Секисов Антон

Реконструкция

Я сидел на скамейке в лесопарке Сокольники и пробовал что-нибудь написать. Мимо сновали старухи с палками для скандинавской ходьбы, мне это казалось забавным, но было непонятно, как превратить это в юмористический материал. Светило солнце. Из левого глаза текли слёзы. С этим левым глазом у меня всё время что-нибудь происходило, он был краснее правого, чесался всё время и протекал, в общем, проблемный глаз. Как подброшенный в обыкновенную семью цирковой уродец. Я всегда подмечал у людей мелкие недостатки во внешности, и казалось, что за это ответственен именно он, злой и больной двойник правого глаза.

Место, где я сидел, называлось тропой здоровья. Она протянулась кривой петлёй через сквозные просеки, и на входе и выходе с тропы был повешен дорожный знак «Опасность». Это редкий знак, который можно увидеть в местах глобальных катастроф. Скорая и полиция не могут проехать под этот знак без специального разрешения, и было загадкой, что он здесь делал.

Я сидел и смотрел, как две маленькие старушки очень медленно, словно во сне, проходят мимо меня. У старушек были тёмные, сильно заветренные лица, как будто все ветры мира обдули их.

Одна старушка замедлилась так, что даже остановилась. Она ткнула палкой в жирную землю возле обочины.

— Это свежий след, — сказала она. Вторая бабка тоже остановилась.

— Значит, опять вернулось.

— Опять.

Я потянулся к своему истрепавшемуся блокноту для шуток, чтобы на всякий случай записать их разговор, но одна из старух так на меня поглядела, что я оставил блокнот в кармане.

Бабки молчали, уходя глубже в лес. Их палки впивались в землю. Земля была вязкая после дождя.

У одной из старух из приоткрытого рюкзака выпрыгнула детская бутылочка минералки с розовой этикеткой. Они не заметили. Я поднял и побежал за ними. Старух было легко догнать, но окликать их я постеснялся. Подойдя вплотную, набросил бутылочку на рюкзак, и та сама провалилась в дырку.

Вернувшись к скамейке, я глянул на след, в который ткнула бабка. Следов было два, и оба напоминали отпечаток шины, но только эти вились и переплетались. И узор на следах был не из ромбиков, как у шин, а из мелких кружков. Я сунул блокнот в карман и пошёл к дому.

* * *

Телефонный звонок застал меня в лифте, единственном месте, где обычно всегда пропадал сигнал. Я давно уже убедил почти всех, что звонить мне не следует, — даже бабушка отправляла мне смски с какими-то неведомыми значками, что означало: внук, позвони мне, когда тебе будет удобно, — но до Феликса, моего антрепренёра, директора «Стендап-клуба № 21», донести эту мысль не получалось. Феликс был худым и высоким, но усы и манеры придавали ему сходство с увязнувшим в лени котом-кастратом.

— Шалом, мой милый. Как делишки? — голос Феликса проник мне в ухо легко и нежно, как облачко, и я, как всегда в таких случаях, почувствовал лёгкую щекотку.

— Ничего.

Поставил чайник, достал из навесного шкафа бабушкину успокоительную целебную настойку. Дождался, пока чайник вскипит, бросил в чашку пакетик иван-чая и плеснул настойки. Получилось больше, чем я планировал. Перемешал.

Я знал, что сейчас Феликс начнет ласково вкручиваться в мои мозги. Зашёл в комнату и лёг на матрас, там мне было удобнее переживать всё это. С матраса поглядел на гору вещей в углу, торчавшую из дорожной сумки. Я жил с Абрамовым уже четвёртый месяц, но мне всё казалось, что вот-вот придётся съехать, и я использовал сумку как бельевой шкаф.

Феликс всегда начинал с реверансов, которые повторялись в точности до одного слова. Он похвалил мой неподражаемый стиль, который характеризовал как «эксцентрическое переосмысление детских психологических травм». А потом начал свои манёвры.

Феликс стал намекать, что в последнее время людям нужны шутки поактуальнее, во всяком случае над ними смеются куда охотней.

— Знаешь, про все эти запреты, и что сказал Ким Чен Ын, — мурчал Феликс. Он напомнил, что у меня была история с ипотекой и предложил что-нибудь сделать с этим.

Тут был подвох. Феликсу было мало, чтобы я просто пошутил про запреты или ипотеку разок-другой. Он хотел просочиться в мою манеру юмора. Пошучу один раз, и он скажет, смотри, как хорошо приняли эту шутку, а можешь ещё разок? А потом и не замечу, как всё моё выступление станет одной непрестанной шуткой про Ким Чен Ына, который на самом деле никого и не интересует. И в первую очередь самого Феликса.

Но отчасти я его понимал. Я был многим обязан Феликсу. Ведь люди не принимали моих шуток, им было не смешно. В «Стендап-клубе № 21» трудная аудитория.

— Я придумаю шутку про ипотеку, — сказал я.

В шесть часов я надел белую рубашку и коричневый костюм фабрики «Большевичка», а сверху — тёмный советский плащ с огромной заплатой возле подмышки. Я полагал, что на этом месте была дыра от колотой раны.

Взял с подзеркальника перламутровый череп — это склянка с духами — и густо побрызгался из неё. Сунул в широкий карман плаща полную до краёв фляжку с настойкой, вышел из дома.

* * *

Я занимался стендапом не очень давно и не мог сказать, что это моё призвание. Я никогда не был школьным клоуном, и вообще над моими шутками редко смеялись, даже если они были смешны, приходилось выжимать смех из людей как кровь из камня. В то же самое время рядом со мной всегда были люди, которые легко добывали смех за счёт одной только уверенности в себе и манеры говорить.

Не знаю, зачем я пошёл в комики. Просто так получилось, и всё. Бабушка отговаривала меня. Почти все отговаривали меня.

Я выступал уже много десятков раз, но мои обычные спутники — тошнота, слабость в ногах, сбивчивое дыхание, дрожь — не отступали и даже, кажется, совсем не ослабевали. Я не мог поглядеть в зал. Казалось, что в темноте сидят одни упыри, ожидающие добычи. Иногда какие-то клочки лиц всё же улавливались, они были монолитные — каменные глаза, подбородки и лбы как морские рифы. Таких не проймёшь ничем, не стоит и пробовать.

Я допил всю фляжку с успокоительной целебной настойкой, пока дошёл до клуба.

Не помню, как спустился в клуб, только в конце обнаружил себя на сцене, так и не снявшим плаща, жутко потного, выкрикивающего монолог, тщательно замаскированный под импровизацию.

Сюжет этого номера нельзя рассказать, его по сути и нет, а приводить текст полностью было бы опрометчиво — скажу только, что в нём фигурируют персонажи древнегреческой мифологии Медуза Горгона и Посейдон, и кончается номер тем, что Посейдон пытается выколоть мне трезубцем глаз со словами «Хватит трахать волосы моей девушки».

