали к стенам.

Приходилось долго ворочаться и дышать, лежа в свитере, согревая постель, а потом спать под тремя одеялами. Обнимая сырую подушку, Гортов представлял, что обнимает соседку, теплую Софью, с ее русской бревенчатой красотой, с ее мясными руками, среди которых можно было б сладко сопеть до утра. В фантазии Гортова Софья почему-то лежала в старушечьей ночной рубашке, отвернувшись к нему спиной. Ее медовые волосы лезли в рот, и он сплевывал эти волосы, но все-таки это было приятно.

Он просыпался от холода и прислушивался к ночи — было слышно, как за стеной всем своим ледяным нутром сопела соседка-бабушка.

* * *

Следующий день был выходным днем. Тучи висели низко, и влага стекала с них как с невыжатой тряпки. Сморкались деревья в лужи, и шумно плескалась грязь. Вай-фай работал.

Гортов проверил почту. Видимо, его адрес попал в список служебных почт, и вот уже кто-то слал ему приглашение на православную дискотеку и на круглый стол «Педерастия и шпионаж в России».

Писала и мама. Мама прислала картинку с лучезарно улыбчивыми детишками, роющимися в песке, и подписью: «Будь счастлив в этот миг! Этот миг и есть твоя жизнь».

Еще было письмо от сестры. Сестра училась в хай-скул в Америке. Летом она объехала половину штатов. «Что тебе больше всего запомнилось?», — спросил Гортов в предыдущем письме. Сестра ответила, что больше всего ей запомнилось, как в одном супермаркете огромная негритянка — груда шевелящейся плоти — пукнула так, что задрожали все стекла. «Впечатляет», — написал ей теперь Гортов.

Были и другие письма, из старой жизни, и Гортов открыл одно из них, и стал читать, но почувствовал, что опять начинает болеть голова, и кожа чешется от аллергии.

Гортов лег на тахту. Попытался читать книгу, но накатывал сон, пытался спать — снов не было. Зато Гортов заметил, что если положить под голову две подушки, то лежа можно увидеть в окне крест на куполе.

С церквями у Гортова раньше не ладилось — всего два раза в жизни он посещал их. В первый раз, когда Гортову было семь или восемь лет, его привели родители. Он запомнил, что было много солнца на улице, и что была мрачная тяжесть и духота внутри. Кажется, что был праздник, и храм был набит людьми так, что было не разглядеть ни икон, ни стен, и всюду стояли очереди. Мать протолкнула его вперед, и вдруг он увидел святого с нимбом. Что теперь делать, Гортов не понимал. Он видел, что люди вокруг шевелят губами, а затем целуют икону, склоняясь к ней. Гортов боялся ее целовать, потому что бабушка воспитывала в нем строгую гигиену — было запрещено голыми пальцами касаться ручки двери и кнопки в лифте, а тут — губами. Он был смущен и не заметил, как старуха в косынке, сухая, растрепанная, как новогодняя елка в апреле, схватила его за ухо и зашипела в него: «Целуй, целуй!». Он рванулся, пытаясь сбежать, но она стала толкать его, как нашкодившего котенка: целуй, целуй, целуй!

Второй раз — когда отпевали бабушку, а Гортов приехал на похороны в разорванных на коленях джинсах, и с серьгами-гвоздиками, и с всклокоченными волосами — тогда он был панк, и люди смотрели на Гортова удивленно, и он сразу покинул храм. На том все закончилось.

Но Гортов знал, что его фамилия имеет церковное происхождение, что на его прадеде прервалась церковная династия, и что самого прадеда дважды отбивали местные с топорами и вилами, но на третий раз все-таки увезли большевики.

Гортов чувствовал, что эта духовность есть немного и в нем, хотя, как все, любил смеяться над этим словом, но, когда видел церковные купола, то не мог отвести сразу взгляда, и было ни с чем не сравнимо то чувство, когда он слышал звон колоколов. Всю жизнь Гортов не думал об этом, бежал от этого, но теперь он все яснее осознавал — все то, что происходит с ним, неслучайно. Это судьба взяла его за запястье и привела сюда. «Может быть, попоститься? Идет ли сейчас какой-то пост?», — размышлял вслух Гортов, когда постучались в стену.

Соседка старушка сладко пропела: «Андрей! Андре-ей!»

* * *

— Мне очень неловко об этом просить, — сказала она, и ее глаза заблестели. — Но вы не поможете?.. Я уже месяц не мыла голову. Она так чешется...

Она почесалась.

Софья без особенного стыда помогла старушке стащить через голову ночную рубаху. Задрались и отвалились в разные стороны груди. Лиловые, они были похожи на две лишних руки. Вокруг образовалось много творожного, белоснежного, от которого некуда стало деться взгляду. Софья принесла принадлежности — мыло, мочалку и все другое, что полагается. Гортов держал шею и голову. Вдруг он обнаружил, что одна грудь свалилась ему на руку. Ему было стыдно стряхнуть эту грудь, и он так и стоял, с ней на ладони. Грудь была шершавая, теплая и будто живая...

— Не смущайтесь, это ведь так естественно, — проворковала старушка.

— Ничего, ничего, — говорила Софья, а Гортову опять захотелось плакать.

Работа шла очень медленно. Софья двигалась осторожно. Шампунь чавкал в твердых завившихся волосах. Руки ее застревали.

Старушка ни на секунду не замолкала: она рассказывала свою бурную вымышленную биографию и перебивала сама себя советами Софье. «Дурочка криворукая. Вот у Андрюши какие ловкие руки. Лучше б Андрюша голову мыл... Хотя она и держать нормально не сможет», — будто жалея его, прибавляла старушка.

Софья необычайно сильно потела — темные круги образовались на спине и вокруг подмышек. Зелеными ручейками стекала по ней старушечья грязь. Кричала из старых часов кукушка.

* * *

Когда все закончилось, Софья привела Гортова в свою комнатку. Это было маленькое, девическое местечко — глядели с письменного стола плюшевые слоны и львы, и цокали язычком часы в форме сердца. Глаза у львов были хотя пластмассовые, но злые.

Они сели в кровати. Налившись фиалковым цветом, Софья застенчиво мяла в руках сухую тряпку. Гортову захотелось, чтобы хоть что-нибудь произошло, но ничего не происходило. Даже молчала старушка. Гортов слышал хруст тряпки.

— А вы здесь живете, — сказал Гортов.

— Да, — подтвердила Софья.

На столе Гортов заметил тетрадку в цветочек с надписью «Стихотворения».

— Ваше? — спросил Гортов,

— Мое, — ответила Софья, сменив фиалковый на пунцовый.

— Вы пишете стихи?

— Да, — едва выдохнула, и мягким светом зажглись ее голубые глазки.

— Можно почитать?

— Нет, — и вспыхнули еще ярче, но тут же потухли, словно перегорели.

«Какая у нее все-таки крепкая, мужиковатая шея, — подумал Гортов. — И плечи. Плечи чересчур велики. Ну что же ты, Софья, оживи хоть чуть-чуть!».

Гортов качнулся в ее сторону и неожиданно поцеловал. Поцеловал не глядя, куда-то в квадрат лица, где предполагалось, что были губы. Чувство было такое, будто целуешь обивку мебели, но хотелось еще, еще... навалиться, схватить за волосы и влезть под платье.

Снова поцеловал, и Софья уже отстранилась. Гортов подвинулся следом за ней. Они прижались друг к другу бедрами. Гортов погладил тыльной стороной руки ее шею и проворно скользнул вниз. Софья схватила его за палец — руки у нее были старушкины — цепкие. Сказала негромко, но твердо: «Нет».

«Не очень-то и хотелось», — подумал Гортов с досадой и резко встал, не стесняясь вставшего члена.

«До свидания», — сказал Гортов. «До свидания», — сказала Софья. «До свидания», — сладострастно сказала старушка, хотя пару секунд назад из ее комнаты звучал храп.

* * *

Потянулись рабочие дни, полные вроде необременительных, но нервных, однообразных дел. Нужно было обзванивать и созывать людей на внеочередной съезд. Нужно было готовить документацию к предстоявшему вскоре митингу. Порошин расхаживал по кабинету, скучая, и рассказывал истории про знакомых попов. Одна история была про настоятеля, освящавшего коттеджи бандитов, другая — про епископа, совращавшего прихожанок. Третья — про попа, с украденными пожертвованиями сбежавшего в Грецию. Ближе к концу рабочего дня Порошина тянуло на философские обобщения, и он рассуждал о религии в целом, в частности, уверяя, что сила веры обратно пропорциональна интеллектуальному развитию.

В основном же Порошин проводил рабочий день в неподвижном страдании. Часто на него нападал абсолютный волевой паралич. В такие часы он не мог ничего сделать, и даже встать, и даже пошевелить пальцем, и только с тоской глядел как будто внутрь своего тела и пытался разглядеть там свое страдание.

Когда редакция расходилась, он оставался один и, отключив верхний свет, садился писать колонки. Колонки его назывались так: «Россия прикасается к Богу»; «Сорвем черное знамя блуда!»; «Построение нового мирового порядка антихриста как реальность наших дней».

Пьянки происходили в «Руси» регулярно. Вечера, проводимые журналистами в американском баре, а потом в борделе, они называли «кощунственными вечерами». Гортов старался по возможности избегать их.

Но вообще он быстро обживался в «Руси». Ему были по сердцу и этот вечный полумрак, и запахи пыльных статуй, воска, резких дурных духов журналиста Борткова; скрип половиц и сидений, стрекот клавиатур и странных птиц за окном, далекое, призрачное чье-то пение. «Что ж ты фраер сдал назад...», — как-то сумел различить Гортов, а потом было опять неразборчиво.

Над Славянским домом лежала вязкая тишина, удушавшая всякие звуки.

* * *

Наступил Покров Пресвятой Богородицы, и в Слободе были всенощные бдения. Гортов проспал их, но явился к утру в переполненный храм. Отец Иларион читал проповедь. Прихожане тихо молились, и было много молодых.

Молясь, Гортов смотрел вокруг и грустил, что у него плохо растет борода, — отдельными островками колючей проволоки.

Люди ходили к реке и от реки, торжественные и непьяные.

Посреди улицы стоял юноша в балахоне и читал рэп: «Христос воскрес! Христос воскрес! Ради тебя он нес свой крест! Покайся и верь в Евангелие скорей».

На заднем дворе храма работала воскресная школа. Дети сидели на деревянных скамьях, и молодой поп читал им лекцию.

«Речь в сем случае пойдет о должностном отношении со стороны православного христианина к Отечеству-России, изнемогающему под русоненавистническим игом жидовским. Упомянутые мной не в меру православные наперебой учительствуют, что христианин, дескать, не должен даже и пытаться выйти на брань с богоненавистническим ворогом, дабы отвоевать любезное Отечество. А должен лишь, по их льстивоглаголанному суесловию, „молиться“. Как они любят выражаться, „Россию нужно отмаливать“. Утверждение, верное по существу, становится ложью, когда противопоставляется война молитве. Но знают ли эти новоявленные ревнители православного благочестия, что такое настоящая молитва? И ведомо ли им, какова должна быть молитва, способная отмолить Россию?».

Поп откашлялся, вращая глазами. Дети сидели притихшие. Уже уходя, Гортов слышал вослед:

«...Молитвенное послание, по слову апостольскому, приравнивается к воинскому. Сие глубоко не случайно. Церковь апостольская есть Церковь воинствующая. Воспомянем и то, что исконное значение слова „аскеза“ в античности — военная подготовка. А мы как Христовы воины должны...»

* * *

Быт Гортова стал обустраиваться. В припадке хозяйственности он купил скатерть и штору, и келья слегка ожила. Недалеко от дома нашелся маленький магазин в деревенском стиле — с желто-голубой вывеской над ним «Суперсельпо». Батоны хлеба лежали рядом с автомобильными шинами. Стояли тумбы брикетов вишневого киселя. Продавщица сразу же полюбила Гортова и давала ему хорошую скидку за, как она это называла, «красивые глазки».

В основном он покупал «здоровую пищу» — помидоры и репу, чеснок, огурцы — огурцы шли в Слободе с большой скидкой. Готовил на общей кухне. Иногда Софья приходила к нему с утра, еще теплая ото сна, и приносила несъеденное старухой-переводчицей — овсяную кашу, орехи, яичницу, фрукты.

Вечером развлечений особых не было, к тому же отключался вай-фай, и Гортов раз за разом листал одни и те же бумаги с церковным инвентарем, или ходил в сторону набережной — глядеть на воду. После заката в Слободе умирала и без того не слишком кипучая жизнь. Все вокруг погружалась во тьму мгновенно — фонарей было мало, многие фонари были разбиты, или к ним еще не подвели электричество.

Соседи предпочитали не выходить из келий, но, при плохой звуковой изоляции (был слышен каждый чих и скрип — как кто-то ставит на плитку чайник или отрывает клок туалетной бумаги), звуки жизнедеятельности доносились редко, только отдельные скучные бытовые звуки — а однажды раздался внезапный и жаркий любовный стон, после чего все звуки надолго стихли. Гортов все сомневался, а был ли он. Всю ночь ворочался и переживал. Было и стыдно, и жарко, и так волнительно, и Гортов больше не мог уснуть.

На пустыре гуляли ветра, и река чернела. В ней не было отражений, только кипучая бездна чавкала, зовя к себе. Иногда, когда Гортов возвращался обратно, подмигивал свет в окне Софьи. Подмигивал будто кокетливо и призывно, но Гортов знал, что в этот час обычно бывали перебои со светом.

Гортов встречал Софью по нескольку раз в день, помимо завтрака, еще когда он возвращался с работы — а она будто специально несла навстречу ему полную утку.

Он искал в Софье зацепку для чувств, но найти ее было трудно. Все же она была совершеннейшая селедка. Всегда молчаливая, накаленно-красная, словно полено, выхваченное из печи. Он наблюдал ее зад, он колыхался, и что-то колыхалось и в Гортове, синхронно с ним, но все это было так смутно, так слабо, что нужно было забраться в самую глубь души, достать гастроскопическим зондом и рассмотреть на свету, что это было за колыхание. По утрам и вечерам Гортов слышал крики и звон, наверное, не смолкавшие и в дневное время. Как-то его разбудил крик: «Тише! Тише! Не разбуди соседей! Дура! Какая дура!» — развязно кричала бабка. А Софья, наверное, молчала, краснела. А что еще?..

Однажды, возвращаясь с ночной прогулки, Гортов увидел ее идущей от подъезда. На ней была юбка в пол и простая кофта. В каждой руке было по плотно закрученному черному пакету.

— Я провожу вас, — сказал Гортов.

— Не стоит, — ответила Софья, даже, кажется, не поняв, кто это там, в темноте.

Гортов пошел с ней. Вытоптанная тропинка терялась среди кустов. Гортов никогда не ходил по ней раньше.

— Куда ведет эта дорога?

— Куда-куда, на Кудыкину... — Софья, не договорив, ускорилась, словно стремясь оторваться. Гортов тоже прибавил шаг.

Стало совсем непроглядно. Ночь шевелилась с трудом.

— Боитесь? — кричала Софья из темноты.

— Нет.

В нос ударила злая вонь. Желтый худой фонарь вынырнул из-за угла внезапно. Стал виден большой котлован.

— Что это?

Софья не отвечала.

Гортов приблизился к ней и увидел, как вповалку лежали вывороченные баки с мусором. Валялись тюленями распоротые мешки, ребра, картофельная шелуха, неоновые пакеты из-под вредной готовой еды, обглоданные колеса. Все это лежало под окнами. Кружили ужасные злые мухи. Софья бросила не глядя свои мешки.

— Как отвратительно, — Гортов снова не поспевал за Софьей.

Так не должно быть, думал он, кутаясь в куртку. «Ведь мы всегда отличались чистотой от европейских варваров, которые не мылись, чесались, испражнялись прямо из окон замков до поздних веков. В роскошной Венеции говно плавало прямо в воде; гребя по зловонным каналам, пели арии гондольеры. Запах не выветрился до сего дня. А мы в то же время ходили по баням, молочнокожие чистые русы», — развлекал сам себя размышлением Гортов, спеша скорее от свалки. Зад Софьи угадывался впереди во тьме.

У подъезда они остановились. На плече у Софьи болталось перышко, и Гортов без спросу снял его, попутно потрогав тело. Софья посмотрела на него уныло и тяжело, и отвернулась, чтобы идти дальше.

— Давайте выпьем вина! — крикнул ей вслед Гортов.

— Сейчас же пост, — ответила Софья.

— Значит чаю.

— Ну хорошо, ну давайте, — тускло выдавила из себя.

Хотелось плюнуть. До чего ж противно все. Противно, но все же и радостно.

«Чистые русы», — оставшись один в ночи, повторил вслух свою мысль Гортов.

* * *

На столе лежала кипа бумаг с пометкой Порошина «вычитать». Это были следующие статьи: «Ни цента содомитам»; «Симптомы странной любви»; «Почему я не могу молиться за Березовского»; «Либеральная ермолка и русский лед»; «Иосиф Сталин или Элтон Джон? Как пресечь разгул педерастии в современном обществе».

Гортов сварил себе кофе и стал читать.

* * *

Ресторан «Офицерское собрание» находился в отдельном коричневом зданьице, похожем на шоколадку. На нем была башенка с чугунным орлом, и мелкий и острый дождь бил по нему и по крыше.

Редакция «Руси» в полном составе жевала котлеты с гречневой кашей, ужиная. Порошин, не спросив никого, заказал водки.

— У меня есть награда, — сказал Порошин, скорее отняв бутылку у официанта и с хрустом сорвав крышку с нее. — Называется «Золотое перо российской журналистики». «У тебя есть такая награда?», — он обратился к Гортову. — «А у тебя?» — К Борткову. — «Ладно, у тебя тоже есть. Но сейчас ее дают всем подряд... А про тебя и говорить смешно (Спицину). Она стоит у меня в спальне. Я смотрю на нее каждый день, просыпаясь, и вспоминаю старые времена, — Порошин задумался и стал говорить мечтательно, с долгими паузами между словами. — „Новая“, пьянки с утра и до ночи... Когда я был молодой... Денег не было... а я и не замечал... И был счастливый».

Порошин достал платок и стал отирать глаза. Они были совершенно сухие, но зато со лба ручьями струилась вода, как по каналам, по глубоким морщинам. Он продолжал говорить, обращаясь уже скорее к себе, тихим и тусклым голосом.

— Девяностые годы... Кажется, женщины были куда красивей. В этих своих разноцветных леггинсах... Очереди в Макдоналдс. Помню, стоял как-то почти четыре часа... Хот-доги... Джинсовые комбинезоны из Китая. У меня было два... Угрожали убить. Били в подъезде, и сильно били. Не придавал значения — потому что... Смысл!

Спицин тихонько зевнул, и Порошин обернулся к нему с темнеющими глазами.

— ...Покупал детям по самой дешевой игрушке возле метро — а они радовались. Теперь могу скупить «Детский мир»...

— «Детский мир» сейчас на реконструкции, — вставил Бортков.

— ...А им не надо.

Порошин что-то сделал с лицом, словно собирался стошнить, но удержал рвоту в себе каким-то сложным движением рта и подбородка, и Гортов хотел было уже встать и уйти, забыв о приличиях, так невыносимо было это все, но тут из мрака к ним вышел знакомый лобастый человек, Чеклинин. Улыбка ползла по его лицу судорогой, и шрамы сияли на лбу как маленькие улыбки. Чеклинин сел, и Порошин сел возле него, обняв рукой с рюмкой за железные плечи. Несколько капель попало ему на рубашку, и Чеклинин приметил это едва заметным движением глаз, но тотчас показал, что это его совсем не обидело.

— Как дела, брат? — прочувствованно сказал Порошин и, не дожидаясь ответа, снова вскочил, обращаясь к «Руси» и как будто ко всей публике.

— А сюда меня, кстати, привел вот этот самый человек, Чеклинин. Мы же с ним земляки — с Уралмаша. А познакомились только в Москве. Вот как в жизни бывает! — У Порошина так выкатились глаза, что, казалось, они вот-вот упадут на землю, и все бледно-салатовое лицо потекло вниз, как фисташковое мороженое на солнце. А лицо Чеклинина бронзовело, оно было словно цельный кусок камня, от которого не то что отколоть нос, но вырвать, к примеру, ресничку, казалось, можно только специальным строительным оборудованием. Невероятно, что два таких разных лица могли появиться на одной почве.

— Видите у него этот шрам? — Порошин ткнул пальцем в один из тысячи шрамов Чеклинина. — Как-то пошли с ним к блядям, это еще до «Руси» было, и тут — нихуя себе! — он приставляет мне нож к горлу. Говорит: «Слезай». А я без штанов, ну понятно, в кровати... Ну, думаю, сейчас зарежет, если не встану. А вынимать не хочется... Короче, незаметно берусь за табурет — и хуяк! — ему по лбу... Тут он в себя пришел, конечно.

Они посмеялись и чокнулись. Гортов заметил, как во дворе под фонарем ждали двое в черных рубашках. Они стояли к бару спиной и, скорее всего, дожидались Чеклинина. Они не мерзли, и даже рубашки еще расстегнули, а на козлах в это же время прыгал замерзший ямщик в куртке.

— Что ж вы, ребята! — заговорил Чеклинин. — Читаю я ваши статьи, но что-то нет в них жизни. Все сухо и как будто по схеме накатано. А надо, чтоб каждое слово вбивалось, как осиновый кол, в грудь либеральной гадине, — и он выставил вперед свою грудь.

— Будем стараться! — с усмешкой рапортовал Порошин. Все снова чокались. Приносили супы и закуски.

* * *

Через некоторое время Бортков ушел в туалет, а вслед за ним пошел Чеклинин. Их долго не было. Воцарилась тягучая тишина, и не отоспавшийся Гортов закрыл глаза и стал дремать, пристроившись к стенке.

Приоткрыв их опять, он увидел стоявшего прямо над ним Чеклинина, дышавшего на него и державшего его за плечо. Сквозь полусон доносился, как из пещеры, голос: «Я свинью пробиваю насквозь одним ударом — это как дубленку пробить», — при этом Чеклинин держал округлый столовый нож двумя пальцами, которым тыкал в воздух возле лица Борткова. Бортков остолбенел.

Гортов вздремнул еще немного и снова увидел Чеклинина, который говорил:

— Скажу вам честно, ребята. Мне это тоже не нравится. Знаете, почему я здесь? Как думаете, почему? — Гортов сунул голову за спину сидевшего рядом Спицина, чтобы меньше слышать Чеклинина, но тот продолжал.

— Я диабетик! Я больной человек! Мне необходима политическая стабильность! — говорил тонко, несоразмерно своему телу Чеклинин, а Гортов с вялым раздражением думал, почему им всем непременно нужно облегчить перед ним свое сердце.

Он не унимался долго, и Гортов что-то, в тумане, ему отвечал. Порошин и Спицин спали.

Распрощавшись с Чеклининым, они остановились на мостовой возле брички. Разъехались все, кроме Гортова и Борткова. Бортков стоял в стороне от всех с бескровным печальным лицом, смотря себе на ноги.

Гортов подошел к нему и спросил, что случилось. Бортков не откликался. Гортов тронул его за плечо, и тогда Бортков завопил, бросившись к нему с безумными перекошенными глазами, весь мокрый, ошарашенный, словно только что вынырнул со дна глубокой речки.

— Ты не понимаешь, что сейчас случилось! — Бортков потянул его вниз за лацкан, будто требуя упасть перед ним на колени. — Когда мы ушли вдвоем... он сорвал с лица маску. Его лицо было маской, можешь понять? Там была волчья пасть. Пасть, понимаешь?! Он чуть не откусил мне голову! Он черный маг... он хотел гипнотизировать нас, он хотел... Я защищал нас! Я выставил энергетический щит! А он хотел...

Бортков захлебывался и задыхался, на лице у него выступили сосуды.

— Кто? О ком ты? — Как можно сочувственнее спрашивал Гортов, при этом стараясь извлечь из руки Борткова лацкан пиджака, который тот крепко удерживал.

— Чеклинин. Чеклинин. Чеклинин... — он повторял это как заклинание, озираясь и пригибаясь к земле.

— Да чего там, обычный гопарь, — пожав плечами, сказал Гортов.

— Не понимаешь!.. — почти зашипел он.

— Тебе надо домой! Я отвезу тебя.

— Ты мне не веришь, да? — бросился к нему Бортков, и вся левая сторона лица Гортова оказалась в разбрызгавшейся слюне Борткова.

— Конечно, верю, — Гортов наконец-то сумел высвободить рукав.

— Не веришь, — Бортков сел прямо на землю, скрестив ноги. Тяжелым комом упали ему на глаза седые волосы, и он не поправил их. Он стал говорить тихо, как будто уже только себе. — А он бес. Чеклинин — бес. Ты не знаешь!.. Он спрашивал про тебя!

— И что спросил?

— Спросил — какой ты национальности.

— Бесы такое спрашивают?

— Хватит! Не смей! Не шути! — Бортков завыл, подскочил, побежал куда-то в сторону мусорки. — Ты не понимаешь!.. Здесь, в Слободе, людей убивают. В землю закапывают, еще живых. Пока не поздно — беги! — кричал он, сам убегая в ночь.

Его голос еще долго звучал: «Беги, беги»

На следующий день Бортков слег с температурой.

* * *

Софья сидела в скучном и сером платье и в шали на круглых плечах. Косы были закручены на затылке в бараньи рожки. Водя по подбородку полной рукой, словно стирая что-то налипшее, она сидела над раскрытым меню и напряженно вчитывалась.

Гортов спросил, что бы Софья хотела себе заказать, на что она с обидой ответила, что ничего не хотела.

— Что значит «ничего»?

— Ладно, стакан зеленого чая, — подумав и помолчав, сказала Софья.

Гортов заказал себе сто грамм коньяка и сразу же выпил. На это Софья неприязненно повела плечиком, помешав уже растворившийся сахарок. Гортов заказал еще пятьдесят.

Софьина угловатость и простота уже казались ему трогательными. Гортов подумал о том, что кожа на животе у нее, наверное, белоснежная и чуть обвисшая. Мягкой и, наверное, тоже слегка обвисающей была тяжелая грудь. А белье у нее было простое, хлопчатобумажное и тоже белое.

— У вас перхоть, — сказала вдруг Софья.

Гортов понял, что сидел последние пять минут, сложив голову на ладонь и приторно улыбаясь. Но тут подобрался, посерьезнел, отряхнул плечи.

— Есть хороший лечебный шампунь. Натуральный. У вас сухие волосы?

Преодолев подступившее раздражение, Гортов сказал:

— Не знаю. Да вот... совершенно не успеваю заняться собой. Весь, знаешь ли... знаете ли, погружен в работу. Вам интересна политика?

— Совсем нет. Не пойму, что же там может быть интересного.

«Да уж, не то что мыть стариковские жопы», — злобно подумал Гортов, но вместо этого сказал: «А я не знаю, что может быть интересней политики! Это ведь столкновение амбиций, идеологий, истории, страстей, человеческих судеб... Все смыкается в ней...».

— Это все масоны — убежденно сказала Софья.

— Масоны?

— Да, масоны всем управляют.

— Откуда вы знаете?

— Знаю. Не нужно этим интересоваться. Все равно без нас все уже решили.

— Вот как, — сказал Гортов.

Принесли горячее и салат. От телячьей отбивной шел живой и горячий пар. Гортов пронзил отбивную вилкой, и мутный сок забрызгал его и Софью.

Все тот же суетящийся дед повторял откуда-то из подсобки свое: «Содом! Содом!».

* * *

Был нежный, почти что приморский вечер, хотя и в октябре. Они шли по узкой дорожке к дому. Светили редкие фонари. Луна висела медная и горячая, будто это была не луна, а солнце. Дорожка блестела, как чешуя, и к ней тянулись из ночи ветки. Казалось, опять сейчас выйдет из-за деревьев человек в кепке и скажет: «Чего здесь затеял? Иди, иди...».

Они шли вдалеке друг от друга, как поссорившаяся пара. Гортов приблизился к ней и произнес:

— Вам нравится ваша ра... А хотя я другое хотел спросить. Софья, вы собираетесь замуж?

— За вас? — спросила Софья угрюмым тоном. Ее рот слабо улыбался, а в руках она несла, как младенца, пакет с недоеденным. — Мне и думать об этом некогда. Инну Ивановну не могу оставить надолго, еще учеба, курсы. А неученая...

— А может, женюсь, что здесь такого. — Перебил ее мысль запоздавшим ответом Гортов.

— ...Неученая я все равно никому не нужна, — довершила свою мысль Софья, как будто не слыша Гортова.

Уже возле дома он осторожно взял ее за руку. Софья дернулась и замерла. Они остановились. Гортов почти не различал Софьиных черт. Наклонился вперед и поцеловал, промахнувшись: угодил куда-то между щекой и ухом, — Софья поежилась, отвернулась, вырвала руку.

Входя в подъезд, Гортов еще чувствовал почти детское чистое счастье, а после первых ступенек накатила густая, медовая, перебродившая похоть. Руки его сладострастно дрожали. Возле двери в келью он напал на Софью, привалив к стене. Жадно стал целовать, суясь языком, Софья часто дышала, большая, теплая. Внизу ее живота Гортов нащупал влажный жар. Он сунул руку под платье и тут же получил грубый тычок в грудь. Сверток с едой упал на пол. «Спокойной ночи», — Софья скрылась.

Гортов долго еще стоял, потом сидел перед своей дверью. В задумчивости сосал влипшие в ужин пальцы. Зажег свет в келье, лег на кровать. Он снова читал описи:

«Сосуд для освещения хлебов медный, чеканной работы, с тремя литыми подсвечниками побелен, весом 3 фунта.

Укропник медный.

Чайник для теплоты красной меди внутри луженый, весит 1 фунта.

Церковная печать медная с деревянной ручкой...».

* * *

Следующей ночью к Гортову поскреблись в дверь. Вскочил, разбросав листы, и побежал открывать — Софья. У Софьи были дикие кошачьи глаза, она бросилась первой, вцепившись в губы. Они упали, переплелись — дверь так и осталась открытой. Трепещущими руками Гортов попытался справиться с замком на платье, но не сумел, только сколол ноготь, тогда взялся за волосы, кое-как разжал гребешок, дернув прядь.

Софья испуганно ойкнула.

Посыпались на лицо колкие волосы. Она сама расстегнула замок, и Гортов потащил вниз упиравшееся хваткое платье. Выступили белые берега, белый живот и руки. От Софьи пахло рабочим потом и немного — соседкой-бабушкой.

Софья шумно целовалась и хрипло вздыхала, Гортов страстно боролся с лифчиком, с хрустом что-то порвал, он подался, бросил его под кровать, на кровать повалил Софью. Она же вдруг как будто перестала дышать, запунцовела, стала отталкивать Гортова. «Плохо... плохо... воды... не могу».

Гортов поднес стакан. Софья хлебнула было, но вгляделась в дно. «Что это?», — на дне плавала какая-то шелуха. Гортов наполнил стакан заново.

«Что с тобой?» — Он аккуратно присел у ее ног, и Софья тут же поджала ноги.

«Я не знаю», — она села на край, часто и отрывисто задышала, скрестив ноги и беззащитно держась одной рукой за горло, а другой, нелепо и часто, как утка короткими перьями, стала махать возле лица, разгоняя воздух.

— Пожалуйста, выключи свет.

Выключил.

— Нет, нет, лучше включи и закрой, наконец, дверь, пожалуйста...

Софья дышала все громче, краснея все больше, хрипя и надуваясь.

— У тебя аллергия?

— Не знаю... У меня, кажется, горло распухло... и тошнит. Нет, это нервное. Ты прости. Пойду я.

— Может быть, сделать чай? Посиди, успокойся. — Гортов хищно шагал по комнате, сам не зная чего ища.

Софья быстро оделась, собрала в руку порванный лифчик, осторожно, двумя руками, как еле живое животное.

— Прости, извини...

Гортов долго сидел и смотрел на дверь. За стенкой скрипела кроватью старушка.

* * *

Освободившись на работе пораньше, Гортов, как в бреду, несся домой, не различая дороги, прохожих, неба. Мимоходом взглянул в слепые окна на своем этаже и быстро взбежал по лестнице. Сам себе он казался сильным, властным, порывистым и представлял, скрежеща зубами, как срывает одежду с Софьи, как толкает ее на кровать... рот, мокрый и жаркий, много рта, задирает платье, а там... Сука, вот сука! Зрачки Гортова стали как обожженные лезвия, и каждый мускул звенел.

Он постучался в дверь. Никто не открыл. «Кто там, бандиты?», — с ноткой не страха, но любопытства пропел голос больной из далекой комнаты.

— Это сосед, — прокричал Гортов.

— Ах, Андрей... Входите, не заперто.

Бабушка была одна в келье. Лицо ее было розовым и смешливым.

— Как хорошо, что вы пришли. Софья пошла за продуктами, а я забыла попросить... сводить меня на горшок. Думала, ненадолго, а она пропала... Мне, конечно, очень неловко просить... — Гортов все понял. Ее глаза хохотали.

Утка стояла на шкафчике в общей ванной. Повертев ее в руках с муторным ощущением, повздыхав, Гортов вернулся в комнату. Бабушка с энтузиазмом подняла юбки. «Помоги снять трусы», — услышал Гортов где-то издалека, словно с небес, и едва не выронил утку. Она перешла со мной на «ты» — подумал Гортов, и ему сделалось невыносимо. Стараясь не касаться комков плоти, но беспрестанно касаясь их, Гортов двумя пальцами потянул вниз каемку трусов. Бабушка шевелилась, важничала, без умолку говорила что-то со светской непринужденной интонацией.

Гортов с трудом протолкнул утку под тело. «Глубже, глубже», — распоряжалась бабка. Вдруг Гортов почувствовал, как горячее потекло по руке. «Ой, ой! Мокро, поправь, скорее!» — она завизжала, и Гортов вскричал вместе с ней.

У двери затопали ноги. Вбежала Софья, заспанная, бледная и напуганная. Она сразу бросилась к бабке, перехватив утку. Гортов стоял, в стороне, ошеломленный, смотря на свою руку.

— Вот, вот, хорошо, умничка, умничка...

Было слышно, как заполняется утка.

* * *

Бортков выбыл из строя очень не вовремя — до митинга оставалось меньше недели, и работа шла самая интенсивная.

Гортов до ночи сидел под бледной лампой и сочинял речи. За окном билась в припадке осень. Ставни дрожали, шли ходуном, кабинет наполнялся хрустом и свистом. Как будто злой великан, весь из тумана и мокрой грязи, хотел разгромить кабинет. «Голем», — думал Гортов насмешливо, а ближе к ночи уже и со страхом. Лики икон мягко светили из тьмы, оберегая.

Речи писались сочные и идеально глупые. Освоив вокабуляр и риторический инструментарий, Гортов штамповал их как на конвейере. К примеру, в один присест он написал большую злую статью про толерантность, маленькую, но едкую — про либералов, а также две заметки про крещение и пост.

За стенкой сидели понурые женщины. Опустив на ватман глаза, они чертили красной и черной красками плакаты про русский народ и олигархов.

Вечером Славянский дом оживал сотнями звуков. Люди бродили туда-сюда. В открытой аудитории, которой заканчивался коридор, читались лекции по историю Византии, устраивались уроки греческого языка для женщин, пел мужской бородатый хор, а также шли православные дискотеки — Гортов не посещал их, а, напротив, запирался на ключ, когда слышал, как вдали начинается музыка. Порошин на работу почти не являлся.

Как-то Гортов услышал, что возле дома копают землю. Спицин тогда пошутил, что это кто-то дедлайн сорвал.

* * *

Съезд становился все ближе, а Порошин пил уже ежедневно, с утра, пьянея от первой рюмки. После водки он переходил на вино, потом пиво, коньяк, виски — как дитя у конфетных прилавков. Он мрачнел, начинал скандалить, ругаться с обслугой, бил посуду, рвал и бросал к ногам официантов деньги. Он смотрел на «Русь» невидящими глазами и что-то грозное бормотал под нос. Однажды он швырнул табуретом в Спицина и, промахнувшись, разбил стекло в «Офицерском собрании».

К утру его на руках заносили в дом. Под землистым лбом закатывались глаза, нитка слюны свисала, он с шумом выпускал газы и падал навзничь, проваливаясь в диван. Печальный слуга Васька-младший, не произнося ничего, погребал его под одеялами.

Он спал, может быть, час или два, и снова был на работе, с искаженным болью лицом и с рюмкой. Его колонки становились все яростнее.

* * *

Одним утром Гортов встретил Порошина нарезающим косые круги возле парка. Лупоглазый и влажно-красный, как вылезший на песок рак, он заглядывал в мусорные корзины и под кусты с таким видом, будто заглядывал в энциклопедию. Он неопрятно курил, весь его пиджак и потертые брюки были посыпаны пеплом.

Гортов надеялся проскочить мимо, но Порошин окликнул его: «Стой! Там освящают!».

Гортов остановился. Порошин уже настигал его, уточняя:

— Освящают. Наш кабинет. Кадила и поп, и свечки. Водичкой поплещут, потом уйдут.

Взяв Гортова под руку, он направился вглубь парка — между плакучих лип, мимо накренившегося кустарника, промокнувшего длинные, черные как ресницы ветки в черно-зеленую ледяную воду. Подморозило, и Гортов озяб, хотя даже надел перчатки, Порошин же будто сбежал из горячей кастрюли — от красной кожи чуть не валил пар.

Шли в тишине, только противно, как кость, под ногой хрустела мелкая галька, и пруд лизал берег со страстным шумом.

— А зачем освящают? — спросил Гортов.

— Этот вопрос уведет нас далеко вглубь веков, — сардонически проговорил Порошин. — А у нас мало времени. Чем ты там занимаешься?

— Где, на работе?

— На работе, дома... Чем наполнены дни твои, кроме как грустной дрочкой?.. — Порошин покровительственно похлопал его по плечу, заодно растрепав волосы. — А, впрочем, это неважно. — Порошин в томлении тер жаркую грудь под рубахой. — Ты хорошо работаешь, Гортов, ты делаешь больше других. Я поговорю с Иларионом, чтобы тебе подняли зарплату.

Когда они зашли в кабинет, пахло ладаном, и всюду были видны водяные капли.

— Чувствуешь, Гортов, Святой Дух? Нас высвободили от бесов. Теперь работа пойдет гораздо быстрее. В прошлый раз они окропили водой клавиатуры, и работа на два дня остановилась.

Было душно, и Гортов открыл окно, с тревогой косясь на Порошина. Во взгляде его была сумасшедшая радость.

— Душа распускается и поет, — прокомментировал он свое выражение. — Ты чувствуешь, Гортов, чувствуешь, признайся, духовное обновление? Или тебя корежит, а, Гортов? Или от русской святости тебе становится трудно дышать? За этим ты открываешь окно, Гортов?

Порошин щелкнул тумблером на блоке питания, и компьютер ожил с недовольным гулом. Порошин сел.

— Я хочу тебе признаться, Гортов. Вчера я зашел в магазин возле дома. Там стояли трое прекрасных русских детей 16-ти лет. С глазами серыми, глупыми и печальными, как русское небо, как русское море, как русское поле, как русское все... Как жизнь русская. Они хотели купить бутылку портвейна, но им не хотели ее продавать. И знаешь, я сам вызвался и купил им портвейн, они дали мне денег, хотя я мог купить им портвейн на свои, мне это совсем ничего не стоило. Ты знаешь, Гортов, за ночь я иногда могу спустить и по двести тысяч. Но я взял их деньги из принципа, понимаешь меня? Я купил, но сдачи им не отдал. Какие-то мелкие железные деньги. Рублей, что ли, пятнадцать. И знаешь, когда я вернулся домой и лег спать, я чувствовал счастье. Слезы лились из глаз. Знаешь из-за чего? Понимаешь? — Порошин дотянулся до Гортова и ткнул его кулаком в плечо, побуждая к активной реакции. — Я был счастлив оттого, что споил русских детей и ограбил их. Беспримесно счастлив от этой мысли, Гортов, ты можешь это понять? Гортов! Гортов...

Порошин кинулся к разгоревшемуся монитору. Выкрутил вправо ручку колонки, и вдруг заиграла «Хава Нагила». Он распахнул дверь и забегал по кабинету, подпевая своим жутким басом: «Ха-ва нагила Ха-ва нагила! Хава нагила вэ-нисмэха!».

Он танцевал.

Гортов незаметно надел наушники и включил монитор. Нужно было срочно начать работу: срывались сроки. Порошин пел все громче, но вскоре в кабинет вошла сухая бледная женщина в черном платке, одна из тех, что рисовала плакаты. Ее щека была в алой краске, как будто в кровавом рубце.

— Пожалуйста, прекратите! — сказала она стальным и усталым голосом.

Порошин со злобной улыбкой повиновался.

* * *

Съезд состоялся в одряхлевшей советской гостинице на Автозаводской. Сыпался потолок и стонали ставни. От стен пахло угрюмой бессобытийной историей. В фойе румяные девушки всовывали брошюры. Гортов взял одну для ознакомления.

Она состояла из двух сложенных пополам и скрепленных листов А4. На первом — «Краткий перечень самых распространенных в наше время грехов». В основном текст был набран, но что-то было дописано от руки. К примеру, Гортов прочел: «...Принял цифровые имена ИНН, СНИЛС, что является отречением от Христа». Второй листок представлял собой масштабное полотно: русский витязь сражал копьем существо в шляпе и с пейсами, наподобие Георгия, поражающего змея. За витязем — церковь и черное, испускающее лучи солнце. Снизу — ад, в котором патлатые рок-музыканты с гитарами, неопрятный толстяк с надписью на животе «Рокфелер», бесы, которых множество, один бес с пейсами держит за ногу младенца и совершает кровопускание.

Молодые люди с нервными лицами носились с этажа на этаж, раздавая книжки стихов и газеты, пахшие лесом и типографской краской. Прохаживались белогвардейцы, пощипывая себя за усики. Кашляли в кулаки попы. Одинокий мужчина с комсомольским значком на лацкане с озабоченностью смотрел на икону Божьей матери — как смотрят на взбалмошную, но крепко усевшуюся в директорском кресле начальницу.

Гортов отыскал свое место в первом ряду, рядом с недовольным пенсионером в медалях. Официанты кружились между рядов, разнося стаканы. Колонны стояли, словно живые, дрожа поджилками. Лампы свисали, как пауки.

Люди медленно затекали в зал. Гортов заметил, как вдоль рядов прошел Иларион со свитой и походя спросил у кого-то о строительстве очередного памятника. Ему ответили, что памятник строится.

В зале убавили свет.

Сначала на сцену вышли близняшки в одинаковых синих платьях — девочки лет семи. У них были темные глазки и огромные, больше их черепов, банты. Они спели песенку про корову, хлопая в крохотные ладоши. Зрители в первых рядах хлопали им. Две монахини поднялись с мест и снимали девочек на камеры в телефонах.

Вдруг в зал зашли хоругвеносцы — шумно, но организованно расселись пучком, и началась официальная часть — почти сразу же. Стали обсуждаться технические вопросы: порядок шествия, хронометраж и очередность выступающих. Рядом с Гортовым сидел разволновавшийся человек в медвежьей шкуре поверх костюма. Он требовал, чтобы «большевиков» перевели в конец шествия, а сразу же за крестом или, в крайнем случае, после «Руси» должны идти «его люди».

Сидевшие тише всех коммунисты пытались вежливо возражать, но их никто не брал во внимание. Бород у них не было, и были ветхие пиджачки.

Вышел федеральный чиновник с целиком розовым нежным лицом и сказал: «Решение принято. Значит, оно должно быть реализовано. Я считаю такой подход правильным».

Ему немного похлопали.

Потом на сцену поднялся Чеклинин. Натужно скрипя, сглатывая подступавшие к речи маты, он что-то проскрежетал про 100% готовность и ежовые рукавицы, в которых держали их, сотрудников «Державной Руси».

Вышел Порошин и тоже что-то тихо проговорил, по обыкновению наглядно страдая.

Пришлось говорить и Гортову.

Гортов высказался в том духе, что нужно возрождать православные ценности. Отец Иларион вдруг оживился и сказал со своего места, что, по выражению Достоевского, человек без православия — дрянь. Также Гортов сказал о необходимости возрождения духовности, традиций, порядка, заводов, а, кроме того, села.

— Когда ж возродим? — спросили из зала.

— Пока не знаю, — ответил Гортов.

Прошел недовольный ропот.

— Это потому, что нам мешают, — помолчав, сказал он.

— Кто? Кто? — разволновались многие и даже поднялись с мест. «Кто мешает-то? Надо прямо говорить!». Вены надулись на лбах, и окаменели лица.

Гортов сказал: «Либералы» и спустился опять в зал.

Сразу следом за Гортовым на сцену выбежал какой-то лихой человек в дырявой рубахе, с расхристанной бородой, и принялся было читать стихи, но его быстро прервали: «Савельич, ну подожди до митинга».

В конце был торжественный момент. Вышел на сцену Северцев в кителе. Его сапоги были начищены так, что почти слепили. «Моя родина — не Российская Педерация, не Эрэфия и не Эсесесер, а Великая Российская империя», — сказал Северцев, и кто-то воскликнул с задних рядов: «Наш вождь!».

Северцев кашлянул. Взял с подставки гитару. Затем он спел несколько песен — про храброго есаула и про девушку с пшеничной косой до земли. Северцев также добавил, что будет дебатировать завтра по поводу русской идеи на телеканале «Россия», и что от всех требуется поддержать его звонками и смс.

Не попрощавшись, он поспешил со сцены, пожав, уходя, руку сидевшему за столом прямо на сцене розовому чиновнику.

Потом появился благообразный старец в просторных белых одеждах — он вывел за руку понурого мальчика — это был сын Северцева. Они целовали икону, молились. Сын в косоворотке со значением молчал, твердо держа длинную, как антенна, свечку, и в свете свечи его лицо казалось немолодым и строгим. Свечка коптила, струился черный и плотный, словно тряпичный, дым. Это было немного трогательно, и женщина, сидевшая рядом с Гортовым, вытирала слезы.

Они поднялись на лесенку и позвонили в подвешенные прямо на сцене колокола, и мероприятие завершилось.

Всю ночь в редакции пили до смертельного ужаса. В конце Спицин рухнул со стула и обмочился.

* * *

Грохочущий голос Северцева полтора часа звучал с огромного ЖК-экрана на площади возле храма и, одновременно, резонируя, вырывался из чьих-то открытых окон.

Он спорил об особом пути с маленьким истуканом с буйными седыми вихрами. Истукан часто моргал, и его лицо висело неразличимо, словно туман, за крупными роговыми очками. Он лепетал и расшаркивался, и стеснялся своего кругленького животика, все время резко пригибаясь, словно надеясь, что живот сейчас потеряет равновесие и отвалится. Он говорил о дружбе с Западным миром, о том, что хорошие люди все-таки есть везде. Северцев на него рычал, а оппонент снова расшаркивался и говорил, что нужно «как-то вот осторожнее», «аккуратнее как-нибудь», и аккуратно колыхались и взбрыкивали серебристые кудри вокруг его встревоженного участливого лица. Северцев, делая героические гримасы, говорил, что аккуратно не надо, что надо последовательно и жестоко. Ему хлопали, а собеседник часто-часто моргал и поправлял оправу.

Гортов же думал о том, как изменилось лицо Северцева. Он помнил его лет пять назад, когда увидел впервые по телевизору. Оливковое, опечаленное лицо, и нос, и рот, и лоб, все такое нескладное, будто в разладе его части между собой — один глаз съехал куда-то набок, словно пытаясь сбежать от переносицы. Из основания шеи тянулся уродливый лиловатый шрам. А теперь шрам исчез, и как-то укрепилась структура лица, оно стало плотным, единым, крепким — как будто реставраторы установили в черепе недостающие перегородки и сваи.