Один слабый смешок, который хуже, чем если бы смешков не было вовсе, шелест утешительных аплодисментов, под который я по традиции ухожу. Комик Слава Коваль сунул мне пластиковый стакан с тёплым пивом. Машинально допил его. Я дрожал и смотрел, как на сцену легко выплывает Слава, король «Стендап-клуба № 21». Зал заревел. Он ничего ещё не сказал, а они уже хохотали. Вежливый и туповатый зал, который послушно терпел меня, чтобы вознаградить себя Славой. Феликс едва ли просил Славу добавить в свои шутки актуальности. Слава вряд ли подозревает о том, кто такой Ким Чен Ын.

Казалось, что я вижу Славу насквозь, — хотя мои глаза, точнее, мой злой и больной левый глаз редко когда проникал глубже телесных, самых поверхностных недостатков. Их зато он жадно искал и быстро находил. Вот и тогда, глядя на Славу, я в первую очередь видел россыпь мелких уродливых точек на щеках, след какой-то кожной болезни, как будто его прикладывали лицом на раскалённую спину ежа. И шрам от ножа на шее, глубокий и длинный грязно-коричневый шрам. Но фанаты не видели ничего дальше его улыбки, которая на самом деле была ненормально широкой, жуткой, она болталась на нём, как бусы из черепков на людоеде.

Я не понимал, почему его шутки, плоские, грубые и чаще всего оскорбительные, заставляли зал грохотать. Наверно, дело в удаче. Слава был весёлый удачливый сверхчеловек. Он был удачлив настолько, что мог выживать на ставках — футбол, кёрлинг, лошади. Он не разбирался ни в чём, но ставил на всё и чаще всего выигрывал. Он надевал безвкусные вещи, и они сидели на нём отлично. Он говорил со сцены мужчинам: «Я трахаю ваших женщин и матерей, пока вы спите и, если хватает времени, провожу хуем вам по губам», и вместо того, чтобы лезть на сцену, мужчины радовались.

Через пять минут Слава уже спускался вниз, и я как будто услышал влажное чмоканье зала, из которого он только что ловко выскользнул.

Следующей выступала Ольга. Крупная и высокая, с пышными растрёпанными волосами, она была похожа на молодую ведьму. Кажется, только я замечал, что она неопрятна, что у неё желтоватые крупные зубы, желтоватые белки глаз, и лифчик на ней желтоватый, почти всегда один и тот же. Она нервно и безостановочно почти ежесекундно шутила, просто не давала ни на мгновение вздохнуть. Всегда что-то новое и при этом всегда одно и то же — натужные шутки про сволочей-мужиков со скоростью сорок в минуту, сложный замес самоуничижения с нарциссизмом. Она просто вытряхивала в зал свою бельевую корзину. Иногда из неё выпадало что-то совсем склизкое, гадкое. Но я всё равно о ней фантазировал. Пойти с Ольгой в постель было бы равносильно подвигу — обо всех подробностях она сообщит на сцене уже на следующий день. Что бы ни произошло, она повернёт это так, что все будут считать меня ничтожеством. Но иногда одиночество меня так охватывало, что даже публичный позор не страшил.

Пока Ольга шутила свои нервные злобные анекдоты, Слава рассказал мне, как вчера выиграл пять тысяч рублей на скачках. Потом напился в чебуречной на Сухаревской и развязал драку. Потом поехал в Новогиреево трахать свою поклонницу. Ему было неприятно, что вчера у него не нашлось поклонницы, которую можно было трахнуть в пределах Садового кольца, и пришлось ехать в Новогиреево, а её дом был даже не возле метро, в общем, он рассказывал это так, что даже мужчина, которому за всю жизнь не удалось затащить в постель ни одну женщину, ему посочувствовал бы.

— Как бабушка, не болеет? — вдруг спросил Слава. Он изобразил самую искреннюю заинтересованность на лице, жаль, что она не продержалась там и секунды.

Слава взял несколько уроков сценического мастерства у бабушки, когда она ещё преподавала в институте культуры. Конечно, он так очаровал бабушку, что та отказалась от денег.

Я что-то ответил и попытался рассказать Славе, что вчера видел странный след на земле, но Слава только улыбался и даже не делал вид, что слушает.

Он отправился к Феликсу в бар. Феликс сидел, как всегда, в джинсовой рубашке, усатый и долговязый, на самом высоком стуле, возвышаясь над всеми на три головы. Уже крепко накуренный, окружённый пустыми стаканами из-под пива, на которых ещё были остатки пены, он перекладывал из одной коробки в другую бумажные рубли. В третьей коробке у него были рисовые роллы. Время от времени он путал коробки и пытался отправить деньги в рот. Когда Слава приблизился, глаза Феликса засияли, как, наверно, сияли глаза стахановцев, когда Сталин вешал им орден на впалую грудь.

Оставшись один, я стал поглядывать в зал. Как обычно, из темноты выступало всё неприглядное — чьи-то как будто подтаявшие глаза, пёсья тоненькая улыбка, золотой зуб посреди чёрного полыхающего лица, пухлые белые руки, колбасами разложенные на столе. И рты, рты, рты, развороченные от смеха, добытого ольгиным чёрным колдовством, лишней расстёгнутой на груди пуговицей.

В Англии, где ценят хороший юмор, у меня было бы своё шоу, но в России нет подходящей аудитории.

Закончив жалеть себя, ушёл через чёрный ход. На завтра было запланировано ещё одно выступление.

* * *

Лёг спать и увидел сон следующего содержания.

Вместе с другими стендап-комиками из «Клуба 21» я оказался в подвале или бункере. В нём много входов и выходов — это подвал-лабиринт. Мы убегаем от монстра. Слышен скрежет когтей, исходящий как будто отовсюду. А спрятаться некуда. Я не выдерживаю такого давления. Достаю кухонный нож и, схватив за волосы, режу горло стендan-юмористке Ольге. Льётся кровь. Ольга кричит от боли. «Ты зачем это делаешь?», — интересуется самый молодой комик из нашей компании, Гриша девятнадцати лет. Отвечаю ему: мне показалось, что она в сговоре с этой тварью.

Проснувшись, подумал о том, что из этого можно сделать хороший скетч, но люди терпеть не могут, когда им пересказывают сны. Единственный шанс захватить внимание — просто не говорить, что это сон.

Сложил листок с наброском в жестяную баночку. Раз в неделю в ней сжигалось всё, что накопилось за это время.

Пошёл на кухню, где принялся приготовлять чай с настойкой. Эту настойку, в которой было около тридцати градусов, мне поставляла бабушка в трёхлитровых банках с оборванными этикетками, напоминавшими засохший помёт птиц. Каждое утро я пил чёрный чай с небольшим добавлением этой настойки. Настойка имела успокоительный эффект, регулировала давление, с давлением у меня нелады, так что лучше выпить её прямо с утра натощак, для профилактики.

Как однажды выяснилось, бабушка добавляла мне немного настойки в чай почти с младенчества. Я был слишком громким и нервным на бабушкин вкус — она подливала и мне, и себе, и так мы могли выносить друг друга. Доза с каждым разом слегка увеличивалась, но до того, как мать с отцом об этом узнали, план не давал сбоев. Бабушка говорила, что она излечила меня этой настойкой от гайморита, от аденоидов, холицистита и многих других болезней. Мать же была убеждена, что это из-за раннего пьянства я вырос таким немощным.

В состав настойки входили этиловый спирт, шиповник, клевер, душица, еловая хвоя и ещё какой-то секретный ингредиент, придававший напитку очень тёмный, почти чёрный цвет. Бабушка не раскрывала ингредиента.

Размешивая напиток, смотрел в окно. Окно в моей комнате выходило в маленький двор из закопчённых кирпичных стен. Мне казалось, что я внутри большого мангала. По кирпичной стене полз виноград. Он хотел выбраться из этой печи до того, как она загорится, и кто-то помог ему, сделал подпорки, но выбраться винограду было не суждено — он усыхал и желтел, подобралась осень. Запах пыльной дороги врывался в окно. Смотреть на этот двор было совсем не интересно.

Прошёл на кухню. Там вид из окна был позаманчивей. Спереди — низенькое и широкое государственное учреждение, загородившее почерневшую древнюю колокольню с дырами вместо окон. В окно первого этажа колокольни был втиснут стеклопакет. Колокольня мечтала его из себя исторгнуть.

За полузаброшенной колокольней — новый стеклянный дом. Этот дом и колокольня находились между собой в связи. Я едва ли мог уловить её суть, но она точно была. Я не раз видел, как по вечерам в одном из пустых окон колокольни загоралась бледная жёлтая лампа. И сразу же маленький красный огонёк загорался на стройке дома. И они начинали мигать по очереди. Я всякий раз волновался, что это имеет самое прямое отношение ко мне. Что делать, мне уже почти тридцать лет, а я всё ещё искренне полагал, что всему миру до меня есть дело.

Возле подъезда носился пустой чёрный пакет, создавая тревожную атмосферу. Стоя на подоконнике на четвереньках и изучая пакет, я услышал, как в дверь позвонили. Я и не думал идти открывать — у соседа был ключ, и звонить просто так могли только сектанты и воры.

В дверь позвонили ещё и ещё раз. Добавил настойки и попытался направить мысли в другую сторону. Мне нужно было придумать шутку про ипотеку. Новая трель звонка. Почувствовал лёгкую тошноту и вернулся в комнату. В любом случае открывать уже было поздно — если это сосед, тогда я сделаю вид, что глубоко спал. На какое-то время, минут на двадцать, звонки затихли, а потом в дверь заскрёбся ключ. Так и есть, это пришёл Абрамов.

Потирая глаза, вышел ему навстречу.

— Только не ври, что ты спал! — сказал Абрамов. Вид у него был не очень доброжелательный, хотя к его нежному как ветчина лицу с трудом приставала злоба.

Гора с лысой маленькой головой в чёрном костюме надвинулась на меня. Гора тяжело дышала. На нагрудном кармашке пиджака Абрамова золотыми нитками был вышит гроб. Гроб поднимался и опускался.

— У тебя есть ключ, — напомнил я.

И тут, внимательно присмотревшись ко мне, Абрамов расхохотался. Смеясь, он стал делать жесты руками — вероятно, пытался выразить мысль, которая его так внезапно и сильно развеселила, но в итоге не смог справиться.

— И что тут такого смешного? — спросил я.

— А ничего смешного нет, — сказал Абрамов. — Я смеюсь просто так. Смешинка попала.

Продолжая смеяться, он прошёлся по коридору, включая везде свет, зашёл в ванную, и загрохотала вода, включённая на полную мощность. Смех был слышен и сквозь шум воды.

* * *

Я стал жить с похоронным агентом случайно — всё сложилось просто, как конструктор для трёхлеток. Мне нужна была комната недалеко от центра, и Феликс предложил подселиться к знакомому, у которого было всё, и не хватало только соседа-весельчака, устраивавшего бы ему по вечерам клоунаду, — и знакомый получил меня, человека бедного, и к тому же действительно весельчака, если подходить к вопросу сугубо формально.

Я сразу понял, что передо мной удивительная личность. У Абрамова было простое насмешливое лицо. Крупный, сутулый, с борцовской шеей и пыльного цвета ёжиком на широкой увесистой голове, этот парень, который был младше меня, выглядел моим провинциальным дядюшкой, каким-нибудь продавцом обуви из Калуги. Очень деловым, но не хватавшим звёзд с неба.

Абрамов и в самом деле был продавцом, но с особенной философией, настоящий энтузиаст. Практически Илон Маск, застрявший посреди разбитой русской дороги. Но он упрям, он вырвется из глуши и вытащит на себе, как бурлак, остальную Россию. Он — похоронщик будущего, мечтающий положить всех умирающих русских людей в самые современные и долговечные гробы или утилизировать самым передовым способом. Его любимое выражение, которое он везде и всюду вставлял: «Пока хоронишься как собака, нельзя себя уважать». Он хорошо изучил американский опыт, и его искренне удручал уровень похорон в России. Абрамов верил, что пока похоронная культура не привита, у нашей страны нет перспективы.

Бизнес Абрамова рос — ещё год назад он прибыл сюда простым агентом, а теперь у него был в Подмосковье свой похоронный дом и офис возле Садового.

Он пах очень приятно и был всегда в пиджаке, у него имелся даже домашний пиджак, в котором он ел по утрам яичницу. Но существовал и изъян — клетчатые трусы, в которых он ходил по квартире каждое воскресенье. Было неясно, где он брал клетчатые семейники в центре Москвы, но они пуповиной связывали его с родным домом. Каждое воскресенье Абрамов стоял в семейных трусах на кухне, потел и готовил чан супа. У него получался очень бледный и жирный суп. Абрамов был человеком щедрым и пытался меня угостить. Однажды я подсмотрел, как капельки пота, стекая по его нежной шее, попадают в чан в процессе приготовления. С тех пор мне казалось, что суп слишком солёный. Стало видеться, что я пью и ем Абрамова.

— Ты будешь кушать этот суп? — всякий раз уточнял Абрамов. Я молчал, прикрывая рукой рот.

— Ты не будешь этот суп, — говорил Абрамов. Он наливал себе. Я смотрел на это и каждый раз представлял, что Абрамов питается сам собою. Вообще, Абрамов ел то, что я не мог понюхать без отвращения. Всё слишком жирное, склизко-сырое, но пригоревшее в то же время. Он обожал яичницу. Он готовил яичницу из десяти яиц. Он любил её есть жидкой. Чтобы соплеобразная жижа свисала во время еды и с губ, и с вилки. Он ел так страстно и хищно, с таким нечеловеческим напором, что начинало казаться, что это бог Молох ест принесённых в жертву ему абортированных младенцев.

* * *

Второе выступление за два дня прошло не особо гладко — я перебрал с бабушкиной успокоительной целебной настойкой. Начал рассказывать про очередной детский страх, на этот раз связанный с карликами, но забыл про переход к другим шуткам, запутался, стал импровизировать — мне вспомнились старухи с палками для скандинавской ходьбы в парке Сокольники, я говорил о них, получалось бессвязно, и кто-то из зала выкрикнул мне что-то про болезненную фиксацию на старухах, это страшно задело меня — и я закончил криками без микрофона о том, что, может быть, у Данте была болезненная фиксация на чертях, и что у Шекспира не очень здоровый интерес к поножовщине, и что Гомер... Впрочем, зрители достаточно тепло проводили меня, решив, что это была ирония.