Со стороны его оппонента взял микрофон лысый старик. Когда-то старик не сходил с экранов, неся радость реформ и свобод, теперь его голос трещал, и кожа свисала с лица кусками. Микрофон прыгал в его руках, и рот ходил ходуном, но голос звучал зло и настойчиво. Он кричал Северцеву: «Фашист! Фашист! Да посмотрите же, люди! Послушайте, что он несет!». Северцев смеялся, и смех его звенел на всю Слободу, и от смеха его дрожала чайная ложка на столе в келье Гортова.

«Заварить, что ли, чаю», — подумал Гортов, вставая. «Фашист», — кричал старик отчаянно, словно летел в пропасть. Гортов задернул шторы.

* * *

Он шел один, спускаясь вниз по расплывшемуся бульвару. Дорога была пустынной, и только навстречу прошла пара — энергичная пожилая женщина, налитая и громкая, широкая грудь и широкий круп, и за ней волочился худой подросток, с пенкой усов на губе, лицо обескровленное — еле ползет, еле живет, еле дышит. Гортов думал о том, как странно, что этот подросток, бессильный, будет все жить и жить, а бабку, кипящую жизнью, лет через пять, а может, даже и завтра, снесет с ног какой-нибудь страшной болезнью.

Впереди шевелились люди, и флаги были видны — алые и георгиевские. Выгибался холодный и влажный проспект, как спина древней рыбины. Скрипели черные небеса, и ветер хлестал по лицу бечевкой.

Подходя, Гортов видел, как активисты начинали выстраиваться в колонны. Колонны становились с большими промежутками между собой, словно остерегаясь друг друга. Гортова чуть пошатывало, и казалось, рыбина взбрыкивает хвостом. Вот сейчас взбрыкнет злее, и все окажутся под мостом, в мертвой стальной речке.

«Трезвость — русская сила» — увидел Гортов первый плакат. Пригляделся: стояли свои. Троица «Руси» — Порошин в зимней ушастой шапке, Спицин, Чеклинин. Северцев стоял в стороне от всех, за кольцом охраны. Гитара и героический взгляд. Хлопали фотовспышки. Гортов стал пробираться к ним — и колонны двинулись. Кто-то переругивался между собой, не поделив места. Злобный юноша-чернорубашечник вытолкал процессию советских веселых пенсионеров с гармониками и баянами, и те молча плелись в конец.

Мимо маршировали зеркальные лысины, пунцовые простуженные носы, жидкие и густые библейские бороды. Кресты, иконы и флаги качались, словно плавали на воде. Дорожные знаки бились над головой как будто стальные птицы.

Взревел ветер, и поломалось древко — плакат с Александром III, могучим бородачом, упал на камни. Почти все плакаты Гортову были знакомы, но были и самодельные. Кто-то нес мокрый тетрадный лист, как разорванную липкую тряпочку. Там была какая-то злая надпись.

«Русские вперед! Русские вперед!» — кричали в разной тональности. Шли старцы, согбенные монахи, мужчины с щетками усов в черных кителях царской охранки.

«Русский порядок на русской земле!» «Слава России!» «Мы русские — с нами Бог!»

Шли веселые девочки с косыми челочками, с хвостиками, в легких осенних курточках. По бокам шли полицейские с псами, спокойно топтавшими лужи, не глядевшими на толпу.

Зевая, мальчик в пуховике нес икону Георгия Победоносца.

В нежно-салатовой белогвардейской форме шли юношеские бритоголовые полки, несли школьные доски с начертанными на них молитвами.

Гортов увидел за оцеплением кучку людей, тоже что-то кричавших, но не принимавших участия в шествии. Гортов услышал женщину: «Поставили храм вместо детской площадки. А где детям гулять!».

«Гуляйте дома!» — крикнули совсем рядом с Гортовым, через одну голову.

— Мрази, — сплюнул на землю мужчина в очках с венчиком волосков вокруг сияющей плеши. Рядом с ним стоял человек, похожий на заболевшего птеродактиля, и негромко читал стихотворение про «век-волкодав, бросающийся на плечи».

— Иуды! Сыра вам земля, а не царствие небесное! — кричала женщина с молящимися глазами.

— Вон, смотрите, хорошо пошли эти, в полосатых купальниках! — вдруг обрадовался тот, что с плешью, втиснув голову между двух флегматично настроенных полицейских.

Пошли люди в шкурах, с рогатыми шапками, бубнами. Они несли коловрат.

Кто-то из них цыкнул, плюнул в его сторону, обиженно пробормотал: «Дурак».

На сцене уже выступали ораторы. Казак с шашкой в руке кричал неразборчиво, слова уносил ветер. Гортову влепило в лицо одним оторванным предложением: «Когда вражины будут висеть на Красной площади... Вниз головой». И вторым следом: «Тряпкой по морде тем, кто мешает нам жить в нашей стране!»

Гортов заметил, что по краям сцены стояли совсем еще молодые люди, но с уже довольно густыми бородами.

Следом вышел степенный мужчина в спортивном костюме. Он пообещал: «По морде надаем всем!».

Объявили православного прозаика Александра Боголюбова. Прозаик Боголюбов читал стихи:

«Когда вокруг содом, пурим,

И цадики катаются на гоях,

Быть русским — это значит быть святым,

расистом, экстремистом, жидобоем.

Мишенью стать для всех исчадий зла...»

Все стали снимать, и Гортов тоже достал телефон, хотя оттуда, где он стоял, было мало что видно.

Кто-то, Гортов не видел кто, призывал: «Утвердим русскую правду на русской земле! Пойдем и освободим Кремль от засевших жидобольшевиков, как это было четыреста лет назад!». И рядом спросили: «Кто этого дурака позвал?», а потом Северцев снова пел песни.

У самой сцены стояли щуплые подростки, запеленавшие в шарфы лица. Они пробрались к ней сбоку, сдвинув железные ограждения. Когда Северцев стал спускаться, из толпы отделилось самое крохотное из них существо, в желто-синем платке, быстро, пригибаясь к земле, как под обстрелом, побежало к Северцеву — тот смотрел в сторону, ища, кому бы отдать гитару — обычно толпа подростков была с ним, а тут никого не оказалось — в руке появилась бутылка, взмахнула рука, так быстро, что Гортов даже не успел рассмотреть ее, и вот Северцев уже держался обеими руками за лицо, а существо повалили трое.

«Что это, серная кислота?» — спросил кто-то. «Моча», — отозвались. «Сок, это сок», — кричал Чеклинин, торопясь к месту. Гортов отключил съемку и стал пробираться к Северцеву.

Подростка с бутылкой почти не было видно, только стопа трепыхалась. Бутылка прыгала по асфальту, пустая. Спицин склонился к Гортову и проговорил: «Ссаньем облили».

«Это сок!» — крикнул Северцев, издалека и сквозь шум все расслышав. Он вытирал лицо, с виду сухое и чистое. Людское кольцо вокруг сцены росло и сжималось. Журналистов грубо толкали, у кого-то отняли камеру, кто-то упал на землю. Оказавшись невольно внутри кольца, Гортов увидел, как существо вытащили из-под кома — платок съехал на лоб, и выбилась ярко-рыжая тоненькая косица — девочка, на вид 18-ти лет, ее потащили в автобус. Гортов успел заметить, как перед ней встал Чеклинин — его лоб блеснул на свету. Раздался хруст, и лицо девочки смялось и потекло, словно вареным яйцом ударили о сырое.

Обернувшись, Гортов увидел стоявшего перед ним Порошина. Он улыбался.

* * *

Порошин ходил по дому в трусах и рубашке, с бутылкой шампанского. Чесал бледный и безволосый кусок живота. «Когда и зачем он успел снять штаны?..», — думал Гортов, вернувшийся из туалета.

После митинга они сразу поехали к Порошину на квартиру. Гортов все вспоминал в дороге этот сочный хруст смятого, переломленного лица. Хотелось скорее выпить.

Порошин пил шампанское как микстуру, морщась. Без цели ходил по дому, цепляя стены, будто искал свои утерянные глаза. Шампанское проливалось на пол.

— А вина нет? — спросил Гортов, с трудом располагаясь в кресле.

— Есть, конечно! — Порошин вошел в коридор и там крикнул: «Васька-младший, тащи вино!»

В подсобке завозились, голос оттуда спросил: «Какое?».

— Что значит «какое?»! Калифорнийское неси. Осталось?

Васька глухо проговорил: «Нет».

— А какое осталось?

— Никакого!

Порошин посерьезнел.

— А ну иди сюда, обезьяна!

Качаясь, вошел округлый, опрятный, пахнущий благовониями Васька. Порошин сделал два шага навстречу и дал ему по уху. Ухо зарозовело. Васька устоял, только качнувшись на круглых ногах. В глазах у него колыхнулся отблеск лампочки. У Порошина в глазах ничего не колыхнулось — как черные дыры, сосали воздух его глаза.

— Су-у-ука, — длинно и тяжело, словно достал бревно изо рта, проговорил он и ударил снова — Васька прикрыл руками лицо, но удар прошел через руку, рассек девчачью тонкую бровь. Васька, в самом деле как зверь, вздохнул большими ноздрями, склонив голову.

«Что же за дикари», — с досадой и страхом думал Гортов, пытаясь пристроиться сбоку, чтобы остановить Порошина. Застегивая ширинку, вышел Спицин. Он остановился в дверях, видно, наблюдая привычную сцену из жизни.

Порошин тем временем взял Ваську за загривок и, будто любуясь им, пальцами покрутил лицо в разные стороны. «Что ж ты за сука безмозглая, я же только вчера сказал: купи. Ку-пи! О чем ты там думаешь? Васька, а? Об анаше, об овцах? Ну ты чего? Злишься? Думаешь, хозяин плохой? Вот и прогрессивная общественность думает: нехорошо. А я учу тебя Васька, учу. Вот что мы теперь будем пить? Из унитаза воду? Будем? Пойдем попьем».

Он потащил его в туалет. Из-под ног полетели доски. Васька взвизгнул — Порошин выкрутил ему на ходу ухо.

Дверь в туалет захлопнулась. Гортов со Спициным встали возле двери, прислушиваясь к возне и всхлипам. Гортов — в оцепенении, Спицин — серьезно и вдумчиво шевеля бровями, будто студент слушает трудную для понимания, но важную лекцию.

— Я ж тебя убью, скотина, — спокойно сказал Порошин. Его, склонившегося, было видно в дверном проеме. Слышалось ровное хлюпанье. — Ты пей, пей... И во дворе закопаю. Да чего там закапывать — много чести. Пацаны вон помогут — выброшу в бак. Запросто! Даже в пакет класть не стану. Чтоб крысам удобней. Допил?

Послышался шум воды.

— Все нормально будет, не убьет он его, — сказал Спицин с сомнением.

Они вывалились обратно — мокрое окровавленное лицо Васьки, и следом Порошина — бескровное, ледяное. Он толкнул Ваську в спину, и Васька свалился на пол. Порошин потянулся рукой к полке — там стоял утюг на длинном шнуре. Увидев это, Гортов рванулся, схватил утюг первым, прижал к груди.

— Я и руками могу, — Порошин, смеясь, пожал плечами, наклонился, схватил за волосы и принялся бить покорного Ваську головой об пол. Пол хрустнул и поломался, и голова Васьки ушла глубоко в дыру. Порошин вдруг встал и быстро и страшно ударил его ногой в затылок. С громким древесным скрежетом Васька ушел в дыру по грудь. В полу образовалась прогалина в метр. Васька не шевелился.

Порошин запихнул остального Ваську под пол — только торчали кривые ноги и впалый печальный зад — и пошел в комнату, что-то невнятное бормоча под нос.

— Он жив?

— Иди посмотри, — предложил Спицин.

Васька издал слабый стон, когда они стали вытаскивать его наружу. От него дурно и резко пахло. Лицо сочилось. Вся грудь была в крови и соплях. «Надо было слюнявчик надеть», — без спросу влезла в голову мысль гадкая и чужая.

Васька то ли не хотел, то ли не мог подняться. То ли плакал, то ли прокашливался — издавал отрывистый тихий звук, лежа на коленях. Щупал опухшую голову. «Вставай, вставай», — вдвоем со Спициным они подняли его на ноги, прислонили к стене. Но тут из спальни выбежал опять полоумный Порошин — кулак просвистел по длинной дуге и разнес Ваське скулу. Васька шумно, многозвучно упал, как развинченная шведская стенка. И снова опять ни звука.

* * *

Кто-то лаял во тьме — и кажется, что не пес. Ветер щипал за лицо как наглый старый приятель. Одиноко метался по полю надорванный белый пакет — словно летела душа маленького животного. Сидя рядом с Порошиным, Гортову хотелось отпроситься совсем по-детски: «Дядя Коля, а можно домой?».

Бричка молола щебень. Сонного Спицина подбрасывало больше других — зевая, он задирал небритый кадык и клацал зубами. Порошин допил шампанское и бросил бутылку в окно не глядя. Рука у него чуть распухла, на двух костяшках запеклась кровь.

— Может, сразу по бабам? — зевнув в стотысячный раз, спросил Спицин.

— Ирод, на дела греховные зовешь меня, — тусклым, словно облезлым голосом сказал Порошин. Лицо его нерадостно усмехалось. — Нет, сначала в кабак.

В баре Порошину опять стало дурно. Распахнув кошелек, он демонстративно считал деньги, бормоча под нос. Прислушавшись, Гортов различил: «Нестяжательство. Лишние деньги — лишние заботы. Хлеб за живот — и без денег проживет. Напитай Господи малым куском... Тот и богат, кто нужды не знает. Может вам ум в сердце погрузить...»

«Белая горячка что ли?», — со злобой подумал Гортов.

«Искушаете, покайтесь... Пострадать хочу, ибо страданием очищусь. Нужный путь, Недотыкомка слева ходит, глядите... Йозеф Кнехт твоя свобода.... Аутодафе вас позову... Может к Христофору Псоглавцу сходим, а?»

— Ты чего, Коля? — Спицин услышал тоже, наклонившись к нему с тревогой.

«В поле васильки да маки зацвели, нарвем?», — вдруг обратился к нему Порошин с совершенно безумной ухмылкой.

Пора было уходить.

Порошин вдруг стал орать: «Патриот значит урод! Патриот значит урод! Патриот значит урод! Чур меня! Чур!».

Он крестился.

Музыка становилась все громче, но Порошин и громче орал.

— Заткните его там кто-нибудь! — негромко, но властно сказал человек, сидевший за дальним столиком. Молодой чернорубашечник, бывший один за столом с полным бокалом пива, теперь стоял во весь рост, равнодушно смотря на Порошина.

— Это кто это? Это кто это? Это кто это? — Обрадовавшись, Порошин сделал два шага навстречу ему.

— О! — всплеснул он руками, — А я тебя знаю! Ты шестерка Чеклинина, да? Привет, шестерка!

— Пойдем и поговорим, — сказал парень. У него были песочные волосы, стриженные под горшок, и приплюснутый переломанный нос. Глаза ничего не выражали.

Порошин, а вслед за ним Гортов со Спициным пошли к выходу. Шаги отдавались по голове, словно Гортов сам наступал на свою голову.

За баром был глухой неухоженный двор. Чернорубашечник сжал и разжал кулаки, смотря себе на ноги. Порошин вышел медленно и тяжело, расстегнул пиджак, и сами собой расстегнулись на рубашке нижние пуговицы.

— Что, втроем? — вдруг похабно ухмыльнулся чернорубашечник, словно речь шла о непристойном.

— Нет, они драться не будут, это прогрессивная интеллигенция, — сказал Порошин. — Просто боятся остаться одни.

Гортов со Спициным остановились возле двери. Спицин облокотился о лестничный поручень и держал пиджак Порошина с усилием и обеими руками, как непосильную ношу.

— Давай, толстомордый, — сказал Порошин, выставляя вперед и указывая на свое красное раздувшееся лицо.

Парень дернул плечом и взмахнул рукой — Порошин почти увернулся — кулак прошел по виску. Но тут же второй удар — в челюсть — попал, и сразу ногой в живот. Порошин согнулся, вздохнул, а парень ударил уже под колено и снова в висок, под глаз, в челюсть — одной и той же левой рукой, второй рукой прихватив за ворот. Порошин отпрянул, склонился грузно, по-стариковски охая, но вдруг бросился молодым быком, сбил того с ног на землю — они покатились, взметая комья травы и почвы. Блондин был быстрее — Порошин снова стал получать — точный удар под дых, и снова в глаз, в челюсть. Порошин зацепил того только раз, смахнув прическу.

Но вдруг Порошин что-то нащупал в земле и вырвал с радостным рыком — камень. Чернорубашечник попытался вскочить, но нога поскользнулась, и он упал затылком в землю, а Порошин сразу же навалился грязной и мокрой тушей.

Спицин, вдруг все поняв, тонко-тонко вскричал и бросился между ними, но Порошин взмахнул рукой и раза четыре с замахом ударил в голову. Когда в четвертый раз отнял от лица, с камня текло что-то густое и липкое. Блондин не шевелился. На пороге бара стояли притихшие посетители.

Порошин поднялся и, никому ничего не сказав, побрел прочь, в беспроглядную темноту улицы.

Ветер стих, и ночь стояла недвижно. Гортов шел, спотыкаясь, следом за ним. Земля громко чавкала под ногами.

— Изыди бес с речами чайными, — повернувшись пустыми глазами, сказал Порошин. И продолжал. — Может к Христофору Псоглавцу все-таки сходим, а?.. Кощунник... Нехристь...

Сзади бежали.

— Для меня цветочки Франциска Ассизского удивительнее, чем эти псы...

Гортов слушал свой шум в голове, свое сердце, свое дыхание.

— А ты, Гортов, наверное, все же еврей, — подмигнув, вдруг самым чистым и ясным своим голосом сказал Порошин.

Гортову врезались в спину, и, не успев ничего понять, он уже лежал, чувствуя на зубах сырую почву. Попробовал на языке, но вместо того чтоб выплюнуть, вдруг проглотил.

Был слышен ритмичный, густой стук — как будто ковер отбивали. И следом за тем — затмение.

* * *

«...Его привязали к столбу. Центурионы хлестали его плетьми. Кожаные ремни разорвали кожу у него на спине, а потом стали врезаться глубже, в подкожные ткани. Заструилась артериальная кровь. Кожа спины отделилась от тела и стала свисать лоскутами. Центурионы накинули на него покрывало. Надели терновый венок. Кожа головы обильно кровоточила. Выждав момент, накидку резко сорвали, и боль в его голове буквально воспламенилась. Потом в запястья, в маленькие косточки на кистях, центурионы вбили квадратные железные гвозди. Затем гвозди были вбиты в подъем каждой стопы. Его подняли на крест, и тело сползло вниз, давя всем весом на гвозди в стопах...»

Сидя на скамеечке вместе с детьми, в свой выходной день Гортов прослушал лекцию в воскресной школе.

* * *

Наконец-то дали зарплату: в торжественной обстановке на батюшкином столе был разложен пасьянс денег. Сам Иларион молчаливо сидел, по правую руку снова стоял Чеклинин. Чеклинин был все тот же, та же рубашка, и тот же взгляд, и каждая складочка на лице — такая же. А на лице у Илариона написалось смятение. Он угрюмо смотрел, как в его нежных прозрачных ногтях переливался свет лампы, и было ясно, что его мучила какая-то мысль, привязчивая и невеселая.

Шеремет, весь в ужимках и подхихикиваниях, но с внимательными глазами, пересчитывал тысячные купюры в двух равноценных стопках — Гортова и его.

— Правильно? — брезгливо сжав рот, поглядел на него Чеклинин.

«М-м-м... — мечтательно промычал Шеремет, сообщая одновременно и „да“ и „нет“. — Так-то — да. Но вот по совести...»

Деньги с хлестом скрепили резинками.

Чеклинин отвернулся к окну и веско сказал:

— Всего вам доброго.

Все встали, раздвинув стулья. Иларион печально благословил всех. Слезинка вылупилась на его глазу и сразу иссохла.

Гортов выходил с кирпичиком денег под сердцем с таким ощущением, будто ограбил приют.

* * *

Он надушился, надел пиджак и отправился вечером в город. Его вез таксист-кавказец. Все кричал навигатору: «Никытский булвар!» Никытский булвар!», — а навигатор молчал и только смаргивал маленьким желтым глазом. Таксист плевал в навигатор, бил его, оскорблял. Вероятно, с прибором у него установились запутанные, страстные отношения. Таксист весь истерзался, до синих прожилок на шее, а они все стояли в пробке, не проехав и десяти метров за десять минут.

Устав и отчаявшись, Гортов вышел и пошел куда глядели глаза, наперекор бульварам. Не покидало волновавшее ощущение, что за ним шли, он оглядывался, и никого не было, но все же чувствовалось, как будто какая-то человеческая энергия волочилась следом. А возле троллейбусной остановки мелькнул знакомый шерстистый овал лица с бычьими налитыми глазами. Гортов ясно помнил, что видел это лицо уже раньше и совершенно определенно видел его в Слободе. «Ну и что из этого следует?..» — заспорил он сам с собой, ускоряя шаг и выходя на широкую улицу.

Удивительно, но Гортов не различал Москвы. Москва вдруг вся стала одним потным большим копошением возле лица, со смазанными людьми и пустыми витринами.

Город казался недружественным ему. Выученный за десятилетия желто-оранжевый и плотный огонь Тверской теперь слишком остро впивался в зрачок, будто специально слепя Гортова. За этим сплошным давящим светом были едва различимы смутно-серые призрачные дома времен позднего СССР — они расступались, когда Гортов тянул к ним руку.

Гортов добрался пешком до дома, где жила его бывшая девушка. Свет в ее спальне горел, а во всех остальных местах его не было. Гортову приходили в голову странные мысли, начиная с такой, что если бы у него был баллончик с краской, то он написал бы сейчас в подъезде «Рита! Ненавижу тебя, мерзкая блядь!», до злой мечты, как он ворвался в квартиру с топором и разрубил Рите и тому, кто с ней сейчас, голову.

Но Гортов думал об этом лениво, как о том, чтобы сходить на мусорку. Гортов пошел в магазин и взял бутылку портвейна. Он сидел и медленно пил его, пока не стало холодно. По дороге обратно он заехал к матери, но было поздно, и он не зашел и к ней, сунув часть денег, данных Иларионом, в почтовый ящик.

* * *

Бричка подскакивала и замирала, как живой организм. Инеем на зубах хрустело морозное утро. Гортов выскочил у пруда и заспешил в келью — двумя руками он нес розы, завернутые в пакет.

Возле лавочек стояли двое, в тулупах, распахнутые. Взрослые мужики, допившиеся до осоловелых глаз. У одного — ницшеанские свисающие усы и щетина. Медленно попивая какое-то кипящее железо из банки, они спорили.

— Миром правит Сатана.

— Миром не правит Сатана.

— Сатана правит миром.

— Нет.

— Так и есть.

— Извини, командир, я не согласен.

— Сатана — сила.

— Сатана слабак.

Над зубцами Слободы были видны Кремлевские острые звезды. В ледяном воздухе они, подмерзшие, шевелились, чтоб не окоченеть.

Дойдя до кельи, Гортов оставил под дверью Софьи цветы и забылся сном. Рано с утра была опять работа.

* * *

Что-то разительно переменилось в атмосфере, и теперь без того молчаливая Слобода погрузилась в мертвую тишину. Чувствовалась тревога. Стали слышны самые ничтожные бытовые звуки — скрип шарика ручки, почесывание лица, слышалось, как при повороте головы хрустит чья-нибудь шея. А едва различимые раньше шумы — скрип кресла, барабанная дробь пальцев о стол — теперь почти оглушали.

Спицин сказал, что теперь за главного он — до новых особых распоряжений. Никто не подтвердил и не опроверг этого, и троица «Руси» стала работать в новых условиях. Просуществовав с Спициным рядом уже достаточно времени, Гортов вдруг понял, насколько Спицин профнепригоден и туп.

Новые полномочия стремительно обнажили это, расшторили все, что было скрыто молчаливым понурым усердием, сухим печатанием одних и тех же, по кругу, слов, беспрестанными, якобы двусмысленными, «с фигой в кармане» улыбками.

Случайно взяв в руки новый текст Борткова, он устроил скандал из-за «православных», написанных с маленькой буквы. Гортов пытался заметить, что таковы нормы, на что Спицин вдруг превратился в пышущий паром и плещущий кипятком самовар и закричал: «Пора изжить эти комплексы! Сколько можно себя стесняться? Православные мы! Православные!» — было страшно смотреть, как фальшивый яростный агитатор вдруг так страшно восстал в этом слабеньком человеке.

Или еще вот Спицин стал всюду, и к месту, и нет, расставлять многоточия — особенно в заголовках — с совершенно неясной целью. Работа превращалась в невеселую карусель, крутившуюся без смысла.

Однако эра Спицина была скоротечна. Гортов слег с простудой на пару дней, и, когда вернулся, Спицин уже сидел, забившись, в углу, и из его просторной в шее футболки выбивались вместо волос комки ваты; вся спина Спицина вздулась, словно вдохнула воздуху. И ростом он казался чуть выше — потому что сидел, подложив подушку.

Позже, когда Спицин, охая, пошел в туалет, Бортков сказал: «Его вчера выпороли на заднем дворе. Жуткая была сцена. Жаль, ты не видел. Спицин уже не главный».

— Выпороли?

— Ага, плетью-восьмихвосткой прошлись. Лупил один из вон тех, на дворе. А я держал за руки.

Гортов, не поверив в такое, спросил: «А кто же теперь за главного?».

— Пока не знаю, — Бортков пожал плечами, пристрастно оглядев с ног до головы Гортова, словно в его руках было это новое назначение.

* * *

Чеклинин поймал Гортова за руку в коридоре и резким движением, словно финкой ударил в бок, сунул ему тонкую стопку денег. «За хорошую работу тебе. Поощрение. Со следующего месяца ты за старшего. Спицин, оказывается, идиот».

Держа деньги беспомощно, Гортов хотел спросить про Порошина, но его язык крепко застрял на нёбе. «А...», — сказал он одну букву и на том замолчал. Дальше сказать не получалось. Чеклинин внимательно посмотрел на него и, хлопнув легонько в плечо так, что колебания от удара дошли до сердца, сбежал: «Бывай, Гортов».

Кто-то снизу мычал. Мимо пронеслась суровая женщина. «Вы не знаете, кто сюда корову привел?» — спросила она у Гортова без остановки. Гортов не знал и пожал плечами.

Только он направился опять в кабинет, как вдруг кто-то шагнул из темноты и сказал: «Однажды пришел к Ивану IV старец...», — Гортов вскрикнул и отшатнулся, схватясь за сердце.

Из темноты показался Бортков. Не обратив внимания на реакцию, он продолжил без паузы: «Старец поприветствовал государя, а тот дружески поприветствовал его в ответ. — «Здравствуй, о, премного верный мой раб! За твою верность я отплачу тебе даром. Ну, подойди поближе и сядь со мной». Старец сел. Царь схватил старца за ухо и отрезал его ножом. Старец тяжко вздохнул и, подавляя боль, воздал тому благодарность. А царь сказал: «С благодарным настроением прими этот дар, каков бы он ни был. Впоследствии я дам тебе больший...»».

Бортков смотрел на Гортова не отводя глаз, хотя история его завершилась.

— И... чего? — спросил удивленный Гортов.

— Да так... Подумай, — Бортков состроил страшную глупую рожу и скрылся.

* * *

Вечером пришла Софья в цветочном платье. Впервые от нее пахло не бабушкой, а чем-то девичьим. Она сказала, что в Слободе открылся после реставрации доходный дом купца Григорьева.

— Пойдем посмотрим, — сказал Гортов.

По дороге Софья наговорила каких-то совсем смешных глупостей: про то, что ее друзья недавно купили в Китае настойку с заспиртованной змеей, а когда открыли, она вылезла и укусила обоих за нос. Про то, что метеорит, который упал у нее на родине — Софья была из Челябинской области — это на самом деле нас так бомбят инопланетяне.

Гортову было хорошо — легкий воздух пьянил, и было просторно и тихо, и Софья касалась его рукой. Он чувствовал, что свободен, что старых и мертвых чувств, отравлявших его, теперь окончательно нет, и он даже сказал: «Спасибо» Софье, прервав ее глупую болтовню. Так не дойдя до особняка, они поцеловались.

* * *

Теперь на кровати было тепло, вот только места уже не хватало. Горячей попой Гортов был придавлен к стене и лежал, взявшись рукой за горячую грудь. Софья, как большой зверь, дышала.

— Хочешь чаю? — спросил участливо Гортов, который был счастлив и оттого не мог спать.

— Нет. Мы не очень шумели?

— Ты молчала вообще, — сказал Гортов.

— Я — конечно. Но вот кровать скрипела. Надо смазать пружины. Умеешь? Я завтра принесу солидол.

— Ладно, милая.

Софья перевернулась к Гортову, высвободив грудь из его руки, и покрыла его грудь своей ладонью.

— У тебя тут как-то... пусто, что ли. И такая тоска. Надо нам завести животное.

* * *

На День Святителя Николая Чудотворца слободчане толпились возле реки. «Вы-хо-ди! Вы-хо-ди!», — кричали они, кидая зажженные веточки в воду. Оказалось, они звали воскрешенного Николаем мальчика, который вышел из вод на следующий день после того, как утоп в озере (одно из чудес Николая). К счастью, в этот раз он не вышел.

* * *

Почему-то Гортов не находил в себе силы спросить, что случилось с Порошиным. Конечно, и так все понятно — арестовали. Наверное, будет суд. Гортова наверняка сами потревожат и позовут в свидетели. Не позвали сразу, потому что судебные процессы у нас очень медленно разворачиваются. Ведь еще рано звать. Но в то же время он ясно осознавал, что никуда его не позовут, и что суда не будет. Что все разрешилось другим путем.

«Может, его закопали? Ну конечно, конечно, — иронически спорил он сам с собой. — В Слободе всех режут на части, мучают в средневековых застенках. Малюта Скуратов протыкает дрелью глаза». А что с той милой девочкой, облившей мочой Северцева? Ее пытают и бьют чекисты в подвалах? Отрывают ногти, вздергивают на дыбе?.. Или давно закопали тоже?

К тому же подспудно пульсировала нелегальная, стыдная мысль о том, как в сущности мало тревожит его порошинская судьба. Только стала входить в нормальное русло работа, без его ежедневных спектаклей, без кощунственных вечеров и безостановочного мученья, и хорошо, что он все же куда-то делся, сам собою, не слишком при этом утрудив самого Гортова.

По вечерам Гортов снова читал:

«Ковчеги для хранения Св. Тайн.

Ковчег серебряный, позолоченный, чеканной работы, двухъярусный, в виде колокольни; внутри помещается гробик; перед гробом на лицевой стороне у колонн два ангела с рипидами в руках.

Богослужебные сосуды.

Потир, дискос, звездица, лжица и три тарелочки серебряные, позолоченные. Потир весит 3 фунта...».

* * *

Прибыли статьи для нового номера. «Содом, Гоморра и Гаага», «Письмо оранжевому другу», а также стихотворение «Не говори, что любишь Родину». За десять минут пробежав глазами, Гортов все утвердил и положил на стол Спицину с пометкой «вычитать».

* * *

Гортов стал еще лучше питаться — Софья приносила ему утром борщ и сразу мясное второе блюдо, после чего Гортов уже не мог никуда идти. По ее просьбе Гортов завел зверя — выбор пал на карликовую свинью. Свина назвали Пьером, и он сразу стал жить под кроватью, почти не напоминая о себе. Незаметно в келье появились и Софьины вещи — половички, коврик и занавесочки, в шкафу — просторные хлопчатобумажные трусы. Гортову она купила трусы тоже. Солидолом Софья смазала кровать сама, и теперь она совсем не скрипела. Софья беззвучно кусала его, а Гортов, чтоб не кричать, кусал подушку.

Соседка-старушка явно догадывалась, причем еще раньше самих Гортова с Софьей, об их отношениях, и теперь вечерами чаще обычного звала к себе и подолгу держала свою сиделку. Гортов нервно читал листы с утварью, в то же время гладя ногой Пьера. Софья возвращалась всегда с угощением и с запахом употребленной утки.

* * *

Настали долгие праздничные выходные. Софья была ленивой и ласковой, хотелось пролежать с ней три дня подряд, но старушка стучала в стенку каждый час, да и в холодильнике было пусто. Голодная, Софья начинала впадать в тяжелую меланхолию, отворачивалась к стене и питалась сама собой — сосала пальцы и грызла ногти. У Софьи были мелкие острые зубки, которыми она все время что-нибудь грызла, медленно поедая то кончик карандаша, то ломая позвонок зубочистке; изгрызла до остова свой телевизионный пульт. Еще любила положить руку Гортова в рот и, держа во рту, ее покусывать. Гортов теперь опасался, что она с голоду съест всю его келью.

Воскресным утром они пошли на рынок. Были то заморозки, то оттепель, Слобода то вздыхала льдистым дыханием, то переставала дышать. Простуженные скворцы клевали что-то мясистое на земле, таща в разные стороны.

По дороге ходили угрюмые слободчане, и собаки визгливо лаялись между собой, а не сидели, как обычно, под лавками. Очаги стройки с взбивавшими землю немецкими желтыми экскаваторами встали, и кирпичи и плиты лежали, копя пыль.

— Зимняя спячка, — констатировала Софья, смотря, как в брошенный котлован летит крупный снег.

Но вот начался рынок, и с ним — суета. Как пчелы люди возились в рыжем меду бесшумно, никто не кричал и не звал, продавщицы сидели на табуретах усталые, с повисшими на волосах ленточками.

В бочках лежала квашеная капуста, толкались между собой помидоры и огурцы. Круглые, как детские головы, грибы мочились. Дул свежий ветер, взъерошивая воду в пруду. Куда-то унеслись всегда бывшие в пруду утки.

Пошли мясные ряды. Рябчики, индейка, развороченные ломти свинины, — как будто створки в пролаз ада. Софья хотела взять побольше, она любила мясо, причем сырое, с кровью, и глаза ее при виде мяса зажглись, но Гортов пошутил, что есть свинину ему не позволяют религиозные убеждения. Глаза Софьи округлились, и сумка выпала из ее рук, так что Гортову тут же пришлось разъяснить, что он сказал это несерьезно.

Мимо прошли и завернули за угол две старушки с ясными кроткими лицами. У одной что-то шевелилось в авоське, какое-то существо. Гортов увидел выпроставшуюся когтистую лапку. Она билась.

* * *

В один из дней Софья, не предупредив, явилась к Гортову на работу. Она была в зеленом вязаном платье в пол, с закрытой шеей. Софья вошла в кабинет и вдруг сказала: «Я принесла пирожки».

Гортов встал, а потом снова сел. Встревожились Спицин и Бортков. «С яйцом и зеленью», — уточнила Софья. Пирожки дымились и пахли носками. Есть их было невозможно, словно это были глина и тина, перемешенные с землей. Хотя Спицину вроде нравилось. Он улыбался, жевал.

Гортов приготовил ей чаю. Софья выпила его и не шла домой.

Бортков смотрел на Софью во все выпученные глаза, как будто раньше не видел женщин.

— Чем занимаешься? — Софья подсела к Гортову.

— Читаю... — вздохнул он. Перед глазами лежал веер текстов. Слова после шестого часа сплошного чтения сбивались в кучку в его голове.

— Про черную сперму! — щурясь, сказал Спицин.

— Черную?.. — Софья, краснея, насупилась.

Гортов прочел: «Западные гомонацисты льют черную сперму на наши головы... Но мы не станем глотать ее».

— И что же, вы это напечатаете? — Софья качнулась на стуле, обняв руками щеки.

— Не знаю, — сказал Гортов.

Спицин доел все пирожки. Как кот, он облизывал пальцы. Софья все больше краснела, потом ушла.

— Гортов, а дай телефон позвонить, — попросил, долизав пальцы, Спицин.

Гортов ощупал карманы. Телефон куда-то пропал.

— Потерял, наверное, — ответил Гортов рассеянно. «Черная сперма... черная сперма», — он раз за разом читал про нее.

* * *

В лужах плавали черные кроны деревьев, как головешки. В пруду слышались хрип, копошение, и Гортов жался к Софье, страшась. Софья разглядывала что-то в телефоне, и ее лицо подсвечивалось, и были видны крепкие губы и лоб, и ласковые смеющиеся глаза.

— Твой друг с работы прислал мне фотографию белочки. Смотри! Белочка! — показала она с восхищением. — И уточки. Смотри! Уточка!

— Он хочет тебя трахнуть.

Софья поморщилась и, двинув задом, слегка толкнула его. Гортов встал неудачно, и от толчка чуть не свалился в грязь. Он толкнул ее в ответ. Вцепившись друг в друга, они повалились в сырую листву. Что-то хлюпнуло под ногами. Было холодно, и налипала мерзлая грязь. Гортов снял с себя куртку и подоткнул под Софью.

«Подожди, стой, подожди».

— Почему? Зачем? Почему? — распаленный Гортов уже задрал платье ей и стащил с себя брюки.

— Ты тут... вляпался.

Гортов огляделся. Рукав был в свежем сером дерьме. Воняло невыносимо. Вдобавок только теперь они обнаружили молодую пару, смотревшую на них с другой стороны пруда с удивлением.

Они торопливо оделись.

— Оставь куртку, оставь... — быстро шептала Софья, почти синяя от стыда.

— Холодно же...

— Прошу тебя. Провоняешь.

В итоге, дойдя с комком куртки в руке до реки, Гортов спустил куртку на воду. Та надулась как парус и поплыла, унося зловоние.

— Весь измазался, и штаны, и рубашка, и в волосах... фууу...

Почему-то на Софью не попало ни капли, хотя она лежала снизу.

* * *

Ночью она говорила ему: «Милый мой, я твоя, твоя...», и смотрела большими плачущими глазами. «Моя», — соглашался, дыша ей на ухо, Гортов. Ветер свистел в оконной щели. Преждевременный мелкий снег падал.

* * *

За окном вступали в первую силу морозы, и холод конкистадорски захватывал келью — вгрызаясь в стены и пол, он пока не решался подобраться к тахте, возле которой стоял, в агонии, на последних жилах производя жар, слабый обогреватель, и где обогревали друг друга Софья с Гортовым.

Они почти не разговаривали, в особенности в постели, и общались прикосновениями. Софья любила лежать, повернувшись спиной, и чтобы Гортов ее как-нибудь беспрерывно трогал — гладил, небольно щипал, водил по плечу губами. Гортов все исполнял, улыбаясь от удовольствия.

Он думал: как удивительна жизнь. Вот ты решил, что человек умер: как будто его размололо в крошево на твоих глазах, как ветхое здание; что сам ты распался, от переживаний и времени, и жизнь перечеркнута навсегда, и лежит в руинах, и в обход нее будут строить другие здания; но вот оказалось, что все можно восстановить, до единой привычной черточки, так, что разницы не понять, только, быть может, под микроскопом. Как будто не было депрессии, и немощного лежания, и бегства в глушь, как будто он был тем самым, не пережившим смерть человеком. Он жил по-старому — вот девушка, и вот работа, он как отреставрированный доходный дом купца Григорьева — все тот же, только, может, теперь с парой стеклопакетов в окнах. Повернувшись набок, Гортов вспомнил отца Илариона, и он говорил: «Наши разработчики сейчас специальную программу делают — это бомба! Идешь ты по улице с телефоном, — он крутил перед ним айфоном с потухшим экраном, и его глаза светились, включенные от тысячи батарей. — Подносишь к любому дому и выбираешь год, 1650-й, к примеру, — и появляется голограмма. Дом, точно в том виде, в котором он был, и люди, совсем как настоящие! И они будут разговаривать как живые! Можете в это поверить!?».

Гортов радовался и трогал Софью, и больше не мог уснуть.

* * *

Спустя день обнаружился ранее неизвестный сосед.

Гортов сидел в одиночестве, хотя с Пьером и с интернетом, когда несколько раз настойчиво постучали в дверь. Дверь была не заперта, и приоткрылась от стука, и в проеме показалась чья-то непрошеная голова.

— Займите, юноша, денег. На пьянку, — сказал голова, оказавшаяся плешивой.

— Вы кто? — Гортов привстал, а Пьер, испугавшись, сунулся под тахту.

Золотозубо-прогалинный рот широко улыбнулся. Затем показался и весь сосед, инвалид на пластиковой ноге и с беззвучно стукающей по паркету палкой. Подпрыгивая, он влез уже грудью в проем, но все не решался войти за порог, хотя глядел очень нагло. Мол, смотри, какой я честный. Не маме на операцию. Не «подайте на хлеб». А, подумать только, выпить! Гортову не по нутру была эта новая искренность. Он закрыл дверь.

Постучали снова.

— Ты чего, э?

Постучали уже кулаком.

— Подай бывшему депутату Госдумы, сука! — Реактивно наглея, кричал сосед.

— Уходите! — Думал, что смело воскликнет Гортов, а голос сорвался вдруг. Но сосед все же повиновался.

Через мгновение влетела в окно синичка. Села на пол, не убоявшись Пьера, и бодро чирикнула: дай пожрать! Гортов даже взглянул в глазок — сосед, что ли, перевоплотился? Но в глазке еще была видна его спина, тяжело накренившаяся перед лестницей.

«Что за день-то!», — подумал Гортов. Разломил хлеб и ссыпал синичке крошек. Та улетела сразу, с хлебным шариком в клюве. Пьер смотрел ей вслед с вековой тоскою.

* * *

Партия «Державная Русь» отмечала день рождения — ей исполнился год. Гостей встречали пеньем два артиста Большого театра, косматые, в подпоясанных по старому образцу бордовых рубахах, пели объемными, но слегка истерическими голосами.

Вокруг много пили и жадно закусывали. То и дело Гортов, не желая того, примечал на бородах мясной сок. Гости были уже почти поголовно пьяные. Как утренний туман, растворялась водка. Несколько человек уже даже спали, сидя на стульях. В толпе Гортов приметил и пьяного Шеремета. Шеремет посмотрел на него, но будто бы не узнал. Водка из его фужера капала на пол. Когда Гортов подошел к нему пожать руку, Шеремет взял его за штанину и не отпускал. Он жевал губы. Гортов терпеливо стоял.

— Все! — Вдруг сказал Шеремет. — Это все.

Скользнув влажной рукой по щеке Гортова, Шеремет встал и пошел в туалет.

Гортов сел за опустевший угловой столик и стал глядеть, как лучики люстр гладят горячие головы. Свет падал тупо и тяжело, и лица смазывались. Гости бурчали, рычали, охотясь на редких женщин.

На некоторое время в центре зала оказался Северцев. Удары ложечек о бокалы призвали к уже наступившему молчанию.

У Северцева было желтое осунувшееся лицо, он весь померк, еще недавно волнистые его волосы торчали жалкими сальными прутиками. Ему похлопали, но он, скривившись, попросил больше не делать так, потому что «мы, чай, не в цирке». Собравшись с мыслями, он пробормотал несколько обыкновенных праздничных фраз и, стеснительно взглянув почему-то на Гортова, присел за столик.

А потом вошла Софья. Она была в красном нарядном платье — хорошо видны были бедра и грудь; быстро двигая сильным телом, она подошла к столу и своим алым акульим ртом сразу же вцепилась и стала жевать бутерброд с красной рыбой.

Гости остановили дела, чтобы следить, как Софья ест. Кто-то тем временем подходил и заговаривал с Гортовым, — суетящиеся молодые люди, которые, кажется, желали стать авторами «Руси». Ласково что-то проговорил, скользнув мимо, как дуновение, отец Иларион. Подошел Чеклинин, сказал: «Гортов, дай телефон позвонить». Гортов сказал, что нет телефона.

Он стряхивал всех их с лица, как божью росу, и неотрывно следил за Софьей. Мужчины дышали вокруг нее, сгущаясь тучей, она стеснялась, склоняла голову, но не переставала есть. Мужчины сперва стояли в стороне, как будто опасаясь, а потом беззвучно и страшно двинулись на нее разом, беспросветным гудящим облаком.

Гортов думал о том, что стоит это прямо сейчас прекратить: можно взять ее за руку и с ней уйти, — она, вероятно, послушается, но что-то мешало, какое-то спокойное чувство, граничившее с обреченностью, но без трагизма, то есть ближе к апатии, но апатии неразрешимой, с оттенком мазохистской игры. Гортов стал больше пить, чтоб разобраться в чувствах.

Гортов выходил подышать и покурить на улицу. Ему будто бы примерещился в толпе грустный Порошин, но видение ускользнуло. Гортов вернулся в зал.

Софья сидела одна за его столиком. Незнакомый Гортову человек, худощавый, с высокой прической, трогал ее за коленку в сетчатом чулке, та отводила руку одной своей рукой, а другой снова кусала бутерброд с рыбой. Отогнав парня, подошел Чеклинин, склонился над ней, тугая мясная машина. Погладил по плечику тяжелой рукой, его шатало, и он трудно соображал, шрамы на лбу выстроились в новом порядке. Водка лилась из его штофа, стекая по узловатым пальцам, этими пальцами он щупал ее плечико и говорил: «В день две бутылки выпиваю... особенность организма такая... м-да... уральский мужик... содержу двух любовниц... кто имеет еще, в мои-то годы...».

Гортов на непослушных ногах подошел к Софье и взял с другой стороны за локоток. Чеклинин положил ей руку на спину. Гортов шепнул ей: «Пойдем». Софья сразу же встала и послушно двинулась следом. Рука Чеклинина тяжело и страшно упала, как тесак, из-под которого вырвали доску. Он открыто и злобно смотрел им вслед. Ноздри его раздувались.

* * *

На следующий день позвонил Шеремет по скайпу. Уставшим, дубовым от сна голосом он спросил: «Вчера я не сильно чудил?»

— Вообще ничего не помню, — добавил он. — Пришел, увидел Илариона, а дальше — провал.

И Гортов, сдерживая веселье в голосе, по старой дружеской привычке стал было разыгрывать Шеремета, мол, он буянил, устроил дебош, ударил отца Илариона бутылкой об голову, а потом... — но как-то сам поскучнел во время рассказа, и Шеремет тупо, с испугом и недоверием слушал, и Гортов бросил на середине, и признался, что сам ушел рано, и ничего не знает.

— А еще, — вспомнил Гортов. — Вчера ты сказал: «Это все». Вернее, «Все... это все...». Что это значит?

— А, ну с «Русью» все, понятное дело. Лавочка закрывается, — Шеремет шумно вздохнул в трубку. — Но ничего, скоро чего-нибудь подвернется, не суетись. Ты пока здесь досиживай.

— Но почему? А рост, а перспективы? О чем ты мне говорил месяц назад? Случилось-то что?

— А ты подумай, — с легким раздражением проговорил Шеремет. — Тут и объяснять нечего.

— Но ведь все спокойно работают, и не знают, и никаких даже слухов нет.

— И не будет. А потом в один день придешь на работу, а на твоем месте уже сидят какие-нибудь продавцы мебели и смотрят на тебя как на дурака.

Он посопел в трубку и сказал после короткой паузы:

— Сам поймешь, когда придет время, — и повторил свое «не суетись» еще раз.

* * *

Он возвращался в барак, а снег валил навстречу роскошными ватными хлопьями, словно это была не русская преждевременная зима, а голливудский Крисмас. Тревожных предчувствий не было, но вот дверь была нараспашку, и шкаф открыт, с вытряхнутыми вещами, словно распотрошенный. Софьи нет, и пропал Пьер, только листы инвентаря валяются на полу, с отпечатками обуви. Гортов услышал, как за стеной звонили: «дзянь-дзянь-дзянь». «Со-не-чка. Андре-ей!», — звала соседка.

Гортов закрыл за собой дверь и сбежал по лестнице. Он пошел к Славянскому дому, сам не зная зачем, но быстрым, уверенным шагом. Чем тверже печатался шаг, тем тревожнее было Гортову. Он снова вспомнил Порошина, он вспомнил Чеклинина, и его лоб, и тот страшный удар, и девочку, которая пропала. А что, если пропадет Пьер? Тьфу! И почему именно Пьер? Свиньи никто не хватится, и ее не так жаль, хотя Гортов и прикипел к ней... Но если Софья?

Гортову приходили трусливые мысли в голову: он думал, что, если Софья пропала, то теперь зад старушки теперь предстоит вытирать ему. И кормить ее, и слушать ее истории о мнимых встречах с классиками.