Стараясь не попадаться никому на глаза, я спрятался в самом углу бара. Люди у стоек сидели тихо, как будто в засаде. Смутные тени смеялись и колыхались, и даже ничего не держали в руках, не пили, просто зря занимали место. Устроившись на неудобном крутящемся стуле, я заметил, что в темноте мигнули глаза, ярко-синие и пристальные.

Прежде чем я достал фляжку из кармана плаща, они уже успели придвинуться. Ко мне подошла девушка в чёрном платье, перетянутая красным узеньким пояском, как подарочная конфета. Перед ней был свободный стул, но садиться она не стала, как будто чтобы нарочно поставить меня, сидящего, в неловкое положение. В руках у неё был стакан яблочного сидра. Она пила его быстро. Большие глотки. Похоже, она была слегка пьяна. Я посмотрел на её длинную белую шею и прядь вороньих волос на ней, и на ум мне пришёл мой матрас, тонкий и одноместный, заваленный книгами, с неприбранной, сжатой в комок постелью.

Через минуту её стакан был уже пуст — только стекала ко дну последняя пена. Я никогда не видел, чтоб женщина так быстро пила, а она тем временем махнула рукой бармену, чтоб заказать ещё. Когда она опять сверкнула глазами, смотря на меня, я вспомнил слова отца, единственное его наставление, которое я успел запомнить: если долго смотреть, как работает сварочный аппарат, можно ослепнуть.

— Си...сум... — разлепив наконец губы, сказала девушка. Она всё ещё не садилась, и я больше не мог выдерживать груза традиции, требовавшего стоять перед женщиной.

— Эда...ку-ум... — снова пробормотала она.

— Что?

— Вот это костюм, — сказала она вдруг внятно.

— Мне его подарила бабушка. На день рождения.

— Он отсвечивает.

— Отсвечивает?

— Да. Но это хорошо... Это хорошо, — незнакомка делала длинные паузы между словами. В какой-то момент она заметно качнулась в мою сторону. Инстинктивно выбросил вперёд руку, чтобы её поддержать, но коснулся груди, это вышло нелепо и возбуждающе.

— Хорошо, что есть молодые люди, которые слушают бабушек, — сказала она, приложив руку к груди в том месте, которого я коснулся.

Это замечание было неприятным сразу с многих сторон. Я подумал, что преступно давно не звонил бабушке, а интонация девушки сообщала мне недвусмысленно: «Этот костюм безвкусен и жалок, а ты слабак, и даже не маменькин сынок, а внучек бабушки», — что, кажется, в два раза хуже, чем быть маменькиным сынком.

— Вам нравится здесь? — спросил я.

Она снова сверкнула глазами.

Впервые к ней приглядевшись, я заметил противоречие между чертами её лица, подростковыми, почти детскими, и глазами взрослой уставшей женщины. И — отдельные от остального — большие страстные губы, куски губ, округлый, акулий рот — почему мне захотелось назвать рот акульим? Я хорошо представлял себе акулью жуткую пасть с тремя рядами кривых зубов, торчащих в разные стороны, а у этой зубки были маленькие и белые, а всё-таки рот — акулий. Наверняка эта женщина многое повидала. Из меня вырвался невольный вздох, это вздохнул не я, а моё одичавшее без любви нервное слабое тело.

— Помоги мне отсюда выбраться, — с театральным трагизмом проговорила девушка, резко упав мне на плечо. Только теперь до меня дошло, насколько она была пьяна. Наверно, поэтому её глаза казались такими измученными.

Мы вышли во двор, сырой и тёмный — фонарь на углу был давно разбит. Я заметил, что держу её за руку — видимо, взял, чтобы не потерять, когда поднимались по лестнице, но выпускать не стал. Я так давно не держал девушку за руку, что до конца не был уверен, что всё происходит на самом деле. Выпустил на мгновение, чтобы почувствовать разницу, но разницы как будто и не было. Свободной рукой она продолжала держать телефон так, что было понятно — скоро она его выронит, разобьёт. Лепетала опять невнятицу.

Рядом раздался стук из-под земли. Похоже, где-то поблизости проходила ветка метро, хотя раньше я не обращал на эти звуки внимания.

Нужно было её целовать, тащить к себе, но вместо этого я остановился и спросил что-то совсем нелепое: какой ваш любимый бог из древнегреческого пантеона или древнеегипетский бог, а может, спросил, был ли Христос богочеловеком или человекобогом, что-то в таком отвлечённом духе. Она подняла на меня глаза и прошептала: «Помоги мне, пожалуйста».

Голос её был и чувственным, и беспомощным. От него всё переворачивалось внутри, и я решил, что всё-таки повезу её к себе — теперь уж ей будет всё равно и на матрас, и на беспорядок, и сразу же руки радостно затряслись, и я повел её через двор в арку, чувствуя себя стареющим пауком, волочащим мёртвую мушку.

Она плелась чуть позади и глядела мне в спину таким тяжёлым взглядом, что я несколько раз невольно пожал плечами, пытаясь его стряхнуть.

Такие глаза не зацикливаются на мелочах, на мелких чужих уродствах — они били по-крупному, казалось, ещё немного, и они просверлят во мне сквозную дырку.

Мы приблизились к арке, через которую я вошёл, но теперь ворота были закрыты, висел амбарный замок, издавший человеческий жуткий скрип, когда я всего лишь его потрогал. Мы пошли в обход, но всюду натыкались на кирпичные стены, и пришлось тащиться обратно, на звук неприятных подростковых смешков, а кроме того потухла вывеска, и чёрный куб стендап-клуба выступал смутно, как туча, возле которой смеялись и курили бледные женственные подростки. Один из них ткнул в мою сторону пальцем — и остальные повернули ко мне лица без улыбок. Я оглянулся и понял, что никого со мной рядом не было.

* * *

Я иду по лесной просеке. По обеим сторонам прозрачная чаща. Мне зачем-то нужно в неё, но я не захожу, потому что очень уж не хочу промочить ноги. Я так и ходил по просеке туда-сюда очень долго, и ничего не происходило. На этом сон и закончился, после долгого прохода по удивительно однообразной тропе. Но за долю секунды до пробуждения меня охватил такой страх, что я скинул покрывало и бросился прочь с матраса.

В последнее время я спал беспокойно, между сном и реальностью была совсем тонкая грань, которая по сто раз за сон стиралась, и вот недавно, впервые чуть не с начальной школы, у меня случился приступ сомнамбулизма. Я обнаружил себя стоящим у открытого шкафа в комнате у Абрамова, и трусы на мне были приспущены. По всему судя, я собирался отлить в соседский шкаф. Абрамов, тёплый, мягкий и сонный, такой беззащитный в длинных трусах, пытался выпроводить меня из своей комнаты.

— Туалет не здесь, — убеждал он. Лицо его выражало озабоченность, и, глядя на это лицо, я подумал: хорошо бы он не прогнал меня снова жить к бабушке.

* * *

Никогда не обращал внимания на почтовые ящики в нашем доме, а тут обратил. С нашим ящиком что-то случилось.

Трудно было сказать, что конкретно, — дверца не сорвана и не вмята, и не исписана ничем, и всё же что-то заставило подойти и рассмотреть её как следует. Ящик как будто распух. У меня не было своего ключа, и я просунул в створку мизинец, потянул металлический язычок вверх. Из ящика повалились мокрые опилки, смешанные с грунтом.