Бесшумная бричка сбоку обогнала его. «Садись, Андрюша», — позвал его мягкий высокий голос. Чеклинин улыбался ему. Гортов не успел испугаться Чеклинина, как уже сел. Бричка поехала в сторону леса.

— Софья... — сказал Чеклинин с улыбкой и проговорил после долгой паузы. — Откуда она? Ты давно ее знаешь?

Гортов сказал.

— Сочная баба, — сказал Чеклинин. — Вкус у тебя хороший.

— С ней все в порядке? — спросил Гортов.

Чеклинин опять улыбнулся. Бричка вздрогнула на ухабе, и Гортов чуть не прикусил язык. По бортам зашелестели сырые ветки.

— А меня-то что спрашивать? Не сторож я Софье твоей, — сказал с он с несвойственной для себя веселостью. — Ты лучше о своих перспективах думай, а не о бабах. Телефоны вон, на каждом шагу теряешь. Собранней будь.

Гортов подумал, стоит ли спросить о сегодняшнем разгроме кельи, но вместо того заговорил о Шеремете.

— Шеремет — алкоголик, — перебил его Чеклинин и, подавшись к ямщику, сказал. — Останови тут.

Они вышли у стройки, примкнувшей к лесу. Тоненькие березки дрожали вокруг. Гортов слышал хруст веток и ритмичный крики — кто-то кричал то ли «Хой», то ли «Гой».

— Вон там, видишь? — Чеклинин ткнул пальцем в сторону леса, и Гортов увидел, как между стволов мелькают бритые головы. Чернорубашечники носились и прыгали на лужайке, без шапок, злые и красноухие. Разбившись на пары, чернорубашечники дрались. Отдельная группа нарезала круги вокруг опушки. В возбужденном воздухе были слышны мат и хрип.

— Русские пробежки, слыхал? — ухмыльнулся Чеклинин, вдруг сильно и остро ткнув Гортова вбок. Гортов спокойно подумал, что теперь у него, должно быть, ребро сломалось, но он даже не проверил его рукой.

— Готовятся... — довольно заметил Чеклинин

— К чему?

— Ко всему, — сделавшись строгим, ответил Чеклинин и продолжил затем после долгой паузы. — Это русские парни, браток, они просто так не отступятся.

— От чего? — Гортов все же потер ушиб.

— Ни от чего, — снова хмурясь, ответил Чеклинин в тон. — Ты, Гортов, понять должен — конъюнктура меняется, а Русь — навсегда. Две тысячи лет простояла, и еще две простоит, а вы все, молодые, думаете, как насекомые — часами, днями, минутами...

Гортов заметил, что совсем рядом, привалившись к пеньку, на холодной земле лежал человек, непонятно, живой или мертвый.

— В лице у тебя, Гортов, есть что-то незрелое, — Чеклинин сощурился, изучая его антропометрические черты, словно на глаз измеряя череп. Но потом отвернулся резко, достал сигареты «Союз-Аполлон». — Если ты с нами, Гортов, то это всерьез. Это навсегда, Гортов. Я в тебя верю, хоть ты мне не показался сначала. Перспективы у нас отличные. Запомни, Каменной слободе быть, и никому до нас не добраться.

Чеклинин закурил и сразу выплюнул сигарету. Достал новую.

— В общем, подумай, с кем ты, с этим вертлявым пидором Шереметом, или за нас. И бабу свою береги. Сочная она, сочная, — он облизнул жирные губы, цепляя сигарету к одной из губ.

— Сочная, — согласился Гортов с тоской. Человек у пенька пошевелился — значит, не умер. Чернорубашечники снова кричали: «Гой! Гой!».

* * *

Когда Гортов вернулся, Софья уже была дома. Все было убрано, и, вертя попой, она, как ни в чем не бывало, мыла полы.

— Все в порядке? — спросил Гортов.

Она ответила: «Да».

— А где Пьер? — спросил Гортов.

Софья нахмурилась, отвернулась к окну.

— Я думала, ты ушел с ним, — сказала. Софья сняла тряпку с щетки и с размаху бросила в воду. Грязные брызги оказались у Гортова на сапогах.

Гортов спустился по лестнице с тихим призывом: «Пьер... Пьер... Пьер».

Свиньи не было слышно.

На улицу уже опустилась ночь, неожиданно теплая. В свете дальних высоких фонарей, несших малиновый свет, казалось, что на Кремлевских зубцах висят стрелецкие головы, и смотрят на Гортова. Из темноты вдруг вывалился чернорубашечник в распахнутом чужом полушубке, с двухлитровой пивной бутылкой в руке. Неловко, порывисто он подошел к Гортову и сказал хрипло: «Ты чего здесь делаешь, гнида? А ну спать!».

Гортов помотал головой. Спать он не мог, нужно было искать Пьера.

Но парень уже шел назад, булькая и дергаясь всякий раз всем жилистым телом; он прошел по уходящей на холм просеке, пнул по пути истукана Столыпина с какой-то живой яростью, как будто тот ему навредил персонально, и скрылся во тьме, невидимый, но еще долго икающий.

* * *

Гортов всю ночь искал Пьера в кустах и деревьях, ходил и к реке, — вдруг Пьер хотел насладиться видами, — пересек все дорожки, телефонным слабеньким фонарем светя по земле. Нигде не зажглось ни одного окна, и ни одна живая тень не пошевелилась, только на склоне будто бы стоял человек с собакой, но по приближении оказалось, что это просто обломок столба с торчащей из него деревяшкой.

«Куда бы я пошел, если бы был карликовой свиньей?» — с совершенной серьезностью думал Гортов, а над ним вертелись звезды, ласково хохоча. Перемазавшись в почве, хлюпая грязью, Гортов вернулся домой без Пьера.

* * *

Светило солнце, но и шел снег. По брусчатке звонко, словно зубами, стучали лошади. Ветер приносил с мусорной ямы ее аромат.

Сосед-алкоголик жарил во дворе мясо.

— Шашлычку? — запенилась на лице улыбка, словно с лица он не вытер шашлычный жир.

— Это что, свинина? — спросил Гортов, подтянувшись, ослабнув голосом, как будто по внутренностям провели смычком.

— Конечно, нет: свинину мне религия кушать не позволяет, — сказал сосед, чуть не прыгая от удовольствия.

Гортов побежал скорее к Славянскому дому.

* * *

Стройка в Слободе полностью остановилась. Стояли памятники, как мумии, замотанные в газеты и тряпки, валялись лопаты, кирки, и в мусорке Гортов нашел даже бензопилу. Безудержно сыпался снег. В выходной опять была воскресная школа. Гортов и Софья вместе с детьми побывали в ней.

* * *

Был день давно намеченного пикета против абортов, и «Русь» вышла стоять на Новый Арбат. Были плакаты «Не убий» и «Нет гей-парадам». Женщин не было, только чернорубашечники в синих шинелях топтались на месте, не разговаривая между собой.

Неразличимый с тяжелым небом, навстречу тянулся ОМОН. ОМОН становился ближе. Майор что-то сказал в мегафон, ни слова было не разобрать, одно шипение.

— Что такое, — встревожился Северцев.

Вдруг схватили и потащили ближайшего юношу с флагом.

— В строй! Становитесь в строй! — закричал Северцев. — У нас есть документ! Где документ!

Чеклинин протянул, ухмыляясь, папочку.

— Ничего не знаем, — проговорил майор, приблизившись. — Расходимся.

И опять захрипел мегафон: «Граждане, расходитесь! Ваш митинг не согласован». Полицейские потянули руки к стоявшим по краям чернорубашечникам. Те отступали, не в силах сомкнуть ряды.

— Продались жидам! — реагировал Северцев. — Убери! Убери руки!

Он бегал вдоль ряда. Юноши жались друг к другу. Их выхватывали. Кто-то уже бежал к метро.

— Стоять! Всем стоять! Строй держать! — Северцев несся, и волосы развевались. — Погоны потеряете все! Все как один!

Майор ухмылялся, хотя и нервно.

— Убери руку! — вдруг зарычал молодой парень с нежной каемкой усиков. — Форму не тронь!

— Уберите...

— Нет, не уберу.

— Уберите...

— Не уберу...

— Убе...

— Не уберу! Не уберу! Не уберу!

— Кто приказал? Он завтра будет висеть! — Северцев метался, как тигр, по залитой ледяным солнцем площади. — Я требую прокурора! Набери его...

Чеклинин исчез. Чья-то рука протянула ему мобильный. Включив громкую связь, он кричал:

— Игорь Петрович! Игорь Петрович! Да что же это...

Полицейский рванул за рукав, и мобильный выпал в канаву.

— Что вы творите, мерзавцы! — патетично и страшно, весь бело-красный от злого ужаса орал Северцев. Трещала материя. Кого-то несли. — Все продали, негодяи! Продались еврейскому капиталу!.. Моя Родина — Царская Россия! Пушкин и Достоевский! Тютчев! Лермонтов Михаил!

— Вы же взрослый человек, — жаловался майор.

В толпе метался оператор. Заметив его, Северцев руководил:

— Все снимай до последней капли! Жестоко поплатитесь...

— Расходитесь... — повторял майор.

— А где ваша бумага?

— У нас приказ...

— А где приказ? Звонок одного сиониста другому — вот весь приказ! Ты кому служишь, майор? Кому служишь? Ты русский? Ты какой национальности? Ты зачем это делаешь, мальчик? Я же артист!

Схватили и потащили еще чье-то тело.

— Вы нарушили указ президента! В своей Валдайской речи...

Гортов увидел, как любопытный подросток стоит и пьет газировку. Причесывался вдалеке лохматый пес. Люди останавливались и улыбались, показывая пальцем на Северцева. Иностранцы фотографировали.

— А вы, равнодушные! Что смеетесь? — Северцев воззвал к ним. — А когда они придут вас убивать? Когда в газовые камеры будут совать? Это же нарушение Конституции! Вас обманывают! Вас обворовывают! Вы видите! Наша власть продалась мировому сионизму! Страну в дурдом превратили! Что вам еще надо? Все будете за колючей проволокой! Обещаю!

Гортова и Северцева потащили одновременно, и Гортов подумал, что его влекут как текстильную куклу, а Северцева с трудом — как скользкий, выкатившийся из темных вод валун.

Гортова вносили в автозак вниз головой. Асфальт несся перед глазами. Гортов успел разглядеть и запомнить все надписи на окурках и заметил чьи-то развязавшиеся шнурки.

Автозак хрипел и трясся, людей совали в него без остановки. У Гортова забрали что-то, зажигалку, кажется; ключи повертели в руках, отдали. Северцев, обхватив прутья клетки, орал. Напротив Гортова со смятым кровавым лицом сидел парень. Он время от времени отстранял руку от лица, смотря, что там накапало, и клал обратно.

— Это русская земля! И гадить на ней мы никому не позволим! — надрывался Северцев в автозаке, пунцовый.

А в отделении он притих. Сидел позади всех, в последнем ряду, смотря на доску почета.

Гортов единственный из всех сразу безропотно отдал паспорт, поэтому его оформили первым. В протоколе он прочитал про себя, что выкрикивал лозунги и сопротивлялся, и что должен будет теперь прийти в суд. Уходя, Гортов взглянул на Северцева. Тот не поднял глаз.

Через два дня сообщили, что Северцев уехал в гастрольный тур по Восточной Европе, и дозвониться до него стало теперь невозможно.

* * *

Переплетясь руками, Гортов с Софьей гуляли по кладбищу. Опять падал снег. Теперь снег падал почти все время, но не задерживался на поверхности, проглатываемый жадной землею. Земля под ногами лежала зыбко, склизкая, пористая. Казалось, наступи — и провалишься с головой навсегда, вместе со снегом.

Вдоль стояли памятники со скошенными носами. На плечах у них, как погоны, лежала мокрая грязь.

Они присели возле женщины-ангела с обломанными мшистыми крыльями. Ангел закрыла лицо руками, скорбя над надгробной доской. Потускневшие литеры сообщили: «граф Ипполит Комаровский».

— Граф Комаровский, — шепотом повторила Софья.

Снежное облачко, пролетая, зацепилось за ее локоток. Гортов тем временем думал, что в самой Софье есть что-то от архитектурной постройки — когда сидит или лежит — совершенно бездвижна, в уголке лба — стершиеся тени, как осыпавшаяся побелка на старом храме.

— А у животных тоже бывают богатые кладбища. Я где-то прочла. Там картинка еще была такая: большая плита, мраморная, сверху ошейник — и на всю плиту фотография таксы. И надпись: «Мы тебя помним, Семён».

— Хозяева любили этого пса.

— Да. И похоронили по-человечески. А Пьерчик где-нибудь под забором лежит.

Гортов никак не решался сказать, что Пьера скорее всего просто съели, зажарив у свалки. И что это был их сосед.

Потом Софья ужасно плакала. Гортов обнял ее и поцеловал в ухо.

— Пьер всегда будет в наших сердцах, — сказал он. В голове Гортова промелькнула мысль, что им следует обвенчаться. Гладя ей волосы, он вдруг ясно увидел их перед алтарем. Он глубоко вздохнул несколько раз, и все прошло. Какая странность...

* * *

Следующим вечером Софья позвала в гости Борткова и Спицина. Без слов они стали что-то приготовлять. Достали круглый столик, ватманный лист, фломастеры — сиреневый, розовый... стали чертить какие-то знаки.

— Вы чего делаете? — недовольно спросил Гортов, удобно лежавший с книгой возле обогревателя.

— Духов будем вызывать, — сказал Бортков с юношеским задором. — Давай, подсаживайся.

Софья взглянула на него победительно и отвернулась. Столик с буквами был уже подготовлен. Гортов со вздохом присоединился ко всем.

— Гляньте, у кого сегодня день рождения.

Листая пальцем планшет, Бортков принялся называть:

— Петр I, космонавт Гречко, актер Табаков...

— Последние двое еще вроде живы...

— Давайте Сталина позовем! — предложил Спицин.

Сели и взялись за руки. Было темно, и горела свечка.

— Чего-то я не хочу, — сказал Гортов, вытащив пальцы.

— Давай не глупи, садись! — усмехнулся Спицин, подобострастно косясь на Софью.

— Не хочу, какое-то нехорошее чувство, — сопротивлялся Гортов.

— Ну вот опять, — недовольно вздыхала Софья. — Ничего не получится.

— Не трусь! — прикрикнули на него. Гортов снова присел.

— Царь Петр I, вызываем тебя! Царь Петр I, вызываем тебя! — начал медитативно повторять Спицин.

— Царь Петр... — шептал, повторяя, взволнованный Бортков. Софья сидела необычайно серьезная, склонив голову.

Послышались звуки сверху. На лампу легла тень.

— Началось, началось... — зашептал Бортков, но звуки тотчас затихли. Не шевелилась тень.

— Царь Петр I, — взмолился опять Спицин.

— Погоди, погоди... Сейчас.

Посидели во тьме и тишине. Ничего не происходило.

— Может, кого-то другого позвать?

— Нет, ничего не получится, — Софья резко вскочила, оторвав руки. — Это все из-за тебя!

— Из-за меня? — уточнил Гортов. Он раньше не видел Софью злой, а тут она разозлилась по такому нелепому поводу.

— Да! Ты просто... Ты просто... У меня нет слов.

— Давайте тогда, может быть, выпьем? — предложил беспечный Бортков. Редакция «Руси» расходилась, недобро смотря на Гортова.

* * *

Спицин и Бортков смотрели видео с митинга, когда Гортов вошел. Они не обратили на него взглядов. Интернет тормозил, и кадр застревал на лежавшей на тротуаре бутылке. Она крутилась на месте, как юла, дырявая и пустая. Северцев стоял, проводя по лицу ладонями. Желтые капли были видны. Подбежал фотограф, но чернорубашечник схватил его камеру, они упали на землю, борясь. В углу кадра Чеклинин бил по лицу девочку. Суетилась охрана, кто-то опять упал.

Гортову сделалось очень тревожно.

— Уже сто тысяч просмотров, — сказал Бортков. Он сидел, не шевелясь, серый, в то время как Спицин вскакивал, кружился по комнате легко и беспорядочно, как сом в мутной воде, и трогал себя за лицо, за нежные заячьи уши, как будто проверяя, не плеснул ли кто на него, и все повторял глупое, мальчишеское: «жесть... жесть...».

Вернувшись домой, Гортов весь вечер искал телефон с камерой.

* * *

Гортов стал плохо спать — беспокоила по ночам голова, чувство было такое, что она рассыпается. Зима становилась все злей с каждой неделей, и настойчивей билась в окно белыми кулаками. Ворочаясь, Гортов не прикасался к Софье, но щупал себя: он уже плохо ощущал свои части тела, как будто сроднившиеся с кельей. Где кончается свесившаяся с тахты рука, а где начинается, например, торшер, было совсем не понятно.

В голове звучали чьи-то тихие голоса, и громче всех — голос Северцева, оставшийся с ним теперь, наверное, уже навечно. «Брянщина... Мощи... Русь» — слышал в ночи Гортов. В темноте мерещились какие-то дикие вещи — как будто черти резвились возле двери. Когда сон упорно не шел, Гортов выходил из барака. Хищноглазые голуби летали низко над головой, выражения морд у них были такие, будто они только что съели собственного товарища. А как-то с утра Гортова атаковала ворона. Вцепилась когтями в волосы и с криком взлетела к дереву.

Однажды до смерти напугал тяжело бежавший из темноты кот. Он был смурной и голодный, и смотрел на Гортова как на еду. Гортов вынес ему сметаны, но кот пропал. Гортов сел на пенек и стал лизать сметану сам. Это был очень грустный вечер.

О жизни с Софьей Гортов стал думать как о работе. Становилось тяжело слышать ее, и обнимать ее, и дышать с ней одним воздухом. Он думал, что хорошо бы ей возвратиться домой, хотя бы на время. Эта работа в «Руси», и Софья, со своей тупостью, и с бесконечной едой, от которой уже изнемогал желудок, и трещало по швам лицо, — он чувствовал, убивали его, а он только метался между работой и Софьей, и не было передышки.

Сильней всего стало ощущение какой-то страшной неизбежности Софьи — вот эти вековые здания старой Москвы — Славянский дом, и церкви, и все другое, кажущееся вечным, исчезнет, а Софья — она будет так же лежать возле него, и так будет всегда, до скончания времени.

Как-то они сидели, куря, и смотрели на мелкие звезды, и Софья сказала ему: «Ты все время молчишь, и я ничего не понимаю. Вот у тебя кислый вид. Почему кислый? Я даже когда ты радовался (а ты не улыбался уже тысячу лет) не понимала — чему, а теперь вообще не понимаю ни одного твоего состояния. Ты живой вообще?».

Она трогала его тогда за лицо, чтоб проверить, и Гортов отстранялся и хмурился.

* * *

Как-то он резко вошел в келью. Софья убрала руки за спину.

Она сказала:

— Подойди скорее к окну. Смотри! Вон!

Гортов медленно подошел, с сомнением.

«У нее там нож за спиной» — со страхом подумал Гортов. Вид у Софьи был не очень здоровый.

— А что там? — спросил, осторожно косясь. На улице ничего необыкновенного не было. Ну, потухший фонарь, ну, холм, ну, воробьи прыгают.

— Там лось! — сказала не своим голосом Софья. — Там лось стоит.

У Гортова часто забилось сердце. Что за глупость. Какой лось.

— Нет там лося.

— Нет? — Софья стояла у стенки в нелепой позе. Одна рука у нее все еще была за спиной. — А мне показалось вон там, у баков стоял. Представляешь, ел прямо из мусорки. А может, это не лось был.

— А кто же?

— Не знаю. Пойду в туалет.

Она ушла. Гортов еще раз внимательно оглядел улицу. «Лоси, лоси», — угрюмо пробормотал Гортов, закрывая на все замки дверь.

* * *

Ночью приснился Северцев. Он стоял в валенках, а поверх валенок на нем еще были лапти. Офицерский белогвардейский китель с пришитыми от чего-то другого золотыми пуговицами был небрежно накинут на плечи, поверх казачьего полушубка. Он стоял на сцене Дома культуры, а зрителей не было. Северцев говорил:

«Мир мы устроим так: запретим женщинам брить подмышки, запретим электронную почту и собак, лающих по ночам. На крем для загара введем пошлину, введем пошлину на штаны без стрелок. Всех мы оденем в длинные, строгие платья, и женщин, и мужчин, запретим гитарную музыку и кредитные карточки. Разрешим брак с восьми лет. Введем уголовное наказание за самоубийство и за окрашивание волос головы (но не бород). Также запретим рубашки из синтетического материала...».

* * *

Гортов стоял на причале и смотрел на реку. Из берегов поднималась стальная вода. Носились по воздуху мутные мыльные брызги. Гортов рвал листки с перечислением церковной утвари — мелкие, они не достигали земли, уносясь за ветром. Гортов заметил еще издалека, как к нему приближался Спицин, в куртке на голое тело, спортивных штанах и шлепанцах. На нем были темные очки в пол-лица, и волосы развевались. Он встал подле Гортова, опершись на парапет. Они оба стали глядеть на воду.

— Небо сегодня серое.

— Да.

— И ветер. И как-то мрачно. Забыл слово, как это называется, когда мрачно.

— Это называется: пасмурно, — сказал Гортов.

— Вижу, что ты не в духе. — Спицин положил ему на плечо руку. — Случилось что с Соней?

— Нормально все.

— Да ладно, мы же друзья. Расскажи.

— Нечего рассказывать.

— Не отцеплюсь все равно, — пообещал Спицин.

И правда, рукой буквально вцепился, не отвести плечо. Гортов поежился. Налетел ветер. Вдруг мимо пронеслась огромная чайка, злобно вскричав.

— Может, работа? Работа достала? Ты же раньше все радовался. А я как чувствовал, недолго ты радоваться будешь. Работа, она убивает.

— Да все вместе. Навалилось, — стал поддаваться Гортов.

— Ну-ну, расскажи. — Спицин вынул из кармана полупустую бутылочку коньяка и, помахав перед Гортовым ей, сам сразу же выпил.

— Не знаю, как объяснить. Чувствую, что дышать трудно, — Гортов даже расстегнул на куртке верхнюю пуговицу. — Безысходность какая-то, и мало радости. Потому что навалилось со всех сторон. А я не выдерживаю. Мне бы, наверное, передохнуть неделю.

— Тебе бы вон сесть перед речкой с удочкой. Очень успокаивает. Здесь, правда, рыба только трехглазая... — Спицин как-то вильнул лицом, и в сумерках Гортову показалось, что у самого Спицина вылупилось и сразу пропало на лбу третье око.

— И Соньку возьмешь с собой...

— Ну да.

— Знаешь, хочу сказать тебе как лучшему другу, — Спицин облокотился на перила и перегнулся, чтобы заглянуть в глаза Гортову. Гортов увидел его мутные, словно засорившиеся глаза и с трудом не отвернулся. Спицин сказал ему: — Не такая тебе баба нужна, не обыкновенная. С Сонькой скучно просто. А тебе блядь нужна. Чтобы страсть, чтоб вот это всё, скандалы, истерики... Тигр, а не...

— Свинья, — сказал Гортов.

— Ну ты скажешь, — Спицин захохотал.

Гортов повернулся к нему спиной и плюнул в воду.

— У вас что-то было? — спросил Гортов, подумав, что сейчас запросто мог бы столкнуть его в реку. Даже примерился к животу. Он непременно хотел толкнуть его в рыхлый живот. И чтоб тот полетел — кверху пузом.

— Смеешься, что ли, — Спицин засмеялся. — Да она любит тебя. Она за тебя умрет. Русская женщина настоящая, понимаешь, брат.

И он сжал кулак и стукнул, как будто в сердцах, по парапету.

— Русская... — горестно повторил Гортов.

Он заметил, что на противоположном берегу стояла собачка и с невыносимо печальным видом глядела на воду. Возвращалась чайка, неся с собой свой злой крик.

* * *

В шкафчике давно окопалась моль. Гортов знал, что ее занесла Софья. Прежде тихая, моль изголодалась, и теперь покусала вещи: куртка была вся в дырках. Открыв створки, Гортов взял веник и стал хлестать их. Прутья ломались и сыпались, летучие твари метались в стороны, одна, обезумевшая, кинулась на него.

Расправившись с молью, Гортов спустился вниз. На двери бывшего депутата висела табличка, взятая из гостиницы — «Уберите комнату». «Сейчас я тебе уберу», — думал Гортов чужими, протяжными мыслями. Дверь была не заперта, и замка на двери не было.

Вонью ошпарило нос, и в голове помутилось. В келье было темно, и по стенам стекало что-то липкое, как будто желудочный сок, и Гортов ощутил себя внутри больного желудка.

Окна были забиты, только из одного сочился желтый и тусклый свет.

Депутат сидел у окна на полу, как поломанная игрушка. Кажется, что пускал слюну.

— Ты зарезал мою свинью, — выдохнул Гортов. — Ты нашу свинью зарезал. Гнида.

Депутат поднял голову. Между его ног упала бутылка, и залило пол. Он даже не посмотрел на Гортова, что-то пробормотал, вроде бы матерное. Гортов подошел к нему и взял за грудки, встряхнул, чувствуя, как волнами в него проливается ярость.

— Эй! Ну! — пытался кричать он, а депутат насмешливо и безвольно качал головой, вращая глазами. И вдруг сказал: «Тьфу», и плюнул Гортову прямо на ворот. И еще раз — «Тьфу».

— Не ел я твою свинью, жидок, — сказал он задушевно и ласково. И плюнул опять.

Гортов стоял, оплеванный и ошеломленный, но, отойдя было, вдруг подскочил и ударил депутата ногой по челюсти. И нога провалилась. Словно Гортов трухлявый пень ударил, и там внутри что-то закопошилось, гадкое, мокрое и живое. И он ударил уже рукой, плашмя, по его большому серому уху, и в темноте показалось, что что-то свалилось с его лица и покатилось по полу.

Половицы вылетали из-под ног как искры. Гортов схватил подвернувшуюся под руку какую-то палку, кажется, лыжную, и стал ею бить.

— Мразь. Вот тебе. Мразь. Вот, вот!

И тут депутат заорал, ужасно, отчаянно. И это было так жутко — что вдруг орет пень. Гортов сбежал по лестнице, стряхивая с себя всю липкую гадость, и вонь, и пыль, выбежал из дома, все еще с палкой в руках, бросил ее в кусты и бежал, быстро бежал к реке. Река уже обрастала льдом, словно засохшей бритвенной пеной.

* * *

Отмечался День Конституции, в честь которого был выходной, и Софья позвала веселиться возле пруда. Погода была непраздничная: одна туча шла на другую, и шла какая-то яростная небесная склока — и тут и там проливался, как кровь, дождь. Слобода вся посерела от неприбранной грязи и сырости, и сквозь сырость и грязь слободчане вели хоровод с песнями. Напившись уже по дороге и побросав бутылки в снежную кашу, они ходили вокруг пруда. В пруду что-то квакало, плакало, и над ним орали дурные, спутавшиеся между собой голоса. Все были жутко пьяны — Бортков, Спицин и даже Софья, Чеклинин, откуда-то взявшийся — стемнело быстро, и они носились в ночном воздухе как мотыльки. Мимо шли редкие жители, спокойно смотря на бесноватых.

Софья повязала елочную светящуюся гирлянду и запуталась в ней, и упала, и Спицин полез ее освобождать, но упал тоже, на нее, и они улеглись на земле вместе. Все танцевали, блеяли и мычали. Бортков, стоя на корточках, издал совершенно звериный вой. Чеклинин, шатаясь, подошел к костру и принялся мочиться на него, не замечая, что мочится на ноги. Хотя слободчан было мало, среди них был какой-то пропахший гнилью болот небритый клоун, дирижировавший молодым мишкой — тот хлопал в лапы и танцевал, и ревел беспрерывно, от боли и ужаса.

Где-то на слободских пустырях лаяли псы и удивлялись, а чего это псы празднующие им в ответ не лают.

— Веселись, веселись, — командовал Чеклинин, хватая Гортова за голову железной горячей рукой. — Может, в последний раз, — добавлял он угрюмо. И хитро и неуместно подмигивал — подмигивание смотрелось дико, как будто ему подмигивала грузовая машина.

Гортов стоял во тьме, без единого чувства, и видел, как Софья хохочет, как выбились из-под косынки ее волосы. Он смотрел на этих полузверей и думал, что нужно скорей уйти, домой, в келью, а завтра уехать из Слободы навсегда. Или даже сегодня; что нет ни единой причины, чтобы продлевать здесь существование; что все это выше сил и рвет его изнутри на части; что давно уже не бьется внутри него никакого сердца, а только кровавый узел, запекшийся, старый, оставшийся на месте лопнувшего от чрезмерности пропускаемой жизни сердца.

Гортов наблюдал, как Чеклинин оттолкнул ногой Спицина от Софьи — вроде совсем слабо, но тот полетел, разбросав руки, в сугроб, и вот Чеклинин запустил пальцы в волосы Софьи и стал целовать, невзирая на Гортова, про которого все давно позабыли, и он сам позабыл давно про себя. Но Спицин не стал униматься. Схватил перочинный нож и с рыком бросился на Чеклинина и снова влетел в сугроб. И Гортов видел, как Чеклинин затекает громадным своим, вулканическим языком в рот Софьи и лезет им дальше во внутренности, и в это же время лезет под юбку рукой.

* * *

Через минуту Гортов уже шел сквозь черноту к бараку, пробираясь на свет фонаря, и Слобода гляделась в него пустыми окнами, как глазницами, и обнимала холодом, и Гортов отдавался ей, бросая тело вперед легко и безжалостно, как чужое. Его настигала Софья. Она неслась, словно преследуя жертву и, наконец, догнала — Гортов не мог удирать в полную силу. Она схватила его за руку и повернула к себе. Они замерли, смотря друг на друга.

— Видел бы ты свою рожу, — сказала Софья и усмехнулась. — Посмотри.

Гортова ослепила вспышка — хохоча, Софья тыкала ему в лицо экраном знакомого телефона, на котором виднелось его же лицо, стершаяся гримаса лица, ничего не выражавшая.

— Это что, мой телефон? — спросил Гортов.

Софья ему не отвечала и улыбалась, крутя телефон в руках. Гортов упрямо глядел на нее, не двигаясь, щурясь от снега.

— Ты так ничего не понял? — спросила Софья. Хотя она все кривлялась, но теперь что-то новое, совершенно серьезное, проступило в ее глазах. Глаза с напряженным интересом впивались в Гортова, чего-то требовали от него. Гортов стоял. Он чувствовал в основном усталость. Он все понимал, но не винил ни в чем ни себя, ни Софью. Ему не жаль было Слободы. Очень хотелось спать под одеялом, и чтоб никто не прикасался к нему.

Сделав два шага к Софье, он взял телефон и бросил в урну. Телефон разбился о перегородку и разлетелся в куст. Софья прикоснулась к Гортову и прошептала утешительные слова, и Гортову от этого стало дурно, невыносимо, и он пошел от нее, отталкивая ее руки и затыкая уши, чтобы не слышать голоса, но Софья бежала следом, распахнутая и звала, издеваясь:«Любимый!».

По лестнице они поднялись вместе, не разговаривая между собой. У двери Софья обогнала его и вошла первая. Распахнув все двери во всех шкафах, она принялась собирать вещи. Гортов заметил, что первым в сумку попал злой плюшевый лев.

— И куда ты? — спросил Гортов самым скучным своим голосом.

— Домой, — сказала она.

— И что дальше?

— Ничего.

Вещи летели в сумку быстро, нервно.

Гортов вышел в коридор, побродил от лестницы и обратно в кромешной тьме, зашел в ванную, где он тщательно и подробно умыл холодной водой лицо, и где теперь не было ни одной утки. Ускоряясь, Гортов прошел к соседней двери и постучал в нее. Тишина. Вошел. Соседки-старушки не было — келья была пустой, без вещей, и даже запаха не осталось, и даже обоев на серых стенах. «А, может, и не было ее никогда?», — стал думать Гортов, чувствуя, как кружится голова с глухим свистом. Прижимаясь к стенке, он вернулся к себе.

Софья уже набила свой чемодан, оставив Гортову идиотские сердечки на стенах. Уже не понимая, зачем, помимо воли и настроения, он стал срывать их со стен и кидать их под ноги Софье. Софья остановилась и стала глядеть на Гортова. Слезы блестели в его глазах, а сердца стучали об пол, и Гортов физически ощущал, как весь мир вокруг рассыпается. И то, что в последние дни казалось ему уже совершенно невыносимым, он теперь страстно хотел вернуть: «Пусть Софья опять станет прежней — глупой, бессмысленной, пусть сует горячие пироги в рот, пусть будут митинги против абортов, и Северцев, и милый сердцу улыбчивый отец Иларион».

Гортов вдруг обнаружил себя схватившим за плечи Софью, трясущим ее. Софья не сопротивлялась, глядела на Гортова с ненавистью. Он попытался толкнуть ее на кровать, потом отнять сумку — все действия его были безрезультатны. Софья, схватив Гортова за рубашку, оттолкнула его, и он сам упал на кровать, больно ударившись головой о решетку, рубашка на груди разорвалась. В пол провалилась пуговица.

Софья ловко вскинула на плечо чемодан и бросилась в дверь, стуча чемоданом в стены. Гортов долго не мог встать, словно забыв, как это делается, но, справившись с собой и вскочив, он побежал за ней в коридор — быстрей по ступенькам, не видя ног — рано или поздно он в темноте влетит, не разминется с широкой Софьей. Пролет за пролетом он бежал вниз, не отпуская перилла, но вот, когда уже впереди был свет, вдруг Гортов увидел зверскую пасть — лязгнув зубами, Софья вцепилась Гортову в голую грудь и с ревом, с могучим усердием, вырвала кусок кожи с мясом из тела. Гортов упал на ступеньки, обреченно глядя, как теплой струей убывает жизнь. Больше он ничего не видел.

* * *

Гортов пришел в себя от того, что кто-то дернул его за ногу. На табурете возле кушетки сидел Чеклинин.

— Видео где? В телефоне? — спросил он, рассматривая разбитые на полу часы-сердце.

Гортов покивал с необычайным шейным усилием, пытаясь встать.

— А телефон, значит, у Софьи. А где Софья, ты не знаешь, — разъяснил сам себе Чеклинин.

Гортов помотал головой в подтверждение: мол, не знаю, а вы все верно сказали, товарищ Чеклинин.

— Тогда собирайся.

Привстав сам, он схватил Гортова за ухо и поволок с кушетки. Гортов сразу упал, больно стукнувшись об пол коленками. На ходу, не разгибаясь — Чеклинин пальцев не разжимал — влез в брюки и в сапоги. Спросонья ему было хоть ничего не понятно, но и не больно, не страшно.

— Можно сходить в туалет?

— Только под себя. Или позже, — расслабленно говорил Чеклинин.

Гортов быстро приспособился к его ритму движения, поэтому пальцев на ухе почти не чувствовал, тем более что Чеклинин ухо садистски не рвал на себя, хотя и держал крепко.

Дорога к бричке казалась детской игрой. Вот сейчас Чеклинин схватит второе ухо и будет шутливо тянуть вверх: «Сколько тебе сегодня, мальчик? Ух, как много лет! Перетерпеть придется».

Оказавшись на заднем сиденье с освобожденным ухом, Гортов уснул сразу же.

* * *

В камере пол был посыпан свежим, поверх гниющего, сеном, и не проникал свет. Из стены выступал плафон, но Гортов его не включал, лежал, не двигаясь. По стенам, было слышно, возилось что-то — наверное, клопы. Они сыпали штукатурку и ссыпались вниз сами. Отчетливо пахло спиртом. Гортов даже подумал, что где-то рядом, возможно, лежит Порошин.

Сердце, или то, что стало на его месте, отчаянно и горячо билось в ухе, совершенно забыв про остальное тело. Тело меж тем охладевало. Почти не терзала рана в груди, только в ней будто бы переливалось что-то, то теплое, то холодное, как в ручье.

На душе было все еще странно спокойно, будто Гортов доподлинно знал, что, работая в «Державной Руси», он рано или поздно окажется в запертом темном чулане. Он даже обрадовался: вот, сейчас найдет в темноте Порошина, обнимется с ним. Тот расскажет ему что-нибудь дерзновенное, с мукой в лице, а потом поведет по бабам. Сейчас бы Гортов пошел.

В углу чулана был специальный сток. Гортов сходил туда помочиться. Снова присел. В голове шли кругом одни и те же мысли.

Что с ними делают? Неужели их истязают тут? Все-таки загоняют иголки в ногти? Ломают пальцы? Выкалывают глаза? Вертят на дыбе? Опять представлялся Малюта Скуратов. Впрочем, Порошина было сложно вообразить на дыбе. Дыба бы поломалась под ним. А его пальцы, в обхват — диаметром с шею худого Гортова, напротив, не поломать щипцами. А та девочка, плескавшаяся мочой, была такая маленькая, такая несчастная, она бы умерла от страха, как только бы ей показали иглу.

— Ко-о-оля! — несмело позвал Гортов. — Девочка с мочо-о-ой!

Где-то открылась дверь, и пахнуло землей и навозом. Стали слышны шаги. Со страшным железным клекотом открылась другая дверь, еще ближе к Гортову. Он с трудом догадался, что она открылась в его камере.

— Вставайте, идите за мной, — сказал незнакомый голос.

В коридоре был свет. Гортов увидел открывшего. Он был лысый и крепкий, как молодая картофелина, в малиновой рясе, с раздавшейся глянцевой головой, горшком серых птичьих волос, весь в землистых тяжелых запахах, — будто бы в самом деле, как картошку, его только что вытащили из земли. В пальцах он мял какой-то документ в прозрачном файле.

Прошли в закуток, спустившись на этаж ниже.

По пути человек в рясе представился следователем, но имени не назвал. Сели. На стене у окна медно поблескивало распятье. Здесь же, в кабинете, сидели Бортков с Спириным. Они не поздоровались с Гортовым.

— Это понятые, — представил их следователь. — Ознакомьтесь, пожалуйста, с протоколом.

Он подложил Гортову желтоватый листок, исписанный детским корявым почерком. Гортов смотрел на его странное одеяние. Ряса переливалась на свету из малинового в бордовый. По набрякшим щекам бродили розовые следы. «Ознакомьтесь, ознакомьтесь», — сказал он с нетерпением. Из-под рясы виднелись джинсы с туфлями. Еще Гортов заметил, что носки у него были разные. Один просто серый, а другой светло-серый. Почему-то это особенно лезло в глаза.

Он стал читать.

Это была странная бумага. Какие-то царственные гербы и печати, пожелтевшие, ставшие уже бледно-оранжевыми от старости листы, хрупкие, как из позапрошлого века. А надписи свежие. Не понять ни единого слова. Только в углу Гортов разобрал что-то про хищение, а также преступный умысел.

— Но я... — сказал Гортов и впал в задумчивость.

— Вы Гортов Андрей Григорьевич, сын Григория Альбертовича Гортова и Евгении Павловны Гортовой, в девичестве Крестенковой? — спросил следователь-картофель, поворошив листы.

— Да, — после долгой паузы отозвался Гортов, что-то, никак не связанное с вопросом, мучительно вспоминая.

— Очень хорошо. Ознакомились? С фабулой протокола согласны?

— Ознакомился. Не согласен. Что это у вас тут вообще... — слабо ворочая языком, попробовал возмутиться Гортов, но опять замолчал. В голове плыл туман клочками.

— Не согласны, значит? — ласково улыбнувшись, блеснул глазами следователь. Гортов твердо решил про себя называть человека в рясе следователем, чтобы придать происходившему хоть какой-то смысл. Следователь тем временем скосил взгляд на плечо, щелчком стрельнул с плеча перышком и добавил. — Это ваше право. Пишите свою версию.

— Это... а что вот это?... — Голос Гортова звучал откуда-то издалека, будто Гортов разговаривал сам с собой, находящимся на космическом спутнике.

— Вам что-то неясно? Так и сказали бы сразу, — следователь повертел пальцем ветхий листок, скосил глаза. — Вы с сообщницей, Саблиной Софьей, совершили кражу имущества, учинили разгром, порчу вещей.

— Разгром, — повторил Гортов, пробуя это слово. А потом сказал. — Порчу.

И замолчал.

— Вы сочиняйте, сочиняйте, — следователь вернул ему документ с небрежным раздражением в жесте и голосе.

Гортов перевернул лист и взял ручку. Рука едва слушалась. Он кое-как написал две строчки, примерно такие: «Ни в чем не виноват, сидел дома».

Следователь перечитал несколько раз его текст с удовольствием, шевеля медленными губами и прикладывая к губам тугие большие пальцы.

— Ну что ж, прекрасно, — сказал он, наконец оторвавшись от текста. Следователь опустил голову и резко поднял, отчего волосяная нашлепка на ней едва заметно подпрыгнула. — Только скажите... А вы точно здесь написали правду?

— Да, — покивал Гортов.

— Чудесно. В таком случае бояться вам абсолютно нечего...

Он сложил вместе листы и постучал ими об стол, чтоб привести в порядок и, подавшись вперед, сказал: «Входите».

В закуток ворвались двое, схватили за волосы, поволокли по земле. Стулья в закутке грохотали с невыносимым звуком. Распахнулась другая дверь. Таща, один ударил его сапогом по хребту, другой — кулаком в скулу. Гортов по-собачьи взвизгнул, пытаясь закрыться руками.

Он снова оказался на сене. На несколько минут все погасло. Стучалась внутри головы страшная тишина.

Потом все ворвалось сразу — люди, свет и веревки, какие-то громыхающие стальные предметы. С хрустом с него сорвали одежду, оставив только носки — жалкие, сползшие со стопы, но замершие ниже щиколоток, как застигнутые врасплох беглецы. Руки и ноги связали жгутами и растянули в разные стороны. Гортов повис посреди воздуха раскоряченной костлявой звездой. Его обступали. В глаза бил яркий свет лампы. Лампу нес перед собой Чеклинин.

Гортов пытался закричать или хотя бы просто издать какой-нибудь звук, но язык оплела необоримая вялость. Не получалось вздохнуть и выдохнуть.

— Знаешь, что это за приспособление? — Чеклинин указал ему на стоявший в стороне остроконечный предмет, похожий на деревянную пирамиду. Сверху на ней висел ржавый обруч и свешивались две ржавых цепи с браслетами. — Это называется Колыбелью Иуды. Раньше считалось самым гуманным из пыточных орудий: не рвет связок, не ломает костей. А впрочем, у нас широкий ассортимент... Ты погляди, Гортов.

На стол были выложены предметы: щипцы, грушевидное, металлическое орудие, похожее на клизму, ножи — катана, мясницкий нож, другие узкие маленькие ножи, сверло, молоток для отбивки мяса.

— Вот ты послушай меня, Гортов, — Чеклинин отставил лампу на стол и скрестил руки. В глазах его пробежало что-то лирическое, словно кто-то на рояле сыграл мажорный этюд. — В психологии есть теория, согласно которой все люди по психотипу делятся в зависимости от чувствительности того или иного отверстия. Есть коричневые, тут объяснять не нужно. Зеленый вектор — это глазницы. Красный — уретра. Ну и так далее. При помощи стимуляции разных отверстий мы определим, какое из них реагирует наиболее активно, и, соответственно, какое из них самое чувствительное. Это инновационный и самый точный способ определения психотипа. Возможно, болезненный, но что ж... Нам это необходимо... для дальнейшей работы. Начнем, пожалуй, с самого очевидного... С ануса... — Чеклинин подошел к пирамиде, проведя по ее основанию нежной рукой. — Давай-ка теперь присядем.

Раньше с Гортовым ничего подобного не бывало: он распахнул рот так, что чуть не порвалась щека, и начал орать диким свиным голосом. Он видел однажды, как забивали свинью, еще в детстве. Видел, как открывали загон, как занесли ржавый нож, и как им вспороли свинье шею. И он слышал тогда ее визг. И сейчас он воспроизвел его в точности.

Он орал и не чувствовал даже, что текут слезы, двумя свободными струями.

— Отстаньте, оставьте меня! Уберите, пожалуйста, руки, звери! Умоляю! Умоляю! Прошу! Умоляю!

Внезапно все перестало.

Чеклинин склонился над ним с легкой и грустной улыбкой, как старый комедиант глядит в зал, где его старая шутка в стотысячный раз прошла с успехом.

— Эх, Гортов, — сказал он. И добавил, как показалось, разочарованно, — давайте уже, развязывайте.

* * *

Гортов сидел, завернутый в плед, и пил чай. Его тело замерло, остекленев от ужаса.

— Ох, Гортов, — сказал Чеклинин. Он сидел в темно-синем, с золотыми уборами, френче и тоже пил чай. У Гортова чуть подрагивала щека: он думал, что весь чай, и Чеклинина, и его, сейчас окажется у него на щеке. А Чеклинин позевывал. В его лбу отражался дрожащий маленький Гортов. Он весь легко умещался во лбу.

Его телефон позвонил.

— Да, выполняйте по предзаказу. Это не имеет ко мне отношения. Да, 200 офицерских шинелей, 450 рубах, лапти... Лапти. Да, шинели с эполетами. Нет, ничего не срывается. Гарантии по-прежнему на самом верху. Мы в ежедневном контакте. Ну, я ж говорю... Да они и не такое напишут. Им же надо писать. Даю слово. Это мелкие трудности. Мелкие.

Он положил трубку.

Гортов быстро пил чай, обжигаясь. Чай отчего-то не охладевал.

— Я за тебя испугался, Гортов. У тебя было такое лицо... Я думал, ты сдохнешь от страха, Гортов. Ты был бы первый, кто сдох.

Гортов сделал большой глоток и обжег губы, язык, гортань. Кипяток не стек вниз, остался в горле.

— Это же шутка, Гортов. Ты должен был догадаться. Думаешь, мы тут в самом деле пытки устраиваем?

Гортов хлебал чай беззвучно, а Чеклинин сделал один кошмарный хлюпающий глоток, очень неприятный, как дворник поскреб метлой по асфальту, и сказал мягким, почти ласковым голосом:

— Все летит в пизду, Гортов. Все разрушается.

В комнате будто бы потеплело от этой душевной ноты. И Гортову даже захотелось назвать это помещение не кабинетом, а комнатой.

— Непрочные это оказались ребята, Иларион и Северцев. Разбежались при первом залпе. И тот, и другой теперь не берут трубки. Но это ничего, я их верну в чувство. Думаю, в конечном итоге-то мы все отыграем... Подумаешь, ссаньем плеснули в лицо. Ну бывает же всякое. Хотя, говоря откровенно, гораздо лучше, если бы серной кислотой... Все-таки общество у нас не принимает такого... Все преодолеем, Гортов, ты не отчаивайся! Зарплату уж как минимум всю отдадим. На Борткова и Спицина ты не оглядывайся! Пропащие идиоты...

Лампа над головой потрескивала. Чеклинин сжимал и разжимал над столом бурые кулаки.

— У тебя есть с собой телефон? Ах, да. — Чеклинин хохотнул. — Вот, позвони с этого. Это мой личный.

Он положил перед ним айфон с разбитым в углу экраном.

— Позвонить отцу Илариону? — пролепетал Гортов.

— Ага! Там на «И» в адресной книге.

Трубку долго не брали. Наконец, раздался чуть слышный щелчок, и в ухо ворвался тихий однообразный шум, как будто Иларион был в метро или поезде.

— Здравствуйте, батюшка, это Андрей Гортов, с «Руси». Вы меня помните? — чужим тонким голосом проговорил Гортов.

Чеклинин раскрыл глаза и привстал от оживления.

— Хелоу, ю спик виз ми, — сказал батюшка.

— Отец Иларион?.. — Гортов удивленно взглянул на трубку. Чеклинин показывал ему жестами, чтобы тот включил громкую связь.

— Йес, айм лиснинг ту ю, — говорил Иларион, тихий, далекий.

— Иларион... — сказал Чеклинин с ноткой горечи.

— Йес-йес, вот ду ю вонт фор ми?

— Отключайся, — сказал Чеклинин и сам, вырвав свой телефон, нажал кнопку.

— Видишь, что происходит. А тут еще твоя баба безумная. Ты зачем вообще сюда бабу привез?

— Я не привозил, она тут была... — Гортов виновато скосил глаза в чашку. Чеклинин провел по горячему влажному лбу ладонью, чего-то обдумывая.

— Вы меня убьете? — спросил Гортов. Он уже допил чай.

— Не убью, но уши могу отрезать, — сказал Чеклинин в своей печальной раздумчивости и вдруг опять оживился. — Да ладно, Гортов, чего там, ну я же шучу. Уже мог бы понять...

Гортов сидел с таким ощущением, что ушей у него уже нет, и это Чеклинин уже потом решит, вернуть ему их или оставить.

— Точно не знаешь, где она? — он взял Гортова за щеку и потрепал. — Ну ладно, ладно...

И вот уже снова нахмурился.

— Во сколько она ушла?

— Я не помню.

— О чем вы с ней говорили?

— Не помню, — Гортов невольно прижал ладонь к изуродованной груди, нывшей.

— Ее рук дело? — уважительно проговорил Чеклинин и отвернулся. — Это неважно. Нам ее надо сегодня найти, железно.

Чеклинин тяжело встал, и само собой, не согласуясь с Гортовской головой, поднялось и его тело.

* * *

Они прошли через ущелье и вышли на свет. Чеклинин с усердием закрыл за собой средневековую дверь с огромным затвором.

— А вы меня не убьете? — снова спросил Гортов, когда они шли к бричке. Ему разорвали надвое кофту, и под курткой он теперь нес лохмотья. Кусок ткани падал из куртки к ногам.

Они уселись в бричку, и Чеклинин достал фляжку. Пахнуло коньяком.

— Гортов, ты сумасшедший? — с живым интересом спросил он, после того, как надолго приложился к фляжке.

— Не знаю, — сказал Гортов.

— Ну это же маскарад, Гортов. Неужели ты не понял? Эта ряса и эта дыба. Весь антураж. Просто решили слегка припугнуть. Через это все проходили. Тебя даже не заперли, ты мог уйти в любой момент. Просто открыть дверь и свалить оттуда.

— Но зачем?..

— Ну ведь сам виноват — зачем операторствовать полез? Сюжет на память? А ты знаешь, что она с этим видео сделала? Журналистам его отдала. И я думаю даже, что отдала не со зла и не за деньги, а просто из бабьей тупости. Ведь никто, кроме тебя, дурака, ничего не снимал, мы все отследили, камеры все отсмотрели у журналистов. Это же крайне серьезные вещи, Гортов.

— Так все серьезно или все маскарад? Что-то я перестал разбираться...

Чеклинин вздохнул.

— Послушайте, ну а где Порошин? Где эта девочка с мочой, которую вы на моих глазах ударили?

— Ну а где, по-твоему? — Чеклинин заинтересовался.

— Говорят, что девочку убили и закопали на территории Слободы. Что вообще, здесь людей закапывают. Бортков мне говорил, что убить здесь — обычное дело. Что за всеми следят...

— Следят?

— Когда я только приехал сюда и гулял возле пруда, я встал за деревом, чтобы... в общем, а оттуда меня прогнал какой-то человек в гражданской одежде. Сказал, что здесь нельзя... испражняться.

— Да это просто городской сумасшедший, — расхохотался Чеклинин. — Как бы Софья могла сбежать с компроматом, если за всеми все время следят?

— А как вы поняли про мой телефон?..

Гортов стукнул себя пальцем в лоб.

— Интуиция!.. И вообще, не смеши меня, Гортов. Какая слежка... Тут даже нет условий, чтобы расставить камеры.

— А трупы...

— А что до трупов... Порошин, чтобы ты знал, сейчас в Крыму... Да, ему дали сбежать после всего, что он тут понаделал. Он человека чуть не убил. При исполнении. А девочка твоя дома давно, с родителями. Или с подружкой своей-лесбиянкой, почем я знаю. Это все газетчики понаписали. Они ненавидят нас... Ну какие трупы? Как тут вообще закапывать? Ты пробовал хоть кого-то тут закопать, Гортов?

— Я?..

— Тут земля знаешь, какая твердая? Экскаватором не разгребешь. Не то что лопатой. Шум на всю Слободу будет. Это, тогда уж, надо человека в Подмосковье везти. Там хоть помягче почва...

Телефон Чеклинина зазвонил. Кто-то радостно, сбивчиво говорил в трубку. Чеклинин слушал, и лицо его разглаживалось, — поймав взгляд Гортова, он даже подмигнул ему и совсем по-мальчишески улыбнулся. Бричка остановилась, и Гортов стукнулся головой об окно.

— Ох, Андрейка, вечно с тобой что-то, — Чеклинин отечески потрепал его по голове, кладя телефон в куртку.

* * *

Гортов с Чеклининым прошли через ворота Славянского дома. Навстречу брели двое хмурых мужчин — один нес отломленный от пристройки придел, второй волочил то позвякивающий, то похрустывающий о землю мешок одной рукой, а другой чесал в грязной бороде без остановки.

— Вот мародеры, — сказал Чеклинин без особенной злобы. И добавил. — Началось.

Кто-то волочил мешки муки. Шли без верхней одежды, перемотанные в платки, женщины. Шли дети, безмолвные. Проходя, люди останавливались и молились — возле каменного мокрого от снежка Креста. Кто-то выставил прямо на улице свечи. Они горели, растворяя все сильнее валивший снег.

Забинтованные в клоки газет и скотч лежали сбитые памятники. Блестела река Москва, наглотавшаяся снега, подернутая с краю хрупким, но уже загрязнившимся льдом. Из глубин Слободы вился тонкий дым. У слободчан на поводу шли пятнистые свиньи и лохматые серобокие козы. Пара свиней возилась в снегу без присмотра. Голые и сырые, лежали в земле огурцы. Хребет у огуречной теплицы был переломлен.

— Нет, ну такого стерпеть нельзя, — Чеклинин негромко сказал сквозь зубы.

Трусливо оглядываясь, через деревья бежал человек. В его руках блестела позолоченная икона, которую Гортов видел в приемной у Илариона. Чеклинин кинулся ему наперерез и вот уже волочил того обратно, как санки, по снегу, схватив за ухо. Человек, уже без иконы, причитал.

— Падаль, ты что творишь? — Чеклинин навис над ним, прислонив к стене дома.

— А что? Я не знаю... — бормотал человек со снежной крупой в бороде, пытаясь освободиться. Он вдруг проворно перевернулся на колени и рванул в сторону ворот с низкого старта.

Чеклинин еще проворней вбил его ногой в землю. Схватил за большой палец, круто повернул, отчего человек, подпрыгнув, всем нервным телом оборотился с живота на спину так, что его лицо оказалось в сантиметрах от колена Чеклинина. Чеклинин ударил его ногой по касательной, в нос, схватил за волосы и швырнул, как мячиком, в стену. Кровь потекла с лица резко, конфузливо, как молоко из надорвавшегося пакета. Чеклинин деловито огляделся по сторонам, как будто собираясь справить нужду в публичном месте. Наклонился к нему. «Ну чего, ну чего? — он потрепал его по щеке примиряюще. — Зачем убегаешь, тварь?». Его страшный лоб стал напротив лба мародера — зарозовевшего, словно протертого наждачной бумагой. Тот что-то сказал, коротко, и Чеклинин что-то сказал в ответ.

«Только не лбом», — подумал Гортов. И тут случился удар. Лбом. А потом еще кулаком вослед. Лица у вора икон больше не было.

* * *

Чернорубашечник ждал возле причала. Напротив него стоял черный мешок, чем-то плотно наполненный. Чернорубашечник, с совсем еще юным и злым лицом, смотрел на реку. Между ним и Чеклининым с Гортовым рос бурьян, и они пробирались к реке, ломая высокие стебли. Тут и там валялись вросшие в землю плиты, из которых торчали куски арматуры.

— Радуйся, Гортов, — сказал Челинин. А Гортов не понимал, чему радоваться. У него насквозь вымокли ноги. Земля у берега была топкой, всюду был мусор, Гортов даже заметил в кустах обглоданный череп какого-то маленького животного. Чеклинин попробовал ступить в широкую лужу, но поморщился, одернул ногу.

— Давай, кати сюда, — крикнул он чернорубашечнику, и тот сначала пнул мешок, но тот не покатился, и он стал толкать его обеими руками, свалил в лужу, и Чеклинин, рыча, взвалил мокрый мешок на спину.

* * *

Они шли обратно вдвоем. Чеклинин нес мешок на плече, за ним плелся Гортов. Шагая, Гортов увяз ногами в траве. Вокруг обвился неизвестной породы стебель, страшный, как оголенный провод.

— Куда мы? — спросил Гортов.

— Прогуляемся, — сказал Чеклинин, не оборачиваясь.

Гортов увидел дощатое дряхлое здание с высокими дверьми. Всюду были кружки конского лохматого навоза. Может, это конюшня? Земля здесь была пожиже, нога уходила в нее почти всей подошвой. А снег все шел. Чеклинин сбросил мешок на землю возле распахнутого сарая.

* * *

Чеклинин черпал мокрую землю мелкими порциями и покрывал мешок. Он лежала в неглубокой яме, в луже рыжей воды. В одном месте мешок надорвался, и Гортов видел бледные длинные волосы, вывалившиеся из него. Гортов сидел на корточках рядом, обхватив голову.

— Но вы же сказали, что это шутки, — сказал Гортов.

— Жизнь — это сложная штука, — сказал Чеклинин, зачерпнув в этот раз земли с горкой. — Хочешь к ней?

Земля шлепалась как коровьи лепешки. Чеклинин снял куртку и время от времени отирал лоб, хотя почти не потел. Он помогал себе ногой, ссыпая с края землю. Потом все было закончено. Чеклинин чуть утрамбовал бугорок. Гортов присел. В виске билась огромная, горячая жила. Ему хотелось что-нибудь сделать, но он даже не мог пошевелить одновременно двумя пальцами. Пальцы гнулись по одному, как пластилиновые.

— О-о-ох, — вздохнул Гортов, дрожа губами. Чеклинин коротко посмотрел на него и опустил глаза, раздумчиво повращал основание черенка лопаты в ладони, потом отбросил в сторону и стал отряхиваться.

Гортов вдруг разревелся. Слезы опять потекли из глаз.

— Ну-ну, — Чеклинин, мягко улыбаясь, положил ему на плечо земляную большую ладонь, которая сама была как лопата. — Сейчас водочки выпьем. Все будет в порядке.

— Я убью вас! — вдруг заорал Гортов и бросился на него, пытаясь схватиться за шею. Он крепко вцепился в кадык, Чеклинин не ожидал, скривился, но тут же ударил его открытой ладонью по щекам, несколько раз. Лицо обожгло, будто к нему приложили нагретую сковородку. Гортов почувствовал, что части его лица отяжели, повисли. Что-то стало с губой, погнулся нос, щеки как-то опали, стали как приспустившиеся штаны.

— Приди в себя, Гортов, — и еще раз хлестнул.

Гортов все плакал, и снег шел. Они вернулись к бараку.

* * *

В бараке теперь совсем нигде не горел свет. Келья была пуста, куда-то пропали вещи, и только роутер одиноко мигал под столом, хищным большим насекомым.

Лежа в кушетке, Гортов снова был равнодушен. «Ну подумаешь, закопали. Бывает... Как говорится, «Мать сыра земля...». Зимой, правда, будет холодновато», — и дальше кроме тяжелой тупости ничего не было в его голове. Гортов ежился, представляя себя в земле, но мысль эта не пугала. Еще промелькнуло: «Сама виновата, что обманула. Тупая тварь. И пироги у ней были невкусные...», и дальше опять чернота, пустота.

Гортов физически чувствовал, как Софья ворочается, живая. Желания бежать и спасать все не появлялось. Было холодно, и была ночь. Ничего не найти. Гортов сердился на Софью, Чеклинина, Отца Илариона, но больше всего на Шеремета, втянувшего его в эту трагикомедию. Под окном кто-то скрипел свежим снегом, и лаял пес. Гортов шумно кряхтел, то засыпая, то просыпаясь от тупой беспредметной злобы, вдруг рождавшейся в нем среди сна.

* * *

Быстрым шагом Гортов шел через парк, рюкзак шуршал на спине, голова задевала ветки. В рюкзаке у Гортова были высокие валенки — на дне одного — лезвие, поперек другого — топорище. Он открыл резные стальные ворота. Во дворике подошел к мусорке, на скользкой, в мутных подтеках крыше быстро соединил топор, вернул рюкзак на плечо. В полосе света мелькнуло лезвие, в обильных прыщах ржавчины. Он шел с радостным чувством, как в детстве, когда шел рубить дрова. Рывком отворил дверь. Крик раздавался снизу, и Гортов пошел на крик. Сбежал по ступеням, обратив на себя взгляды — у лестницы стояли следователь и молодой чернорубашечник, с мелкими усиками. Из закутка выглянули веселящиеся Бортков и Спицин. Чернорубашечник стоял ближе всех, не двигаясь. Гортов подпрыгнул к нему, перевернул топор, чуть подбросив в воздухе, и обухом врезал в ухо. Тошнотворно хрустнула теменная кость. Следователь рванулся назад, но Гортов наступил на край рясы, тот рухнул, вышвырнув вперед руки, и криво упал. С взвизгом клин вбежал в мягкую спину и с хлюпом вышел назад. Внезапно Бортков с волчьим воем прыгнул сзади на Гортова, повалил на землю, Спицин скакал вокруг, силясь забрать топор. Гортов потянул его под себя, накрыл животом лезвие, чувствуя его холодную спокойную силу.

Гортов дернулся телом, вывернулся, скинул обоих, бросился с клином вперед. Подлетел к Борткову сбоку — он, защищаясь, подставил кисть, и кисть отлетела и застучала по полу.

На шум из двери вывалился Чеклинин. Верней, на полсекунды раньше показался его лоб, а потом и он сам, потянувшись к голени за ножом. Гортов с левого плеча наискось рассек напополам его ставшую вдруг хрупкой тушу.

* * *

Под ухом сработал будильник, и Гортов прихлопнул его, перевернувшись. Никого рядом не было. Он оделся и вышел на улицу. Безостановочно падал снег. У урны Гортов заметил несколько придавленных к полу окурков — «Союз Аполлон», какие курил Чеклинин. Гортов пошел вперед, без цели.

Чеклинин сидел у пруда, смотря на небо.

— Ну как спал, брат? — с внезапной теплотой окликнул он Гортова.

— Тяжелая была ночка... — прибавил он, тяжело вставая. Окурок выпал из его рта, посыпались осевшие на нем пепел и перхоть.

— Спал хорошо, — доложил Гортов, не останавливаясь перед Чеклининым. Гортов хлюпал по таявшей слободской каше и слышал Чеклинина, устало шедшего следом за ним. Было слышно, как он зажег еще одну сигарету и откашлялся, выдохнув дым. Гортов свернул перед воротами и зашел в Славянский дом, так и не встретив по пути ни одного человека.

Ветер кидал во все стороны створки окон. Из разбитых стекол летел снег, ложась на паркет худыми сугробами. По карнизам стучали когтями скворцы. Людей в Славянском доме тоже не было, перед входом экраном вниз лежал разбитый монитор — кто-то не сумел его вынести в спешке. Гипсовый Николай II лежал рядом — с проломленной головой.

На столах в кабинетах были тарелки с засохшей едой, недопитая бутылка коньяка была на столе, храня остатки на круглом донышке. На длинной вешалке на латунной ноге, как шляпа, висела купель. Порванные, на стенах шелестели огрызки плакатов. По коридору гулял пес, принюхиваясь.

В кабинете все было цело — Гортов открыл дверь. На столе лежали папки с новыми текстами, и он пролистал их. Все тот же Сион, содомия, и Святая русская Русь.

Гортов сел на скрипучий стул и стал править. Работать теперь предстояло ему одному.

РАССКАЗЫ

Бисер

После долгой командировки хотелось домой, но я, поддавшись порыву, поехал на кладбище. По дороге взял крымский портвейн и костромской сыр. Проходя через ворота, подумал, что зря не купил хлеб. Все-таки странно есть сыр без хлеба. Хотя думать о сыре и хлебе сейчас еще странней. Ладно, это неважно.

Найти дорогу к Олесе оказалось не так уж просто. Летнее кладбище похоже на огород; зеленью пахнет сильнее, чем смертью. На узких дорожках все зацвело, не разберешь, где поворачивать. Я долго и бестолково ходил и в тот момент, когда подумал, что не найду ее никогда, понял, что уже на месте.

Сел на лужайке, стал открывать бутылку — у меня в связке ключей не очень удобный, но зато компактный брелок-штопор. Пришлось повозиться слегка, но открыл. Конечно, в общественных местах пить нельзя, но на кладбище негласно пить разрешается. Только надо скромно себя вести, раз выпил.

Могила была ухоженной — оградка покрашена, в пластмассовых вазах и искусственные, и живые цветы. Уже прошло десять лет, но кто-то из родственников за ней приглядывал. Мне стало интересно, кто. Рядом были совсем запущенные могилы — если судить по эпитафии, по соседству лежал мужчина, но фотография на плите почему-то женская. Я задумался, как это могло произойти, и уронил бутылку. Вино захлестало из горла резко, будто только этого и ждало. Пролилась почти четверть.

На олесином надгробии выгравировано ее лицо. Хотя в жизни у нее были совсем другие глаза и в особенности брови — не было у нее таких густых бровей, и сходство, можно сказать, сугубо формальное, но все же Олесю можно узнать. Это она, Олеся.

Я хотел достать сыр, но он куда-то пропал, хотя я точно помнил, что положил его в рюкзак. Какая-то мистика. Пришлось пить вино без закуски, а я ведь не завтракал. Наверняка теперь будет тошнить.

Говоря откровенно, меня интересовало, что положили в гроб. В смысле, что от нее осталось. Скоростной поезд сбил Олесю на полном ходу — она шла по шпалам в наушниках. Смерть нелепая и кошмарная, но такое случается довольно часто. Пока ехал в поезде (и тоже скоростном), я прочитал в газете, как на днях один дагестанский борец решил отжаться на шпалах. Поезда он не слышал, потому что тоже надел наушники. Ему отрубило кисти и голову. Я сразу вспомнил Олесю и решил, что надо скорее прийти сюда.

Мы с ней учились вместе с первого класса. Она была самой хрупкой — ручки и ножки ломкие, тоненькие, она даже не решалась выходить из класса на переменах — боялась, что ее собьют. И вечно она была в джинсах, тесных, обтягивающих, и было видно, что тельца у нее почти нет. Зато были глаза — большие, светло-голубые, кажется, а может, и серые, но главное, что очень пронзительные глаза. В моем понимании она была самой настоящей женщиной — нежной и маленькой, именно такими они все и должны быть.

Нас сразу же посадили вдвоем, на предпоследней парте. В первых классах я постоянно дрался и имел репутацию опасного сумасшедшего, и многие сторонились меня. Наверное, в тот краткосрочный период я был самым авторитетным в классе, но все кончилось в один день, когда я расплакался на уроке бисероплетения. Мне все не удавался браслет. Уже все закончили свой, а я не мог совладать с узором. Почему-то я принял эту ситуацию близко к сердцу — стало невыносимо горько из-за того, что я не мог смастерить какую-то бессмысленную штуковину. Мне в тот момент даже начало казаться, что я из тех детей с задержкой в развитии, которые по ошибке попали в нормальную школу.

Слезы градом потекли из глаз, и я растирал их кулаками.

— Умоляю тебя, не плачь. Тебе нельзя плакать, — наклонившись к самому уху, убеждала меня Олеся. Казалось, она переживала еще сильнее меня. — Сейчас, сейчас я все исправлю, я сделаю.

Быстрыми, ловкими пальцами она надевала бусины на нитки и успела сделать работу за нас двоих, но слезы уже заметили, и моя репутация пошатнулась.

Мы пробыли за одной партой недолго. Когда перешли в третий класс, нас рассадили, и мы редко общались.

Потом, как-то летом мы остались в Москве, играли в казаков-разбойников. Мы ползли по траве, и ее тельце, крохотное, но горячее, оказалось вдруг близко. Я коснулся его рукой, как будто случайно, но на самом деле почувствовал внезапный и острый интерес, которому не стал сопротивляться. Мне захотелось потрогать ее еще раз, за лодыжку, но она повернулась и слегка изумленно посмотрела прямо в глаза. Мне стало стыдно.

Уже в первый день нового учебного года самый ничтожный наш одноклассник, всеми чморимый Хомяк, отнял у нее портфель и убежал с ним на стадион за школу. Я побежал за ним и увидел, как он выбрасывает на беговую дорожку учебники и тетрадки и улыбается. У него был очень самодовольный вид, как будто он выиграл олимпиаду. Мне хотелось побить его на глазах у всей школы, но получилась негероическая возня — сразу ударить не вышло, он схватил меня за руки. Мы повалились в траву, все смеялись над нами, и репутация моя пала еще ниже со времен истории с бисером, приблизившись к самой нижайшей планке.

Через несколько дней я узнал, что в Олесю влюбился наш одноклассник Коля. Это был неприятный факт. Коля, которого я регулярно лупил как щенка во втором-третьем классе, постепенно окреп и разозлился, и выбился в главные школьные гопники. Я не видел, чтобы они ходили за руки и целовались, ничего подобного не было, даже, наверное, между ними не было никаких отношений вовсе, хотя ходили упорные слухи, что они уже вместе спят. Здоровый как конь Коля и нежная тоненькая Олеся с ручками-косточками, и спят — думать об этом было невыносимо.

На 8 марта мужская часть класса тянула жребий — мальчики поздравляли тех девочек с женским днем, чье имя вытягивали. Обоих полов было поровну, так что это решение выглядело справедливым. Мне досталась Олеся. Коля предупредил, что если я поздравлю Олесю, то он мне сломает голову. Это был трудный выбор, но я набрался смелости и подарил Олесе конфет. А вскоре Колю исключили из школы, и, судя по всему, их отношения на том прервались.

Мы с Олесей жили буквально в соседних домах и в какой-то момент стали почти каждый день возвращаться из школы вместе, и я, конечно, всякий раз нес ее портфель, я думал, что это принято, хотя не видел ни разу, чтобы мальчики носили портфели за девочками, только в советских фильмах, и у меня были сомнения насчет того, обязательно ли это делать, но портфель у нее был большой, а она ведь была такая хрупкая, такая маленькая, большими были только глаза. А потом ко мне в руки случайно попала записка — из переписки Олеси с подругой стало понятно, что я нравлюсь ей.

Честно говоря, я немного стыдился ее. Мой социальный статус не давал права на ошибку, а Олеся все время ввязывалась в сомнительные дела — вызывалась дежурить после уроков и убирать кабинет, даже когда ее не просили об этом, а еще ходила в подсобку к главному изгою школы — уборщику Ботанику, алкоголику в роговых очках и со спиной, вечно испачканной мелом. Предсказуемо о них стали ходить неприятные слухи. Неприятные мне, Олесе явно все это было без разницы.

На ее лице всегда было выражение усталой доброты, которое меня очень злило. Олесю то и дело можно было застать на первом этаже, в рекреации, где она играла с первоклассниками, и как-то она просидела с одним из них до глубокого вечера, пока он ждал маму. Она никогда не распускала волосы. Олеся была тихоней и аккуратисткой, хотя училась чуть ниже среднего, она вообще, наверное, была средних способностей, но такая добрая, такая усердная. Уши у нее с каждым годом заметно росли, и хвостик становился все более неуместен. С определенных ракурсов, при правильном освещении, и еще когда у нее был чуть приоткрыт рот, она казалась мне очень красивой, но иногда — почти отталкивающей.

В один из сентябрьских дней школьные гопники разгромили кабинет математика: сломали доску, выкинули из горшков растения, растоптали на полу мел и пририсовали член Гераклиту. Математик, старый армянин, которого звали Вачей, сидел за столом и плакал, суча под столом ногами, и пустые бутылки звенели там. Конечно, Олеся не могла оставить этого так, и когда я зашел, чтобы забрать ее, она подметала землю щеткой. Математик Вачей, увидев меня, попросил вытереть доску. «Но ведь она сломана», — сказал я. Тут он опять заплакал.

Когда мы возвращались домой, я срывал с деревьев какие-то красные ягоды, возможно, рябину, а она не разрешала их есть.

— Ты видишь, они все пыльные. И вообще, это волчьи ягоды, от них сразу умрешь. Лучше пойдем гуляш поедим.

— Ты приготовила?

— Не я, а папа, но я тоже умею. Тут ничего сложного, — Олеся немного смутилась. Вообще, когда она была рядом со мной, то часто краснела, снимала очки (она вдруг начала носить очки, из-за чего стала нравиться мне еще чуть меньше), вытирала их, опять надевала. Мочки ушей у нее были пунцовые.

— Ты очень красная, — сказал я. — У тебя температура?

Она покраснела еще больше и отвернулась. Мы долго шли в полном молчании, и я втихаря все же съел пару ягод, уж очень они были вкусными. Я перебрасывал ее портфель с плеча на плечо, и в конце концов просто повез его по асфальту. Он стал казаться мне слишком тяжелым.

— Ты ведь играл в бутылочку, — спросила Олеся, поглядывая на школьный двор. Кажется, там как раз играли в нее подростки из параллельного класса.

— Играл, — немного надменно сказал я, умолчав, что при этом никто не захотел поцеловаться со мной взасос и даже просто в губы.

— Ну и дурак. Умрешь.

— С чего это?

— Это же негигиенично. Слюнявишь там всех подряд. От этого можно гепатит С заработать и умереть.

— Правда?

— Да.

— И от ягод, значит, умереть можно?

— Да.

— Но они же вкусные.

— Ты балбес, — сказала она.

Слово «балбес» не было для меня ругательным — мама так часто называла меня, когда я делал что-то не совсем правильное, но по-своему трогательное, как когда я нарвал ей на день рождения цветов в парке. Но Олеся сказала это особенно зло, и «балбес» прозвучал обидно.

— Хватит возить портфель! — вдруг закричала она. — Отдай, я сама понесу, раз ты ничего не можешь.

Она прибавила шаг, а я не стал догонять ее. После этого мы перестали возвращаться из школы вместе.

Вскоре у меня был день рождения, и никто не поздравил меня, кроме Олеси — она подарила ожерелье из бисера. Причем, как будто специально, оно было с розовыми вкраплениями. Но я все же надел его под рубашку.

— Нам надо встретиться и поговорить, — сказала она.

Голос ее был строгим, но в то же время как будто чуть-чуть игривым, какой мог быть у плохой актрисы, которой велели играть учительницу.

— А что такое? — спросил я, заволновавшись.

Слово «поговорить» я не любил. Я сразу вспомнил, как месяц назад здоровяк из восьмого класса предлагал мне «выйти и поговорить» — а я не понимал, куда и откуда нам выходить, ведь мы были на стадионе — так или иначе, ничем хорошим для меня это не закончилось. Еще мама просила меня зайти к ней и «поговорить», и это всегда касалось моих отметок.

Олеся бросила трубку. Через пять минут позвонила опять.

— Просто подходи к дому через час, и все узнаешь.

— К какому дому? К своему? — стал уточнять я, но она опять повесила трубку.

Я все-таки не решился пойти один, позвонил друзьям и предложил встретиться. Мы пришли на свидание с ней вчетвером. Теперь-то я понимаю, как сильно обидел ее, но она не подала виду. Мы пошли на площадку, и двое моих друзей, Кирилл и Костя, стали кататься на карусели, ужасно скрипя, а другой друг, Олег, стоял рядом и странно хихикал.

— О чем ты хотела поговорить?

— Все это ерунда, — Олеся небрежно взмахнула ручкой. — Давай лучше на карусели кататься.

И мы стали кататься. А потом странный парень Олег, который решил не кататься с нами и остался ждать на скамейке, сказал, что дома у него есть бутылка перцовки. Мы сразу пошли к нему, но выпить ее не смогли. Хотя это была «маленькая», нам пятерым она оказалась не по зубам. Мы сделали по крошечному глотку, а потом, толкаясь локтями, жадно пили воду из крана.

Затем Олег предложил нам сыграть в бутылочку — он развивался быстрее других. В девятнадцать Олег уже женился и стал отцом, а сейчас он, кажется, живет вместе с родителями на даче.

Идея с бутылочкой была не самой удачной, учитывая, что из девочек была только Олеся, но в тот момент она показалась вполне сносной. Она, неожиданно для меня, легко согласилась, и мы стали играть. В итоге все поцеловались с Олесей, и кто-то по нескольку раз, но только не я. Уже не помню, как это получилось, но после бутылочки мы стали играть на раздевание в карты. Олеся не умела играть и потому сразу же проиграла.

— Снимай кофту, — угрюмо сказал Олег.

— Сниму, но только если вы все догола разденетесь, — сказала Олеся. Она посмотрела на меня со всем своим равнодушием. У нее был хитрый план.

— Какие проблемы? — пожал плечами Олег.

Он разделся, и даже трусы снял, не прошло и минуты. Остальные топтались в нерешительности. Медленно стали разоблачаться Кирилл и Костя.

— Я не буду, — сказал я.

— А ну давай, — сказал Олег.

— Не буду.

— Раздевайся, давай, чмошник.

Олег стал стаскивать с меня рубашку, я сбросил его руку, мы завозились, упали на пол, он применил болевой прием, я взвыл и стукнул его кулаком в бок. Он опомнился. Я встал и принялся собираться.

Когда вышел на лестницу, меня догнала Олеся.

— Знаешь, на кого ты похож? — сказала она, сияя от злобы. — На редьку.

Я так и не понял, что она имела в виду. Какая-то бессмыслица.

На новый год Олеся перевелась в другую школу. После этого мы увиделись только один раз, оказавшись в одной маршрутке. Она как будто стала еще меньше, еще худей, а глаза стали еще больше. Олеся распустила волосы — с распущенными волосами она была симпатичней.

Она вяло улыбнулась мне и сказала, что собирается поступать в текстильный техникум.

— Текстильный техникум, вот это да! — сказал я. — Мне кажется, это просто здорово.

— Не знаю.

— А я собираюсь после школы идти на исторический факультет.

— Угу.

Я заметил, что с годами она погрубела, и вообще, в ней появился флер окраинной девушки, какая-то угрюмая угловатость. И еще от нее резко пахло — потом, телом. Мне показалось, она слегка очерствела душой и теперь бы не стала помогать учителям с уборкой и не утешала бы, случись мне опять расплакаться из-за бисера.

— Ты все еще плетешь украшения?

— Плету. — Сказала она.

— У тебя так хорошо получалось. А сделаешь ожерелье моей сестре на день рождения? Я заплачу.

Она пожала плечами. Еще остановку мы проехали в тишине, а следующей была моя остановка. Я вышел и помахал рукой. Олеся не помахала в ответ, глядя на меня пристально и устало. Я очень хорошо запомнил тот взгляд. Знать бы, что он значил.

Мы репетировали последний звонок в актовом зале школы. Я должен был спеть целиком куплет песни, посвященной географичке, и еще сказать небольшую речь о директрисе. Хуже женщины я не встречал и, надеюсь, уже не встречу, а тут нужно было практически признаться ей в любви на глазах у школы. К тому же я всякий раз страшно переживал из-за выступлений на публике.

У меня даже начались судороги на нервной почве. Я мечтал, чтобы последний звонок отменили или хотя бы перенесли. И когда за день до него Ева, как мы называли нашу классную, по инициалам — Елена Васильевна — вошла в зал и сказала, что Олеся Дунаева умерла, что ее сбил поезд, я подумал: «Теперь, может быть, последнего звонка не будет». Это была самая первая мысль. А потом я подумал про бисер.

— Видите, нас уже становится меньше. Подумать только, — сказала Ева.

— А как же теперь последний звонок? — спросила староста класса.

— Последний звонок... Тут ведь такое событие, неожиданное, — Ева растерянно оглядела нас, но скоро взгляд ее стал решительным.

— Но все-таки последний звонок бывает раз в жизни, — сказала она. — А у кого-то, видите, последних звонков вообще не бывает.

— У Верзилова тоже не будет последнего звонка, — сказала староста. Сашу Верзилова в прошлом году отчислили.

— Пока человек жив, у него всегда есть шанс поумнеть. Хотя это не про Верзилова.

Раздалась пара смешков. Лицо Евы опять стало строгим.

— Прощание с Олесей пройдет послезавтра. Головинское кладбище, девять утра, — и тут Ева посмотрела на меня и спросила, — запомнили?

Я так и не понял, чего это она на меня посмотрела.

Последний звонок все-таки был, вопреки всему. Кроме смерти Олеси ему мог помешать еще и отключенный во всем городе свет — в тот день что-то случилось в Москве с электричеством. Прямо на сцене у меня свело ногу судорогой, и я толком не смог ни спеть, ни сказать речь. В тот вечер я впервые сильно напился — так, что ничего не запомнил, разве что только, как меня несли на руках по лестнице. Я не смог пойти на прощание. К тому же в то утро шел сильный дождь. На кладбище пришли всего несколько человек из класса.

Летом я поступил на исторический факультет, как и рассчитывал. У меня случилась пара романов, один год из последних десяти я был женат. Всякий раз, на каждом первом свидании, речь заходила о бисере. И всякий раз выяснялось — они не умеют плести. Разве это так сложно? Они что, не учились в начальной школе? Кроме того, они были не такими маленькими и нежными, как Олеся, то есть как будто не совсем женщинами в моем понимании.

Я никогда не любил Олесю, хотя мог бы, наверное, если бы постарался, хотя бы чуть-чуть. Не знаю, зачем я хожу сюда. Это похоже на извращение. Всякий раз выпиваю вино и ухожу, покачиваясь. Охранник уже косится на меня. Почему здесь всегда один и тот же охранник? У него что, нет сменщика?

Я все еще ношу ее ожерелье, застегнув рубашку на все пуговицы, чтобы ни у кого не было шанса его увидеть. Удивительно, что оно не порвалось за столько лет, с моей небрежностью. Если мне светит секс, то я снимаю его заблаговременно, как обручальное кольцо — но не из высоких соображений, а, конечно, только из-за стыда, я не хочу выглядеть идиотом.

Наверное, причина и в том, что мне трудно расставаться с вещами. Недавно перед очередным переездом я разбирал свое имущество. За неполный год я оброс хламом как какая-нибудь обезумевшая старуха. Возможно, я просто слишком сентиментален.

Мне стало стыдно, что я сижу здесь просто так, без скорби. Я встал и медленно побрел в сторону выхода, стараясь не очень качаться, хотя вино крепко ударило в голову. Я вспомнил, что от вина натощак меня должно тошнить, и меня сразу же затошнило.

Шина

Я не сразу узнал маму, когда она вошла. В безразмерной спортивной куртке, в платке, сгорбленная. Глаза ищут по залу и не могут найти никого. За ее спиной хлопнула дверь, и она чуть вздрогнула.

Я сидел здесь почти один, но мама меня не замечала. Я помахал рукой. Вслед за ней вошла сестра и закричала, как на рок-концерте: «Да вот же он! Да вот он!».

Час назад мама позвонила мне и сказала, что Игорь ушел из дома. Я сначала удивился этой формулировке, ведь обычно так говорят про трудных подростков, «ушел из дома». Но почти сразу стало понятно, что Игорь ушел не просто из дома, а ушел от нее. Точнее, мать его выгнала. Выяснилось, что Игорь ей изменил, и мама, хотя и давно немолодая, но женщина восточных кровей, выкинула в окно все его вещи, включая ноутбук, который наверняка очень красиво разнесло по асфальту.

Игорь был моим отчимом — я знал его двадцать лет, и всегда ожидал от него чего-то подобного.

Теперь мама сидела передо мной, опустив глаза, не в силах даже поднять чашку чая. У сестры лицо было злое и даже, кажется, торжествующее, как будто ей удалось предъявить миру важную, но неприятную ему правду. Игорь был ей родным отцом, и мне всегда казалось, что отношения у них самые теплые.

Пальцами я перебирал зубочистки, а в голове перебирал слова, которыми мог попытаться утешить маму. Наверное, не существовало таких слов, но с чего-то надо было начать, что-то надо было попробовать. Ведь это не такое уж страшное событие, ну подумаешь, любимый человек обманул, бывают вещи и намного хуже, я бы хотел как-то внушить ей эту мысль, но слова не подбирались. Раньше я никогда не видел маму такой беспомощной.

— Да ладно тебе, ну чего... — сказал я, взяв ее за руку. У нее была ледяная рука. Она не пошевелилась.

— Какая я дура, — сказала мать. — Ты видел когда-то таких дур?

— Без меня бы она и сейчас ничего не знала, — сказала сестра, брезгливо поджав губы. — Нашел себе бабу на сайте знакомств. Какое убожество.

— Почему же убожество? Я сам себе так находил, — сказал я и наткнулся на пару жестоких взглядов. Не стоило этого говорить.

Мать достала из сумочки телефон и принялась водить пальцем по экрану. Подошел официант. Я попросил его подлить кипятка в чайник.

— Вот, посмотри, их переписка, — мама медленно протянула мне телефон экраном к себе, словно все никак не могла насмотреться на эти сообщения. — Он ей пишет: «Сегодня очень устал, соскучился. Родная, как ты там?». «Родная...» — губы мамы перекосило, как от зубной боли. — «Понимаешь, родная! Соскучился... Мразь».

Она всхлипнула.

— Животное, — сказала сестра.

Сестра заказала пива. Ей было восемнадцать лет. Не рановато ли так вот в открытую заказывать и пить с нами пиво? Еще мне не нравилась фиолетовая прядь в ее волосах. Фиолетовое — это уж слишком.

Официант попросил ее паспорт, и пришлось сказать, что это пиво для меня. У меня паспорт уже очень давно не спрашивают.

На фотографии профиля — блондинка около сорока, с плоским, совершенно тупым лицом, с мокрыми большими губами и в коротком розовом топике, который подошел бы разве что трехлетней девочке. Очень редко, возможно, почти никогда я не встречаю таких женщин на улице. Где он вообще ее откопал? В придорожной шашлычной? Или в самой дешевой пивной? Такая женщина, похоже, умеет открывать пиво зубами.

Я искренне разозлился, думая об этой бабе и о его поступке, но все же было и некоторое сомнение в том, чтобы однозначно, безоговорочно осудить Игоря. Наверное, так проявляется мужская солидарность

«А ведь никто не знает, — подумал я. — что будет со мной в пятьдесят. Вдруг я буду вестись на жирных беззубых толстух. А вдруг меня вообще не будет. Да и в чем-то, наверное, его можно понять. Мать может довести кого угодно. Моего отца же она довела так, что он без вещей ушел из дома».

История переписки Игоря с этой блондинкой насчитывала уже несколько месяцев. Мать говорит, что ночью он всегда возвращался домой. Каждую ночь. Он никогда не выдумывал командировок, хотя мог бы выдумать. Раньше они у него случались.

— Может, они и не спали, — с робостью в голосе предположила мать. Сестра поглядела на нее без всякой жалости.

— Мам, ну чего ты такая наивная? Как будто на это нужно так много времени! Тем более ему... Этому... Я даже не могу называть его отцом. Буду называть его, как называет Антон — Игорем. Дядей Игорем. «Привет, дядя Игорь», — если увижу, так и скажу ему. Хотя с чего бы нам видеться?

— Он написал, что хотел бы с тобой видеться... Ну, иногда, — сказала мать неуверенно и почти с сочувствием.

— В гробу он меня увидит, — сестра огляделась вокруг в ожидании своего пива.

— И где он теперь? — спросил я. Официант принес чайник и пиво. Светлое, со снежно-белой бархатной пенкой, выглядело оно отлично.

— На даче. Он говорит, что дача теперь его. Что он ее забирает.

— Забирает ее, ага, щас, — глаза сестры становились все злее и злее.

— Ну он же ее построил. В этом есть определенная... — я снова говорил что-то не то. Я заткнулся.

— А на чьи деньги? На чьи деньги он строил? А, гад этот? А, нищеброд этот? — мать вдруг ожила. В ее глазах блеснула такая же, как у сестры, стальная ярость.

Мне было нечего возразить. В самом деле, это было не очень благородно со стороны Игоря. Ведь это его вина. Он допустил такую ошибку, после которой должен был тихо, с позором ретироваться в какое-нибудь далеко расположенное укрытие, а вместо этого он нагло вселился на нашу жилплощадь. Нашу. Я думал, что когда-нибудь поселюсь в этом доме. Участок получил в собственность еще мой дед.

— Что делать будем? — спросила сестра. — Есть идеи?

— Надо его проучить, — вздохнула мама.

— Хорошо, давайте его убьем, расчленим, а потом можно его в лесу закопать, к примеру, — предположил я, закуривая.

Мать как-то странно поглядела на меня, словно всерьез взвешивая мои слова или удивляясь, что я курю перед ней. Она знала, что я курю, но я никогда не курил в присутствии мамы.

— Нет, давайте серьезно, — призвала к порядку мать.

— Ну а что? Серьезно. Вот на Кавказе же есть кровная месть. Ты не мужик, что ли? — сказала сестра.

— Кости не так просто разрезать. Придется рубить. У Игоря... в смысле, у нас на даче ведь есть топор? — Я снова попытался свести все к шутке.

— Есть! Есть! — закричала сестра, обрадовавшись. — Только я не хочу его целиком закапывать. Хочу оставить от этой твари какую-то память. Точно! Я отрублю ему палец. Да, указательный палец на правой руке, я его высушу и буду носить с собой как амулет, в кошельке или на цепочке.

Временами сестра очень сильно меня пугала.

Мама снова стала глядеть в телефон, на эту блондинку. Я вдруг подумал, что они, блондинка и Игорь, возможно, трахаются прямо сейчас, на моем раскладном диване. На диване, на котором я спал десять лет. Всю школу.

Мама внимательно посмотрела на меня, положив телефон экраном на стол. Я заметил только сейчас, что она так и не притронулась к чаю.

— Я хочу попросить тебя об одном одолжении.

— Да.

— Только не издевайся надо мной, — мать набрала воздуха в грудь и, помолчав, сказала. — Ты должен поехать и проколоть ему шины.

— Мама, да что с тобой!

— Я знала, что ты начнешь.

— Ну и зачем прокалывать Игорю шины? Какой смысл?.. Да и чем их вообще прокалывают?

— Отверткой. У меня есть.

И она в самом деле достала из кармана куртки отвертку и показала мне. Это была отвертка Игоря, с черно-желтой резиновой очень удобной ручкой. Я одалживал эту отвертку у отчима множество раз. Мне она очень нравилась.

— Мама... — я глубоко вздохнул. Вот всегда с ней так. Всегда цирк какой-то.

— Просто мне нужно. Ты можешь не спрашивать меня, зачем, а сделать это для своей мамы?

— Проколоть шины?

— Да.

Я ткнул сигаретой в пепельницу, отогнал от ее лица дым.

— Одну или все?

— Одной достаточно, — с готовностью сказала мать, явно ожидая такого вопроса.

— Нет, ну какая глупость, — сказала сестра. — Лучше убить его, на самом деле.

— Ладно, я сделаю. Завтра.

— А может, прямо сейчас? Ты ведь не пил и за руль сядешь. И потом, сегодня выходной, — мама заговорила таким рациональным тоном, как будто обсуждала что-нибудь вроде оплаты счетов или банковской операции.

Я задумался.

— Да вы серьезно? Ты правда это обдумываешь? — сестра расплескала пиво, разнервничавшись.

Я взял салфетку и вытер стол. Вечно с ней нужно нянчиться.

* * *

Я ехал быстрее обычного, потому что хотел успеть домой до ночи. Был красивый, мучительно красивый закат среди позднеоктябрьской тоскливой слякоти. Мелькали сырые деревья, и я представлял, как в детстве, что это не я несусь мимо деревьев, а это деревья летят мимо меня, торопятся по призыву кого-нибудь вроде лесного царя, или другого подобного существа, имеющего незыблемый авторитет среди них. Я вспоминал страшное, мое любимое стихотворение «Лесной царь», выжимая педаль газа.

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой.

К отцу, весь издрогнув, малютка приник;

Обняв, его держит и греет старик.

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» —

«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул...»

И так дальше. А потом эти финальные строки:

Ездок оробелый не скачет, летит;

Младенец тоскует, младенец кричит;

Ездок погоняет, ездок доскакал...

В руках его мертвый младенец лежал.

* * *

Игорь познакомился с мамой в Париже. Мы полетели туда по дешевой путевке, вдвоем. Мне было девять — самый дурацкий возраст. Совершенно нечего вспомнить про себя в девять лет, кроме того, как было тоскливо в этом красивейшем городе на планете. Это был экскурсионный тур — пять дней непрерывных походов по достопримечательностям. У Игоря была такая же путевка, только он был один и все время пил, запершись в номере. Непонятно, как его вообще занесло туда. Игорь был похож на побитого жизнью металлиста — кожаная куртка, редеющие волосы собраны в хвост, выглядел он уже лет на сорок, хотя тогда ему было около тридцати. Своим поведением он развлекал всю группу, питая ее неприязнью, моментально сплотившей коллектив туристов. «Почему он сидит там и пьет? Неужели он не мог остаться пить дома?», — больше всех негодовала мама. Маме нужно было увидеть, напротив, все, каждый закоулочек парка Монсо, каждую точечку на каждой картине Ренуара.

— Ренуар — мой любимый художник, — говорила она.

— Напомни, кто там мой любимый художник, — тыкала она меня в бок за ужином.

— Ренуар, — картавил я.

Париж мне совсем не нравился. В последний день была ночная автобусная экскурсия. Я отказался ехать и решил смотреть футбол в номере. Так получилось, что Игорь в тот вечер был трезв, и ему досталось место в автобусе рядом с мамой.

Через месяц мы уже жили все вместе, еще через год появилась моя сестра. Поначалу общение было трудным. В смысле, я почти не говорил с ним, а он и не пытался очаровать меня и привлечь на свою сторону. Мне было одиноко без отца, и я не понимал, почему они не могут быть вместе.

— Я знаю, что не нравлюсь тебе, — сказал Игорь однажды, когда вез меня на тренировку.

— Нравитесь, — ответил я. Мы так и не перешли на «ты». Думаю, что он один виноват в этом.

А потом я сломал ногу, как раз на даче — упал с крыши. Я даже не понимаю, зачем на нее залез. Игорь повез меня в больницу, но машина тоже сломалась в дороге — всегда так бывает, одно к одному. Была черная зимняя ночь с метелью, и никто даже не притормозил, завидев нас на обочине, все только прибавляли скорость, и Игорь — щуплый, непрочный, годами пьянства надломленный, нес меня на спине, несколько километров. С тех пор наши отношения, казалось, наладились. Потом я повзрослел и скоро съехал от них и стал жить с девушкой. Прочувствовав, каково это, вести быт с женщиной, быть с ней, любить ее каждый день, я проникся к Игорю еще большим сочувствием.

Пока я гнал по шоссе, то не волновался и даже удивлялся своему хладнокровию, а, стоило свернуть на съезд, забилось сердце. Я почувствовал, что вспотел. Отвертка оттягивала карман. Отличная, сияющая отвертка. Я воткну ее в шину и поеду домой. В голове рождалась преступная схема: я решил, что оставлю машину вдалеке, а двести метров пройду пешком, по лесу.

Улица еще была светлой, розовой, а в лесу было уже совсем темно. Зачем-то я прикрыл машину большими еловыми ветками. Эта была уже явная глупость, но я решил не выходить из преступного образа, который будоражил. Я стал пробираться через лес, стараясь не хрустеть, и уже через несколько метров ноги промокли насквозь и со всех сторон оплела паутина. Плюясь, я стал быстрей пробираться, уже не заботясь о том, что громко хрущу. Что-то шуршало поблизости, что-то падало на меня. Лес мне был омерзителен, и я понял только теперь, что нужно было просто пройти по дороге. Да и на машине можно было подъехать поближе.

В окне на втором этаже был свет. Я разволновался еще сильней, но в то же время подумал: это же хорошо, что Игорь там: я всерьез настроился проколоть ему шину. Наверное, я бы огорчился, если бы мне не удалось ее проколоть.