Ноги засыпало в один момент, и запахло лесом, костром, деревенской жизнью. В голове пронеслось что-то смутное из времён бесконечных летних каникул, но что делали опилки в почтовом ящике?

Наверно, Абрамов был в курсе. Кто знает, что на уме у похоронных агентов, и для чего им нужны опилки. И всё-таки очень странно. Стряхнул опилки с брюк, и пока поднимался на лифте, уже совсем позабыл о них.

* * *

Новое сообщение во вконтакте, оказавшееся пустым. Точнее, в нём была одна точка. Очень многозначительно. Я ещё не зашёл в профиль, а уже догадался, что это была вчерашняя девушка. Сообщение из одной точки — вероятно, так кокетничает современная молодежь. Прислал ей в ответ смайлик. Она его просмотрела, но не ответила. Я тоже не стал писать. Похоже, это была игра. Уселся и стал ждать, что будет дальше.

У неё был непонятный мужской ник — Генрих Мурсия — и очень скудный фотоальбом. Никаких совместных фотографий, только она одна, в одном интерьере, в одной одежде — короткое чёрное платье с красной блестящей полоской ремешка. Если бы я увидел такой аккаунт на сайте знакомств, то решил бы, что его ведёт стареющий инфантил с большим запасом свободного времени, который разыгрывает мужчин, доверчивых и одиноких. Потом начала просачиваться тревога. Я даже примерно не представлял, что ей написать. Никаких зацепок. Такого со мной, кажется, не бывало.

Несколько часов провёл в маете, пока не признался себе, что дело вовсе не в этой дурацкой начальной фразе.

В конце концов я мог просто написать «как дела», и это сошло бы с рук, если она хоть немного хотела меня опять увидеть.

В своих отношениях с миром я только недавно достиг гармонии, у меня было интересное дело, и никто не вторгался в мою жизнь, я сумел выстроить цепь ограждений между мной и реальностью, это была очень эластичная, но надёжная цепь, а своим сообщением я мог её порушить.

Невинное и ни к чему не обязывающее «как дела», а потом затемнение, хлоп — и вот я опоминаюсь в ужасе спустя много лет, прибитый к столбу обязательствами. Её сине-чёрные, как самая непрозрачная глубина, глаза потеряют насыщенный цвет, и в них не останется ничего, кроме мелочной злобы.

Но в то же время она была хороша. Этот рот. Вот так рот. Я подошёл к окну и открыл форточку. В носу защипало от запаха шашлыка.

Во дворе, напоминавшем большой мангал, пожилой костлявый мужчина стоял у другого мангала, маленького, масштаба один к ста. Шашлык уже был готов, это был очень жирный свиной шашлык, его сок тяжёлыми каплями падал в землю. Непонятно, что мешало мужчине, который явно не выглядел сытым, съесть шашлык, но он не ел, а тот медленно остывал. Было интересно наблюдать за этим мужчиной. Майка у него была слишком короткая — скорее топик, чем майка. К небу шёл чёрно-серый дым. Когда вернулся к ноутбуку, увидел новое сообщение. Какая-то абракадабра латиницей — видимо, не поменяла раскладку. «Позвони мне», — дописала она уже по-русски.

Тут же началась паника, и ушло какое-то время, чтобы её преодолеть. Даже записал план разговора по бумажке — список вопросов и замечаний, чтоб поддержать поверхностный диалог. Выпил успокоительной целебной настойки, не разбавляя чаем, и стал набирать.

Шли гудки, и я долго ждал. Никто не брал трубку. Стал улыбаться этой глупой ситуации, и вот кто-то ответил.

— Привет! — сказал я.

— Привет, — сказал мужской голос.

Голова закружилась, я сел на подоконник, а мужчина на улице выронил шампур из рук в ту же секунду, как будто эти события были связаны.

— Простите, мне дали не тот номер, — сказал я.

— Нет, всё правильно, — сказал мужчина. Он вздохнул. У мужчины был очень высокий голос, он, скорее всего, был юн. — Я скажу, что ты звонил.

Я поблагодарил и, только повесив трубку, осознал, что не представился. Вот опять странности. Может, она не роковая женщина, а просто слегка того? Хотя, наверно, тут не бывает чёткой границы.

Не прошло и минуты, как телефон засветился и заиграл, хотя я был уверен, что перевёл сигнал на виброзвонок. Засомневался, стоит ли брать. Выдохнул и поднял трубку.

Я услышал девичий голос, немного охрипший, но бодрый, и вспомнил, что до сих пор не знал, как её зовут. Хотя с полным правом мог называть её Генрихом.

Она сказала, что только вышла из душа, и сразу заговорила про место, куда нам нужно срочно сходить. Слова выплывали как из тумана, и прошло несколько минут, пока до меня дошло, что она звала меня на средневековую ярмарку, то есть даже не звала, а сразу же сообщала координаты — не адрес, а именно координаты, которые мне пришлось записать на бумажке, — восемь и ещё восемь цифр — и время, когда мне нужно там появиться.

— Ярмарка, — я попробовал это слово на слух. Оно мне активно не нравилось. Я уже чувствовал духоту и слышал крики торговок. Я мог бы уговорить её встретиться в месте потише, но даже пытаться не стал. Ярмарка, ну пусть так, выйду из зоны комфорта, ничего страшного. Это даже забавно — я и не знал, что кто-то проводит средневековые ярмарки с тех пор, как закончилось Средневековье.

* * *

Долго не мог уснуть, просто сидел и точил карандаши, и за несколько часов произвёл тонну красивой стружки.

Я снова в лесу, иду по той же тропинке, но вместе с отцом. У отца очень расстроенный вид. Он одет в калоши. А я — в какие-то чужие башмаки, которые мне велики и насквозь промокли.

Отец глядит так, как будто передо мной провинился. Хочу спросить у него, что не так, но в этот момент просыпаюсь.

* * *

Ещё до обеда я стал потихоньку пить целебную успокоительную настойку, сначала по чуть-чуть подбавляя в чай, как обычно, а когда — уже в сумерках — сел в троллейбус, на высокое сиденье в конце салона, аккуратно пил уже из горла, из поцарапанной липкой фляжечки.

Чтобы отвлечься, снова думал о том, как складывалась моя комическая судьба.

Ещё немного, и я бы начал задумываться об очередной бессчётной попытке сменить профессию, но вот судьба подала знак — я познакомился с женщиной благодаря комедии. Я ехал к ней на свидание на высоком кресле троллейбуса, лучшее место в салоне, которое как будто нарочно было освобождено для меня. Может быть, если я проявлю немного упорства, люди примут меня, свыкнутся с тем, что есть такая категория, как несмешные комики.

Начал слезиться глаз, я стал тереть его и не сразу заметил, что к ноге потоком ветра от вентилятора прибило кусок газеты. Это была газета на цветной толстой бумаге, из тех, где обычно повествуется о жизни звёзд и встречах с инопланетным разумом.