Машина была припаркована возле забора, как всегда. Сломались ворота от гаража, и Игорю лень было их починить. Хорошо, что и я их не починил. Я подумал, что, возможно, скорее всего, он сейчас с этой женщиной, с этой розовой блондинкой сорока лет, на том самом диване, на котором я спал всю школу. Возможно, на тех же самых моих засаленных простынях. Я достал отвертку и покрутил в руке. Мокрые шины блестели под фонарем. Я примерился к той, что была ближе ко мне, левая задняя. Огляделся. Никого не было, хотя за соседним забором погавкивал пес. Пес этот меня нервировал. Я все не решался, стоял просто так. Начался вялый дождь. Я смотрел на эту шину. Стало казаться, что я не смогу проколоть ее. Она слишком прочная. Это шина джипа. Нужен очень сильный удар. А у меня нет сил, когда я волнуюсь. Я присел и ударил два раза, без замаха. Отвертка упала в траву и сразу исчезла из поля зрения. Нет, эта шина чересчур толстая. Нужно что-то другое. Нужен остро заточенный нож. Или шило.

Пес стал громче орать и царапать стену. Звенела цепь. Я нащупал отвертку и ударил опять. Кто-то несильно ударил меня по голове, и я влетел головой в багажник. В глазах потемнело, и я лег, распластавшись в траве. Игорь стоял с топором в руках. Неужели он ударил меня топором по голове? Тогда я умру. Я ощупал голову. Вроде цела, только лоб рассечен. Кровь струилась по лбу. Она залила левый глаз, но ранка была совсем маленькой. Это я сразу понял, даже не видя ее.

— Антон, это ты? — Игорь щурился. Он не видел ничего в темноте, а очки, наверное, не сумел найти второпях.

Он подал мне руку, и я встал, обхватив ее.

— Да, это ты, — сказал он.

Я ударил его в ухо. Это был слабый удар. Я ударил не из злости, а от нервного потрясения. И я сразу же пожалел. Он потер ухо, угрюмо уставившись на меня.

— Извините, — сказал я, тоже зачем-то держа себя за ухо, тоже левое, как и Игорь.

Мы стояли друг напротив друга на пустой улице и тяжело дышали. Из наших ртов шел белый пар.

— Ладно. Пошли в дом.

— А вы один?

Во всех окнах дома горел свет, но, судя по всему, Игорь действительно был один. Очень громко работал телевизор. Шел футбол, английский чемпионат. Играли «Арсенал» и «Суонси» — середняк премьер-лиги. Я много лет болел за «Арсенал», Игорь болел за «Челси». За «Арсенал» в Англии болели преимущественно работяги, клуб «Челси» считался командой аристократов. Просто начни болеть за аристократов, и ты сам станешь немного аристократ. Мне никогда не нравился этот прием.

— У тебя ноги промокли, — сказал Игорь.

— Да.

— Снимай все. На костре моментом высохнет.

— Можно и на батарее.

— Это надолго затянется. Я разведу.

— Я сам, — возразил я.

Не то чтобы я не хотел чувствовать себя чем-то обязанным Игорю. Просто я очень люблю разводить костры. Штаны я сначала снимать не хотел, закатал до колен, но они были слишком мокрыми. Все-таки снял. Вырвал несколько листков из ежедневника, скомкал их и обложил хворостом. Все было влажным, и процесс продвигался непросто, очень долго не разгорался огонь, только дым.

— «Суонси» ведет «2:1», — сказал Игорь. Его голос был печальным, сочувственным. Меня это взбесило больше всего, вот эта фальшивая интонация. Как будто сейчас не было большей печали, чем та, что английская команда, за которую я стал болеть по странной, детской еще прихоти, проигрывает по ходу матча. Игорь дал мне пластырь, и я залепил лоб.

— Где моя отвертка? — спросил я.

— Лежит на столе.

На столе в доме была бутылка сливовой настойки и две тонких рюмки на длинной ножке. И отвертка.

Я понимал, что упустил какой-то важный поворотный момент. Я делал все предельно нелепо. Зачем-то ударил, ничего не сказал. Проколоть шину не вышло. Теперь мне было стыдно. Чувство стыда перекрывало злобу.

Я уселся и стал просто глядеть на Игоря. Потертая, почти стершаяся косуха поверх тельняшки. Желтое и узкое осунувшееся лицо. Волосы, по-прежнему заплетенные в хвостик, были еще седей и редей, и оттого стали казаться какими-то мышиными, гнусными. Казалось, он сильно болен. «Еле живой, а все суетится чего-то. Рвется к свежему мясу, как голодный волк», — подумал я.

Мы выпили по одной, занюхав хлебом. Настойка легла отменно. Что я скажу матери, если она прямо сейчас позвонит?

— Будешь есть? — спросил он.

— Нет, спасибо.

Я заметил пачку сосисок «Останкино» на одной из полок. Они размораживались. «Останкино» — возможно, худшие из сосисок, но глядя на них, я вдруг понял, что очень хочу есть. В животе сразу же заурчало. Я сглотнул слюну и взял отвертку, попытавшись сделать угрожающее лицо. Вокруг было слишком много разнообразных орудий убийств — у двери был топор, испачканный моей кровью, на разделочной доске — икеевский нож с длинным лезвием. На втором этаже — помповое ружье. Колун, лыжные палки, клюшки, гаечные ключи, молотки в сарае. Хватило бы, чтобы устроить отменное массовое побоище в духе «Банд Нью-Йорка».

— Ладно, я пожарю сосисок, а ты уж смотри.

И он стал жарить сосиски на костре. А я смотрел на него, вращая в руках отвертку. Сосиски были готовы быстро. Прошло всего несколько минут, а некоторые из них уже покрылись черной коркой.

— Нормальные сосиски, — сказал Игорь. — Только ими питался, когда приехал на Волгу. Есть было больше нечего — клева не было в первые дни.

— Угу.

— Я же в сентябре туда ездил. Отлично на Волге, под Астраханью, в сентябре. Жара уже спала, а Волга еще теплая, зайдешь в воду — тепло, здорово. Выйдешь — сразу ветер, холодно, хочется обратно залезть.

Я попробовал ткнуть вилкой сосиску, но она превратилась в кашу. Аппетит у меня опять пропал. Игорь, интенсивно жуя, продолжал историю.

— И рыбалка, если говорить в целом, была отличная. Все-таки я экстремальный отдых больше всего люблю. Едешь часов восемь подряд в машине, смотришь Россию, смотришь на русский лес. Я в этот раз слушал по кругу Гребенщикова, «Русский альбом», отличные, все-таки какие отличные там есть песни. Когда приехал, сразу на месте нашел егеря. Без егеря, конечно, трудновато...

— Я знаю все это, мы ездили вместе с вами.

— Многие любят в Турцию ездить, в Грецию. Или куда там люди ездят сейчас? На Сардинию? А я считаю, экстремальный отдых лучше всего.

— Да чего вы заладили про экстремальный отдых, — сказал я. — Ничего в нем экстремального нет.

— Ну его просто так называют. Экстремальный... — сказал он, опустив голову.

Мы посидели молча, смотря, как в окне поднимается темный дым.

— Такие сосиски нужно не на костре готовить, а просто варить, — сказал я.

— Можно поесть грибов. Не бойся, не ядовитых.

— Спасибо, нет, — меня вдруг стало смущать, что я сижу перед ним в трусах. Пусть он и нес какую-то чушь, но моральное преимущество было на его стороне, хотя бы потому, что на нем были штаны, хотя и с мелкой дыркой у паха.

В кухне царил тот особый неряшливый аскетизм, который обычно бывал в холостяцких квартирах, но в то же время все вокруг напоминало о матери — подставки с цветочками поверх скатерти, магниты на холодильнике из разных стран, цикорий на полке, избыток моющих средств на раковине.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Игорь.

Я пожал плечами. Да я сам не знал, о чем думал. Скорее всего, ни о чем.

Игорь вымученно улыбнулся и чуть слышно сказал: «Все не то, чем кажется».

Вот тут мне стало смешно. Я усмехнулся. Одна рюмка настойки, выпитая натощак, чересчур сильно подействовала, и в эту минуту я почувствовал, как этот яд гуляет во мне, раскрепощая. Я подумал о том, что мог бы даже всадить Игорю эту отвертку в сердце, если бы мне не было лень вставать.

Нервно дернув щекой, он убрал упавшие на лицо волосы. Стало заметно, что он вспотел. Игорь избегал смотреть мне в глаза, и я впервые почувствовал, что как будто я старше него, что это я его отчим. Мне даже стало нравиться, что я сижу вот так запросто, в одних трусах, и я еще пошире раздвинул ноги.

Я взглянул на экран нового ноутбука, который Игорь положил рядом с собой на стул — там было меню «Сталкера», стрелялки, отчасти основанной на книге братьев Стругацких. От мамы я знал, что в последнее время Игорь играл в нее все чаще, особенно по ночам. «Это мир, в котором я живу», — говорил он и делал такое печальное и слегка даже героическое лицо, как будто он и в самом деле жил в этом мире — стрелял из винчестера в мутантов-собак и бегал по полю, усеянному ядерными отходами.

— Она слишком насела на меня, твоя мать, — сказал Игорь. — Мне нужна была маленькая передышка.

— Вы же ездили «экстремально» отдыхать на Волгу — это разве не передышка?

— Я старый человек. Передышки нужны мне почти каждый день.

Я достал сигареты.

— Передышки, — повторил он одними губами, уныло, тихо.

— Может, дело не в передышках? Может, вы просто... ну, вы просто... — я запнулся. Вдруг подступил комок к горлу, совершенно неожиданно. Я снова стал слаб, уязвим. Надо скорей найти штаны — они, наверное, уже высохли.

— Разлюбил твою мать? — Игорь посмотрел на меня выцветшими глазами. — Нет, я так не думаю.

Мне показалось, что он соврал. Но это не факт.

С дымящейся сигаретой я вышел во двор. Ноги сковал холод, я быстро сбежал к костру, потрогал штаны — они как будто стали еще мокрей. Он что, водой их полил специально? Я сделал несколько глубоких затяжек, вернулся в кухню. Было очень холодно. Мы выпили еще по рюмке.

Я подумал: в конце концов, пусть разбираются сами. Какое мне дело? Телефон завибрировал на столе — мать. Не хотелось брать трубку.

— А ты помнишь, — сказал Игорь. — Как твоя мама попросила поговорить с тобой насчет курения? «По-мужски». А я сказал тебе...

— Вы сказали мне: «Если уж хочешь курить, кури нормальные сигареты — „Ротманс“».

— Точно.

Я повертел свою пачку «Ротманс» в руках. Все-таки жаль, что мы так и не перешли на «ты». А сейчас уже в этом нет никакого смысла.

— Еще вы говорили мне, чтобы я никогда не женился.

Он взял сигарету из моей пачки, а я взял еще одну. Мы закурили.

— Вы сказали тогда же, что, если бы можно было вернуть время, то не женились бы никогда. Это было не очень корректно с вашей стороны, говорить мне такое.

— Я сказал правду. При всей любви к... То есть... Ну, ты молодец, что не женишься. От семейной жизни у всех голова квадратная. Как в мультиках, помнишь, когда Джерри бил Тома по голове кувалдой?

— Не помню.

— Вот примерно такая же.

Я все же съел эту сосиску. Она была холодная, разваленная, как будто ее уже выплюнули, прожевав. Но что делать. На свежем воздухе хочется есть.

— Какая она, та женщина с сайта знакомств?

— Ее зовут Лена. Елена. На самом деле, если ты хочешь знать...

— Не знаю.

— У нас ничего не было. Ничего. Мы просто общались. Мне хотелось просто общаться, пойми! — Во взгляде Игоря проступило что-то такое, отчего сделалось не по себе.

Я вспомнил фотографии этой женщины в розовом топике с яркими, разукрашенными в разные цвета ногтями. Она ведь тоже, в сущности, была как ребенок, который не знает, что уже состарился. Отличная пара, две родственные души. Но что же с моей матерью? Она уже вряд ли найдет кого-нибудь. Поздно, уже слишком поздно. Это равносильно тому, если бы Игорь выпрыгнул без нее из поезда, несущегося под откос. Все-таки двадцать лет — это много. Прожили двадцать — надо и дальше жить. Иначе как-то нечестно получается.

— Я просто почувствовал, что может быть и что-то другое. Что-то... Ну не знаю... — нервными пальцами он доставал мои сигареты одну за другой. — Вот ты всегда принадлежал только сам себе, всегда, понимаешь, с самого детства. Жил в отдельной комнате, и все такое... Я даже не представляю, как тебе это все объяснить.

— И не надо. Знаете, в чем наша разница? Я не беру на себя обязательств, которые выполнить не смогу. А вы взяли, — каждая из этих фраз давалась мне тяжело, как будто, произнося их, я одновременно затаскивал в вагон шпалы.

— Вы с твоей сестрой уже взрослые люди. Да и потом, как знать. Может, еще все наладится, — и он ласково улыбнулся мне.

Эта фраза, наверное, должна была вселить надежду, но в этот момент до меня наконец дошло, что они уже совершенно точно не будут вместе. С сегодняшнего дня все будет по-другому. У всех нас.

— Ваша дочь не захочет вас видеть.

— Захочет. Это она так... Просто злится. Она поймет.

Штаны слегка подсохли, но, когда я надел их, то понял, что они были влажными, ужасно влажными, даже облепили ноги у щиколоток. Носки я решил не надевать, сунул голые ноги в ботинки и пошел к дороге. Меня немного качало, я все-таки перепил.

— Знаешь... Знаете что. Я все равно должен проколоть вам шину. Вы не сможете мне помешать.

Игорь почесал щетину, раздумывая.

— Так ты все равно ее не пробьешь — нужен или очень сильный удар, или надо подсдуть камеру.

Я скрутил колпачок, стал давить на шину, чтобы ускорить процесс, но все равно это заняло много времени. Наконец, я ударил. Воздух со свистом стал выходить. Игорь стоял на крыльце и провожал меня взглядом. В этот раз я решил идти по дороге, а не забираться в лес.

Взглянув еще раз на Игоря, я стал думать о том, что будет делать мама. У нее-то уж точно ничего не будет по-старому. И своей внезапной свободой она распорядиться не сможет, в отличие от Игоря. В лучшем случае она увлечется моржеванием или йогой, а, может, будет ходить на какие-нибудь сомнительные лекции по просветлению души, граничащие с сектантством. А потом отпишет свою квартиру Свидетелям Иеговы[1] или кому-то еще из этой оперы. Будет побираться по электричкам. Ходить по улице в лохмотьях и пугать детей. Так в нашей семье принято бороться со стрессом.

В самом деле, теперь может произойти все что угодно. Вполне вероятно, что мама заболеет депрессией. Это у нас наследственная болезнь.

Мной овладела апатия. Мной овладела тоска. Я был не рад, что пробил колесо. Не исключено, что эта странная прихоть матери — просто симптом психического расстройства. Конечно, я буду стараться всеми силами помочь ей, но ведь и от неминуемого не уйти.

Была такая тьма, что не видно даже очертаний деревьев. Я отошел уже далеко, но мне казалось, что я слышу, как спускает камера. С тихим шипением: «шшш-ш-ш, шшш-ш-ш». Как будто сзади ползла змея. Я прибавил шагу.

Спасение

Я не настраивал себя ни на что серьезное. И когда она после первой же ночи легко и как будто бы между прочим сказала, что «вот это вот все», между нами, на ночь или на две, я только пожал плечами. И даже хмыкнул почти презрительно: мол, а то я не знаю.

«У тебя же дети, и все такое», — сказал я.

Но прошел год, и лифт медленно поднимал меня к студии, которую мы снимали. Я знал, что ее нет дома. И детей там нет. Дети теперь всегда жили у Ритиной мамы.

Двери лифта открылись, и я подумал, что если чего-то по-настоящему не хватает нашим отношениям, так это цепи, хорошей железной цепи, чтобы Риту можно было посадить на нее. Иначе она всегда убегала.

В квартире было все как обычно — свет всюду включен, рубашка на люстре, кефир в сковороде, а в чашке для зубных щеток — ее черные трусики. Из кухни слышался странный стук — можно было подумать, что кто-то стучит головой об стол, но это в брошенной на огне кастрюле скакали по дну яйца. Яйца треснули, вздулись, и полезли белым живым веществом наружу.

Кухня была отделена от остальной квартиры условно — и из кухни можно было видеть постель. Мы спали на полу, на высоком двуспальном матрасе. Когда Риты не было дома, смотреть на него было неприятно.

За окном блестела черная улица. Ритин телефон был отключен. Я так и знал, что придется опять идти за ней, насильно возвращать домой, насильно укладывать на матрас, наверное, ей уже ненавистный.

* * *

Впереди был Страстной бульвар. Я шел по мокрой брусчатке и представлял, как найду Риту, жалкую и уставшую, возможно, что даже в рвоте. Я поцелую ее, не побрезговав, не отерев губ. Она посмотрит и скажет что-нибудь вроде: «Привет, любимый». Это ее обычные слова.

Из-за поворота хлынули люди. Здесь я всегда путался, не помнил точно, куда идти. Путь преградила пенсионерка в беретике, пористом, каком-то водяном, напоминающем морского гада. Губы ее отяжелели от сложности бытия.

«Господи, где же я оставила телефон!?», — смотря мне в глаза, сказала женщина. Я молча ее обошел. Где телефон пенсионерки, я не представлял. Мой телефон лежал в рюкзаке, почти разряженный. Подошел человек с грязным лицом и сказал: «Коллега, займи денег». Я сказал: «Извините, нет».

«Розы по тридцать! Розы по тридцать! Розы по три... Розы! Розы! Розы!»

— Дайте розу, — сказал я.

— Пожалуйста, сто двадцать рублей.

Цыганка. Медный и влажный рот.

— Позвольте, но это не роза, — я хотел было вступить в спор, но передумал. Мне выдали длинный цветок с неживым закостеневшим стеблем. Лепестки ленились шевелиться, хотя и дул ветер.

* * *

В окнах было темно, и двое охранников за столом дремали. Когда я зашел к ним, они не хотели пускать меня внутрь здания, хотя было ясно, что в итоге все-таки пустят.

«До конца света и направо. На лифте — пятый этаж», — сказал первый охранник.

Я почти достиг лифта, когда второй, усатый, нагнал меня, неся за собой одышку: «Я провожу», — сказал он.

Хотя свет не горел, в коридорах было светло — город глядел из окон. С гулом двигались поезда, и казалось, что здание движется тоже.

Когда мы вышли на этаже, мне стало стыдно за свой цветок. Захотелось его куда-то спрятать. Решил было положить на стол, но стало стыдно и перед охранником, и я оставил его при себе.

Показалась нужная дверь. За дверью был непонятный шум, и я потянул руку, чтобы открыть ее, и сразу убрал, как будто ручка лязгнула передо мной стальными зубами. «Да-да, — это вот здесь», — ободрил мой жест охранник.

Вдруг ставший проворным, он оббежал меня вокруг и распахнул дверь с грацией импресарио.

Вспыхнул яростный свет, как будто в глаза щелкнуло фотовспышкой.

Рита перевернулась, сверкнув белым телом. Это длилось меньше секунды, но в тот день я как раз купил отличные новые линзы, и оттого, наверное, сумел рассмотреть каждую самую маленькую деталь ее тела, вплоть до лобковых волос, очень четко, как букву «Ш» на таблице Сивцева. В кабинете у окулиста всегда так падает свет, что кажется, сейчас упадешь вслед за светом в обморок. И еще окулист была зачем-то в марлевой маске...

Рита лежала на диване, разложенном поперек всей комнаты. Рядом лежал еще человек, прижимая одеяло к груди. У Риты был совершенно пустой, утекающий взгляд, как будто в глаза ей налили масла. На губах повисла улыбка, кем-то забытая впопыхах. Над головой лежали прозрачные нитяные руки.

Я просто стоял. Колени как будто подернулись льдом. От лица отлила кровь, и тонким шнурком вывалилась из носа. Почему-то никак не удавалось вздохнуть. Я совершал кадыком судорожные движения. Не выходило. Я все забыл.

«Ну вот, — думал я. — Ну вот».

* * *

На улице Рита немного пришла в себя. Вернее, открыла глаза — ее сознание еще скакало на вольных лугах, вместе с единорогами. Я беззвучно шептал. Внутри что-то оторвалось и лежало теперь на дне живота, мучительно умирая. А еще страшно чесались глаза, хотелось их вырвать.

Мимо проехал троллейбус, качнулся трос, и вдруг оторвался, и, как из пробитой аорты, хлынули в ноги искры. Рита тихонько ойкнула.

Покрепче перехватив Риту за руку, я повлек ее за собой к трассе. Она успела дважды упасть на выходе, и ее коленки разодрались, а с подола плаща стекала вода из лужи.

Сначала я нес ее на плече, но устал и повез по земле как санки. Она ударялась, цеплялась ногами за фонари, скамейки, урны, прохожих. У бордюра она потянулась губами ко мне. Я отвернулся.

Машин долго не было. Наконец, остановился киргиз. Его «жигули» были совсем изношенными.

* * *

В машине ехали в тишине. Водитель тоже молчал, отключив свою бесшабашную киргизскую музыку. У Риты, как у зарезанной, болталась голова, стукаясь об окно и о ручку двери. На светофорах она распахивала дверь и пыталась вылезти на дорогу. Я тащил ее обратно закостеневшими пальцами. Даже не было сил сказать: «Сиди, дура».

Двор был в синих тенях, по стене ходил ломаный профиль мусорки. Кто-то был пьян и визжал, у кого-то стрелял телевизор.

У Риты невесть откуда взялась бутылка мартини. Она снова стала брыкаться, уселась на землю и попыталась пить, но даже пить не смогла — все лилось ей на подбородок.

Я взял бутылку и бросил в стену. Мокрая клякса на кирпиче, осколки, шум, брызги. Двор замолчал.

— Пойдешь, — пообещал я Рите.

* * *

Я дотащил ее до матраса и бросил так. В этот момент я даже почти обрадовался тому, что мы спали так низко, не на кровати. У меня бы не было сил затащить ее на кровать, пришлось бы оставить ее на полу, а все-таки это было неправильным.

Оказавшись в постели, Рита попыталась раздеться, но увязла в одежде и жалобно заскулила. Я сорвал с нее платье одним движением и дал пощечину. Если б не дал, сердце не выдержало бы.

* * *

Я долго и громко мылся, разбрызгивая воду по полу в ванной. Лежал в редкой пене, по чуть-чуть прибавляя горячей воды. Изучал свой мягкий и нежный член, весь в мыльных разводах. Мне вспомнился обряд скопцов в период раннего Христианства: отрезав мясницким ножом мошонку, они с этой кровавой горстью вбегали в первый же дом, где жила женщина. «Забери себе. Мне — ни к чему!», — кричали они и бросали ей под ноги.

Помню, когда это читал, еще подумал, что, скорее всего, этот ритуал совершался на одном и том же закланном месте, и ближайший дом, куда все бежали с мошонками в кулаке, был один — какая-нибудь спятившая старуха, должно быть, жила в нем.

Сейчас я совершенно спокойно мог бы с собой так сделать. Если бы не боялся инфекций. «На, Рита. Оставь себе». Я даже, когда вышел из ванной, достал с полки нож и приставил лезвие к члену. Черный разделочный нож с худеньким серым лезвием. Маленькие четыре литеры «И-к-е-а». И подпись «Chrome-Vanadium». Примерился плашмя и острием.

Потом сидел в кухне голый, вертя ножик в руках. В холодильнике оставались пиво, водка и виски. Я вылил все в унитаз и бутылки сложил в урну.

Вошел в спальню, приблизился к ней с ножом. Лезвие заблестело поймав бледный, как будто простывший луч рассвета.

Рита спала мертвым сном, почти не дышала. Крупные губы, и щеки, и нос. Коровья красота Риты. Едва касаясь, я провел острием по груди линию. Дыхание едва теплилось, где-то на глубине. Все внутри сжалось от жалости, но от жалости неживой, спокойной, как, бывает, жалеешь памятник, который изгваздали голуби. Я положил нож между ней и собой, улегся рядом.

Мне вспомнился наш первый раз, который случился на той же постели. Сперва я повел ее в кино, хотя это было совершенно лишним. Мы смотрели фильм «Большие глаза» Тима Бёртона. Это фильм о художнице Маргарет и ее муже, мошеннике Уолтере, присвоившем ее славу, выдав ее работы за свои. Маргарет писала картины на чердаке, пока Уолтер выходил в свет, раздавая автографы.

Рита еще так смешно злилась и не могла никак успокоиться: «Тварь! Какая же тварь!», — говорила она про Уолтера. Меня же гораздо больше злила эта нелепая баба Маргарет. Как можно было позволить так поступить с собой. Она сама виновата.

А потом мы шли от Баррикадной до Большого Каменного моста по заледеневшему городу. Метель кидала в лицо комки снега, а Рита прятала свою ладошку в моей, мы улыбались друг другу, лица у нас были красными, а потом целовались в кафе «Шоколад» у Кремля. Тогда я впервые заметил, что рот у нее какой-то хищный, акулий. Она укусила меня до крови.

«Это все на одну ночь, — говорил я себе. — На одну или две ночи максимум».

А потом мы спорили до утра о том, можно ли непошло описать сцену любви в прозе. Она утверждала, что нет, нельзя, а я возражал ей: «А как же писатель Л., а как же писатель Б.?».

«Пошлятина, что твой Б., что твой Л., — утверждала она. — Вспомни русскую классику».

— Вот у Лермонтова в «Герое нашего времени», — сказала Рита. — Такое чувство, что Печорин всех поимел, и даже Максим Максимыча, а он не описал это даже намеками.

Это был тот момент, когда я подумал, что ночей должно быть гораздо больше.

Потом, где-нибудь через месяц, она сказала, взглянув на меня: как хорошо, что у нас не диван, а матрас, потому что кровать мы бы уже давно сломали.

Вспомнив все это, я повернулся к ней, но не почувствовал ничего, совсем ничего, даже ощущения пустоты, и того не было. За окном люди в спецовках бурили, ломали асфальт и как будто рвались под землю.

* * *

Рита тихонько плакала, прислушиваясь к себе.

«Дайте мне револьвер», — пролепетала Рита.

Я услышал ее призыв, хотя был на кухне, мыл руки в химической пене. Я напевал мелодию, смутно знакомую, взявшуюся не пойми откуда. Из тостера выпрыгнул хлеб, и одновременно отщелкнул чайник.

Я вошел к ней с подносом и в фартуке. Поставил поднос у изголовья и снял крышку. Атомным серым грибом поднялся пар. Внутри был омлет с хлебцами.

— Застрелите, — жалобно попросила Рита. Все тело у нее было в ранах и синяках, но в глазах кроме стыда ничего не читалось.

— Доброе утро, — сказал я.

Я раскрыл шторы, и мрачный и мутный свет заклубился в спальне.

Рита спряталась под одеялом и замерла.

— Рита, — сказал я с неожиданной для самого себя отеческой строгостью. — Я знаю, ты там. Вставай, за окном отличное утро.

За окном не было ничего, кроме машин и грязи. И ворона клевала каменный кал. Рита не отзывалась.

— Я не злюсь, выползай, — я присел на краешек, у нее в ногах, и сказал. — Поешь.

Рита, точно дикий зверек, высунула мокрый нос из-под одеяла. Моргнул испуганный глаз, как монетка со дна фонтана. Я попытался ободрить ее мягкой улыбкой. Наконец, она выбралась, села. Хлопали трагически накрашенные глаза.

— Ты меня любишь? — спросила Рита.

Я глядел на нее долго, все не мог оторваться. А потом повторил: «Поешь» и подвинул блюдо.

— Ты меня любишь? — снова спросила Рита. Дрогнула засохшая было тушь.

— Конечно, люблю, — подумав, сказал я. — Люблю, как и всех божьих тварей. Вот тебе сахару. Ты с тремя ложками пьешь? А, нет, забыл, четыре. Вот, и еще размешаю. Попробуй омлет. Горячий?

Рита долго приходила в себя в ванной. Я дожидался ее на матрасе, на самом краешке, но чувствовал, какой он теплый от ее тела. Я знал, что нам следует сделать. Это был странный, совсем не понятный мне самому порыв, но было стойкое ощущение, что нужно поступить именно так, и никак иначе.

Когда она вышла, по-прежнему еле живая, я объявил ей, что мы идем в церковь. Мы жили возле Собора Непорочного Зачатия Девы Марии и часто ходили туда просто так, послушать органную музыку. В этот раз я подумал, что стоит дойти до православного храма на Ваганьковском кладбище.

— Там дождь и холодно. Мы не дойдем, — говорила она, но послушно собиралась.

* * *

Железной сетью падал холодный дождь. С хрустом ломались зонтики. Я неторопливо шел без капюшона, довольный погодой, небом, собой. Я шел, чувствуя, что обязан исполнить долг, но какой и зачем — непонятно.

Отрезвевшая, брезгливо скакала по лужам Рита. Мои ноги с первым шагом промокли до голени. Машины, казалось, вот-вот поплывут.

В церкви не было никого, даже служительниц. Это был темный и старый, чудесный храм. Свечи и книжки лежали без присмотра. Я взял свечек и ссыпал рублей на стол. Рита в темном платке напоминала вдову в зените отчаянья. Мы приблизились к алтарю. Я поцеловал ноги Христу и начал молиться. Я слышал, как пыталась молиться Рита. Во всяком случае, она что-то шептала, стоя рядом со мной. Кажется, она шептала: «Прости». Только это слово.

Скоро у нее затекли стопы, было видно, что ее мутит, и что больше жизни ей хочется просто сесть, но она послушно стояла рядом со мной, а я уже сам окончательно перестал понимать, зачем мне все это нужно. Но, когда вышел, на душе сделалось очень спокойно.

* * *

Дома я сразу зашел в спальню и, раскрыв шкаф, стал бросать свои вещи на пол.

— Где моя сумка, не знаешь? — спросил у Риты.

Что-то грохнулось в коридоре. Рита вбежала в комнату. Платок развевался, испуганные глаза.

— Ты чего?

— Ухожу, — сказал я.

— Может... хоть выпьешь чаю? Я пуэр приготовлю. У тебя ноги какие вон мокрые, — сбивчиво заговорила Рита.

— Ну чай, в принципе... если с лимоном, — я взял с полок несколько книг, бросил поверх одежды. Мокрые джинсы решил оставить здесь. А то все остальные вещи промокнут.

* * *

Мы молча сидели в кухне. Играло радио «Джаз». Рита присматривалась ко мне, пытаясь понять, запугиваю я ее или решился уйти на самом деле.

Время от времени я ей улыбался.

— Чай очень вкусный. У тебя там где-то лежали эклеры.

Рита замешкалась.

— Да... у меня... эклеры, — она достала пачку из холодильника, положила, не развернув, на стол, повернулась лицом к окошку.

Я неторопливо, со смыслом поел. Стал озираться в поисках салфетки, но в итоге просто вытер руку о штанину. Я нашел сумку сам. Сумка лежала на антресоли, пыльная. Аккуратно разложил по отсекам вещи.

— Я ухожу, — повторил я негромко. — Мы, наверное, уже не увидимся.

Молчание. Показалось, что Рита что-то обдумывает, но через секунду в ее глазах зажглись животные огоньки, и, рыча, Рита бросилась на меня с кулачками. Я крепко схватил ее за руки, но взметнулась нога, и сделалось очень больно. Я с трудом осел. Рита упала на матрас и заревела в голос.

— Сука... я так любила тебя! — закричала она сквозь слезы.

— А я все еще люблю тебя, как и всех...

— Да шел бы ты на хуй вместе со всеми божьими тварями!

— Я ухожу, — снова сказал я, и, не поднимаясь с пола, стал залезать в сырые кеды. Как же больно, какая сильная боль. Никогда прежде я не получал по яйцам.

— Что это за гнилые отмазы... Божьи твари вот эти вот... Что ты из себя хоругвеносца тут строишь?

— Евнуха, ты хотела сказать.

— Евнуха! Думаешь, я не знаю, что ты сейчас Яну пойдешь ебать? Да ты просто ждал повода!

Я хотел было ответить ей, но подумал, что в этом нет никакого смысла. Рита рыдала и корчилась на матрасе. Зеленые сопли текли из носа, смешиваясь со слезами, но это не казалось мне чем-то неприятным.

— Прощай, — сказал я и вышел на лестницу. Уже у лифта услышал снова животный крик. Что-то треснуло и упало. Стихло.

Я зашел в лифт. В голове как в ускоренной съемке пронеслось все еще раз — и ее губы и зубы, и Большой Каменный мост, и храм, и матрас, и кухонный нож с бледным лезвием. Было жаль, что все вышло именно так.

Дверцы закрылись.

Рыбы возле воды

Женя пришла на работу пораньше, проверила клетки, подсыпала корм, приклеила ценники. Потом вспомнила, что надо проверить аквариумы, и проверила их.

Она работала в зоомагазине давно — близко к дому, рядом с животными, хороший график.

Женя — прямые короткие волосы, крупная, татуированная. Одежда — синие джинсы, черные балахоны: вчера — Slipknot, сегодня — «Гражданская оборона», завтра — опять Slipknot. Раз в неделю Женя ходила к психологу, мяса не употребляла, алкоголь не пила.

Краткая биография у нее такая: с трудом закончила школу, поступила на зоотехнический факультет, недоучилась, работала медсестрой в больнице, чистила клетки в зоопарке, вышла в финал Кубка Москвы по муай-тай, а теперь вот уже третий год, как работала в зоомагазине «Бетховен».

Ее коллегой был кассир Николай Валерьевич — приятный округлый человек с седыми усами. Николай Валерьевич больше всего на свете любил заводить непринужденные разговоры, и заводил их со всеми, кто попадал в его поле зрения, но с Женей он старался не заговаривать без явного повода и, встречаясь с ней взглядами, почти всегда опускал глаза.

Больше всего в работе Жене нравился утренний ритуал проверки клеток. Он был и тревожным (вдруг за ночь умер кто), и приятным одновременно (ведь ей все радовались). Жене особенно нравились хомяк Миша, похожий на до самой нижней черты опустившегося бомжа, почему-то вечно намокший, как будто ухмыляющийся глупо, и еще какой-то мутант, то ли свинья, то ли грызун, странное существо с пятачком, которое все почему-то называли морской свинкой. Их обоих никто не хотел брать, они жили в клетке годами. Женя заботилась о них: кормила и иногда брала на дом.

Сегодня Женя была слегка раздражена. Проснувшись и только спустив ноги с кровати, она сразу вступила в кошачью лужицу. Горячую воду отключили. Овсянка просыпалась, и пришлось подметать пол, а с утра это очень трудно. А еще первым же посетителем оказался какой-то дед с энергичными вытаращенными глазами, который стал ей рассказывать, какой мудак и волюнтарист был генсек Хрущев.

Отвернувшись от деда без лишних слов, что выглядело довольно грубо, она стала перекладывать мешки с кормом, а потом и вовсе ушла в отдел с аквариумами. «Если бы не Хрущев, уже бы коммунизм настал», — крикнул из другого отдела дед, но за ней не последовал.

А следом за дедом, с трудом разминувшись с ним в дверях, в магазин протиснулся высокий худой парень. Он был одет в мятые штаны и рубашку, застегнутую на пару пуговиц. В глаза особенно бросился высокий и белый как кость лоб, с налипшими на него рыжими волосами. Волосы уже начинали редеть, хотя посетитель выглядел очень молодо.

Он остановился, взглянул на Женю измученными глазами и что-то пробормотал.

— Что? — переспросила Женя.

Посетитель еще раз пробормотал, уже с усилием, но все равно вышло неразборчиво. Он кашлянул, подсобрался, набрал воздуха в грудь.

— Вы мне поможете? — вдруг громко сказал он, еще и слегка подпрыгнув, как от укола в ногу.

«Наркоман», — сразу решила Женя. Она посмотрела на него бесстрастным, как ей казалось, а на самом деле очень суровым взглядом, и спросила его: «Что вам нужно?». Сочетание этих вопроса и взгляда всегда отбивало охоту поприставать к ней, но вошедший не обратил на взгляд и тон никакого внимания. Он опять стал бормотать.

— Что? — переспросила Женя.

— Моя рыбка болеет, — выдавил он, прокашлявшись.

— Что значит «болеет»? — спросила Женя. Представив мультяшную рыбу с градусником и повязанным на жабрах шарфом, она слегка улыбнулась своей фантазии.

— Она ничего не ест. Просто лежит. В смысле, лежа плавает... Не знаю толком, как объяснить, — посетитель схватил и сразу же положил на место игрушечную мышь с пупырышками.

— Может, она умерла?

Он покачнулся, как от толчка в спину, и в ужасе замахал руками:

— Нет! Она жива, она... То есть, конечно, он, Сергей, реагирует, когда я щелкаю по аквариуму, переворачивается на бок, но даже не глядит на меня, не обращает внимания...

— Рыбку зовут Сергей?

— Да.

Женя помолчала. Посетитель, сгорбившись, смотрел исподлобья, нетерпеливо постукивая ногой по полу.

— Может быть, у него депрессия? — сказала она. — Сейчас это такая болезнь, которой все болеют. Что-то вроде пролапса митрального клапана. Болезнь двадцать первого века.

Женя улыбалась все шире. Редко или почти никогда она не позволяла себе шутить с посетителями, а тут сам собой был задан какой-то совсем не свойственный ей игривый тон. Хозяин же рыбки становился грустнее. Выглядел он безвредно и трогательно, как одно из животных в клетке.

— Помогите Сергею, а, — сказал он. — Пропишите лекарство какое-нибудь. Вы же прописываете лекарства?

Женя заметила, что посетитель положил игрушечную мышь неровно, и поправила ее. Вышло очень неловко, на пол упала другая мышь. Женя ее поднимать не стала. Посетитель тоже не стал поднимать.

— Вы с Сергеем... Вы живете где-то поблизости? — спросила Женя хрипловатым от робости голосом. Она хотела убрать с лица волосы, но, подняв руку, решила не трогать их.

— Да, вот в этом доме, — он махнул в сторону стенда с ошейниками, вероятно, демонстрируя направление.

— У меня как раз обеденный перерыв. Давайте посмотрим на эту рыбу.

Сказав это, она поймала свой слегка ошарашенный взгляд в маленьком овальном зеркальце, висевшем на противоположной стене. Раньше она не навязывалась никогда, а тут навязалась, да еще и без всяких усилий. Посетитель же, судя по выражению лица, только и ждал этой фразы. Он забормотал:

— Конечно, да, да.

Проходя мимо кассы, она отпросилась у Николая Валерьевича.

— Иди, иди, Женечка, — торопливо и как обычно слегка испуганно сказал Николай Валерьевич, выглянув из-под стола. Судя по крошкам в его усах, все это время он ел бутерброды, которые ему упаковала жена. Николаю Валерьевичу всякий раз удавалось распаковать и съесть их совершенно беззвучно.

— У меня за последний год девять рыбок умерло, — сказал он, когда они вышли на улицу. Женя переоделась из красной корпоративной футболки в балахон. По дороге она успела заметить неприятный рыже-оранжевый пух в его ушных раковинах, и что носки на нем были разные — один синий, другой голубой, в клеточку. Не то чтобы Женю смутили эти детали, но просто запомнились.

— Если с Сергеем что-то случится, я этого не переживу, — сказал он.

— А тебя как зовут?

— Миша.

«Как нашего хомяка», — подумала Женя, ласково глядя на его раннюю небольшую плешь. Не то чтобы этот Миша был в ее вкусе, но все-таки в нем была какая-то детская угловатая притягательность — редко когда увидишь человека, менее приспособленного к миру, чем ты. К тому же Жене в самом деле хотелось помочь рыбке. Она любила рыб.

— Не понимаю, чего они... умирают. И кормлю их, и воду меняю, а они умирают, как... Ну как заведенные. Утром вроде жива, а вечером запах гнили по всей квартире. Прямо какой-то злой рок.

Они поднялись к нему. В самом деле, еще на лестничной клетке стал слышен трупный запах, и Женя немного поколебалась, стоит ли заходить. Она подумала, что нужно было хотя бы кого-то предупредить — на Николая Валерьевича надежды мало. Он даже и не заметил бы, если бы Женя перестала ходить на работу. Сомнения упрочились, когда она увидела старую дверь с крупными вмятинами, как от ударов бревном, но вместо того, чтобы идти обратно, первой вошла в квартиру.

Войти, впрочем, оказалось непросто — раскрытые и набитые доверху мусорные пакеты скопились у входа. Переступив через них, Женя оказалась на небольшом островке относительной чистоты вокруг вешалок: во всяком случае, здесь можно было разглядеть пол, а дальше пола не было видно из-за ровного слоя перепутанных между собой вещей, остатков еды и разного бытового мусора, покрывавшего путь от коридора в спальню. Окна были зашторены, но в комнату все равно пробивался свет. Солнце жгло занавески. Женя сразу увидела аквариум, стоявший в спальне возле балконной двери.

Миша шатался по коридору, в его движениях была и нетерпеливая решительность — казалось, он едва сдерживался, чтобы буквально затолкать Женю в спальню, к аквариуму, и в то же время растерялся. Возможно, он уже давно не оказывался наедине с женщиной, и пытался вспомнить, как вести себя в такой ситуации. А может, и вовсе не оказывался никогда — в жизни и не такое бывает.

Наконец, он взял себя в руки и сказал, что поставит чай.

— Чай. Я поставлю чай, — сказал он с нажимом, как будто убеждая себя в правильности этого намерения. Женя услышала, как он уронил что-то тяжелое по пути в кухню.

Было не похоже, чтобы в аквариуме имелась какая-то жизнь, хотя аквариум, по виду, был самой ухоженной частью квартиры. В нем виднелись декоративные кораллы, камни и водоросли. Они были подсвечены лампочками. На поверхности плавал корм, и рыбка плавала на боку среди него. Женя щелкнула по стеклу.

— Он мертв, — сказала она.

— Что? — крикнул Миша из кухни. Чайник шумел, и из-за этого он не слышал.

— Сережа мертв! — крикнула Женя, еще раз побарабанив пальцами по стеклу, сильнее.

Чайник щелкнул, и наступила тишина. Непонятно, что Миша делал с собой эти тянувшиеся беззвучные секунды, но потом он вбежал — открытый беспомощный рот, глаза, обезумевшие, как шарики скачут туда-сюда. Он упал на колени перед аквариумом и стал бормотать. Женя не могла разобрать ни слова. Она сначала хотела подойти к нему, положить на плечо руку, но в его реакции было что-то слишком вызывающее, неадекватное. Ведь это рыбка в конце концов, поэтому Женя остановилась и решила, что все-таки лучше вернуться в магазин.

Но Миша, как будто почувствовав, схватил ее за ногу и весь затрясся. Рыбка все так же лежала в воде. Смотреть на нее было трудно, на другие детали комнаты — еще трудней, а на Мишу — так вовсе невыносимо. Женя послушно стояла, вздохнув и закрыв глаза.

Ей всякий раз не везло с парнями, вот и теперь она не была удивлена. Один из первых был тоже помешан на живности — сжигал мух и жуков в домашних условиях и называл это «аутодафе». Женя встречалась с ним почти два года. Другой иногда ходил голым по улицам. Последний был относительно ничего — вроде простой русский парень, но ей с ним было невыносимо. Хотя и с ним бы она послушно жила хоть всю жизнь, если он не изменял бы ей так открыто. Женя никогда не уходила первой, даже если отношения превращались в сплошную пытку. Что-то мешало ей всякий раз оборвать самой эту последнюю ниточку. Она не знала точно, страх или доброта.

Женя подумала, что, если бы Миша повел себя вдруг нормально, ее это скорее бы испугало, чем обрадовало. Так что все было на своих местах. Женя чуть наклонилась и, вздохнув, погладила по голове Мишу. Ей показалось, как будто она делает это уже в сотый раз, совсем никакой новизны в ощущениях.

Женя только сейчас заметила, что Миша снял рубашку и остался в одной телесного цвета майке. Он был очень худой, нездорово худой — руки его были совсем как тростиночки, а кадык выпирал из тонкой и серой шеи болезненно странно, напоминая большой фурункул. Миша вспотел. Жене на мгновение захотелось, чтоб он стал очень маленьким, чтобы она могла покачать его на руках.

— Опять, опять... — шептал он, обхватив Женю и прижавшись влажным лицом к ее боку. — Почему они умирают?

— Не знаю, — сказала Женя. — Все умирают... Всегда.

— У вас такое бывало? — он снизу вверх глядел ей в глаза, все время моргая.

— Такое — нет. В смысле, чтобы в таких масштабах... А так умирали и собаки, и кошки, и морская свинка, и даже черепаха. И попугай. А вот рыбок у меня никогда не было.

— А сейчас есть какое-нибудь домашнее животное?

— Кошка. Еще был пес, но умер совсем недавно. Ему было двадцать лет.

— Жалко.

— Да.

Женя взяла со стола газету, показавшуюся относительно чистой, и, подложив под себя, уселась в кресле. Миша продолжал сидеть на коленях и расчесывал голову. Было видно, что он в самом деле сильно огорчен, на нем лица не было — хотя получается, что это была его уже десятая рыбка за год. Эти смерти уже должны становиться рутинными.

Было слышно, как на кухне льется вода. Миша явно не собирался ничего предпринимать, кроме как продолжать чесаться. Женя пошла на кухню, выключила воду, сделала зеленый чай, мимоходом протерев хлебные крошки с разделочной доски, и вернулась в комнату.

— Меня жена бросила, — сказал Миша. Он по-прежнему сидел на коленях и тер ладонью лицо. Миша произнес эту фразу с обиженно-растерянной интонацией, как будто кто-то сломал его игрушку.

— Такое бывает, — сказала Женя.

Она протянула ему чашку с чаем. Он беззвучно хлебнул горячий чай. Женя взяла газету, на которой сидела, и, оторвав кусок, завернула в него мертвую рыбку.

— Ничего, если я его... — Женя сунула Мише под нос рыбку, а потом жестом показала на туалет. Миша кивнул, обиженно шмыгнув носом. Но стоило ей отойти, как он закричал: «Стой, нет! Надо в мусорный бак! В бак! А иначе он не утонет».

Сережа был успешно утилизирован. Женя и Миша вернулись в комнату.

— Как звали... то есть я хочу сказать, как зовут твою бывшую жену?

— Юля. Ее зовут Юля. Да. Вот только... — Миша замолчал, задумавшись. Женя ждала продолжения, но его не последовало.

Миша сел перед Женей прямо на пол, но почти сразу же встал, начал ходить туда и обратно.

— Чем ты занимаешься? — спросила Женя.

— Хожу в магазин «Дикси», — сказал Миша. — Езжу в магазин «Икеа».

Он говорил тихо, рассеянно. Казалось, как будто он сидит на дне, под толщей воды, и вопросы доходят до него сквозь эту толщу, а отвечает он на них на всякий случай, без малейшей надежды быть услышанным.

— Ты не работаешь?

— Мне нельзя много работать по состоянию здоровья. Синдром усталости, слышали о таком?

— Нет.

— Это не очень распространенная болезнь. Обычно ей болеют в цивилизованных странах. Но я, хотя живу в России, заболел. Вообще-то мне хотелось стать татуировщиком. У меня есть эскизы. Хотите... Ты хочешь посмотреть?

Миша испытующе поглядел на Женю — она-то сразу перешла с ним на «ты», но значит ли это, что и ему можно? Он обрадовался, что Женя на это не возразила. Она только кивнула. «Хочу. Конечно, хочу».

Миша протянул ей пачку помятых листов. Женя сначала быстро пролистнула их все, а потом стала смотреть каждый эскиз в отдельности.

На рисунках были сплошные рыбы — в основном древние рыбы, пузатые, с крупными хищными челюстями, и даже неприятное существо, похожее на жука — кажется, оно называется трилобит. Были и скелеты рыб, и рыбы с целой головой и скелетом, и даже люди с головами рыб, и еще русалки.

— Здесь только рыбы, — сказала Женя. — Ничего, кроме рыб.

— Нужно сосредоточиться на чем-то одном и стать в этом деле мастером. Мне нравятся рыбы, и я хочу уметь хорошо их писать. Я был бы рад, если бы кому-то из твоих знакомых понадобилась татуировка.

— С рыбой? Ну... я спрошу.

В это время дверь, которая, оказалось, была не заперта, открылась. На пороге стояла женщина в легком пальто не по погоде и высокий сутуловатый парень с бритым черепом. Женщина выглядела свежей, румяной, ярко накрашенной. Вроде бы в ней не было ничего пугающего, то есть даже наоборот, она приветливо улыбнулась, но от одного ее вида у Жени все внутри сжалось.

Лысый парень, не поздоровавшись, сразу прошел на кухню. Опять зашумела вода.

— Здравствуйте. Мы знакомы? Что тут у вас? — женщина вошла в спальню, деловито оглядываясь, как врач Скорой помощи.

— Ничего. Сергей умер, — сказал Миша.

— Что? Сергей Николаевич умер? — спросила женщина.

— Нет. Мой Сергей.

— А... Твой Сергей. Какая жалость, — женщина сморщила носик и опять улыбнулась Жене.

Наступила неловкая пауза. Миша покашлял в кулак. Женя угрюмо склонила голову.

— Меня зовут Юля. А вас?

Женя бросила взгляд на Мишу, потом посмотрела опять на женщину.

— Юля? — переспросила она.

— А что удивительного? — женщина довольно ловко стащила первый сапог и бросила его в открытые дверцы шкафа. Раздался глухой удар.

— Наверное, ничего, — сказала Женя и тоже представилась.

— Кого попало приводит, а меня и спросить не надо, — вдруг пробормотала Юля, совсем не громко, но так, что Женя услышала, и бросила следом второй сапог. На кухне громыхнула посуда.

— Петя, поставишь чай!? — Юля крикнула так, что на улице залаял пес. С кухни не отозвались.

В квартире стало ужасно некомфортно. Женя не понимала, куда себя деть. В носу зачесалось — наверное, аллергия на пыль, но чихнуть она не решилась — у нее это всегда выходило смешно и громко.

— Это Петя, — сказала Юля. — Мой жених. А вы давно здесь... — Юля некоторое время раздумывала, пытаясь подобрать нужный глагол и, подобрав, произнесла его с манерной вкрадчивой интонацией. — ...общаетесь?

— Мы не общаемся, то есть общаемся, но не... — Женя нахмурилась и почесала костяшки пальцев. Ей было неприятно, что приходится вот так, как школьнице, оправдываться перед женщиной, которая чуть ли не младше нее, да и в чем — она ведь только хотела помочь рыбке.

— Вы вообще... Ну ясно. Вы рыбку пришли смотреть, да, это я понимаю. Рыбы... Его послушать, так можно подумать, что он женат на этих рыбах, — Юля прошлась по комнате, поглядывая то на Женю, то на Мишу. Вещи запутывались в ее ногах, но она не обращала внимания. От нее будто бы шел жар — в комнате сделалось невыносимо душно. — А вы хорошо знакомы с Мишей?

Женя пожала плечами.

— Думаю, что не очень хорошо, — сказала Юля, оглядев ее с ног до головы так, как будто ее джинсы, толстовка, носки могли что-то сказать о степени их знакомства. — Но вы должны кое-что знать. На случай, если... Если вам опять захочется посмотреть рыбок, — сказав это с напускной скромностью, Юля вдруг широко и резко улыбнулась, отчего Женя невольно вздрогнула. Она вспомнила поэтическую строку про рот, который располосовало улыбкой. Это были тот самый рот и та самая улыбка.

Улыбка все не сходила с лица. По-видимому, Юле очень нравился придуманный ей эвфемизм про рыбок.

Женя стояла, потупившись, и думала о том, что легко побьет эту бабу за две секунды, а за пять секунд она забьет ее коленями и локтями до смерти. Совершенно ясно, что Юля была не старше ее, но Женя не могла избавиться от детского чувства беспомощности, ощущения двоечницы у доски.

— Миша — особенный человек. Вы знаете, что у него есть справка из психдиспансера? Нет? — Юля, чувствуя свою власть, приближалась, нависала над Женей. — А знаете, что написано в этой справке?

Юля стала копаться в сумке, очевидно, рассчитывая найти справку.

— Чего она все время молчит? — сказала она Мише, заметно раздражаясь. Справки нигде не было.

Миша тоже молчал и мял листы с эскизами.

Вздохнув, она уселась в кресле, продолжая копаться. В сумке было слишком много вещей, чтобы найти хоть что-нибудь.

— Я хочу сказать... Я хочу вам дать дружеский совет, как женщина женщине. Вот только... — Юля, наконец, отложила сумку. Взмахнув рукой, она показала Мише на дверь — небрежным и не лишенным изящества жестом. Пальцы у нее были длинные, с разноцветными ногтями.

Что-то пробормотав, Миша вышел из комнаты и встал сразу за ней, не зная, куда себя деть. На аквариуме остались лежать эскизы с рыбами.

Жене больше всего на свете хотелось тоже уйти из этой душной комнаты, и она с трудом удержалась, чтобы не сделать этого.

— У вас должна быть о нем полная информация. А у нас — полная информация о вас. Так обычно бывает в приличных семьях. Согласны?

— Не знаю! — сказала Женя чуть громче, чем нужно, почти выкрикнула. Женя хотела сказать, что в приличных семьях не принято оставлять мусор гнить посреди комнаты, и вообще, кто она такая, чтобы перед ней отчитываться, и что за странная ситуация сложилась в этой квартире? Миша, он что, живет с бывшей женой и ее женихом? И все это в однушке? Ведь этого просто не может быть. Это отвратительно.

— По-вашему, у нас грязно? — спросила Юля, поймав ее взгляд. — Это еще не беспорядок. Да и вообще, когда животные в доме...

— У вас не так уж и много животных в доме, мне кажется, — набравшись сил, Женя посмотрела в глаза Юле. У нее были круглые, чуть выпученные глаза. Женя вспомнила, что ее обеденный перерыв, каким бы долгим он ни был, давно закончен.

— Как минимум два рогатых скота, — сказала Юля, возвысив голос. Миша и Петя о чем-то тихо переговаривались.

Дальше Юля говорила, не меняя мягкого улыбчивого выражения лица.

— Ну так вот. Я понимаю, чем Миша привлекает женщин. Это материнский инстинкт. Женщины хотят его защитить, накормить, и вообще, отряхнуть как-то. Но все это ненормальные отношения. Все-таки Миша есть Миша.

Она потянулась, взяла эскизы с аквариума, стала их перебирать, не всматриваясь.

— Миша есть Миша, — повторила она со значением. — Мишеньке лучше всего одному... Хотя и совсем без присмотра он тоже не сможет. Я надеюсь, у вас серьезные намерения.

Женя и не собиралась ничего говорить, но Юля решительно взмахнула рукой, желая пресечь любые возможные возражения.

— Нет-нет, конечно, я знаю, вы пришли посмотреть рыбку, — Женя заметила, что Юля крутит в руках листок с трилобитом, пытаясь с разных сторон его рассмотреть. — Это благородно. Это очень благородно с вашей стороны. Вы добрая девушка.

— Она в самом деле мне помогла, — сказал Миша из коридора. — Это не ее вина, что Сережа умер.

Юля улыбнулась так, как будто ей стало неловко за Мишу.

— Знаете, а я привязалась к этому дурачку. Он добрый и трогательный. Но все это несерьезно. Конечно, несерьезно. Надо это четко понимать. Вот вы были замужем? Нет? Я так сразу и подумала. А Миша уже побывал в этой петле. Хе-хе, больше ему этого даром не надо.

— Наверное, мне пора, — Женя медленно поднялась и стала отряхиваться.

Видя, что она собралась уходить, Юля заговорила быстро, серьезно.

— Ему нельзя влюбляться. Если он влюбится — это конец. Не будет давать жить ни себе, ни людям. Видите, как он на меня смотрит? Как больной щенок. Думаете, если он ходит за тобой по пятам, это такое уж удовольствие? Вы должны знать, что у Миши родовая травма. Не так важно, какая именно, но она есть. Миша очень легковозбудимый, нервный, он часто впадает в ярость, бывает просто неуправляем, честно говоря. Я уж молчу про некоторые анатомические дефекты...

— Ясно. Я очень опаздываю, так что... — Женя с трудом двинулась с места и пошла из комнаты.

— Если хотите, можете остаться на обед, — поднимаясь, сказала Юля. — У нас красная рыба с рисом. Сейчас рыба стала такой дорогой — что делать, санкции. Подорожала в два раза. Или в три.

Не поглядев на Мишу и ничего не ответив Юле, Женя принялась энергично обуваться. Юля отозвала Мишу чуть в сторону и стала разговаривать с ним громким шепотом. Женя, совсем не пытаясь прислушаться, расслышала почти все.

«Она мне не нравится. Твоя девушка мне не нравится. Я хочу, чтобы ты знал... Почему у нее такие короткие волосы? Ты не выяснял, может, она больная?».

Миша бормотал в ответ что-то беспомощное. Петя из кухни сказал: «Чай готов».

Уже в дверях Женя услышала: «Я вчера покупала рулон туалетной бумаги. Не знаешь, кто его спер?».

Женя не стала ждать лифта и спустилась по лестнице. На улице было по-прежнему жарко и солнечно. Она поняла, что на работу сейчас не вернется. Было необходимо как можно быстрее лечь и лежать, глухо зашторив окна. Женя уже представляла, как валяется без движения и слушает «Love will tear us apart» по кругу.

Сойдя с тротуара, она услышала, как кто-то догоняет ее. Миша.

Женя продолжала идти, и Миша пошел с ней рядом, не пытаясь остановить или обогнать. Было слышно его сбившееся дыхание. Она начала считать: «Раз... два... три...» На пятый счет она, резко затормозив, спросила:

— Это что, твоя жена? — Да, это моя жена. Это моя бывшая жена, — с готовностью сказал Миша. Он не сразу сообразил, что она перестала идти, и еще какое-то время продолжал движение.

Миша выглядел очень смущенным и грустным, то ли из-за рыбки, то ли из-за этой ситуации — тут не узнаешь наверняка. К тому же его одышка усугублялась. Наверное, ему не приходилось никого догонять уже очень давно. Женя остановилась, ожидая, пока он придет в себя. Что-то подсказывало ей — наверное, это были зачатки гордости, — что ей нужно идти, идти не оглядываясь, как можно быстрей, но она не могла сделать этого.

— Вернее, это все-таки не совсем бывшая жена. То есть по сути да, бывшая, но, говоря формально, это моя действующая жена. Мы не разведены.

— Я так и подумала, — сказала Женя, хотя с тех пор, как она увидела Юлю, ни одна внятная мысль не пришла ей в голову. Повинуясь предчувствию, она посмотрела на окна дома. Ей показалось, что Юля сейчас смотрит на них, хотя окна квартиры вроде бы выходили в другую сторону.

— Ты любишь ее? — спросила Женя.

Возникла пауза, которой Женя никак не ожидала. Казалось, Миша молчал бесконечно.

— Если мы разведемся, ей будет негде жить, — наконец, сказал Миша. — И она не хочет разводиться до тех пор, пока не будет уверена, что сразу же выйдет за Петю. — Миша опять почесался и сказал с серьезным лицом. — Она права: ведь разведенным женщинам приходится трудно.

Женя некоторое время стояла молча, в недоумении смотря на Мишу, а потом покачала головой.

— Да уж.

— Что? — переспросил Миша.

— Мне надо домой.

Миша смотрел на нее все тем же беззащитным и влажным взглядом. Женя вспомнила слова Юли насчет щенячьего взгляда, перед которым сложно устоять. В самом деле, от этого взгляда делалось не по себе. Он смотрел и смотрел на нее. Он что-то хотел сказать. Он еще не начал говорить, а Женя уже знала, что согласится с любимыми его словами.

Миша сказал: «Можно мне тоже пойти с тобой?». Рубашка на нем была расстегнута, и голая грудь выглядела беззащитной, как перед скальпелем.

Вообще-то Женя была неразговорчивой, но, пока они шли до парка, рассказала ему всю жизнь: и как подралась с одноклассником в третьем классе, и как получила неуд за экзамен по кормопроизводству, хотя выучила все. И о своем деде — ветеране войны, и о своей маме, о том, кем мама работает, и о том, что они в последнее время стали реже общаться. О том, что любит тофу с паприкой, и что когда готовишь нут с овощами, то лучше добавлять в него не кабачки, а баклажан. И даже показала ему хорошее разминочное упражнение для тайского бокса — когда прыгаешь с корточек и хлопаешь ладонями над головой. Миша слушал ее, как казалось, внимательно. В какой-то момент он неуклюже навис над ней, напрягшись всем телом. Женя поняла, что он хочет ее поцеловать. Но это было преждевременным. Она улыбнулась и взяла его за руку. Вот еще вещь, сегодня случившаяся с ней в первый раз: чтобы она кого-то взяла за руку первой.

Солнце уже закатывалось. Очень уныло цвела зелень вокруг пруда.

Они долго гуляли — среди гаражей и по аллеям, и все не размыкали рук. Жене было все равно, уволят ее или нет, к тому же она понимала, что этого не произойдет, они вряд ли найдут кого-то на ее место.

Ей неудобно было задавать Мише прямые вопросы, и она обдумывала их про себя. Неужели у Миши нет родственников? Ведь кто-то должен ему помогать. Помощь ему необходима. Лучше всего, если бы нашлась какая-то сильная женщина, которая бы выбросила эту Юлю на улицу вместе со всем квартирным хламом. Женщина, которая бы не дала умереть его рыбкам, которая устроила бы его жизнь. Женя, конечно, такой быть не могла. Она могла бы забить Юлю и заодно Петю локтями до смерти, но вот жестко поговорить с ними у нее бы не получилось. Да и Жене был нужен другой человек. Кто-нибудь посильней, с устойчивой психикой, спокойный, простой. С Мишей они будут как два сломанных колеса в телеге.

Вернувшись к пруду, они стали глядеть на уток. Их был тут целый выводок. Крючковатые руки Миши оплели ее, и они долго сидели так. Жене все это нравилось.

— Ты не голодный? — спросила она.

И Миша кивнул.

Дома Женя приготовила гречневую лапшу с кунжутом и овощами. Овощи долго готовились в пароварке, и Миша нетерпеливо грыз ногти, а, когда ел лапшу, помогал себе пальцами. Он съел две порции, но щеки его оставались впалыми, болезненного оттенка, хотя в уголках губ блестел жир.

Из комнаты вышел дедушка. Он долго стоял и смотрел на них мутно-молочными глазами и потом направился в туалет, так и не произнеся ни слова. Женя хотела представить друг другу Мишу и дедушку, но дедушка очень плохо слышал, а у Жени совсем не было сил кричать.

— Если хочешь, ты можешь остаться, — сказала она тихо, как будто надеясь, что ее не услышат.

— Остаться? В смысле, на ночь?

— Нет, насовсем. Можешь остаться здесь насовсем. Дедушка не будет против.

Миша смотрел на Женю не отрываясь. Это не был испытующий или размышляющий взгляд. Это был просто взгляд. Так смотрит муж на жену, когда немного угасла страсть, но еще нет отвращения.

Женя постелила ему на полу. Он лег, не говоря ни слова.

— Твоя жена не будет тебя искать?

— Нет, я думаю, она за меня не очень волнуется. И ты ей понравилась, точно тебе говорю, это она так... Ну, можно сказать, она тебя проверяла.

Женя лежала на кровати над ним, и почему-то все не решалась взглянуть на пол. Ей вдруг стало казаться, что Миша давно ушел, и звук исходит из переговорного устройства, которое он оставил.

— Почему рыбы, можешь сказать? — Женя перевернулась со спины на бок, и все же скосила взгляд на пол. Там было темно, ничего не видно.

— Почему я люблю рыб?

— Да, почему ты так любишь рыб.

— Не знаю. Просто в детстве у меня была ненастоящая рыба. Кажется, она была даже тряпичной или вроде того. И она все время плавала на поверхности, если ее опустить в воду. А я долго не мог понять. А когда понял, мне стало очень обидно. Знаешь, такое чувство, когда тебя очень подло обманули. Очень подло. Вот. И с тех пор я всегда хотел живую рыбу.

— Просто хотел живую рыбу? И все?

— И все.

Женя повернулась на другой бок, к стенке. Ей было спокойно, и не было чувства, что что-нибудь особенное произошло. Как будто совсем ничего не произошло. Ей захотелось спать. Она почувствовала, что ее укачивает, как на морских волнах.

Репортаж с прощания

Старая балерина, чье имя было знакомо всем, умерла в Риме. Я узнал об этом в ванной, когда лежал с намыленной головой, ждал, пока пройдут пять минут для достижения лечебного эффекта. Позвонил редактор отдела культуры и торжественным тихим голосом сообщил о ее смерти.

Я ответил ему: «Как жаль». Мне было в самом деле жаль балерину. Я знал ее, брал короткое интервью, и она была со мной очень вежлива.

Некролог шел на первую полосу в номер, а я должен был взять комментарий какого-нибудь прославленного человека, который ее близко знал. В голову пришел балетмейстер К., он был старше балерины, но жив.

Балетмейстера К. я уважал, и за мастерство, и за зрелые годы, и перед звонком оделся — рубашка и джинсы, и даже белые носки, все стиранное — написал несколько раз на бумажке один и тот же вопрос, единственный, который нужно было задать, но, как только я отворачивался от листка, он сразу же забывался.

Я позвонил. Гудки, гудки. Он не брал трубку. Должно быть, он не умел читать сообщений, но я отправил ему одно. Через десять минут балетмейстер перезвонил. Я услышал высокий и слабый голос, и треск, сопровождавший его, как будто голос был записан на грампластинку. «Балет был ее судьбой, — сразу сказал он, вместо приветствия. — Она была счастлива, когда танцевала. А где человек счастлив, там ему самое место».

После этого он долго кашлял, а потом долго молчал, ожидая вопроса.

Запинаясь, я с пятой попытки спросил, что он чувствует по поводу смерти близкой подруги. Он снова молчал, и я подумал, что его обидел вопрос — сам бы я на его месте, наверно, повесил трубку. Но он, вздыхая и делая долгие паузы, все же ответил, что чувствует горечь и пустоту, вспомнил несколько эпизодов из жизни, которые были связаны с ней, но потом стал уставать и путаться. «Не могу говорить, душат слезы», — шепнул он, совсем угасая.

— Простите, еще только один вопрос, — перебил я его по жалкой журналистской привычке. У меня не было никакого вопроса, и я просто слегка помычал в трубку и в итоге повесил ее.

Материал, можно сказать, был готов. Я успел сдать его в дневной номер, редактор остался очень доволен мной и радостно сообщил, что мне доверено писать материал с прощания.

Я сказал: «Ладно» и пошел опять намыливать голову. Перхоть все не покидала меня.

* * *

Был прохладный день, зима только кончилась, солнце совсем не грело. От метро тянулась длинная очередь — старушки с гвоздиками, печальные старики. Лабиринт заграждений вел к Большому театру.

Я не спал ночь и поэтому шел писать репортаж в нездоровом азарте. С одной стороны, я планировал сделать хороший текст и не ударить лицом — все же это было ответственное задание, но с другой очень хотелось скорее сбросить его с себя и идти гулять по весенней Москве, которой был совсем не к лицу траур.

Близость пышно обставленной смерти совсем не чувствовалась, напротив, мне казалось, что сейчас внезапно произойдет что-то необыкновенно хорошее — например, выяснится, что балерина жива, и я сразу поеду пить к Простакову. Но внезапно из-за угла вынырнул человек с обезьяной на голове, собиравший милостыню. Обезьяна ползала туда-сюда, ползая по его облетевшему бурому черепу, а мелочь звенела в его мешке и залатанных карманах.

За поворотом с торца здания уже возились журналисты. Шагнув к ним с холодной просторной улицы, я сразу попал в духоту толпы. Я узнал некоторых людей, но попробовал сделать вид, что их не заметил. Мои коллеги из других отделов культуры всегда вели себя слишком напористо и восторженно, да и выглядели слишком счастливыми, и я не мог понять почему, и это злило меня. Еще там был такой человек, который все время кричал: «Искусство! Искусство!». Вот и сейчас: «Искусство!», — он встал мне на ногу, и не сразу с нее сошел.

Я снова стал думать о балерине, чтобы поймать правильное настроение. Я вспомнил несколько случаев из ее жизни, прочитанных мной в интернете. Все они характеризовали ее как честного, храброго человека. Она все больше нравилась мне. Говоря откровенно, я не смотрел балетов с ее участием, разве что куски «Лебединого озера», которые случайно видел на телеканале «Культура». Но теперь я обязательно посмотрю их все. В голове рождались первые фразы репортажа. Это будет отменный текст.

Служебная дверь приоткрылась, впускали по одному. Началась обычная давка перед мероприятием. Дверь открывалась наружу и смахивала всех, как насекомых, с первой ступеньки, но журналисты все так же, падая, лезли опять наверх.

Я пристроился у ступенек, и тут мне в руки упала Саша, с мохнатым сиреневым микрофоном в руке, в оливковом легком пальто, со светлыми, рассыпанными по нему волосами. Я слишком растерялся, чтобы понять, что произошло. Женщины никогда не падали мне в руки. Бывало, толкали в метро, наступали на ноги, бывало, я наступал — чего только не было, но так — ни разу. Наверное, если б не я, она бы упала на мокрый камень. Возможно, она могла умереть, Саша, и никто не заметил бы ее смерти. Все были слишком возбуждены прощанием с великой артисткой.

Я сразу узнал ее лицо. Я видел Сашу по телевизору, когда она стояла с точно таким микрофоном на Патриаршем мосту — закатные купола светили, и сиреневый свет был в ее волосах, под цвет микрофона. Говорила она какую-то смешную глупость. Я подумал: хорошая девушка, такую бы мне. Ей было двадцать два или три года, она совсем недавно закончила институт, я знал это все от наших общих знакомых. Я также знал, что показывали ее часто, если бы я смотрел телевизор каждый день, каждый день видел бы в нем эту Сашу.

И вот, особенно не стремясь к тому, я понюхал ее волосы. Они сами попали мне в нос, я не мог предотвратить этого. За секунду или за две я понял, что влюбился без памяти, и что теперь без нее не смогу — такое мгновенное сильное чувство, совершенно необоримое, как будто схватили за горло или как будто врач засунул тебе в рот гастроскоп, пока ты зазевался.

Саша отряхнулась, не посмотрев на меня и не сказав «спасибо». Все же «спасибо» она могла сказать. Хотя какое это имеет значение?

На проходной меня пропустили сразу, ее — нет, проблема с аккредитацией. Я хотел подождать ее, но меня затолкали в фойе, а из фойе затолкали в ложу. Пишущих журналистов заталкивали туда, а телевизионных оставляли в фойе, ловить известных людей, отходивших от гроба.

Зеркала были занавешены, и свет притушен — журналисты в спешке и темноте роняли друг друга и мебель.

Церемония не началась, а редактор уже слал смс: «Где материал, заждались». Он всегда очень нервничал, и раньше эта нервозность сразу передавалась и мне, но теперь это было в прошлом, я стал холодным профессионалом. Коротко написал ему, что материал будет.

Я быстро стал набирать текст, чтобы как можно раньше освободиться и потом стоять, дожидаться у выхода Сашу.

Белый закрытый гроб стоял на сцене. Балерина просила в завещании, чтоб гроб был закрыт. Я указал на это и, кроме того, описал, какие у гроба венки, какие на этих венках надписи (не на всех сумел разглядеть). Внизу медленно двигалась очередь — под звуки оркестра люди возлагали цветы; близкие и друзья сидели на простых деревянных стульях у сцены. На балконах журналисты лазили и скакали, и щелкали вспышками. Я описал все это, оставив за скобками журналистов. Минут через двадцать на сцену вышел министр культуры и сказал речь. Мой репортаж был почти готов. Только не получалось его закончить. Хорошей последней фразы не было. Ладно, можно и без нее.

Я прошел по всем этажам — Саши нет. Возможно, она так и не смогла попасть внутрь. Я вышел на улицу и сел на ступеньках у выхода. Передо мной был солнечный, почти безлюдный город. Нужно было что-нибудь сделать в нем. Я закурил.

Саши все не было. Осталась всего парочка журналистов, которым, похоже, было просто лень уезжать. Стало казаться, что я жду Сашу зря: теперь я знал, я был убежден, что она никуда от меня не денется. Попросту говоря, мы рождены друг для друга. Обдумав это, я с легким сердцем отправился пить к Простакову. Мы напились рома и легли спать, обнявшись, под песни певицы Сандры.

Прошло несколько дней. Я думал о Саше все чаще. Я посмотрел все репортажи с ней. Оказалось, их было не так много. Репортаж с прощания она так и не сняла, а я получил за свой премию. Конечно, я стал искать встречи с ней. Я пришел даже на день рождения ее канала, но в это время Саша была в командировке, а потом сразу ушла в отпуск. Я добавил ее в друзья в «Фейсбуке», но она не добавила меня в ответ. У меня был срыв, и я разбил о стену чашку с горячим чаем.

Но вот наступил май, выдавшийся теплее обычного, и я снова ехал пить к Простакову, который раз в месяц устраивал «Солянку» — главную журналистскую пьянку Москвы, на которой все ели мясной суп и обсуждали сплетни.

В вагоне с людей капал пот от жары, я закрыл глаза и представил, что у меня уже начался отпуск. Что я лег на израильский раскаленный пляж. Я сразу стал думать о красивых кудрявых еврейках, которые, в сравнении с москвичками, куда больше раскрепощены, но легко отогнал эту мысль от себя — теперь у меня есть Саша. Любовь моя только крепла. Уже прошло больше месяца, а я все еще чувствовал запах ее волос. Я как будто только что нюхал Сашу.

Простаков, как всегда в дни, когда ждал гостей, приготовил большой чан солянки на свином бульоне. Родители Простакова, жившие в Курской области, регулярно отправляли ему куски животных. Лимита Простаков жил в самом центре, во Втором Колобовском переулке, и запах сваренной молодой свиньи валил из окна дома с обсыпавшейся лепниной. Возможно, Блок жил в этом доме, или Ходасевич, или Андрей Белый, а теперь Простаков варил там свою свинью. Гостей он встречал в спортивных штанах и рваной футболке с Егором Летовым. Мы обнялись, и он похлопал меня по плечу. Маленькие очки забавно смотрелись на его большой голове, и, когда он улыбался, слегка подпрыгивали.

Я не ел мяса, Простаков знал это, потому приготовил для меня салат с тофу. Все остальные гости, уже набившиеся в кухню, с энтузиазмом хлебали суп. Свинью, из которой он был сделан, звали Марусей.

Я пошел на шум голосов со странно веселым чувством. Я уже точно знал, что сейчас войду и встречу на кухне Сашу. Ее не может не оказаться там.

Я зашел на кухню и увидел Юлю — однокурсницу с тяжелым боксерским лицом, которая, сутулясь, громко пила пунш из трубочки. Я вздрогнул, увидев ее. Саши нигде не было.

Сигаретный дым вился под потолком, пепел с шипением падал в банку. На стене был пожелтевший эротический календарь 1990-х годов и Лев Троцкий в образе Робокопа. Простаков хмуро поглядывал на ноутбук, стоявший на холодильнике. Двое студентов копались в нем, ставя свою музыку. Простаков терпеть не мог, когда кто-то вместо него становился ди-джеем.

Вздохнув, я принялся есть салат из миски, и тут Саша влетела в комнату со счастливым криком: «Пришла!? Пришла!?». Песочные волосы летели в стороны, и цветочный запах летел от них. Я уронил ложку. Я улыбался как идиот, с тофу, приставшим к носу. Саша, бросившись сразу ко мне, остановилась и опустила руки.

Она ждала кого-то другого, свою подругу, но увидела мое бледное незнакомое лицо, да еще и с гримасой радости. Она растерянно улыбнулась. Нас должны были представить друг другу, но никто нас не представлял. Держалась пауза. Простаков отвоевал у студентов ноутбук с музыкой и теперь победоносно сосал длинный апельсиновый леденец, говоря всем видом: «посмотрите, какой большой леденец я сосу!». Саша растерянно улыбнулась мне, а я, наверно, сотворил с лицом что-то совсем ужасное. Кто-то позвал ее из коридора, и она поспешно вышла.

Нужно было немного осмелеть. Я выпил подряд две рюмки водки, но стал только еще трезвее.

Оказалось, на кухне в этот раз был только филиал вечеринки, а сама она проходила в большой комнате с высоким и мрачным потолком, который на глазах осыпался. Суп из Маруси был почти съеден, ее жир блестел на губах гостей.

Саша куда-то исчезла. Я почти никого не знал из тех, кто был в гостиной. Вдобавок от меня теперь не отцеплялась Юля, все так же цедившая пунш, пока в стакане не начинало булькать и хрипеть, тогда она пропадала на три минуты, положив сумку на пуф, чтобы никто ненароком не сел между нами, и возвращалась, и продолжала пить, и что-то безостановочно спрашивала, хотя я отвечал ей невпопад и вяло.

С нами рядом сидел журналист Шелаев, легко устроивший маленькое худое тельце на край пуфа. Шелаев, сумевший недавно талантливо нагрубить отставному министру транспорта на пресс-конференции, теперь сидел, преисполненный тихой радости. Его гладкая лысая голова была в мелких порезах от бритвы. Мало кто замечал его. Никто не замечал никого. В углу целовались друг с другом двое моих приятелей.

Саша, моя будущая жена, исчезала то снова в кухне, то на балконе, непрестанно куря в компании пьяных тонконогих людей, которые, казалось, сейчас хрустнут и надломятся, как сухой камыш от ветра. Я жадно впивался в нее глазами, продолжал сидеть, подавшись вперед, не шевелясь, и ничего не мог с собой сделать.

Внезапно Саша подошла ко мне с пустой рюмкой в вытянутой руке. Ее глаза блестели нагло и яростно, и были как будто почти трезвы. Оказалось, сзади меня стояли бутылки с водкой Я стал возиться с одной из них, сорвал крышку, расплескал все по полу, забрызгав ее и себя, а в коридоре тем временем завязалась драка.

Редактор женского глянцевого каталога Виталий сказал: «Нет ничего пошлее писателей, которые пишут политические колонки». По-видимому, здесь был как раз такой писатель — он схватил Виталия с нервной решительностью за лацкан. Они стали шумно возиться, и в результате только порвали друг другу рубашки. Их разняли, и они послушно разошлись по углам, притихнув.

— Я заметила, что вы не едите суп. У вас плохое здоровье? — спросила Саша. Это была первая фраза, адресованная мне моей любовью. Сколько потом было других, нежных фраз, а все началось с этой.

Вдруг она села возле меня и привалилась к плечу, разбросав красивые ноги в чулках по полу. Я вспомнил те слова балетмейстера К. про судьбу, и еще это «где человек счастлив, там и есть его место». Это ведь точно сказано. Все-таки банальности очень крепко врезаются в голову, а глубокие вещи никак не ложатся в нее.

Саша была уже сильно пьяной. У нее был такой отрешенный вид, как будто она уже спит и видит во сне эту вечеринку. Она побледнела, но по-прежнему наполняла рюмку за рюмкой и пила, как гусар, без закуски.

— Вы хорошо знаете Простакова? — вдруг спросила она, заметив, что я смотрю на нее очень пристально.

— Да, мы работали вместе. Мы с ним друзья.

Она улыбалась, но я не мог понять ее улыбки.

Тем временем уставший от невнимания Простаков выбежал в центр комнаты и стал танцевать лезгинку. Взмахом руки он выбил у кого-то тарелку супа. Мясная клякса отпечаталась на ковре. Повинуясь законам хаоса, у журналиста Шелаева тоже упала из рук тарелка. В комнате невыносимо запахло мясным бульоном.

— Извините, что я потрогал вас, — сказал я. — Мы с вами стояли у входа в Большой театр, а вы свалились мне в руки. Я даже, кажется, случайно задел вашу грудь.

Она смотрела на меня удивленно.

— Какой Большой театр? Вы меня с кем-то спутали.

— Прощание с балериной. Вы хотели снимать сюжет.

— Какая-то глупость. Я не снимаю. Я актриса. Вы видели сериал «Оттепель»?

Наверное, на моем лице написалось такое смятение, что она рассмеялась и дотронулась до моего плеча, ласково потрепав его.

— Ладно, я же шучу. Но я тебя не помню.

Позже, когда Саша рассказывала друзьям о нашей первой встрече, она очень артистично гримасничала, изображая меня: выпучивала глаза, приоткрывала свой алый рот, зачем-то еще немного высовывала язык как у слабоумного — это был уже перебор, пожалуй. И еще она говорила: «он мне сразу понравился — такой растерянный и так смешно картавил». А я только и помнил это внезапное «ты», от которого перехватило дыхание.

Наступила та стадия вечеринки, когда все, кто не пил, уже ушли, а пившие впали в вялое полуживотное состояние. Растолкав всех, на топчане валялся Простаков, он лежал на боку и свободной рукой пытался схватить за край одежды кого-то из девушек. Похоже, это была Юля.

Саша, тем временем, опять перешла на «Вы». Так ведь нельзя, так не поступают.

— Сейчас очень хочется фруктового льда. У вас нет с собой?

Я обыскал карманы.

— Дайте тогда, наверное, сигарету. У вас такие тонкие пальцы.

В жизни она оказалась красивее и немного худее, чем на экране. Я люблю пухлых девушек, но даже ее излишняя худоба мне понравилась. Хотя как мне могло не понравится что-нибудь в ней, ведь я любил ее без памяти.

Пыхтя, задыхаясь своим крестьянским здоровьем, Простаков выбежал на балкон и закричал: «Суп! Еще есть суп! Никуда не уйдете без супа».

— Куда мы поедем дальше? — спросила Саша. — Сколько можно торчать здесь? Еще только час ночи.

Кажется, ее друзья свалили. Мы с ней на балконе были одни. Я позвонил другу Мите, у Мити в квартире была бесконечная пати, но сейчас он как назло не брал трубку. Простаков, на излете пьяного куража, достал черно-белую фотографию Маруси и поставил ее на стол, чтоб ужинавшие могли смотреть в грустные глаза Маруси, пока они ели.

Саша, зажав рот рукой, вбежала в уборную. В наступившей вдруг тишине, через струю воды, сильно бившую по дну ванной, было слышно, как Сашу тошнит. Ее рвало очень долго. Комната опустела совсем, пока она была в туалете.

Оставшись один, я снова вспомнил про балерину. Мне захотелось увидеть ее. Раскопав ноутбук Простакова среди пустых пивных банок и пепла, я включил балет «Лебединое озеро». Ролик все никак не хотел включаться. Наконец, я увидел ее на сцене. Балерина прыгала так высоко и так кружилась, что у меня даже заныли икры от ее невероятных прыжков. Она взмахивала рукой так, как будто лебедь махал крылом. У нее выходило даже убедительней, чем у лебедя.

Саша пришла на минутку в кухню, чтобы попить воды, и вернулась обратно. Я спросил, все ли в порядке. Вода остановилась, и после долгой паузы она сказала «Да», почти неслышно.

Выключив, наконец, видео, я открыл дверь. Саша лежала распластанная у унитаза. Юбка ее задралась. Трусы у Саши были кружевные, зеленые, из какого-то плотного материала. Я дал ей воды и стал держать ее волосы, пока ее снова рвало. Я чувствовал что-то вроде просветления — в глазах словно плыли пушистые облака. Волосы ее оказались тяжелыми, я все держал их и думал о том, как мы будем счастливы вместе. Она изгибала спину, страдая всем существом, она рычала.

Одев ее, я стащил Сашу вниз по подъезду. Движение наше было неудобным и долгим. Оливковое пальто сидело странно на ней, как будто я по ошибке взял чужое.

— Ты хороший, — сказала Саша, тщательно вытирая платком рот.

— Мне многие говорят.

По улице летели разорванные афиши цирка, и кто-то кричал: «мороженое, мороженое», — какой-то детский и одинокий голос. Черный от неопрятной жизни пьяница сидел на скамье среди осколков. Я знал, что навсегда запомню и цирк, и осколки, и этого пьяницу. И я в самом деле никогда не забуду их.

— Я не хочу никуда идти, — сказала Саша. Она остановилась, закашлялась и принялась блевать в клумбу. Я гладил ее по спине: «Ничего, ничего».

Мы сидели на лавочке полчаса или час, пока ей не полегчало. Уже был виден рассвет.

В такси она раз пять повторила свой адрес, но я отвез ее к себе. В моей квартире ужасно пахло. Странно, когда я приходил один, никогда не замечал запаха, а стоило прийти с кем-то, сразу же чувствовал. Сестра говорит, что моя квартира пахнет как старая мусорка, и я пропах ей и сам. Я мылся иной раз по два раза в день и часто стирал вещи, но это, наверное, не помогало.

Пол был усыпан сором и книгами, ванна была забита нестиранными носками, мне было стыдно, ужасно стыдно, но я понимал, что слишком слаб, чтобы поддерживать чистоту. Зато на стене гостиной висела очень удачная репродукция Климта. Не обращая внимания ни на что, Саша опять пошла в туалет. Я разделся, посмотрел на себя в зеркало, и остался собой доволен.

— Почему ты раздет? — спросила она, с трудом укладываясь в одежде. Я лег рядом с ней и стал целовать в губы.

— Нет, нет, — шептала она, слабо сопротивляясь. Если б она была здорова, быть может, она бы сопротивлялась сильней, но для той, кто в самом деле этого не хотел, Саша сопротивлялась чересчур слабо. Возможно, она как раз и ждала продолжения, этих женщин черт разберет, но я перестал, в самом деле. Да и чего торопиться, когда впереди жизнь.

— Я люблю тебя, Саша.

— Мне плохо. Мне нужно воды. И почему ты голый? И почему я не узнаю своей квартиры? У меня нет таких ужасающих занавесок.

Уже было совсем светло: я обнял ее и стал засыпать, когда услышал, что она плачет. Она делала это очень тихо, удивительно даже, что меня разбудил ее плач. Я подумал, что она плачет из-за того, что воняет в квартире, и предложил открыть дверь балкона.

— Я не могу так жить, — шептала она. — Каждый день люди, люди, так много людей. «Звезды». Я звоню им, я говорю им, я слушаю их каждый день. Пью антидепрессанты, но они не помогают. Я всегда просыпаюсь в плохом настроении, понимаешь, всегда.

Мне было трудно ее понять. Моя жизнь состояла из тех же вещей, только я писал тексты, а не произносил их в камеру, но при этом я переживал один из лучших периодов в жизни. Мне платили достойно, и я все спускал. Мой принцип — никаких накоплений. Да и стресса особого не было, разве что поначалу. Известные люди, подумаешь. Чем они отличаются от других?

— Ты просто не на своем месте. Надо найти свое, — сказал я, пожав плечами, и снова вспомнил про балерину, все еще танцевавшую у меня в голове.

Саша изливала мне душу. Стала рассказывать про свою мать, которая равнодушна к ней. Мать была режиссером-документалистом, снимала фильмы про детей с различными отклонениями, и Саша подробно пересказала канву одного из фильмов. Потом она стала называть ее «старой дурой». Внутренний голос мне говорил: «Приглядись к этой Саше. Ненормальные отношения с матерью... Склонна к алкоголизму... Грудь не так уж и велика, как мне казалось вначале... Антидепрессанты — очень тревожный симптом...», но я понимал, что это самозащита, что я защищаюсь от настоящей любви, которая изменит мою жизнь бесповоротно. Нет, она идеальна: что слегка ненормальная, так это даже плюс. Женщины со здоровой психикой надоедают.

Проснувшись, она пыталась сбежать незаметно, но не сумела выбраться из квартиры. Было слышно, как она уронила вешалку на ногу и громко ругалась, как не совладала с краном с горячей водой — ругалась из ванной, в коридоре не смогла отыскать ключ, запутавшийся в вещах, побросанных на подзеркальнике. Через десять минут она обреченно вернулась в постель.

— У тебя что, не работает плита? — спросила она.

— Работает, но только одна конфорка.

— Ясно, — она повернулась попой ко мне.

— Хочешь кофе? — спросил я.

— Растворимого?

— Ага.

— Нет.

Она чуть-чуть повозилась и стала спать. С того дня мы больше не расставались.

«Ривердейл»

Пришлось собирать вещи в спешке, и я многое забыл, а книги и вовсе пришлось оставить. Так или иначе, я до отказа забил спортивную сумку. Была малоснежная, но зверски сильная метель, которая за полминуты ходьбы по набережной сорвала шапку, задрала подол пальто и, развязав шарф, насыпала за воротник сухого снега. В Петербурге не было ни одного человека, у кого бы я мог остановиться хотя бы на ночь, и потому пришлось снять номер в мини-отеле. Он назывался «Ривердейл», совсем как район в Бронксе.

Найти его оказалось непросто — не было вывески, по телефону никто не отвечал, хорошо хоть можно было укрыться от непогоды в арке. Чувствуя, как снег превращается в липкую кашицу на спине, я без конца набирал номер телефона ресепшена. Поблизости была клиника для тяжелобольных, на фасаде которой висели рядом икона и орден Ленина. Спустя минут двадцать, когда в телефоне оставался один процент заряда, и казалось, мне суждено навсегда сгинуть в этом жестоком холодном городе, кто-то ответил: «Слушаю».

«Скорее! Код домофона, этаж, дверь!», — выкрикнул я в трубку, но сонный бесполый голос неторопливо разъяснил мне все, и даже повторил по моей просьбе отдельные данные. Я невнимательно слушал из-за того, что никак не мог понять, кто говорит, женщина или мужчина. Склонился к версии, что это мужчина, просто с очень высоким голосом.

Гостиница представляла собой обыкновенную коммуналку, которую отличал разве что столик регистратуры при входе. Коридор, объединенный с кухней, был просторным. Среди обмазанных серой краской стен стоял низкий стол с шахматами. Фигуры были расставлены так, как будто партия была в самом разгаре.

В качестве метрдотеля я ожидал увидеть заспанного и большого медлительного человека с нежным лицом и руками, но меня встретил скуластый худой парень с ежиком черных волос и спрятанной в грязный гипс кистью. Он был похож на новобранца американской армии. Под глазами у него было яркие голубые синяки. Вероятно, я смотрел на них слишком пристально, потому что он неохотно потянулся к полке под зеркалом и надел солнцезащитные очки с круглыми стеклами. Выглядели они очень смешно, но я так и не смог улыбнуться.

— Знаете что, — сказал он, решительно поправляя гипс движением, которым обычно закатывают рукава. Мне на мгновение показалось, что он собрался спустить меня с лестницы, но он неожиданно улыбнулся. — Вам очень повезло.

Голос его стал торжественным, и он выжидающе на меня посмотрел. Я тоже ждал, что будет дальше.

— Дело в том, что «Ривердейл» — это не просто гостиница, не просто место для сна, где люди, знаете ли, тупо лежат и ничем не интересуются, а, я бы это назвал, центр силы.

— Какой силы? — я поставил сумку на пол. В ее складках постепенно подтаивал снег. Сумка была скучная, синяя, матерчатая. Я стащил ее из квартиры бывшей девушки. Сумка эта лежала на антресоли все время, что я жил у нее, и, судя по всему, принадлежала парню, с которым она встречалась до меня.

— Силы, — повторил он с нажимом. — Петербург — это город одиноких людей. Никто ни с кем не общается, не веселится. Как будто всем приказали быть мрачными. А наш отель собирает людей. Конечно, чаще всего богемных — артистов, художников, журналистов. Но, думаю, и вам здесь будет комфортно. Кто-то живет по многу месяцев, кто-то останавливается на пару ночей, но мы все общаемся и получаем от жизни удовольствие... Просто жить — это не про «Ривердейл»! — возвестил он, артистично взмахнув свободной от гипса кистью.

— А я бы хотел просто пожить. Пока не подыщу что-нибудь другое.

Он некоторое время молчал, смотря на меня без радости. Ну это я предполагал, что без радости, глаз его не было видно. Не хотелось быть грубым, поэтому я уточнил: «Просто мне сейчас не до веселья».

В принципе, я даже готов был ему, первому встречному, рассказать, почему мне не до веселья, наверное, мне даже бы полегчало, если бы я выдал всю подноготную этому американскому новобранцу, но никаких комментариев не последовало.

Он несколько путанно объяснил, как пользоваться связкой ключей, после чего они упали мне в руку.

— У вас есть штопор? — спросил я.

Он снял очки, чтобы как следует поглядеть на меня. Глаза у него были светло-карие, почти желтые. Такие бывают у красивых евреек. Потом прошел на кухню и вернулся с хлипким на вид штопором с деревянной ручкой. На ручке были видны вмятины, как будто следы от укусов.

— Ресепшена у нас нет. Если что-то понадобится, звоните. Меня зовут Миша.

Судя по тусклой обрывочности последних фраз, я расстроил его, в самом деле.

Моя комната была ближайшей к ресепшену, которого не было. Это был тонкий ломтик когда-то большой комнаты, нарезанной частей на пять — очень узкая, но с высоким потолком, путь к окну полностью перекрывала кровать, слишком широкая для одного человека. Маленький переносной телевизор стоял на тумбочке прямо у двери и, входя, невозможно было его не стукнуть. Бросив сумку и пальто под ноги, я перелез через кровать и забрался на подоконник. Был установлен стеклопакет, но ледяной воздух все равно дул из какой-то щели. Из номера открывался вид на противоположный дом. Окно в мансарде дома было разбито, и из него вылетали голуби, ввинчиваясь в метель. Я посмотрел на бутылку сухого вина, которую решил захватить в дорогу, но понял, что совсем не хочу напиваться.

До сумерек я просто сидел на подоконнике, а потом забрался под одеяло и погрузился в тяжелый сон с бесцветными обрывочными сновидениями. Я слышал, как кто-то неумело и нервно дергает струны гитары, как кто-то бегает по коридору с непринужденным хохотом, кто-то тихо мычит и переставляет шахматы, наконец, я услышал резко нахлынувшее оживление в коридоре, и вскоре последовал стук в дверь.

Я моментально вскочил и пошел открывать, но нетерпеливые гости успели постучать еще дважды. На пороге стояли веселые и незнакомые мне люди, среди которых я разглядел и метрдотеля Мишу. Лица их были юные, свежие, неприятные — у одного так и вовсе на лице были отвратительного вида маленькие вспотевшие усики, всклокоченные, как пух на подмышках. С ними была только одна девушка, довольно крепкого сложения, со стрижкой каре, напоминавшей парик.

— Обслуживание в номерах, — сказала она хрипловатым голосом, достав коробку белого вина из пакета, который послушно держал парень с усиками.

— Пойдемте пить, — расшифровал он.

Мне удалось отказаться. Я снова забрался на подоконник, перескочив через кровать. Из мансарды напротив все вылетали голуби, и некоторые возвращались назад. Метель прошла, и теперь улица казалась омертвело-недружелюбной, грубо высеченной изо льда. Я уснул прямо на подоконнике, а потом, замерзнув, свалился в постель. В коридоре невыносимо шумели, женский голос пел казацкую песню. Я посмотрел на часы — дело шло к трем утра. Вероятно, это никого особенно не беспокоило, потому что пение продолжалось и даже усиливалось — присоединился второй, высокий мужской голос, который я опознал как Мишин. Спать стало невозможно, и я просто лежал, скрючившись от тоски и холода. Я дрожал. Казалось, они хотят выкурить меня во что бы то ни стало, даже если это будет им стоить драки и визита полиции. Но у меня не было сил противостоять им. Даже просто открыть дверь и попросить не петь или петь потише. Наконец, соседи сверху и снизу стали стучать. Залаяли псы на улице. Постепенно все как-то угомонилось, но я не спал и ворочался до утра.

На следующий день Миша деликатно поскребся в комнату и спросил, нужно ли мне чего-нибудь. Я попросил обыкновенный пустой чай.

— Знаете, это уже перебор, — сказал я, когда он вошел с чашкой.

— Честно говоря, все вышло из-под контроля. Просто у нашей Люси, вы ее видели, трудный период, мы хотели ее подбодрить.

— Отравив мне жизнь? — сказал я и осекся, почувствовав легкие истеричные нотки в голосе.