Наступив на неё, прочел фиолетовый заголовок: «Деяния пророка Евгения: 9 главных чудес». На фотографии был худой мужчина со спутавшейся бородой и такими же спутавшимися длинными волосами. На нём был милицейский китель, расстёгнутый на голой впалой груди, на шее что-то болталось — кажется, медальон. Ноги были босыми — закатанные штаны обнажали бледно-белые, как старая кость, голени. За спиной пророка Евгения лился мягкий свет, он шёл дугой, как радуга.

У него, несмотря на совершенно невинный, чуть вздёрнутый картофельный нос и степенную, по-домашнему неопрятную бороду, в облике было что-то противоречившее заголовку о чудесах. Если такой пророк и творил чудеса, то они были жестокими.

Убрал ногу, и листок тут же сорвался и полетел в открытые дверцы. Приметы средневековой ярмарки я стал замечать ещё издалека, из окна троллейбуса. Сперва я увидел стоявшего одинокого горбуна. Он был одет в старый бомбер с торчавшим из прорех пухом. В руках трепетала пустая оранжевая авоська.

Затем показались шпили и разноцветные купола шатров, шары небесного цвета неслись в бетонное тусклое небо. Где-то совсем далеко, как будто в другом городе, вспыхивал фейерверк.

Хотя было и без фейерверка ясно, что впереди меня ждёт что-то праздничное. Прямо передо мной с сиденья поднялся парень в кольчуге, и, закинув на плечо сумку Reebok, нажал кнопку выхода.

Когда я спустился следом за ним, лицо обдало пламенем — неправдоподобно большое облако выдул факир в шутовской синей шляпе с бубенчиками. Детишки бежали навстречу огню, щупали проходивших мимо мужчин за мечи в ножнах.

В глазах всё заблестело от лат, а мимо носились, как шары в боулинге, кругленькие мамаши. Слишком много мамаш и детей для вечернего мероприятия. Подошёл ко входу, высматривая синие большие глаза. Я всё ещё не знал, как её зовут. Это могло обернуться неловкой ситуацией.

Казалось, я был готов ко всему, и всё-таки вздрогнул, когда она показалась из-за поворота. Она была снова в чёрном — джинсы, куртка и кофта с тонким узором золотого цвета. Даже мой левый уродец-глаз, побродив по ней, не нашёл недостатков. Она начала говорить, но я не мог сосредоточиться, люди неслись мимо нас, как труппа из горящего цирка. Факир как будто шёл за мной по пятам — я снова и снова чувствовал, как обдавало огнём мою нежную спину.

В два ряда стояли шатры с едой, декоративным холодным оружием, деревянными детскими копьями, круглыми, чуть выпуклыми щитами, напоминавшими, как давно я не видел женщину без одежды, бочки с зерном, лавки с рыцарскими гербами, под ногами болтались вязанки сена, от которых несло одновременно и гнилью, и свежестью. Разок меня ощутимо толкнул громила в доспехах, так что чуть не выпрыгнули линзы из глаз, а она и не заметила ничего — кинулась к лавке со сладостями.

Посмотрел на стенд с холодным оружием. Потрогал нож в ножнах в виде дракона. Дракон заглотил меч до рукоятки и при этом имел страшно довольный вид. Поддельные красные крупные камни сверкали по туловищу.

— Попробуй пирожок.

Ко мне обратился мужчина, лысый, коричневатый, с облезло-розовыми пятнами по шее и по лицу, напоминавшими экзему. Он был одет в камзол с гербом на груди в виде пятнистой ящерицы. Мне не хотелось пирожков. Кроме того, я не видел ни одного пирожка вокруг — только бочки с пшеном и другими зёрнами.

— Пирожки внутри. Засунь руку, — сказал мужчина, глядя при этом так, будто предлагал что-то сладкое и запретное. Я сунул руку по локоть в бурую чечевицу. На полумгновение меня охватил страх, а вдруг на дне что-то живое и гадкое, например, большая пятнистая ящерица. Я достал пирожок зелёного цвета.

— Он называется «тайным пирожком», — сказал мужчина, склонив голову. Экзема покрывала и его бледную лысину. — Попробуй.

Я подумал, что передо мной кришнаит, и теперь он потребует с меня за надкусанный пирожок денег. Пирожок был безвкусным. Продавец подмигнул мне, и экзема как будто двинулась по лицу. Кивнул ему с вежливой улыбкой и пошёл дальше, по пути незаметно выкинув пирожок в мусорку. Меня снова толкнули, и я едва не упал в ноги существу на покрашенных в белый цвет ходулях. Костюм на нём был тоже белым, мохнатым, а лицо — неподвижное, зверское, с птичьим клювом, и маленькие глаза. Существо шутливо погрозило рукой и, перешагнув через меня, двинулось дальше.

Нет, такой досуг меня мало устраивал. Потайной пирожок, настырный факир, существо из вселенной «Нарнии» и быдловатые рыцари промелькнули за пять минут. Голова кружилась так, что вот-вот раскрутится и унесётся к небу. Казалось, что это мне назло дети кричат как сумасшедшие лошади.

Я решил, что найду девушку (ее звали Майей, уже не помню, в какой момент это узнал) и скажу, что подожду где-нибудь, где потише.

Выбравшись из лабиринта рядов, я наткнулся на широкое злое лицо совы, нарисованное во всю стену. Так рекламировалась передвижная птичья ферма. Через прутья забора я разглядел потрёпанного орла. Он ходил из угла в угол, громыхая цепью, и было видно, какая буря клокочет в его душе. Майя была поблизости — чесала сову за ухом, как кошку. Сове это доставляло сильное удовольствие, хоть она и пыталась напустить на себя безразличный вид.

Я вздохнул. Какое тупое выходило свидание. Мы не обменялись и несколькими словами, а я уже был выпотрошен, и мысли были только о стакане воды и скамейке. Но почти все сиденья были забиты детьми и рыцарями, издалека похожими на топорно собранных роботов в пёстрых накидках. Вблизи же было заметно, что почти все рыцари — подростки, длинноволосые, женственные, мечтательные. Пили что-то из деревянных кружек и обсуждали между собой свои мечи. Кастрюли-шлемы, покрывала-накидки преобладающего пурпурного цвета, ручонки (наверняка крохотные) в кожаных толстых перчатках вспотели насквозь. Я насмотрелся на костюмированных рыцарей за 10 минут так, что мог бы совершенно спокойно всю дальнейшую жизнь их больше не видеть.

Пришлось дойти до какого-то пустыря с собачьей площадкой, только там толпа поредела. Стало легче, в голове возникли связные соображения. Первым было такое: мне срочно нужно дотронуться до неё. Это меня взбодрит и успокоит. Крохотная доза человеческого тепла. Я стал искать для этого поводы.

Сперва подумал стряхнуть ворсинки с её куртки, но этого было мало, нужно было почувствовать её хотя бы чуть-чуть, а не формально коснуться, и тогда я резко взял её за оба плеча и потянул в левую сторону, а сам шагнул в правую. Мы поменялись сторонами.

— Что это было? — спросила Майя без улыбки. Синий холодный взгляд.

— Так полагается, — пробормотал я, чувствуя, как уши загораются от стыда. — Мужчина всегда справа, женщина слева. Это очень древняя традиция.

Майя что-то пробормотала, я не расслышал точно, но что-то недоброжелательное, это точно. У меня зачесалась шея. Я стал потеть.