— Я бы не стал так драматизировать. Мы же не знали, что вы такой... Ну такой самодостаточный. Теперь будем знать, — он примиряюще улыбнулся. Мигнули наглые глаза цвета плохо заваренного чая.

— Это не обязательно, — я вздохнул. Казалось, нет ничего легче, чем сказать в лицо этому «метрдотелю», что я съезжаю, но я выразился витиевато, весь покраснев. — Наверное, в этой ситуации мне лучше съехать.

— Вы заплатили за пять ночей, — тихо сказал метрдотель.

— Я сожалею.

— И я. Мы не возвращаем бронь.

— И что, если я захочу съехать прямо сейчас, вы ничего не вернете?

Он задумался, поковыряв пальцем во рту, и сказал наугад:

— Можем вернуть двадцать пять процентов.

Это было мошенничество. Но, говорю же, я был подавлен. Воевать не было сил.

— Я останусь. Надеюсь, ничего подобного не повторится.

— Я сам в шоке, поверьте мне.

Я хотел было напомнить ему, что он метрдотель, и вместо того, чтобы находиться в шоке, ему следовало принимать меры, и уж во всяком случае не присоединяться к ночному пению.

Хотелось, чтобы он поскорее ушел, и я с тоской поглядел на подоконник. Мне нравился подоконник, и мне нравился вид из окна. Если, устроившись на нем, отгородиться от комнаты шторой, и притвориться, что не существует ничего, кроме меня и этого вида, наступала до некоторой степени гармония.

— Вам нравится вид? Отсюда можно разглядеть Исаакиевский собор, если встать справа на край подоконника.

— Есть риск голову размозжить. Хотя это было бы очень кстати, — я повернулся к нему. — Есенин в свою последнюю ночь в гостинице «Англетер» тоже смотрел на Исаакиевский собор перед тем, как повеситься. Это последнее, что он видел. Представляете, ночь, он болтается и глядит на все эти купола, а потом задыхается.

Метрдотель Миша почесал затылок.

— Послушайте, все не так плохо. Начало скомканное, это бывает, но поверьте, вам тут понравится. Еще не захотите съезжать.

Не дожидаясь его ухода, я лег на кровать и стал смотреть в потолок. Он поднял мое пальто и ловко накинул на крючок вешалки. Вид у него в самом деле стал виноватый, и он предложил сходить за таблетками и кроме того упомянул, что в холодильнике есть водка. После чего резко покинул комнату.

Нужно было побриться, щетина чесалась. Неплохо бы было принять душ. Я сначала решил, что посплю пару часов, но вместо этого встал и вышел из номера.

Оказавшись на кухне, я намеревался налить чаю, но почему-то достал водку. Она была ледяной и лилась в рюмку медленно и тягуче. Миша сразу же оказался тут. Дальше все закрутилось.

Мы спустились в «Маяк», располагавшийся в двух шагах от отеля. «Маяк» был как всегда набит до отвала, но всякий раз был свободен какой-нибудь угол в конце, что было чудесным свойством этого места. Миша рассказывал о себе, непрестанно шутил. Все это не достигало моего сознания, но создавало приятную обволакивающую атмосферу. Кто-то настойчиво ему звонил, и я просил его взять трубку — может быть, это постояльцы, но он только отмахивался рукой: «Никого я сегодня не жду. Глупости».

— Давай по последней, — сказал я.

Миша, сидевший лицом ко входу, вдруг вскочил и замахал руками, как дорожный рабочий, предупреждающий, что проезд закрыт на ремонт. Было так уютно, что не хотелось оборачиваться, но через пару секунд чья-то рука легла на плечо. Прикосновение было нежным, но властным — эти оттенки почувствовались и через свитер. Это была та же девушка с прической каре, напоминавшей парик, певшая ночью казацкие песни. Она улыбнулась большим темногубым ртом и шумно села. Что-то в ее движениях было нарочито уверенным, почти мужским, с этими волосами-париком и высоким ростом, и плечами, чуть шире обыкновенных женских плеч, и я невольно посмотрел ей на шею, ища кадык, но кадыка не было, и когда она оказалась совсем близко, я убедился, что это девушка, и симпатичная, уж не знаю, что меня так смутило в ней.

Острые колени уперлись мне в ноги, и пришлось отодвинуться. Я заметил, что на небольшом экране под потолком показывали программу «Пусть говорят» с Андреем Малаховым. На одном диване сидел сын Игоря Талькова Игорь и певица Азиза. Она смеялась.

— Убили русского поэта, и теперь довольны, — поймав мой взгляд, прокомментировал Миша и продолжил без перехода. — А ты ведь не знаешь, чем Люся зарабатывает на жизнь?

Я промолчал. Она, с деланным смущением кашлянув, предложила еще водки.

— Сама расскажешь? Нет, подожди, давай я, — Миша засуетился, сверкнул глазами. Наверняка он рассказывал эту историю множество раз, но она так будоражила его, что он рассказывал ее как впервые. Воспроизводить его речь, с непрестанными междометиями и смакованием эротических эвфемизмов, нет никакого смысла, так что приведу ее сухой остаток: Люся работала госпожой. Люся унижала людей за их же деньги: заставляла облизывать сиденье унитаза, стегала, топтала каблуками и все прочее. Мне казалось, что, пока продолжался рассказ, я улавливал в глазах Люси искреннее смущение, а может, я просто хотел разглядеть его.

Под столом мы продолжали соприкасаться коленками. Мы были одного роста, но ноги у нее оказались длиннее, сначала я всякий раз старался этого избежать, но потом еще сильней опьянел и перестал убирать ноги.

— Представь себе, засовываю я в него кулак так глубоко, что вижу, как он у него в животе шевелится, — вдруг повеселев, заговорила Люся, и я послушно пытался представить это себе.

— Как это вообще возможно?

— Очень легко, — она пожимала плечами, мы выпивали еще. Водка пилась с легкостью.

Мне хотелось спросить, как же так получилось, что она работает госпожой, и нравится ли ей это занятие, но сформулировать так, чтобы это звучало как обычный светский вопрос о работе, не получалось. Несмотря на обилие выпитого, я много ерзал на стуле и вел себя, наверное, слишком нервно, меня сверх меры беспокоила мысль, что рядом со мной женщина, занимающаяся такими вещами. Еще и этот метрдотель панибратски трогал плечо, и вообще, выглядел так, как будто успешно свел продавца услуг и клиента, и готовится получить комиссию.

Лицо у Люси было простонародно-круглое и красивое, но глаза усталые, насмотревшиеся ужасов человеческого бытия. В голове возникало много вопросов, связанных с ее профессией: сколько она зарабатывает, нравится ли ей работа, что обозначает «урология» в списке БДСМ-услуг, каков собирательный портрет ее клиента, но я удерживался от них во многом и потому, что не питал ко всей этой подноготной особого интереса. В первую очередь хотелось поддержать разговор — она казалась мне милой девушкой. Мне даже стало немного стыдно, что я так эгоистично повел себя прошлым вечером. Людям просто хотелось повеселиться, забыть о проблемах, ведь у них непростая жизнь, да и зла они мне не желали.

— А это даже забавно, — сказал я. — У меня есть в Москве знакомая, которая тоже работает госпожой.

— Вот как, — сказала Люся, скрестив на груди руки.

Это было неправдой. Не знаю, зачем я это сказал. У меня была всего лишь знакомая бисексуалка, у которой была такая подруга, и я слышал историю, как та заставляла какого-то бизнесмена облизывать ей туфли. Еще я откуда-то вспомнил словосочетание «анальная фея». Вдруг захотелось соврать и про подругу «анальную фею», но вместо этого я доложил:

— А еще у меня есть подруга бисексуалка. Можно сказать, лучшая.

Со мной такое случается: сначала говорю, потом думаю — с годами это должно происходить реже, но у меня — только чаще. В тот момент мне непременно хотелось предстать перед Люсей человеком максимально широких взглядов, и я был готов на любой компромисс и ложь. Но вот это часть, про бисексуалку подругу, была излишней.

— Иногда я глупости говорю, не обращай внимания, — решил оправдаться я.

— Знаешь, в чем ваша проблема? — на ее темных губах заиграла слабая жестокая улыбка. Она не стала уточнять, кого включает в себя это «ваша» — весь мужской пол, или людей моего типа, или посетителей бара «Маяк». Вне всяких сомнений, у посетителей бара «Маяк» совместных проблем было множество. — Вот вы признаетесь, что сказали глупость, и думаете, что этим ее отменяете. Назвался скотиной, и как бы перестал ей быть. А скотина остается скотиной, а глупость остается глупостью.

Я только вздохнул и беспомощно огляделся в поисках Миши, но тот куда-то запропастился. Для работницы в сфере сексуальных услуг она вела себя чересчур надменно. Но мне это отчасти нравилось.

— Ты любишь петь? — спросила Люся.

— Не знаю. Но ты, я понял, пение очень любишь. Особенно если ночное.

— Ох, ну прости, — она иронично закатила глаза, но по нервным движениям пальцев и губ я рассудил, что ей в самом деле было слегка неловко. — А ты, наверное, из тех скучных людей, которые никогда не поют и не танцуют, и вообще считают себя лучше других?

— Только некоторых.

Мы вышли на набережную. В темноте казалось, что мы идем мимо горных хребтов, занесенных снегами. Река была освещена, и были видны влюбленные парочки, прогуливавшиеся по замерзшей воде, и мы гадали, какой процент из них проваливается. Несмотря на видимую крепость льда, такой шанс был — ходил слух, что в Неву сливают токсичные отходы. Пройдясь по Фонтанке, мы увидели, как из воды вытаскивают машину. Красный «хендай» сломал чугунное ограждение и упал с моста. При этом мертвых и даже пострадавших нигде не было, как будто машина вылетела в реку сама по себе. Я забеспокоился, куда подевался Миша. Я почему-то стал думать, что Миша был в этой машине, или она сбила его. Люся сказала, что нам нужно выпить по коктейлю «Боярский». Мы проследовали в ближайший бар.

Она достала из сумки помятый альбом и, вырвав листок, стала меня рисовать. Все случилось так быстро и неожиданно, что я понял это, когда она уже заканчивала набросок. Ее карандаш затупился, и она дорисовывала сигаретой, которая сразу же затухала, но Люся поджигала ее опять. Всего это заняло у нее от силы минуту, а с листа на меня смотрел я сам, уставший и недовольный.

— Получилось красиво, — сказал я.

— Это потому что я очень пьяная. Обычно получается кошмар, — Люся махнула бармену, чтобы он повторил коктейль. Карандаш она вплела в волосы, сделав короткую хулиганскую косичку, какая могла быть у Пэппи Длинныйчулок или еще у кого-нибудь. Ее острые вездесущие колени опять впивались в меня под столом. У меня, наверное, уже были синяки на голенях.

Я нервно покашлял, поправил воротник и быстро наклонился, чтобы ее поцеловать. Ее улыбка, казалось, требовала поцелуя.

— Чего это ты делаешь? — спросила Люся, вскинув удивленные мелкие брови. У нее был такой вид, как будто я разделся и стал танцевать голым без всякого повода.

— Это я просто так, — сказал я, покашляв опять и слегка отодвинувшись.

Разговор становился все более откровенным. Люся рассказала свою любовную драму, я рассказал свою. Оказалось, что все развивалось по одному сценарию — страсть, постоянные ссоры, предательство, а потом побег. Мы стали свободны почти одновременно, свободны в той степени, в какой может чувствовать себя свободным человек, совсем недавно порвавший с долгими отношениями.

Когда мы свернули к отелю и по дороге зашли в круглосуточный магазин, я заметил, что продавщица, женщина с тяжелыми, положенными перед собой на стол, как товар, руками, смотрела на нас как-то странно, и охранник тоже косился на нас. Наверняка они знали, что Люся — страпонщица, и думали, что я ее клиент. Эта мысль меня приятно разволновала, и захотелось заставить их еще больше поверить в эту почему-то польстившую мне ложь. Я подошел к продавщице и, опершись на прилавок, посмотрел ей в глаза, чтобы сказать ей что-то шокирующие, но сказал ли — уже не помню.

Очнулся вдвоем с Люсей, в моем номере. Мы сидели на застеленной кровати и играли в «Эрудит». Кажется, я проигрывал.

— А «Боярского» больше нет? — спросил я.

Люся посмотрела на меня уставшим и трезвым взглядом и сказала, что мне нужно составить слово. Я посмотрел на табло, но буквы кружились беспорядочно, отказываясь соединяться.

— Да-да, сейчас, — сказал я перед тем, как упасть мимо подушки.

Я проснулся ближе к вечеру и первое время не шевелился, осторожно прислушиваясь к организму. Меня интересовало в первую очередь не похмелье, а целостность моих отверстий. Я очень живо представил себе кулак госпожи Люси, контуры которого проступали в моем животе, но сразу мысленно отругал себя за эту мысль, ханжескую и слегка трусливую. С кулаком или без, мне хотелось как можно скорее увидеть ее снова.

В дверь постучался Миша и спросил, буду ли я обедать. Он варил куриную лапшу в высокой кастрюле с черным густым налетом. Несмотря на похмелье, я улыбнулся ему.

В коридоре сидел незнакомый мужчина богемной наружности и играл сам с собой в шахматы. На нем были грязноватые, бело-желтые штаны, спутавшиеся волосы облепили лицо сухое и коричневое, как деревяшка. Мимо несколько раз прошли девушки, одна из которых, с пухлым грушевидным лицом и буйными кудрявыми волосами, ни с того ни с сего поцеловала меня в щеку и убежала со счастливым, как у девочки, смехом.

— Он, оказывается, умеет застегивать штаны, — сказала вторая, догоняя ее.

Я посмотрел вниз. Штаны были застегнуты, в самом деле. Я перевел взгляд на Мишу.

— Ну да, ты бегал вчера по этажу со спущенными штанами, — сказал он, флегматично помешивая в кастрюле. Суп был такой пенистый, мутно-белый, как будто Миша растворил в нем несколько кусков мыла. — Я хотел тебя догнать, но не получилось. А потом ты угомонился сам.

Когда мы взялись за суп, Люся вышла из номера в одной футболке, и я почувствовал нежность, плавно накатившуюся на меня. Мелькнула незваная мысль: все-таки интересно, как же люди становятся госпожами. Проститутками — еще можно понять, но превратить в профессию унижение...

Потом мы все, включая мужчину богемной наружности, играли в игру мексиканских заключенных «Уно». Эта игра примитивнее дурака, и играть в нее можно бесконечно. Стол был очень шатким, под одну из ножек подложили пачку салфеток для устойчивости, и, хотя она особо не помогала, никто не замечал неудобства. Я часто выигрывал, и неопрятный мужчина богемной наружности смотрел на меня как-то очень по-доброму из-под старомодных очков, как будто с каждым моим выигрышем он выпивал невидимую рюмочку водки.

Люся предложила сыграть в шахматы, и никто не согласился, кроме меня. Последний раз я играл в шахматы в начальной школе, и с тех пор меня не тянуло к ним, но это был неплохой предлог, чтобы остаться вдвоем с Люсей — обычно зрителей для этой игры не находилось. Она за пару минут оставила меня без ферзя, игра потеряла смысл, но еще долго длилась. Похоже, она растягивала удовольствие. Я поглядывал на ее ноги, такие длинные, крепкие и неуклюжие, они опять касались меня, но, видно, непреднамеренно.

В ней было что-то бесконечно манящее, но и отталкивающее, в любом ее жесте, в любой ее фразе была эта двойственность, она как будто играла со мной. Мне такая игра нравилась. Какая игра мне не нравилась, так это шахматы. Я потерял одного за другим коней. Я чувствовал себя солдатом, ползущим по полю с оторванными ногами под прицелом снайпера.

Этот образ оказался чересчур пугающим, и с трудом удалось переключиться с него на Люсю. Я чувствовал болезненную привязанность, зарождавшуюся во мне. Ощущение это было мучительным и непреодолимым, с годами я научился быстро и безошибочно распознавать его симптомы. Все мои мысли приобрели характер фальшивый и сентиментальный. Я стал думать о том, как вместе с ней перееду в Москву, как она остепенится и будет готовить пельмени, борщи и все в этом духе. Я вспоминал о еще недавно беспечной семейной жизни, хотелось погрузиться опять в нее, я сильно отвык от одиночества. Наверное, на моем лице обосновалось выражение сопливой нежности, потому что она рассмеялась, когда перевела взгляд с доски на меня.

* * *

Я как обычно сидел на подоконнике. Голубей в мансарде не было. За разбитыми окнами угадывалось какое-то движение, но может, это была только фантазия. Не успел я доесть обеденный суп с бутербродами, как опустилась темнота и в соседнем доме вспыхнули окна. Хотя у многих шторы были не занавешены, ничего интересного не происходило — только мальчик в одних трусах скакал по комнате с пультом, воображая, что у него микрофон, а он Фредди Меркьюри. Черная улица казалась оживленной, и я размышлял, стоит ли устроить по ней прогулку, но тут в дверь без стука вошел Миша, вооруженный военным биноклем. Он был в пиджаке и причесан, и снял гипс. Ни слова ни говоря, Миша решительно потеснил меня и уставился на одно из окон, находившееся на пролет выше нашего.

Я ждал. Он осторожно крутил мизинцем колесико, настраивая четкость, и шептал: «Сейчас, сейчас», — впрочем, крутил без особенного азарта, а как доктор, который изучал результат УЗИ, чтобы поставить диагноз.

— Почти ничего не видно, и чего они шторы задергивают, — сказал он.

— Что такое? — спросил я, тоже пытаясь разобрать, что происходит в окне, но без бинокля шансов на это не было. Миша не обращал на меня никакого внимания, и все крутил колесико, облизывая припухшие как от укусов губы, и тогда я не выдержал и забрал бинокль себе.

Там, куда вглядывался метрдотель, происходило ритмичное, очень механистичное движение. Из-за наполовину задернутых штор было не разобрать, что это было — просто какая-то длинная тень качалась из стороны в сторону, но происходившее почему-то очень меня волновало. Движение было равномерным и четким, и казалось, как будто это машут автомобильные дворники или лопасти мельницы.

— Ты будешь его доедать? — спросил Миша про мой бутерброд, который я по рассеянности оставил лежать прямо на подоконнике, без тарелки. Не дождавшись ответа, он засунул его в рот целиком и, отхлебнув с шумом чая, добавил. — Там Люся страпонит одного несчастного человека. Видишь, четко работает, как часы.

— Люся?

«Моя Люся?» — чуть не вырвалось у меня, но я вовремя остановился.

— Там у нее постоянный клиент, Олег, хозяин винного магазина на Лиговке. Называется «Риверсайд». Прикольно, да? Почти как «Ривердейл», ты понял?

Я не поверил ему и тоже стал нервно крутить колесико, и машинально двигался к краю окна, как будто это позволило бы заглянуть за край шторы, где и происходило загадочное движение, тенями которого мы довольствовались.

— Это как у Платона, в «Мифе о пещере», помнишь? — сказал Миша, забирая бинокль. — Мир идей, мир теней этих идей. Кажется, там что-то такое было. И странно, обычно они все-таки не задергиваются, знают, что я буду смотреть. Может, тебя стесняется.

— Кто, Люся? — сказал я внезапно охрипшим, сорвавшимся голосом.

Миша снова не слушал меня, крутил колесико.

— Удивительно, она уже минут двадцать в таком ритме работает. Человек все-таки меняет позу и темп, а Люся... Люся профессионал.

Я снова забрал у него бинокль. Мы выхватывали его друг у друга, а движение в том окне продолжалось, не меняя амплитуды и частоты.

Потом Мише все это наскучило, и он ушел. Я все крутил колесико, так ничего и не разглядев, но с каждой минутой меня наполняло чувство такой гадливости, которой я даже не мог себе представить. В конце концов я отбросил бинокль, задернул штору и вышел в коридор, усевшись за стол не существовавшего ресепшена.

На месте мне не сиделось, я открыл холодильник, достал чей-то ананасовый сок, выпил залпом, не отерев губы, и снова уселся ждать. Повторил эту процедуру еще раз. Собственно говоря, я даже не понимал, чего жду. Хотелось, чтобы Люся передо мной объяснилась, чтобы она как-то облекла все случившееся в слова. Мне всегда нужно как следует проговорить сложные для восприятия вещи. Но когда на лестнице раздался стук каблуков, голова закружилось, и подступила тошнота, я бросился в комнату. Нужно было сейчас же съезжать, не медля ни единой секунды. Даже сбор вещей, хотя они и так почти в полном составе лежали в сумке, показался затруднительным, лишним делом. Я постучал в дверь к Мише. На лестнице снова раздался стук каблуков. Я готов был и броситься из окна, только бы не встретиться с Люсей. Я чувствовал, что физически не смогу этого перенести. Миша долго не открывал, но наконец открыл, такой же причесанный и парадный. Я сказал ему, что съезжаю и сунул ключ. В глазах его смешивались недоумение и тоска, он смотрел на ключ, как будто я принес ему мертвую птичку. Миша, конечно, ничего не понимал. Он никогда не связал бы сцены с биноклем с моим отъездом. И это было разумно. Я ведь даже толком ничего и не видел. Впрочем, оттого, что не видел, а домысливал сам, было только вдвойне хуже. Спускаясь по лестнице, я думал о том, что буду жалеть об этом отъезде, но ничего, совсем ничего не мог с этим поделать. Я ненавидел ее, ненавидел отель, ненавидел самого странного метрдотеля Мишу.

Статуи на старых домах напоминали призраков, белые голуби — тоже, всюду хлюпала черно-серая грязь, сновали бомжи, и, приближаясь к вокзалу, я и о Петербурге подумал с ненавистью — хотелось как можно скорее покинуть этот город призраков и извращенцев. Как же все в нем опротивело, до дрожи. Когда я оказался в купе, то сразу задернул шторы. Только одна мысль утешала меня — спустя несколько беспокойных месяцев я возвращался в Москву, в мой любимый родной город.

Светлая полоса

Лиля решила собрать вещи в последний момент, как я и думал. Уезжать через двадцать минут, а чемодан пустой, и она только теперь вышла из ванной, со странным блеском в глазах и повеселевшая.

Таксист прибыл раньше времени и уже успел позвонить. Я выглянул посмотреть на машину в окно и сразу увидел желтое пятно среди серой улицы, серого неба и серых домов. Эту серость еще окроплял серый снег, слабый и непрерывный. Было уже начало апреля, а серость все не заканчивалась, серость Москвы, казалось, была бесконечной, но скоро мы из нее вырвемся.

Лиля с детским невинным любопытством заглянула через мое плечо и бесшумно ушла в комнату. Лиля — мягкие черные волосы, поэтическая бледность, тонкие черты лица. Так и хочется ей пририсовать черную шляпку, черную вуаль, длинные шелковые перчатки и прочую вульгарную атрибутику, почему-то очень ей подходящую. Губы у нее тонкие и бескровные, но она покусывает их с такой страстью, что понимаешь сразу — нет и не может быть более соблазнительных губ.

Заметив мою нервозность, она обронила небрежным тоном: «Такси подождет». Эта самая обыкновенная фраза подействовала на меня моментально, как седативный укол, но всего на несколько секунд, а потом тревога, усилившись многократно, накатила опять, когда я увидел, как она медленно подошла к чемодану, провела пальчиком по кремовой шершавой поверхности и вдруг с яростью хлопнула крышкой, как будто из глубины чемодана ей прокричали оскорбительные слова.

Перед поездками я всегда слишком волнуюсь: думаю о том, что случится авария, или по соседству окажется отморозок, который отравит все путешествие. Или ребенок будет орать. И что там, где я окажусь, случится что-нибудь непредвиденное, чего я даже не мог бы вообразить, сидя здесь.

— Тебе нужна дорожка, — сказала Лиля, отвернувшись и приспустив халат с острых плеч. Она по-прежнему не торопилась. Оставалось десять минут.

— Мы же договорились.

— Ты слишком переживаешь. И я очень переживаю. Последняя маленькая дорожечка ждет тебя на стиралочке, — просюсюкав это с притворной нежностью, она добавила. — Не оставлять же.

Дорожка, узкая и тонкая, напомнившая о ее губах, ждала на круглом зеркальце, вместе со скрученной долларовой купюрой. Я достал из серванта бутылку виски, налил в хрустальный стакан. Слышались тихие и отчетливые удары колоколов в Воскресенском храме: пробило двенадцать часов. Нос зачесался, внутри обожгло — все из-за того, что у меня искривленная носовая перегородка. Голова слегка закружилась, и в глазах как будто прибавили яркости.

Выйдя из ванной, я увидел, как сверху стопки прочих пляжных вещей упала соломенная широкополая шляпа с красной лентой. Я даже не знал, что она есть у Лили.

— Ну вот видишь, так же гораздо лучше, — она поцеловала меня, смотря в сторону. Лиля вообще никогда не смотрит в глаза, и разговаривает так, что даже когда вы одни, нельзя с уверенностью сказать, что она разговаривает с тобой, а не с кем-то другим, невидимым. Лиля говорила со мной в этой странной манере почти всегда. И еще всегда скакала с одной на другую тему, начинала рассказывать одну историю, продолжала второй, заканчивала десятой, попутно еще и спутав все имена и названия. Это должно было раздражать, но почему-то не раздражало.

Раньше я был очень нетерпелив и незрел в вопросах любви, и считал, что мне нужна совершенная девушка. Лодыжки чуть толще, чем нужно, родинка там, где не нужна, или голос чересчур странный, низкий — и я моментально делался безразличным, но в Лиле было то, что заставляло со всем мириться, сразу и навсегда.

* * *

Самолет долго не шел на взлет из-за погодных условий, а когда набрал высоту, Лиля сунула руку в лифчик и достала пакет с кокаином, спокойно положив на откидной столик перед собой, как будто это были обычные успокоительные таблетки. Я в полсекунды пришел в себя, хотя до этого пребывал в весело-рассеянном состоянии.

— Ты чего творишь, сука? — прошептал я не своим голосом, чувствуя, что в голове все бурлит и закипает, как в мультиварке. Так можно и инсульт схватить. Она улыбнулась одними глазами, довольная моим выражением лица, которое наверняка представляло собой смесь страха и злобы.

— Лучше сядь так, чтобы меня не было видно. Подайся немного вперед.

— Вы пристегнулись? — к нам приблизилась стюардесса, остановившись у самого столика. Легкая дрожь пробежала по позвоночнику и стихла где-то вверху.

— О да, — ответила Лиля, изогнув спину и наглядно продемонстрировав застегнутый на ремень живот. Она сделала это так эротично, и их лица были так близко друг к другу, что я даже удивился, как это стюардесса не нагнулась, чтобы поцеловать Лилю. Почти в каждом движении Лили было что-то, что возбуждающе действовало и на мужчин, и женщин. В особенности когда она ела — это был как порнофильм, который включили посередине застолья. Даже самые наглые смущенно отводили глаза.

Стюардесса прошла дальше, а Лиля разжала кулачок, в котором успела упрятать пакетик.

— Выкинь немедленно, — сказал я. — В унитаз или куда угодно.

— Выкинуть пятнадцать косарей? Ты заболел, милый?

— Он же тебе бесплатно достался от бородатого гомика.

— Не называй его так.

— Спусти порошок в унитаз, я прошу тебя.

— Перестань говорить глупости, конечно, ничего я спускать не стану.

Я попытался схватить пакетик, но она предвидела это и успела снова сжать его в кулачке. Теперь вырвать его незаметно было почти невозможно. Но я все же попытался, и произошла короткая и почти бесшумная борьба, в результате которой она укусила меня за руку. Рядом с нами сидела женщина с двумя детьми. Раньше она время от времени на нас поглядывала, а теперь смотрела совершенно открыто, упрямо, не отводя хитрых глаз.

— Соберись, котик. Нам просто нужно вынюхать все до приземления. Это не так уж сложно.

— Я не буду, я же не сумасшедший.

— Тогда прикрой меня своим могучим плечом, дорогой. Видишь, как эта чокнутая таращится?

— А нельзя сделать это в туалете, а не у всех под носом? — зашептал я ей в самое ухо, а она чуть придвинулась, и я невольно коснулся губами ее лица.

— Там очень сильная качка, и все такое грязное, я не могу, — она захлопала глазами, опять дурачась.

Несколько раз глубоко вздохнув, я чуть успокоился. Я понял, что и мне бы не помешала одна маленькая хорошая дорожка, иначе можно вообще свихнуться. Дождавшись своей очереди, я прошел в туалет с тем, что оставалось. Дорожка получилась толстая и неопрятная, и она не доставила мне ни малейшей радости.

В самолете все спали, и Лиля, разгоряченная, страстная, порывалась сделать минет, мы ругались и целовались, а оставшуюся часть полета смотрели трехчасовой фильм про вампиров.

* * *

Солнечным ранним утром мы приземлились в аэропорту Саньи. Хотя всюду были пальмы, и южный воздух врывался через раскрытую дверь, и форма китайских пограничников была такой экзотической, светлой, — лица у них были такие же скучно-мрачные, как у обитателей худших российских присутственных учреждений.

Оказалось, нужно сфотографироваться и заполнить анкеты на маленьких желтых бумажках, чтобы получить визу. Ручек на всех не хватало. Мы ждали своей очереди, привалившись друг к другу. Нужно было бегать и суетиться, отвоевывая по отдельности ручку или хотя бы огрызок карандаша, анкету, русскоговорящего гида, чтоб перевел вопросы, и ко всему этому мы оказались не готовы.

Впереди был виден автобус с затемненными стеклами, в котором наверняка во всю мощь работал кондиционер, но до автобуса были рамки. Не факт, что нам суждено было их пройти. Я думал о том, какое нас может ждать наказание согласно китайским законам — смертная казнь или все же пожизненное заключение. Уверенности в том, что Лиля избавилась от всего порошка, не было, но и сил, чтобы переживать — тоже.

На багажной ленте никак не появлялся наш чемодан. Уже все получили свои, и лента вращалась впустую. Вся группа туристов ждала нас. Наконец, к нам приблизился гид и показал в сторону служебного помещения. За столом сидел пограничник с костлявым лицом и черными вздернутыми бровями. Двое других, полноватых и вполне добродушных на вид, стояли по бокам. Наш чемодан, распахнутый на столе, казался чужим и незнакомым. Может, удастся прикинуться, что мы его и не знаем?

Я посмотрел на Лилю — ее лицо ничего не выражало. В ответ на мой взгляд она небрежно потерла блестящий лоб сухой сложенной вчетверо салфеткой. К горлу подступил ком, и ноги сделались очень слабыми, слегка надломились, и показалось, что я сейчас просто обрушусь на пол, как мешок, под весом сломавшейся подпорки.

— Что случилось? — спросил я.

Пограничник, покопавшись среди вещей длинной неумелой рукой-ковшом, выудил наконец маленькую бутылочку. Это была жидкость для линз. Через пару минут мы получили наш чемодан обратно.

* * *

— Все китайцы дебилы. Они не читают книг, поэтому и не знают, что у людей бывают проблемы со зрением, — сказала Лиля, когда мы шли по салону автобуса, чтобы занять последние места в конце.

Вентилятор хлопал над головой, автобус плавно поворачивал на крутых поворотах, и тонкая полоса моря, бледно-бирюзовая, призрачная, то пропадала, то появлялась опять, и тянула к себе мучительно.

Лиля каким-то образом уже успела чуть загореть, и я одновременно думал о том, что ей не пойдет загар, и что люблю ее. Она разлепила губы, я поцеловал ее, и нам стало липко и сладко, как будто мы испачкались в растаявшем мороженом. Лиля тихо вздыхала, вздымалась бледная грудь, и, поцеловав ее в ухо, я убрал локон волос и сказал что-то ласковое. Я подумал, что это все еще правда — я очень сильно ее люблю. Положив голые ноги мне на колени и откинувшись головой на стекло, она смотрела на меня с интересом. Наши пальцы тесно переплелись, и она то сжимала, то разжимала их, как будто в такт бьющемуся сердцу.

Китайский гид с мультяшными утиными губами, не похожий на азиата ничем, кроме разреза глаз, сообщил нам, что он певец, и спел с раздражающим акцентом какую-то русскую песню, узнаваемую с первого слова — что-то вроде «Катюши», или «Клёна зеленого», я сразу забыл о ней. Лиля негромко подпевала ему и смеялась.

Я надеялся, что мы сможем сразу сходить в душ и уснуть на свежей постели, но до заселения было еще два часа, и пришлось идти обедать, оставив вещи у регистратуры.

Рядом с отелем было два кафе — в одном играло «Русское радио», и был борщ, стоивший шестьдесят юаней, то есть примерно триста рублей, а в соседнем кафе было тихо, и доносился шум волн, и можно было заказать огромную, почти кастрюлю лапши за двадцать юаней. Мы взяли ее, а еще темного местного пива. Лапша была вкусная, пиво холодное и тоже вкусное.

Мы спустились к воде, взявшись за руки. С каждым шагом нарастал трепет, детская ни с чем не сравнимая радость, и я жалел, что мы не догадались достать купальники. Пляж был пустым, море — прозрачным и мелким, и небо, тоже прозрачное, висело над головой.

Волны, аккуратно лизавшие стопы, неожиданно встрепенулись и окатили до пояса. Лиля, взглянув на меня своим любимым лукавым взглядом, вдруг бросилась в воду, широкими, размашистыми шагами пошла вперед. Когда вода поднялась ей до ребер, нырнула с головой, пенная голубоватая волна захватила ее, она пропала на пару секунд, вынырнула совершенно счастливая, во вспухших и налипших на тело вещах, смахнула со лба длинные волосы, похожие на черные плети. Она позвала к себе, но я остался на берегу. Мне хотелось нырнуть, но я подумал, что будет неприятно стоять и мерзнуть в мокрых вещах, и что я буду чувствовать себя глупо перед метрдотелем. Она снова нырнула, забыв обо мне, и мне оставалось ждать и растерянно улыбаться.

Отель был довольно ветхий, с плохо заретушированными старческими отметинами, сыпалась штукатурка, кондиционер работал только на самом сильном режиме, чайки над нашим балконом возились в гнезде.

Она лежала, запутавшись в простынях, голая, мокрая, после душа, и от ее волос все еще пахло морем. Морем тянуло и с балкона, запахи их соединялись, и казалось, что Лиля тоже часть этой большой прозрачной воды, шевелящейся лениво и ласково. Но со мной она была холодна, она не повернулась ко мне и даже не пошевелилась, когда я обнял ее. Спустившись ниже, я уловил телесные запахи, и понял, что Лиля плохо помылась, только смочила тело.

Я вышел на балкон с уже согревшимся пивом и медленно пил его, усевшись на белый пластиковый стул, какие обычно стоят у лотков с шавермой. Никак не удавалось прийти в себя, голова была ватная, мысли текли медленно, с трудом просачиваясь через вату.

Когда стемнело, мы спустились поужинать. В меню того же кафе обнаружилась водка, стоившая дешевле пива. Это вселило в нас некоторый оптимизм, и мы взяли сто грамм на пробу, но с трудом одолели их. Водка была хуже бензина.

Мы молчали, глядя в окно. Было видно, как пузатые китайские дети, которые тоже молчали и молча прыгали в освещенный круглый бассейн.

Поднявшись в номер, занялись любовью, холодной, быстрой, бесчувственной. Холодными были простыни, холодной была она, и мелькнула мысль, что нужно было взять с собой и теплые вещи. По заправленному пододеяльнику полз крупный жук, но нас обоих это не очень заботило. Она по-прежнему не говорила со мной, и мне не хотелось настаивать.

* * *

Постепенно все вроде бы стало входить в норму. В Москве я с огромным трудом вставал в десять утра, чтобы успеть на работу, здесь же без будильника просыпался в восемь. Мы хорошо завтракали, и даже не пили пиво с утра, долго загорали и долго плавали, долго читали каждый свою книгу, и уходили, когда солнце припекало так, что уже нельзя было оставаться даже в тени. Туристов нашего возраста было мало, и мы не общались ни с кем, кроме разносчицы кокосов и официантов в столовой. Губы у Лили всегда становились очень белыми от кокосового молока.

Когда солнце закатывалось, по всему берегу зажигались голубые и розовые фонари. Местные готовили на мангалах морепродукты. Мы ходили туда каждый вечер — коктейли, кальмары и рыба с нежной бескостной плотью, и черные горы волн, и воздушные змеи. В один из вечеров, прогуливаясь по ночному пляжу, я потащил ее в редкие заросли. Сбросил с себя одежду и, постелив на холодный песок, положил на одежду Лилю. Всего за пару минут, состоявших из беспрерывных быстрых толчков, она исцарапала мне всю спину. Я кончил в песок. Мысль, что часть меня останется на этом красивом берегу навсегда, мне понравилась. Это гораздо лучше, чем бросать монетку в фонтан, чтобы вернуться. Не одеваясь, мы лежали на спинах. Облака висели так низко, что их можно было потрогать. Лицо само собой улыбалось, было так хорошо, было безумно хорошо, лучше и быть не может.

Казалось, что никаких помех нет между нами, помех, преследовавших нас в Москве на каждом шагу. Не было ничего, кроме нас и волн, бесконечно на нас накатывавших, были огромные пространства тишины, которые можно было заполнять и заполнять словами, но нам не хотелось их произносить. Наверное, все было идеально и так, но не покидало почти не ощутимое беспокойство, которое я списывал на общую тревожность, всегда сопровождавшую меня, когда я был далеко от дома. Нам как будто мешало что-то вроде невидимой занавески, которую очень легко сдвинуть, но вот где ее край, понять не получалось.

В один из дней мы решили взять велосипеды и прокатиться до городской части. Она располагалась недалеко, машин было мало, медленно угасал один из самых нежарких дней, так что все обещало приятную прогулку. Но по глупости я не надел подходящей обуви, сев на велосипед в резиновых сланцах, и на первом же спуске, споткнувшись о бугорок, я полетел вниз, остановив полет голой ступней, сорвал кожу до мяса с пальцев и изодрал колени. Асфальт стал покрываться быстро стекавшей кровью, я смотрел на нее и чесал голову, думая, как поступить. Лиля достала из сумочки стограммовую бутылку местной отвратной водки (когда она успела купить?), и на виду у всех стала поливать рану. Со всех сторон набежала толпа китайцев, в изумлении уставившихся на нас. Я смотрел на их маленькие круглые головы — в основном это были пенсионеры. Никогда я не видел у китайцев таких больших глаз. Они что-то тараторили, а Лиля так и продолжала поливать мою ногу с разных сторон, не обращая на них внимания. Выбежал метрдотель, схватил оба велосипеда и сказал, что больше нам их никогда не выдаст. Он говорил это не зло, а виновато улыбаясь.

Мы пошли в городскую часть пешком. Дул слабый и теплый ветер, и я думал о том, как бы приятно он обдувал лицо, если бы мы скатывались на велосипедах. Спуск был не слишком крутым, так что можно было бы не крутить педали, но и не притормаживать слишком часто. Кончился пустынный участок, и начались рыночные ряды с еще живыми рыбами в морской воде, сырыми морскими гадами, нанизанными на палочки, с жемчугом и халатами. Лиля с любопытством глядела на это все и, задерживаясь у прилавков, торговалась. Мухи садились на мои раны, и я занят был большей частью тем, что отгонял их.

Стемнело резко, как лампу выключили, и, пройдя еще немного, мы сели поужинать в открытом кафе. В то время как я ел что-то маслянистое и трудноопределимое, к нам подошел мальчик с букетами. Поначалу он вел себя деликатно, но, когда я отмахнулся от него, стал нагло толкать в спину, хватать за руку и стучать по голове. Я просто не понимал, что делать.

— Купи, купи, — настаивал он на чистом русском. Я не покупал. Лиля смотрела на нас с печалью.

— Пошел отсюда, мальчик, — говорил я ему. Хотелось не вставая пнуть этого маленького мерзавца ногой в живот — клянусь, я бы так и поступил, если бы не боялся общественного порицания. Наконец, его выпроводил официант.

— Мог бы купить букет, — не глядя на меня, равнодушно проговорила Лиля.

— Это дело принципа, — ответил я, потянувшись за счетом. Уши мои пылали.

Обратно мы решили идти не вдоль берега, а через жилой массив, представлявший из себя одиноко торчащие высотки, казавшиеся заброшенными. Вокруг было очень темно, но чувства опасности не было.

— Китайчата такие смешные и милые, ты видел, какие у них большие глаза? — спросила Лиля.

— Очень милые, да.

— Нет, правда. Я бы даже усыновила себе одного. Ну, или украла.

Хотелось сказать ей что-нибудь грубое, но я удержался. Было немного обидно из-за того, что она не интересовалась моей ногой. Пусть она и совсем не беспокоила.

Ощущалась близость воды, хотя мы шли в противоположную от моря сторону. На обочине я заметил подсвеченную вывеску на трех языках, китайском, английском и русском. Подозреваю, что на всех языках она гласила одно и то же — «Мост в аварийном состоянии. Проход запрещен». Метров через пятьдесят — еще одна, а потом еще, а когда кончилась асфальтированная дорога, и тропа пошла резко вниз, через высокие кусты, которые я окрестил для себя бамбуком, стал виден и сам мост, перекинутый через широкое озеро. Такие древние мосты обычно показывают в голливудских фильмах про джунгли, и главные герои с трудом преодолевают их, а второстепенные погибают при обрушении.

— Наверное, где-нибудь здесь есть обход.

— Никакого обхода нет, — сказала Лиля. Она еще не встала на доски, но те уже начинали поскрипывать. — Понятно же, что тут только одна дорога. Либо так, либо придется возвращаться к берегу и пилить потом часа два или даже дольше.

— Ты что, не видела тех табличек?

— Не обращай внимания. Сразу видно, что здесь все время ходят.

— Да с чего ты взяла? По нему уже при Мао никто не ходил, наверное.

— Увидимся на том берегу, — Лиля вскочила на мост и пошла своей обыкновенной прогулочной походкой, едва касаясь пальцами поручней.

— Тебе хорошо, ты же легкая, — крикнул я вслед. Я надеялся, что она меня не услышит.

Спина ее стремительно удалялась, от волнения перед глазами все поплыло, я понимал, что нужно идти за ней, но мост казался уж больно непрочным. До воды было метров двадцать, никак не меньше, она плескалась где-то далеко внизу, и, судя по всему, озеро было мелким. Я все-таки сделал шаг, и доска издала такой отчаянный скрип, что я тут же убрал ногу. Лиля тем временем уже перевалила за середину. Мост хрустел и качался под ней.

— Жди меня там! — крикнул я и быстрым шагом пошел сквозь заросли. Твердые костяные стебли били по плечам и по голове. Я чувствовал себя еще хуже, чем в забегаловке с тем нахальным китайским мальчиком. Но все же я понимал, что поступаю рационально, что Лиля здесь неправа. Это была бы слишком глупая смерть. Я уже видел начало заметки в одной из литературных газет: «малоизвестный писатель погиб на курорте, решив срезать путь до отеля». Великие люди не умирают таким образом. Так умирают только обладатели премии Дарвина. А мне нужно написать по меньшей мере еще три книги. Нет, как минимум пять или даже шесть, чтобы хватило хотя бы на миниатюрное собрание сочинений.

Обходной путь был очень долгим. Вдалеке мягко светили огни, я видел красноватый бок нашего отеля, а в кустах раздавалось загадочное шуршание. Это сочетание тревожности и уюта мне нравилось. Намного приятнее было бы идти по этой тропе с Лилей. И почему ей обязательно нужно ввязываться в приключения?

Я подумал о том, что когда мы только стали встречаться с ней, окажись мы перед таким мостом, я сразу прыгнул бы на него, чтобы произвести впечатление. И, конечно, прошел бы его до конца. Студентом я хвастался перед одногруппницей, что смогу перебежать МКАД. И в итоге перебежал. Машины сигналили, проносясь совсем рядом. Удивительно, что меня не сбили. Наверное, такое бывает у всех — сначала геройствуешь, потом успокаиваешься. Да и зачем искать драмы на ровном месте, ведь жизнь и так состоит из драм.

— Я прав, а она не права, — сказал я вслух, для верности.

Обходить пришлось дольше, чем я предполагал и, наконец, удалось выйти на трассу. На узкой обочине висел щит: «Осторожно! Опасная зона». Похоже, безопасных путей здесь все равно не было.

Я перешел на бег. Вокруг была такая тишина, что мой топот звучал на всю улицу. Нырнув опять в заросли, я вышел на противоположную сторону моста, но Лили, конечно, не было. В номере — тоже никого, но ключ все равно был только один, и у меня в кармане. Начиная всерьез волноваться, я спустился к метрдотелю, отнявшему у нас велосипеды. Он косился на мою ногу. Свежая корка разорвалась, и кровь опять текла по ноге, капая на пол. Мне сделалось неудобно, я переставил ногу с ковра на голую плитку.

— Did you see... my girl? Short... with dark hair? — спросил я, но, кажется, метрдотель понимал английский еще меньше русского.

— Нет, нет, нет, — замахал он руками и, вытаращив глаза, уставился куда-то в сторону моря, как будто увидел привидение. Я проводил его взгляд. На улице было пусто.

Задыхаясь, я побежал опять к мосту, по дороге снова грохнувшись на асфальт, на этот раз разодрав ладони. Навстречу ехал велорикша, сверкая длинными худыми ногами.

— Dark-haired girl! Short! Haven’t see? — Прокричал я ему. Он остановился и захлопал глазами.

Я включил в телефоне фонарь и стал светить на ступеньки. Сердце замерло, ступени скрипели, хотя никто по ним не ступал, где-то вдали хихикали.

— Лиля! — заорал я, вглядываюсь во тьму. Я встал на мост и, двигаясь потихоньку вперед, продолжал светить. Мост трясся подо мной, как организм, живой и слабый.

В многоэтажке, казавшейся вымершей, вспыхнул свет. Даже пес где-то залаял, хотя я не видел здесь ни одного пса. Вдруг одна из досок хрустнула, и нога на полметра ушла под мост. Вся конструкция пошла ходуном, и телефон плюхнулся в воду.

Я опять закричал. Сзади тоже заголосили — опять кучка китайских зевак. Помогать они не торопились. Весь в крови и грязи я прошел мимо них, по пути проломив еще ступеньку.

Все это время Лиля сидела в баре одна. Она пила ужасную местную водку, ничем не закусывая. Дольки лимона лежали нетронутыми перед ней. Китайский бармен испуганно посматривал на нее, забившись в угол. Лиля курила, сидя под наклейкой с перечеркнутой сигаретой. Я молча сел возле нее и заказал пива. Приятно пить прохладное пиво, когда все лицо в грязи и поту.

— У тебя опять кровь повсюду, — сказала она. По телевизору показывали местное шоу наподобие «Voice». Оно ничем не отличалось от нашего или британского, только участники почему-то все время смеялись.

— Да, — сказал я, подвигая к себе кружку. Всё-таки загар был ей очень к лицу.

Я взял ее за руку, и она слабо пошевелила пальцами в моей руке, не вырываясь, но и не подаваясь навстречу. Мы делали вид, будто смотрим это китайское шоу, чтобы снова не разговаривать. У меня возникло ясное чувство случившейся катастрофы — она все время было передо мной, только я упорно не хотел обращать внимания. Будь я внимательней, мог бы точно понять, когда случилось это необратимое, страшное — ясно, что где-то в дороге, после того, как мы сели в такси и до того, как она не раздевшись нырнула в воду. Или, возможно, как раз в тот самый момент, когда она так странно посмотрела на меня, ждущего на берегу, из моря.

Скоро должно было рассветать, и на улице впервые стало холодновато. Мы поднялись в номер, я толкнул ее на кровать и навалился, торопливо расстегивая штаны, хотя ни мне, ни ей ничего не хотелось. Она не шевелилась, глядела в сторону, в то время как я качал изо всех сил. На глазах у меня выступили слезы, я качал все сильней и сильней, распаляясь, кровать заскрипела, и мне захотелось ее сломать, но из этого ничего не вышло. Она лежала, не издавая звуков, но когда я кончил в нее, мягко прижала к себе и прошептала в ухо: «Я...», — потом, словно испугавшись такого решительного местоимения, добавила едва слышно — «просто...», — и замолчала, не договорив.

* * *

Перед отлетом мы искупались. Вода была мягкой и очень прозрачной. Солнце сияло так сильно, как ни в один из предыдущих дней. Я купался недолго, потому что мелкие рыбки, возможно, пираньи, кусали меня, привлеченные кровью.

— Вытряхни воду из ушей, — сказала Лиля так, как будто это было идиоматическое выражение, вроде «сними розовые очки». — А то когда будем взлетать, перепонки лопнут. Тогда на тебе живого места не останется вообще ни одного.

Я улыбнулся. Казалось, живых мест на мне и так давно не осталось.

Мы молча собрались, молча слушали гида, который был обижен на нас из-за того, что мы не съездили ни на одну экскурсию.

Полет предстоял долгий, с пересадкой в Шанхае. От одного до другого рейса не меньше 6 часов. Нахождение в воздухе было для меня ненавистно, я не мог ни спать, ни читать, поэтому когда Лиля сказала, что идет в аптеку, я попросил ее взять снотворного. Она сказала, что уже взяла, а теперь выяснилось, что никакого снотворного не было. Она мне соврала, легко и без всякой на то причины. Меня, конечно, это слегка вывело из себя, и я наговорил ей обидных слов, пока мы поднимались по трапу. В самом деле, почему она решает за меня все: перевозить ли наркотики через границу, умирать ли глупейшей смертью на подвесном мосту, спать или бодрствовать в самолете. Почему-то последнее в этом ряду особенно раздражало.

Весь полет до Шанхая я смотрел сериал «Mad man» с китайскими субтитрами, а потом мы просто бродили в огромном аэропорту, поели и поменяли немного денег. Лиля выглядела усталой, глаза и губы были слипшимися, волосы отливали коричневым, локоны падали на лицо и свисали, и она не поправляла их. Вид у нее был по-настоящему жалкий, совсем неприкаянный, лицо стало напоминать собачью мордочку.

Я изучал это лицо, в котором вроде бы помнил наизусть все, до самой мелкой черты, но теперь не узнавал его. Из глаз пропало темное сияние, воронкой затягивавшее в себя — теперь это были обыкновенные глаза, болотно-карие. Она не кусала губ, которые совсем побелели и будто сошли с лица, истерлись. Любимая нежная белая шея приобрела пергаментный цвет. Передо мной была просто слегка раздраженная женщина, которой хочется спать. И она глядела на меня без всякой симпатии.

А потом она начала громко плакать. Просто сидела и плакала рядом со мной, как будто нет еще ста человек рядом. Пухлая пожилая китаянка дала ей платок и начала о чем-то тихонько спрашивать, Лиля только мотала головой. Она сходила в туалет и умылась. Я подумал, что все-таки нужно ее утешить, но какая-то злая тупость владела мной, и я сидел весь полет, как вкопанный, с окаменевшим от ненависти выражением.

Пока ждали багажа, Лиля опять разревелась. Слезы, сопли, все это было гадко. Глаза у нее стали очень красными, все в прожилках, даже не верилось, что столько влаги можно выжать из них. Нас встретил тот же таксист, что и отвозил: «Вот это встреча», — обрадовался он, а мы ничего не ответили. Я посмотрел на него уныло, и он понимающе улыбнулся мне. Страшно представить, сколько пар расстается на отдыхе. Сколько расставшихся пар он забирал. Наверняка случались и бурные сцены. Такого водилу ничем не проймешь, даже если бы я достал пистолет и раскроил ей череп.

Когда я подумал об этом, Лиля положила голову мне на плечо. При езде ее маленькая уставшая голова покачивалась беспомощно и легко, как пластиковая игрушка.

Она уснула, а следом за ней и я. Когда нас разбудил водитель, я понял, что он наверняка нас еще погонял по кругу, чтоб накрутить счетчик.

Мы с трудом доползли до кровати, не расстелив ее и не раздевшись. В переплетении тряпок и простыней я нащупал влажное и горячее, в этом сопящем, полуживом существе, обнял и поцеловал несколько раз, нежно, она ответила мне с такой же слабой нежностью, не просыпаясь.

— Прости. Я очень тебя люблю, — все так же, не просыпаясь, шепнула она.

И я обнял ее изо всех сил, так, что ей стало больно. И сказал ей: «Хорошо, что мы дома».

Родинка

Цеханский сел на диван, пошарил рукой по полу, но ничего не нашел. Тогда со стариковским кряхтением он потянулся к столику и поочередно достал и установил у себя на груди стеклянный стакан с остатками бальзама, пачку французского «Голуаза» со скорбной надписью «Fumer tue» и почерневшую плоскую пепельницу, в которую он тушил бычки еще школьником. Грудь у Цеханского была узкая и безволосая. Тщательно и с трудом расставив на ней все предметы, он вспомнил, что забыл про зажигалку, беззвучно выругался, снял их с себя, снова потянулся к столику и тут заметил, что экран его телефона засветился от нового сообщения.

«Малышонок», — прочитал он. Там было только одно слово.

Цеханский какое-то время просто смотрел на экран, на это сообщение, с незажженной сигаретой в губах, едва слышно постукивая большим пальцем посередине экрана. Потом решился и написал быстро: «Привет, бабенка».

Так они называли друг друга: она его — малышонок, он ее — бабенка. Цеханский не был уверен, что слово «малышонок» ему подходит — по правде, оно ни капли не подходило Цеханскому, писателю с изношенной и больной душой и набухшими синеватыми синяками вокруг глаз. А что до «бабенки», то для нее это слово было как влитое — маленькая, ладная, круглолицая и улыбчивая, она была настоящей его бабенкой.

«Поболтаем по скайпу?» — написала она.

«Ладно. У тебя камера так и не заработала?»

«Она и не сломана. Просто я не хочу. Тут так странно падает свет. И у меня всегда щеки толстые на экране».

«Мне нравятся твои щеки, я хочу посмотреть».

«В другой раз».

«Ну, хорошо. Звоню».

Цеханский встал, по дороге пнув свои пропахшие лесом и потом толстовку и джинсы, зашел на кухню, открыл невыключенный ноутбук. Тот, старенький, пыльный, долго приходил в себя, прежде чем заработать — Цеханский относился к нему с нежностью и потому терпеливо ждал. Достал сигарету, оказавшуюся последней. Занеся опустевшую пачку над мусорным ведром, он все же не стал ее выкидывать. Ему нравилась эта надпись — Fumer tue. Интересно узнать, что она в точности означает. Но в то же время лень узнавать. Ноутбук все не приходил в себя и громко гудел, как перед взлетом.

— Привет, малышонок, ну как ты? — наконец раздался веселенький голосок его бабенки.

— Ты знаешь... — Он чуть поморщился. Какое же глупое все-таки прозвище. Пора бы его сменить. Он любил нежные прозвища и хотел подходящее нежное прозвище и для себя. Он был готов придумать его и сам, раз уж у бабенки такая ограниченная фантазия. Но все как-то не удавалось завести разговор на эту тему. Он вспомнил, что был какой-то вопрос. — Что ты спросила?

— Я спросила, как...

— А, да. Не знаю, что и ответить. Сейчас уже вроде вхожу в норму. Собирался что-нибудь съесть.

Цеханский не ел уже почти сутки. И странным образом аппетита не появлялось, хотя в животе было ощущение проломленной пустоты, как в разрушающейся постройке.

— А я весь день гуляла по Булонскому лесу, — сказала она. — Таскалась туда-обратно три с половиной часа. С шагомером. Уже не помню, сколько он мне насчитал. Но было много. Устала очень, болят ножки.

Цеханский прикусил губу и посмотрел себе под ноги, на невымытый пол. Ему вдруг очень захотелось дотронуться до нее. Просто дотронуться — убрать со лба волосы, положить руку ей на плечо, что-нибудь в этом роде. Он положил пальцы на клавиши и представил, что дотрагивается до нее, но ничего не вышло.

— Наверное, ты стала совсем худенькая.

— А вот и нет.

— Мне нравится, когда у тебя бока.

— Нет у меня никаких боков и никогда не было! — сказала она, даже подпрыгнув от возмущения — пружины на ее диване скрипнули так отчетливо, что Цеханский услышал. — Но можешь не переживать, на ночь я съела сыра с хлебом. Багеты — это единственное, что я могу тут себе позволить. А они здесь а-а-агромнейшие!

— Гхм... — с трудом выдавил из себя Цеханский, снова задумавшись о еде.

— Погоди, ты послушай, — весело перебила сама себя бабенка, — пятого числа, меньше чем через неделю, я увижу живого Полански. И это просто... А-А-А!.. — Судя по звуку, она перекатилась по дивану, схватилась за голову, наверное, ее длинные волосы с рыжеватым отливом разметались по всей подушке. Лицо у нее в таких случаях становилось прямо-таки лучезарным — другого слова не подобрать. Все-таки она была совсем девочкой. Хотя разница между ними не такая уж и большая — восемь лет.

— Ага, — сказал Цеханский.

Цеханский чувствовал себя почти стариком. Седых волос у него хватало. Он почесал предплечье, которое начало зудеть. Вчера он сорвал маленькую родинку о сук или обо что-то другое, но идти к врачу не собирался.

— Кажется, я наконец нашла себе тут друзей. Те немцы, помнишь, о которых я рассказывала, оказались какие-то... ну, с ними очень скучно. А один из них, огроменный такой, у него еще грудь выпирает, прям как у лошади. Лошадиная грудь, самая настоящая...

— Серьезно?

— Ну да, кстати, запомни этот образ, может, используешь в своей книге. Так вот, он так на меня пялился своими... да, глаза у него, кстати, тоже лошадиные. Такие, очень тупые. Ну вот, и еще я поняла, что ужасно говорю по-английски, а у них слабовато с французским, так что... В общем, я нашла себе французских друзей. Мы с ними учимся на одном потоке, только они вроде бы на год младше. Я так до конца и не поняла. Они классные, но, конечно, немного странные. — Речь бабенки становилась прерывистой и насмешливой, но при этом разгонялась все больше, и Цеханский с тоской подумал, что теперь ее не удастся остановить. — Полчаса, нет, даже больше, минут сорок или даже пятьдесят они обсуждали, куда пойти пообедать. Нет, ты представляешь, пятьдесят минут они это решали, это не преувеличение! Ну так вот, мы сели на берегу Сены с вином, в точности как я и мечтала, — корзинка, багет — правда, они сделали это по моей просьбе, не уверена, что они так все время проводят, ах-ха-ха.

У Цеханского не получалось просто сидеть и слушать ее веселый и бойкий голос. Он мотал туда-сюда головой до легкого хруста, вертел в руках пустую пачку, открывая и закрывая ее, поочередно взял и опять положил все мелкие предметы со стола: прозрачную вазочку с несколькими леденцами на дне, пепельницу — уже другую, граненой формы, коробку с кусками сахара, чайную ложку с кофейным разводом. Все это время она говорила.

— Ну так вот, этот парень, его зовут Викториан. Ты когда-нибудь слышал, чтобы французов звали вот так — Викториан? У него какая-то болезнь. Я не запомнила название. Но там что-то с мозгом. Суть в том, что человек, который ею заболевает, становится либо идиотом, и даже двух слов связать не может, либо гением, который знает вообще все на свете. Ему даже не нужно читать учебники и все остальное. Как будто все знания у него уже лежат в голове. И у Викториана второй случай. Он как ходячая энциклопедия. Время от времени как будто зависает — просто стоит, глаза выпучивает, и это очень смешно. Еще он предложил мне по утрам ездить на велосипеде. Не знаю, что этот Викториан имеет в виду, но...

Цеханский не выдержал и тяжело вздохнул.

— В общем, он проводил меня до дома, была уже ночь, а у меня тут настоящее мусульманское гетто. И метро уже закрыто к этому времени. Даже не представляю, как он добирался до дома.

Она вдруг замолчала и спросила почти непринужденным, но все же чуть дрогнувшим голосом:

— Тебе неинтересно?

Цеханский опять вздохнул.

— Да не то чтобы неинтересно...

Цеханский вздохнул совсем тяжело, поднялся, сразу же сел опять. Он надеялся, что она как-нибудь замолчит сама собой, и не ожидал такого вопроса. Стал грубо мять в руках пачку, щелкнул пепельницу, отчего на стол просыпалась горсть пепла.

— Просто... ну, просто ты так подробно все это рассказываешь. И не то чтобы мне было очень скучно, но ты ведь, наверное, в курсе, что у меня вчера умер друг, так что...

Цеханский на мгновение замолчал: он не знал, что говорить после этого «так что» и стоит ли что-нибудь говорить вообще. Поэтому он опять глубоко вздохнул, не придумав ничего лучше. Она какое-то время тоже молчала, а потом проговорила чуть слышно: «Ох, блин», и еще раз: «Ох, блин», и сразу быстро-быстро залепетала.

— Прости, прости, пожалуйста. Я же видела, что ты написал пост в фейсбуке. Но я, если честно, ничего толком не поняла. И как-то не подумала. Хотя это странно, блин. Это так странно. Я же должна была...

— Это ничего.

— Это кошмар. Я ведь еще хотела тебе написать, но потом отвлеклась. Причем опять на какую-то ерунду. Ну ты же знаешь, какая я маленькая и глупая.

— Это правда, — сказал Цеханский.

— Ну, не сердись, пожалуйста. Расскажи мне про него. Что это был за друг. У него же фамилия Ручников, так?

— Руков. Я же давал тебе его книжку. Ты еще сказала, что тебе понравилось, особенно тот рассказ про армейский госпиталь. Помнишь? Про ту медсестру.

— Да-да, конечно, я помню.

— Не уверен, что тебе это все интересно. Ведь твои французские друзья...

— Ну прекрати. Расскажи, а то ведь я совсем ничего не знаю. Это был твой близкий друг?

— Не могу сказать. — Цеханский почесал в месте сорванной родинки. Кожа раскраснелась, и начался сильный зуд. Цеханский закрыл глаза, чтобы сосредоточиться — ему все равно не на что было смотреть, кроме запылившегося монитора. — Мы с ним не так уж часто виделись и не часто списывались. Слышал о том, что у него есть взрослый сын. Что он жил одновременно с двумя женщинами, и они обе знали об этом. Но мы это ни разу не обсуждали. Только без конца болтали про нашу прозу. Кажется, у нас вообще не было других тем. И все равно чувство, как будто родственник умер. Нет, даже еще хуже. Родственников тоже не всех жаль.

— А когда вы познакомились, сильно давно? — В интонации у нее появилось что-то очень трогательное и беззащитное, и Цеханский невольно улыбнулся, с нежностью подумав о своей глуповатой, но такой искренней женщине.

— Несколько лет назад. Я даже не помню того момента. Ну, когда первый раз пожали друг другу руки, сказали «привет». Просто — раз! — как будто кино включил на середине — и вот мы уже лежим на траве в Лефортовском парке, пьяные.

— Как обычно... — по привычке вздохнула она, но сразу же осеклась.

— Точнее, я лежал один и слышал, как кто-то ссыт в кустах, очень громко. Как лошадь. Ох, теперь не идет из головы твоя лошадь. И это происходило так близко, что все время казалось, что это ссут мне на спину. Но это ладно. А потом он вышел, сел рядом со мной и очень серьезно сказал, чтобы я обязательно прислал ему свои рассказы. Он меня почти упрашивал. Это было дико, кто я ему такой?

Цеханский снова почесал родинку, точнее, язву, оставшуюся от нее, потом почесал щеку, зачесалось все тело. «Это нервное», — между делом подумал Цеханский и продолжил:

— Еще у меня всегда было чувство, что он скоропостижно умрет. Точнее, такое было ощущение, что он уже и не совсем здесь. Или не отсюда — вроде как ошибся временем, и эту ошибку скоро исправят. Хотя, может быть, это я теперь себе напридумывал. Еще он работал охранником и разнорабочим, зубов у него почти не осталось, руки у него были сухие и маленькие, как веточки, но я никогда не видел таких кулаков. Они были всегда расцарапаны и с такими острыми на вид костяшками, что лицо они запросто разорвут. Руков выкладывал прозу на сайте для графоманов, даже когда стал известным в Москве писателем, вел с каждым таким графоманом обширную переписку. Не знаю, как это все вместе связано, предчувствие его смерти, графоманы, кулаки и все остальное... Еще он был такой худой, из-за этого казался лет на десять моложе. Хотя его выдавали морщины на лбу. Очень глубокие, как будто в них можно что-нибудь положить. Пытался тут вспомнить что-то из его слов — какие-нибудь советы и наставления, жизненные мудрости и все в таком духе, но что-то ничего не приходит на ум. Не помню, и все. Может, их вообще не было.

А сегодня был самый дебильный день. Я понял, что мне нужно сесть в электричку и уехать глубоко в лес. Не знаю, откуда все это взялось, но решил поехать. Как-то мы с ним были на Истре, купались, я даже чуть не утонул, хотя это другая история... в общем, поехал туда. Потом увидел купола Ново-Иерусалимского монастыря и решил, что поставлю свечку за упокой. Тащился туда с час по жаре, а оказалось, что это не храм, а турбаза какая-то. Точнее, музей. Толпы с экскурсоводами, дети вопят. Какие тут свечи. Да и Руков вообще некрещеный, зачем я только это затеял. Устал, вспотел, но тут меня что-то дернуло дойти до следующей станции по лесу. Не хотелось домой. А весь лес перегорожен, а где не перегорожен, там болото какое-то. Встретил бабку среди мухоморов, непонятно, чего она там вообще делала, но вдруг как заорет на меня: «Пошел вон!» Ну, и я побежал от нее подальше. Вылез, весь изодрался, пошел по шпалам. Сзади поезд проехал, кто-то бросил в меня из окна пустой бутылкой, но хорошо, что пластиковой, а еще лучше, что не попал. Тащился час, никак не меньше. Сел в электричку, воняю как сука, трясиной, лесом, а домой все равно не хочется...

— Но сейчас-то ты дома? — спросила вконец растревоженная бабенка.

— Дома, — согласился Цеханский. — Пришел домой, и тут ты со своими французами. Болтаешь без умолку про каких-то студентов-дебилов и пьянки, как будто мне это обязательно знать. Да еще так долго. Ты можешь часами говорить про какую-то ерунду. И это тоже совсем не преувеличение — ты буквально часами способна говорить! А ты не подумала, для чего мне вообще нужно знать про какого-то суперумного мужика, которому не терпится тебя трахнуть? И еще время специально подобрала. Когда мне хоронить друга, у которого денег нет даже на дешевые похороны. И его придется сжигать, как какое-нибудь полено! Я уж не говорю про поминки. Все это на мне, как будто у меня так много денег! Все по углам разбежались — его так называемые друзья... А тут ты со своими сраными... Да мне насрать. Какая ты мне после этого баба? Почему ты такая, блядь, нечуткая?!

Цеханский вдруг понял, что стоит в трусах и орет на ноутбук с потухшим экраном. Со стороны это выглядело бы смешно. Зато сорванная родинка не чесалась. Цеханский открыл холодильник, достал бутылку бальзама, допил, что оставалось, поставил под стол и сказал: «Прости, я погорячился. Я не хотел этого говорить».

Она молчала, а потом медленно и с чувством произнесла:

— Знаешь, я, конечно, все понимаю. Я очень сочувствую тебе и все такое... и я виновата, да, я глупая, я этого не скрываю. Но если тебе совсем неинтересно, о чем я думаю, если тебе вообще... Если тебе совсем наплевать, тогда какой во всем этот смысл, а? Тем более, что я здесь еще надолго. Успеешь найти себе более чуткую бабу, да и не одну.

Цеханский порывисто сел, взъерошил голову, рассыпав по столу перхоть.

— Послушай. Я повел себя глупо. Но сегодня просто такой день. День идиотских поступков. В начале разговора ты была такая веселенькая и жизнерадостная, а теперь опять печальная, стоило нам три минуты поговорить. Давай не будем ссориться и просто закончим разговор. Просто, признаюсь тебе, моя бабенка... Хотя, наверное, этого не стоит говорить, но меня дико злит мысль об этих твоих умных французиках. Я им не доверяю. Правда, ты бы держалась от них подальше. Не то чтобы я тебя ревновал. Мы свободные люди, я не могу тебе ничего запрещать и все такое, но просто я им не очень доверяю. И я только это хотел сказать.

Не видя ее лица, не слыша ни вздоха, Цеханский почувствовал, что она улыбается. И улыбается без тени обиды, совсем легко. Эти мгновенные переходы ее настроения были чем-то непостижимым.

— Я тебя люблю, малышонок. Ты же в курсе, что я тебя люблю?

— Это точно? А как же тот умник Викториан? Поедешь с ним кататься на велосипедах?

— Ох, милый! — Если бы она была рядом, наверняка ласково потрепала бы Цеханского по голове.

— Ладно, это глупейший разговор. Вот что: я правда рад был тебя слышать. Надеюсь, ты наконец наладишь эту свою камеру — хочу поглядеть на свою глупенькую бабенку, даже если у нее щеки треснули от багетов и круассанов.

— Ладно, посмотрим. Надеюсь, что у тебя там все хорошо пройдет с похоронами... ой, я опять что-то не то говорю. В общем, что ты со всем справишься.

— Спасибо тебе, — сказал Цеханский.

— Целую тебя, малышонок.

— Хорошего тебе вечера, бабенка.

Цеханский встал, порылся в шкафах, подошел к зеркалу, достал тонкие сигареты «Эссе», вышел на балкон, докурил сигарету наполовину, но тут на балкон вылез соседский кот. Белый и жирный, и очень важный, он всякий раз перебирался с соседского балкона, ровным счетом ничего не предпринимал, просто тупо таращился. Цеханский плюнул сквозь зубы мимо кота, и кот быстро ретировался, не потеряв при этом важного вида.

Цеханский вернулся в постель, залез под одеяло, зарылся в душистые волосы девушки, лежавшей лицом к стенке. Вся подушка была засыпаны ее волосами, как будто она их нарочно разложила.

— Ты так громко кричал, — сказала она неразборчиво, сквозь зевоту. Вышло не очень-то эстетично.

— Прости, не хотел тебя разбудить, — сказал Цеханский.

— Что-то случилось? — Она потянулась бледной длинной рукой, пригладила его волосы, он быстро поцеловал ее в шею и прижал к себе. Она была довольно прохладной и на ощупь не очень упругой, как Цеханский надеялся.

— Может, закроешь окно? — спросила она.

— Да-да, конечно.

Цеханский проделал это, снова укутался. Ему было холодно, у него был почти озноб, и женщина его не грела. Такая холодная и гладкая, она была как здоровенная галька в его постели. Когда Цеханский в последний раз видел Рукова, у того был такой холодный унылый взгляд, как будто изнутри на него глядел камень. Он сильно похудел. Вообще выглядел он и правда скверно. Это было недели две назад.

— У тебя много седых волос, — сказал ему Цеханский.

— Думаю, у тебя побольше, — сказал Руков, не очень довольный. Он уже знал, что ложится на операцию. Цеханский не знал.

Беспокойно почесав снова зло зудевшее предплечье, Цеханский подумал, что все-таки сходит по поводу этой странной родинки к доктору.

Песок и золото

В ночи отец вернулся со станции и принес за собой всю жаркую пыль Москвы, еще во дворе сбросил куртку и в первый раз пошел ночевать в кабинет, а не в спальню.

Я ворочался и не мог уснуть — из-под двери кабинета до утра пробивалась жирная полоса света.

С того дня отец стал ночевать в кабинете всегда. Он лежал в кабинете целыми днями, чесал холодными пальцами в бороде, отчего стоял хруст на весь дом, и разбитые очки на глазах подпрыгивали. Лицо отца в один день стало похоже на перезревший фрукт — вздутый и желтый, с темными пятнами по углам, на шее появился какой-то нарост, опухоль.

Он вставал по два раза в день — растопить печь, чтобы все могли поесть и помыться. Сам он ел раз в день, обычно в постели. Тапки его пылились без дела, и полевые мыши копались в них, а комары пили кровь из щек и лба досыта — отец не пытался их отогнать.

Иногда его можно было застать во дворе. Отец лежал просто так, как садовая мебель, громко и раздраженно кашлял — казалось, что он так невнятно ругается. Отец не говорил со мной, но что-то говорил псу. Пса звали Джек, это была собака местного пьяницы, которую отец купил у него, и Джек теперь вылизывал отцу руки, лицо, и дышал, и смотрел на него не отрываясь. Джек ждал от отца хоть какого-нибудь знака, чтоб тот зевнул, перевернулся, хоть приподнялся на локтях, но чаще всего не дожидался. Отец не играл с ним, а я очень хотел играть: я был готов подарить Джеку всю свою любовь и свободное время, а псу они были без надобности.

В начале лета отец учил меня карате. Он подставлял ладонь, а я прыгал и попадал в нее, делал вертушки, а однажды я подбежал к отцу и сказал: «Берегись!». Он повернулся ко мне и получил в живот прямым ударом. Сев с тихим вздохом, он что-то выплюнул. Это был первый раз, когда отец в наказание запер меня в чулане. С тех пор он стал проделывать это чуть не каждую неделю. Но я совершенно не злился на него. Я знал, что если отец поступает так, значит, это правильно.

В доме кроме нас с отцом было три женщины — моя мать, мои бабушка и прабабушка. У отца было две тещи. В последнее время анекдоты про тещ были его любимыми анекдотами.

Они гнали отца в магазин, за дровами, не понимая его состояния. Он топил печь. От жара печи опухоль его разрасталась. Ему было трудно топить, но от работы он не отказывался и упрямо заталкивал в пасть печи поленья. Я ненавидел эту печь всей душой — проходя, я всякий раз пинал ее так, что осыпалась известка. Печь казалась мне живым существом, питавшимся его силами. Натопив печь, отец отходил от нее, еле передвигаясь, а печь, мощная, жаркая, обжигающая, громко трещала, как будто смеялась ему вслед. Я мало что понимал, но чувствовал, что печь убивает отца, и с этим ничего нельзя сделать.

Мама была занята собой: ее все вокруг раздражало. Ее раздражали сверчки, на собаку у нее была аллергия, и ей не нравилось, что нет душа, и что ей приходится поливать себя ковшом, сплошь покрытым ржавчиной. На обед она жарила одни и те же котлеты. Еще мать злилась, что не может похудеть до сорока пяти килограммов, хотя каждое утро делала на полу так называемый «шейпинг». Это лето было для нас для всех одним из самых неудачных.

Наш дом стоял на отшибе, участком уходя в лес, и со стороны леса забора не было. Раньше рядом был хотя бы один сосед, у которого был бассейн с навесом, и в нем плавал маленький крокодил, но тем летом соседа нашли в речке, с десятью пулевыми отверстиями в спине. Крокодил несколько дней бился в бассейне, а потом кто-то забрал его, и дом выставили на продажу.

За лесом была река Икша, и на нее все лето прибывали золотоискатели. Они стояли в реке со старательскими лотками, пропуская сквозь них коричневую густую воду.

Отец был геологом, он смеялся над ними и говорил, что они делают все неправильно. Он хотел, чтобы я тоже стал геологом и учил меня, как брать пробы. У меня были свои лоток и колбы, и микроскоп, и еще мензурка.

Августовские дни теперь тянулись невыносимо. Все чаще я оставался один и уходил к пруду. Пруд был сразу у дома — мелкий и грязный, затянутый тиной. Этот пруд был почти безлюдным: если кто появлялся возле него, то бабушка отгоняла всех — она считала пруд, стоявший вблизи нашего забора, своей собственностью. Но иногда люди все-таки появлялись там — рыбачили рыбаки, и курили бычки подростки, сунув в песок босые ноги. Там я и брал пробы. У воды был высокий песчаный откос — сверху пепельно-желтый, замусоренный, а снизу крепкий, каменный, буро-рыжий. Сам не понимая зачем, я сыпал песок в колбы и таращился в них по много минут, без смысла.

Потом стоял по колено в воде с лотком, отмывая золото. Отец говорил, что если стараться, можно намыть пару крупиц. Для чего они были мне? Что бы я делал, если бы намыл сразу слиток? (я не мог представить себе крупицы, поэтому представлял, что лотком ловлю, как карасей, слитки).

Я просеивал песок, ловил лягушек и стрекоз, сразу же выпуская их, вырывал из пруда кувшинки на холодном и толстом стебле, напоминавшем проволоку, и ходил с ними в руке, чтобы подарить кому-нибудь. Ни к кому не лежало сердце. Я бросал кувшинки псу. Джек даже не нюхал их.

Одним утром ко мне подошли. Это был мальчик, который был старше меня, с большой головой, которая при ходьбе качалась. Он сказал, что его зовут Петя. Петя умел выдувать огромные пузыри жвачкой, он спросил, зачем я стою здесь. Я рассказал ему, что я золотоискатель, и что в этом пруду можно намыть золото, если правильно подходить к делу.

Он расспросил меня подробнее об этом золоте и сказал, что на этом можно устроить бизнес. Слово «бизнес» иногда произносил отец, но я не мог понять его смысла.

Петя, лопнув новый пузырь, сказал, что за казармами есть река, где песка гораздо больше, значит, и золота больше тоже. Я и так знал, что там есть река, и что глупые золотоискатели пытаются найти золото в ней напрасно, но согласился пойти с ним ради компании.

Лес в этой части был прозрачный, березовый. Ясно помню, что на мне были свободно сидящие штаны в крупную клетку, и ветки кустов хлестали по ним. Пока мы шли, Петя все говорил, без перерыва:

— Сникерс я не люблю, клубнику я не люблю, хлеб не люблю, творожное-пирожное не люблю, — перечислял он, загибая короткие пальцы. Внезапно он остановился, что-то поднял с земли и стал есть.

Я увидел придавленную траву, и следы возле нее, и вспомнил, что отец говорил, что это лежбище зверя. Мы вышли к песчаной косе, пологой и низкой — с нее хорошо бы было, как с горки, заскакивать в воду.

Мы стали бросать в лоток камни, песок, ил и тину. Это будоражило. Казалось, сейчас что-то произойдет.

«Золото, золото!», — закричал я, чуть не захлебнувшись от радости. В сетке блеснул кусок поломанной заколки — сверкающей, мокрой, как золотая рыбка, с облупившейся по краям краской.

— Там еще, наверное, куча! — радостно суетясь, Петя забрал у меня лоток и стал просеивать все подряд, водя им по дну, загребая ил, но больше улова не было, разве что несколько красивых камушков, один из которых я незаметно сунул в карман рубашки.

Я сидел на берегу и смотрел на заколку — она сияла, разбрасывая солнечные лучи, и Петя, жмурясь, смотрел на нее, прикрывая глаза ладонью. Тень покрывала его большую голову, а штаны были мокрыми почти до пояса.

— Надо это золото продать в магазин и получить за него сто тысяч, — сказал Петя.

— Зачем в магазин? Я отдам папе.

Петя смотрел на меня исподлобья, жуя губу. В глазах его было угрюмое размышление.

— Папе отдам, — снова сказал я.

Солнце уже закатывалось, и хотелось есть. Мы срывали с куста неспелую смородину так, что ломались ветки. Петя снова жевал траву. Густые бурые пятна ягод были на его губе и щеке, и даже на бровях. Я смотрел на него, и мне было неприятно. Я подумал, что в следующий раз на реку я пойду один. Мы собрали приспособления, при этом Петя тщательно вымыл лоток и отдал мне.

Мы поднялись на холм, и тогда осколок заколки выпал из моего кармана и впился в землю. Петя быстро поднял его. Осколок был все еще влажным, как чешуя, и все еще сверкал наполовину сошедшим золотом. Петя сжимал его в кулаке, не говоря ни слова. Я стоял и глядел на него, и сердце билось свободно в грудной клетке. Я не мог представить, что Петя поведет себя таким странным образом, и не понимал, как поступить. Потом послышался хруст — его кулак сжался. Кусочек заколки, блеснув, упал в землю. Он поднял его и вложил в кулак, который был теперь полон золотой крупы.

Резко повернувшись спиной, Петя пошел в сторону деревни, не сказав ни слова. Нежный бело-розовый лес колыхался в закате, и Петя, удалявшийся среди него, был похож на розовую свинью в одежде.

Не успев ничего осмыслить, я уже гнался за ним по просеке. Легкие ветки летели в стороны, и бабочка, вспорхнув, едва успела броситься от меня. Я сразу стал догонять Петю и даже чуть сбавил ход, чтобы обдумать, как поступить с ним. Я уже точно знал, что ударю его и, перебирая в голове сцены из боевиков, думал, как это правильней сделать.

В итоге я просто схватил его за рукав, и он остановился. Было видно, что он запыхался и потому перестал бежать с большим облегчением. Он глядел на меня измученными глазами, опустив плечи, и руки его висели плетьми. Мне не очень хотелось этого делать, но я развернулся и ударил его ногой в голову. Штаны чуть не слетели с меня в прыжке, и ремешок на сандалиях разорвался.

Петя схватился за лицо и сел. Золотые осколки рассыпались по траве, но я не стал поднимать их. Петя сидел на пеньке и смотрел на землю. Ветки качались вокруг, и шумела трава. Казалось, что этим прыжком я поколебал пространство. Я пошел скорее домой, оставив Петю.

Пока шел, я думал о том, что поступил чрезмерно. Зачем было бить ногой с разворота, когда можно было сделать что-нибудь мелкое и обидное — дать щелбан или ткнуть пальцем в пузо. С другой стороны, было чувство почти удивительное, вдохновенное, что впервые в жизни я сделал вертушку, и она удалась мне.

Отец стоял у крыльца, облокотившись на поручень, и курил, ожидая, когда сам собой опадет столбик пепла. Во дворе валялись доски, щепки, топор. Он должен был нарубить дров еще с утра, но все еще собирался с силами. Больное лицо отца в темноте казалось лицом покойника, и мне захотелось скорее войти в дом.

— Ты долго гулял. Мама волнуется.

Пепел упал, полетев ему на живот и руки. Я слегка удивился, что отец впервые за долгое время первым заговорил со мной, но был слишком поглощен случаем с Петей, чтобы заострить на этом внимание.

— Много золота наловил? — отец спросил это с раньше незнакомой мне ядовитой иронией.

— Нет.

На крыльце Джек молча ткнулся мордой в меня, как будто хотел ударить. Нос его был ледяной. Я зашел в дом, где пахло яичницей и картошкой.

На следующий день я не пошел на пруд и играл во дворе с Джеком. Я старался гнать от себя вчерашнее приключение, но все равно волновался. Из головы не шел Петя, его лицо, закрытое руками, Петина голова, от удара трясущаяся как бубен, и кровь на его губе, почти неприметная, бледная, как будто выжатая из губы через силу.

Джек был впервые ласков со мной и охотно бегал за деревяшкой. Наверное, он уже совсем отчаялся добиться чего-нибудь от отца. Его болезнь стала хотя и мучительным, но неизбежным фоном теперь и для Джека.

Участок у нас был большой, перед домом были грядки с редиской, укропом, луком, а в середине была яма, в которой собиралась вода, а за ямой стояли липы и яблони, и что происходило там, было не видно.

В сумерках на участке стали слышны шаги. С жестоким хрустом ломались ветки.

— Кто это?

Никто не отозвался, но продолжал ходить. Я стал волноваться, вспомнил, что дверь закрыта, и у меня может не получиться, добежав, быстро ее открыть.

— Кто это? — крикнул опять я.

Из кустов вышел отец, качаясь и смотря на меня странно. Рубашка на нем была расстегнута, а грудь и особенно шея были все в ссадинах, как будто он упал с дерева. Отец поднялся на веранду и стал есть бутерброд с колбасой.

— Бабушка говорит, что это вредно, есть на ходу, — сказал я.

— Бабушка...

Отец помолчал, а потом сказал что-то неразборчивое, достал бутылку из морозильника, жадно отпил.

Я поднялся к отцу и тоже принялся есть бутерброд.

— «Кому бабушка, а кому теща». Знаешь этот анекдот? — спросил отец.

Я не знал.

— Сын спрашивает: «Папа, а почему бабушка по участку зигзагами бегает?». Отец: «Кому бабушка, а кому теща. Дай-ка, сынок, еще патрон».

Тем временем по участку бегал, резвясь, Джек. Я улыбнулся папе. Отец улыбнулся мне, положив мне руку на голову. Я пожалел, что макушка такая нечувствительная, и я не могу понять, холодные или теплые у отца руки, а хватать его за руки, щупать их, было, наверное, глупо. Он вдруг развернулся и ушел к себе в комнату, стукнув дверью так, что задрожали чашки в серванте. В кабинете опять до утра горел свет.

Ночью я плохо спал — отец всю ночь стонал и кашлял, а мать и бабушки не спали совсем, сидели на кухне и пили чай с медом. Я слышал, как они много раз повторили слова «врач» и «деньги».

На следующий день я снова был у пруда и сыпал песок в колбы.

Под вечер пришел Петя. У него был небольшой ровный круглый синяк над губой, а на губе была засохшая ранка. Он принес золотые обломки.

Чувство стыда, нахлынувшее на меня, оказалось таким сильным, что захотелось окунуть голову в грязный пруд, и держать ее там, пока Петя не уйдет — смотреть на его лицо было невыносимо.

Не сказав ничего, я положил обломки в карман. «Прости, Петя», — подумал я, протягивая ему колбу.

Мы стали ходить к реке снова. На второй день нам удалось найти несколько золотых крупиц в песке, а еще — бусы, деревянные, рубинового оттенка — мы нашли их там же, где и заколку. Я уступил их Пете.

Хотя лето близилось к завершению, настали непрерывные жаркие дни, и вода была теплая, как в московской ванной. Я нырял, а потом выпрыгивал высоко, и легкие наполнялись тяжелым горячим воздухом. Петя сидел на берегу один и не купался. Ссадины на его лице зажили, и он иногда почесывал еще не сошедшие бледные пятнышки. Чувство стыда, сначала острое до головокружения, стало ослабевать, все чаще Петя меня опять раздражал своей неправильной большой головой и вечно жующими все подряд губами.

На следующий день Петя за мной не зашел, и я пошел один к речке. Уже вроде знакомый маршрут теперь казался чужим и неприятным. Пахло смолой, и громко трещали в траве насекомые, и качались папоротники на иссушенной земле, и ветер трепал слабые листья берез, выжженные солнечным светом.

Бросались в глаза несоразмерности, которых я раньше не примечал — маленькие птички, не воробьи даже, а совсем какая-то чирикающая мелочь, прыгала в крепком большом скворечнике, предназначенном, должно быть, для альбатросов. На берегу стоял рыбак, сухой и темный, как мертвое дерево, он ковырял толстым пальцем в узкой баночке с червяками, и даже не посмотрел на меня, хотя подо мной с сильным хрустом сломалась ветка. Я спустился к реке и стал мочить ноги.

Место казалось необыкновенно спокойным, даже чайки и те кружили возле воды молча, без вечного гнусного крика. Мне вдруг стало пронзительно грустно без Пети — занятие, которым я так долго был увлечен, без этого чудака с большой головой в одну секунду лишилось всякого смысла. Я подумал, как это странно, стоять с лотком на карачках, совать песок в колбы и на него смотреть. Ну что за глупость — золота я не выловлю, да и что мне с ним делать, с золотом, ничего в моей жизни оно не изменит: отец будет так же лежать в кровати, и уже никогда ничего не будет по-старому.

Я повертел в руках лоток, не зная, что теперь делать с ним, и хотел было собирать вещи, как увидел, что по берегу в мою сторону шли подростки. Одного из них я сразу узнал: в армейских штанах с распахнутыми огромными карманами и светлыми волосами, торчащими в разные стороны — это был сын Савельева, отставного военного, жившего по соседству. Сбоку от них, ломая ногами ветки, бежал Петя и показывал на меня пальцем. Я сразу все понял, но сделал глупейшее из возможного: второпях собрал снасти и лоток вместе с водой и грязью, запихал все в пакет, и пошел в другую сторону, прогулочным шагом, как будто мне вдруг понадобилось домой. Меня нагоняли, но я не прибавлял шаг, посмотрел один раз через плечо, увидел, как со мной поравнялся самый короткий, веснушчатый, рыжий, и в следующую секунду одной рукой он щелкнул меня по затылку, а другой выбил пакет из рук.

На землю упали склянки, сразу вывалявшись в грязи. Остановившись и опустив голову, я разглядел в подробностях испачканный носовой платок, пакет из-под йогурта, в котором я хранил найденные мной и подаренные отцом красивые камушки (он взял их из лаборатории, и к каждому камушку была приклеена скотчем бумажка с порядковым номером), несколько выкатились из него, в том числе самый любимый, округлый, похожий на череп, покрытый бирюзовым налетом, как плесенью.

— Камушки, — с улыбкой сказал парень в армейских штанах, поднимая его с земли. — Есть драгоценные?

Рыжий схватил меня за запястье. Уши его были костистые, пальцы натертые, красные, очень уродливые, нечеловеческие. В животе стучало, как будто туда свалилось сердце. Я лихорадочно думал, что предпринять.

Меня поволокли, схватив на штанину, я полз, перебирая руками по земле, трогая каждые корень, листочек, веточку, из нагрудного кармана высыпались монетки, и кто-то сзади, я почувствовал, подобрал их. Дальше было заброшенное бомбоубежище с выбитыми дверьми, и с дорожки была видна дыра подземелья, и впереди тянулась зеленая рабица, до последнего неразличимая среди листвы. Меня стукнули несколько раз лицом по забору. Выплюнул зуб, а потом другой.

Я упал на колени, и кто-то, желая ударить меня под зад, попал в бок по кости. Рыжий держал меня за шею, прижав к забору, в то время как остальные били по заду ногами, сильно, с счастливым гоготом. По правде сказать, это было не так уж больно, позже меня избивали и сильнее, но очень унизительно. Время замедлилось, и я успевал не только различать все, что происходило за спиной, как сменялись бьющие, но и о чем они говорили между собой, и как в это время кто-то давил ботинками колбы, и как Петя стоял в стороне, не решаясь бить. Парень в армейских штанах его все подзывал, и Петя наконец решился: я почувствовал его неуверенный слабый удар, отдельно от всех прочих ударов. В это время я почему-то вспомнил об отце — хорошо, что отец ни разу не ударил меня, и даже слабо, и даже шутя, я бы не простил ему этого. Еще я подумал, а вдруг эти подростки не рассчитают сил и убьют меня, и я умру раньше отца — вот это будет номер.

Меня били недолго, а, когда отпустили, я сразу встал. Они уходили к пруду. Я потрогал лоб — он был весь иссечен, в крови и краске. Рыжий нес в руке бирюзовый камушек, то и дело невысоко его подбрасывая.

— Отдайте, — сказал я вслед. Глаза, раньше сухие, вдруг затопило слезами, резко, как будто на глаза сбросили занавес. Я заметил, насколько неравномерно это произошло — в левом глазу слезы скопились серой и липкой лужицей, а из правого свободно лились. Подростки остановились. Я вытирал глаза, но слезы лились снова. Камень упал возле моих ног. Они ушли.

Я вернулся домой в синих и ярких сумерках, в которых мои ушибы, казалось, были видны еще ярче, чем при дневном свете. Стараясь не попадаться на глаза соседям, я двигался короткими перебежками, а когда оказался перед своим забором, меня схватила и поволокла за руку мама. Она не сказала мне ничего. Из окна нам навстречу кричала прабабушка. Бабушка стала носиться вокруг с зеленкой и бинтами.

Отец, сильно сутулясь, стоял с сигаретой, в стороне от них. Сигарета упала из пальцев, а потом долго дымилась в траве. Он подошел и потряс за плечо — я ревел, тогда он потряс сильнее, прикрикнул: «Угомонись!». Женщины возились вокруг, но он не обращал внимания. Я вытер слезы. Я чувствовал огромный распухший лоб где-то над головой.

— Они забрали лоток, — сказал я, собираясь опять заплакать, но отец снова меня встряхнул. Слезы в глазах остановились.

Сквозь них я видел, как отец забегает в дом, наскоро надевает спортивную куртку — на улице было уже прохладно — и достает из пенька топор, легкий, с все время спадающим темным лезвием.

Глаза отца блестели в ночи, а лицо пошло яркими красными пятнами. Мать схватила его за руку, и он легко освободил ее.

— Куда ты собрался? Ты хоть знаешь, куда идти?

— Знаю. Это дети Савельева, — сказал отец.

Он стукнул дверцей калитки.

Женщины заверещали вслед, бабушка стала тыкать в меня зеленкой, а я вырвался и побежал за отцом на просеку.

— Ты-то куда, идиот! — попыталась остановить мама.

В соседних домах вспыхнул свет. Соседи глядели из всех окон. Отец шел, с усилием держа топор и спотыкаясь о каждый корень. Я бежал быстро, как только мог, но не поспевал за ним, упал, наглотался травы с землей. Бабушка, преследовавшая нас, к тому времени уже отстала.

Я уже не видел отца впереди, только слышал хруст под его ногами. Я был перепуган, но чувствовал и что-то вроде радости. Мне хотелось злорадно рассмеяться в лицо врагам: «Ха-ха, сейчас отец вас зарубит, и мне будет ни капли не жаль. Я приду посмеяться на ваши могилы».

За забором был виден костер и мелькали тени. Я знал, что это сидят те подростки, все до одного. Больше всего я хотел, чтобы там оказался Петя.

Отец подошел к забору и, ни слова не говоря, разрубил задвижку — дверь, как на пружинке, легко подалась. Множество ног сразу затопало в разные стороны — невыносимо громко, как будто они топали по моей голове. Парень в армейских штанах перемахнул через забор и пробежал мимо. Были слышны крики, шорохи, я так разволновался, что не мог разобрать ничего, пока не прогремел выстрел. Выстрел в самом деле очень напомнил гром, только с раз в пять увеличенной громкостью. Настала тишина. Теперь уже всюду горел свет, но никто из соседей не показывался. Не показывался и отец. Очень хотелось побежать на участок, но я боялся, не мог себя даже заставить встать и просто лежал, стараясь даже не шевелиться. Моя бабушка-врач рассказывала, что с больного, с которым случился инфаркт, одежду не снимают, а срезают — он может умереть от любого движения. Возникло чувство, что со мной может случиться то же самое.

Потом, по воспоминаниям самого отца, и Пети, и в особенности соседа Савельева, я только через несколько лет восстановил картину, которой мог быть свидетелем в тот вечер.

Размахивая топором, отец стал носиться вокруг костра, пока все подростки не разбежались. Остался только один Петя, который был слишком глуп, чтобы убежать. Уж не знаю зачем, но отец встал Пете ногой на грудь, а тот лежал в золе и бестолково дергал и тряс своей большой головой — наверное, это нелепо выглядело. В этот момент из дома с ружьем вышел пьяный Савельев. Он был в галошах, семейных трусах, тельняшке. И вот Савельев увидел, как его сын лежит на земле, а сосед с топором в руке стоит, поставив ногу на грудь сыну. Но Савельев не выстрелил сразу. Он выстрелил после того, как отец, широко улыбнувшись и что-то сказав (никто не разобрал, что именно), замахнулся топором и кинул в его сторону. Топор упал, воткнувшись в переднюю доску крыльца. Савельев качнулся и выстрелил — пуля просвистела возле щеки отца, и колышек на заборе за ним разлетелся в щепки. Так они и стояли, в замешательстве, и вокруг вился дым от костра и ружейный дым. А потом они всю ночь пили. Отец вернулся уже на утро. Савельев и его сын, тот самый, в армейских штанах, принесли и положили его в кабинете.

Через месяц ему сделали операцию, и она прошла успешно. Отец поправился, и вскоре они с матерью развелись. А дача зимой сгорела.

И мать, и отец быстро создали другие семьи. Отец надолго уехал в Африку, потом вернулся, но я больше не видел его. Я слышал, у него родилась красивая дочь — она пошла на геологический факультет. А я так и не стал геологом.

Примечания

1

Деятельность организации запрещена в РФ

Content

КРОВЬ И ПОЧВА (Повесть)

РАССКАЗЫ

Бисер

Шина

Спасение

Рыбы возле воды

Репортаж с прощания

«Ривердейл»

Светлая полоса

Родинка

Песок и золото

Примечания