Жест с перестановкой казался мне хотя и грубоватым и эксцентричным, но по-своему трогательным, и я никак не ожидал, что он будет воспринят в такие штыки. Я явно терял Майю.

Ещё вчера мне было так спокойно без женщины, но теперь мысль, что на этом всё оборвется, стала невыносимой. А ведь я по-прежнему ничего не знал о ней. Даже имя, может, было ненастоящее, но я чувствовал, что это моя родственная душа, хотя я рассердился бы, если б кто-то со стороны подсунул мне такое словосочетание.

Нужно было что-то как можно скорей предпринять, пришло время выбрасывать все свои козыри, а козырь у меня был один, и я стал включать юмористическую машину.

Но остроумию, как огню, нужен источник — от неловкого и униженного молчания ему не вспыхнуть. Мы продолжали идти, уже совсем по инерции, а моя машина работала вхолостую. От тоски и беспомощности я стал читать вслух редкие надписи, попадавшиеся на пути.

«Астрология... Шашлык... 140 рублей... Окрашено, осторожно... Квас... в изобилии... Содержание птицы...»

— Ты просто читаешь надписи? — безжалостным тоном спросила Майя.

Я увидел перед собой роковую черту: если сейчас снова ляпну что-то не то или даже просто беспомощно соглашусь, она сразу уйдёт, и даже не удостоит вежливым прощанием.

— Это моё приворотное заклинание, — сказал я жалобно. — Сейчас я стану неотразимым в твоих глазах!

— Неотразимее некуда. На сцене тоже читаешь заклинания?

— Да, впадаю в транс, как шаман. Или алкоголик. Просто закрываю глаза и начинаю нести всё, что придёт в голову. Меня уносит в открытое море импровизации, если ты понимаешь мою метафору.

Я потянул её на единственную свободную скамейку, и она с неохотой села. Скамейка стояла среди земли, развороченной бульдозерами. Толком и не поставишь ноги.

Только теперь я вспомнил про свою фляжку с успокоительной целебной настойкой.

— Получается иногда не очень связно, — продолжал я. — Но вот сейчас готовлю злободневный номер про ипотеку.

— Что это?

Я ответил.

Майя сделала серьёзный глоток и не поморщилась. Лужёная глотка. Сделала сразу ещё один. Заворожённый, я не сразу заметил мужчину в костюме средневекового мага, который неторопливо к нам приближался.

От мага веяло бесприютностью — под синей мантией были видны пыльные изношенные туфли с длинными неодинаковыми носками, которые явно принадлежали бедному стареющему холостяку. Обликом он напоминал сельского учителя.

Сероватая потрёпанная борода очень ненатурально сидела на нежном лице с крупными роговыми очками. Он тяжело опирался на посох, весь в листиках и траве, было похоже, что он вышел из леса или весь день валялся где-то поблизости. Этот изжёванный жизнью Гендальф целенаправленно подходил к детишкам и пожимал им ручки. Нагибаться было ему нелегко, но детям Гендальф нравился, один из них даже подпрыгнул и попробовал ухватить ряженого за бороду, но борода ускользнула от его неумелых пальцев. Передвигаясь от ребёнка к ребёнку, он приближался к нам. Ещё издалека он стал тянуть мне руку для рукопожатия — я обратил внимание, какие у него длинные, серые, будто пеплом обсыпанные пальцы. Ряженый дед как будто видел меня насквозь. Я не хотел прикасаться к нему, но выхода не было. Он сжал мою пятерню и долго не отпускал. Холодная и шершавая рука. Детские прикосновения не могли согреть его старческой кожи.

— Кто выпустил всех этих людей из дурки? — сказал я, когда Гендальф вполне отдалился. От его рукопожатия было чувство, как будто он стащил у меня кошелёк, хотя и пустой.

Майя, похоже, пропустила мимо ушей мою реплику — она тоже с неодобрением глядела вслед Гендальфу, на его худую ребристую спину, на которой мантия висела как постиранное бельё на шведской стенке.

— У меня ещё с детства есть версия, что в дурке держат только здоровых людей и не выпускают, пока те не станут психами, — сказал я. — Всё наоборот, понимаешь? Но вообще, мне нравится наряд того мужика. Стильный. Тебе нравится?

Майя бросила на меня несколько снисходительных взглядов, смягчённых бабушкиной целебной успокоительной настойкой.

— Не знаю, чего я несу. Но это только начало, если ты так молчать будешь.

Но Майя молчала. Она разглядывала свои туфельки, она снимала ворсинку с рукава, она смотрела в траву мечтательно. Нельзя было даже приблизительно предположить, в каком направлении текли мысли у этой женщины.

Она провела пальчиками в районе ключицы, и тут же поблизости оглушительно завизжал ребёнок, как будто это она заставила его вопить. Меня закручивало в воронку её тяжёлых спокойных глаз, я чувствовал, что происходит что-то непоправимое, я переставал соображать, тонул и горел, вырвал вдруг из её рук фляжку, но Майя опустошила всё. Я стал судорожно хвататься за мелкие недостатки в её внешности — что-то диспропорционально округлое было в форме рта, то, из-за чего этот рот хотелось назвать акульим, бледная, белая, почти просвечивающая кожа, эти ворсинки, эта помада, лёгкая небрежность во всей внешности.

Я изо всех сил сжимал фляжку и проваливался во тьму, и из этой тьмы, несясь вниз, лепетал вопросы типа: «А тебе нравится гулять в парках?»

— Я очень проголодалась, — сказала Майя.

Кто-то негромко кашлянул рядом с нами. Я заметил, что на скамейке напротив сидел большеголовый мужчина с пакетом сухариков. На нём была футболка хоккейной команды Сан-Хосе Шаркс, растянутая на пузе.

Заметив, что я посмотрел на него, он показал большой палец. «Хорошая баба, одобряю», — говорил его жест, всё его положение.

Я вспомнил тот жест потом, а тогда порог странностей был для меня превышен, и странности я был больше не в силах воспринимать, думая только о трагически взрослых глазах Майи, о бледном её теле и о дыхании акульего рта, о том, какой это будет контраст жара и холода.

* * *

Я лежал весь в мыле, опутанный советскими мокрыми простынями. Было жарко, но выбраться не хватало сил. Перевернувшись со спины на живот, я заметил на изжелта-белой простыне свою кровь. Теперь уже было трудно вспомнить, что за последние пару часов случилось на самом деле.

Сперва я ждал на ступеньках в подъезде — Майя сказала, что ей стыдно от беспорядка. Но ни тени стыда на её лице я не углядел. Она не была аккуратисткой, это уж точно. Я просидел так долго, что почти протрезвел и стал сомневаться, не ушла ли она через потайную дверцу.

Когда Майя открыла мне, я первым делом заметил торчавшую у неё из груди металлическую спицу. В холодном свете подъезда мне на мгновение показалось, что передо мной не женщина, а механическая кукла с выломавшейся деталью — это бы объяснило то, что красивая девушка так быстро позвала меня к себе. Только когда я оказался внутри, догадался, что это из-за проблем с лифчиком — дуга прорвала материю и показалась на свет. На конце дуги была крохотная головка.

— Можно потрогать? — спросил. Она опять нахмурилась и ушла в ванную.

Немного прошёлся по комнате, не соображая, не замечая ничего. Но за вьетнамскую настойку со змеёй в серванте взгляд всё-таки зацепился. Кроме бутылки, покрытой заметным слоем пыли, в серванте ничего не было. Я сделал глоток — горько и крепко, воняло бензином. От ощущений, возникших в животе, вспомнил сегодняшнего факира. Запил настойку стаканом воды из-под крана.

Майя вышла из ванной с блестящим лицом, от неё пахло травами, а дуга так и торчала из груди, и теперь представилось, что это не простая дуга, а шило, которым грозит мне затаившийся между грудей карлик.

Вот я уже сверху неё, одежды нет, кроме носка, а Майя послушно лежит, разбросав руки. Секс проходил монотонно, чересчур монотонно для первого раза, но всё же в хорошем смысле. Древняя кровать издавала самые разные звуки, а вот Майя только тихонько вздыхала иногда, как будто набирая в грудь воздуха. Я старался изо всех сил, чтобы вырвать хоть слабый стон, всё глубже запутывался в пододеяльнике, в простыне, в Майиных скользких ногах, и, казалось, она всё глубже и глубже в себя впускала.

В голову лезли обрывки фраз, и я пытался собрать из них шутку, чтоб не кончать подольше. Шутка — это же просто обман ожидания, подумал я. А потом кончил в клубок белья, забившийся между нами.

Принимал душ. Это казалось физически невозможным, но я отключился стоя. Струи воды клонили голову вниз, я смотрел на круг сливного отверстия. Он блестел ярко, отливал золотом. В нём были волосы и что-то ещё, неприятное, тёмное.

Я увидел болото среди редколесья. Семья из пяти или шести человек, все в одинаковых белых рубахах, синие одинаковые глаза, волосы тоже все одинаковые, тонкие и соломенные. Взявшись за руки, они на меня глядят.

Я снова в ванной, мыльная пена течёт с меня. Опять затмение.

Рыцарь с растрёпанными белыми волосами стоит на коленях, мы снова в лесу. В латах чёрного цвета только нижняя часть туловища. В траве рядом с ним что-то блестит, что-то железное и зубастое, очень похожее на пилу. Шея его разодрана. На голую грудь капает кровь, но он спокойно стоит и глядит вперёд, а потом голова чуть-чуть покачивается, как будто сдает назад, и вдруг резко катится с плеч, как с горки. Белая голова лежит в траве, и смотреть на неё совсем не страшно.

Открыл глаза. Вода барабанила по лицу. Снова закрыл и увидел старуху, которая швыряла в колодец свёртки. Вода в кране внезапно кончилась. Наверно, у Майи был какой-то лимит воды.

* * *

Проснулся от хруста над головой. Это был хруст твёрдой еды, как будто кот ел сухой корм или человек — орехи. В темноте ничего не было видно, но возникло чувство, что кто-то сидит в углу и глядит, как мы лежим. Прошёлся по комнате, вышел в кухню. Ничего, ни звука, ни движения, только что-то переливалось в коридоре на стене. Небесно-голубая картинка в рамочке.

Снял со стены и поднёс к глазам. На голубом фоне был изображён мужчина с бородой и в кителе. Я был в слишком разобранном состоянии, чтобы вспомнить, что видел его вчера. Вернул картинку на место и походил ещё по квартире.

Удивительно, что внутри такой бедной и обыкновенной хрущёвки могла протекать красивая жизнь. Что не в каждой такой квартирке воняет мокрой ветошью и не сидит в углу маразматичный дед, и нет пелёнок, и криков, и тупой громкой музыки из музыкального центра, зато есть загадочная красавица, она спит, и тяжёлые тёмные шторы не пропускают сюда ни капли света.

Ощупал своё лицо, как чужое, улёгся в постель и заметил, что Майя лежит без движения. Грудь от пота блестела во тьме, но не вздымалась. Немного потряс её, взял за руку. Ледяная рука. Потряс сильнее, и Майя пошевелилась.

— Всё ещё здесь? — она потёрла глаза. — Я очень плохо сплю не одна. Ты не будешь протестовать, если я попрошу тебя уехать?

Я моментально вскочил. Она говорила внятно, так, будто я её и не будил. Глаза были ясными и бесстрастными. Наверно, это была не такая уж и оскорбительная просьба, но всё-таки я оскорбился. Собрался так быстро, как никогда в жизни. И даже ничего не забыл.

Она сказала мне вслед что-то утешительное, когда я надевал кроссовки, но даже не вышла меня проводить. Я ушёл, не попрощавшись и даже чуть хлопнув дверью, но Майя этого не оценила. Она уже спала.

* * *

Дальше последовало несколько встреч подряд, между которыми я, за исключением одного проблеска, толком не успел ни о чём подумать, ни на минуту передохнуть. Я как будто провалился в какую-то подводную карусель, в которой меня покружило несколько дней, а потом выбросило.

* * *

За стенкой кричал сосед, решавший похоронные проблемы.

— Вас просто обманывают! — несколько раз в ярости заорал он и даже ударил в стену.

Потом он, похоже, давал интервью. Я слышал такие фразы: «Поймите, я профессионал. Я изучал психологию горя... Советское время ничего хорошего не дало, но и плохое не искоренило... На что похожи похороны в России? Это смесь языческих традиции с деревенскими... Как говорил маршал Рокоссовский, нельзя любить живых, не умея помнить мёртвых. Это моё кредо... Кремация, кремация, только кремация».

Потом он полоскал рот зубным раствором, готовил яичницу с таким треском, будто оставлял полыхающие сёла за собой. Жаря яичницу, он наверняка представлял, как жарит в печах крематория всё человечество — для его же блага, по новейшим технологиям. Они прожили жизнь ретроградами, но хотя бы умрут прогрессорами.

Абрамов уже давно затих, а в моей голове всё звучал его страстный голос. Ближе к утру я сел к столу и набросал минут за пять текст для новой миниатюры. Хорошо заточенный карандаш скрипел так громко, что заглушал в голове Абрамова.

Обычно, когда я писал, то всегда посмеивался, а иногда даже и хохотал в заранее приготовленную подушку. Но новый текст написал отрешённо, не улыбнувшись ни разу, с какой-то даже яростью ближе к концу. Я перечитал его, он мне не понравился, но почему-то возникло желание рассказать его как можно скорее. Это был монолог о рыцарях с ярмарки.

* * *

Выступление было построено вокруг возвращения рыцаря-реконструктора домой после турнира. Я упрекнул реконструкторов в малодушии (хочешь адреналина — иди на ринг), предположил, что ходят они под себя, а не в туалет (слишком долго снимать амуницию), несколько минут изображал, как рыцарь пытается затащить лошадь на последний этаж хрущёвки.

Меня ждало каменное молчание зала, ледяной пот тёк со лба, на губах играла заискивающая улыбка. Худшего выступления этот зал ещё не знал. Я планировал сразу уйти домой, но помешал Феликс.

Усы у него были как будто пышнее обычного, он был рассеян и весел и что-то мурлыкал, и глаза у него сияли, а когда он снял очки, оказалось, что глаза были совершенно пустые, и значит, сияние исходило от очков, а не от глаз. Рядом с ним была девушка с размером груди, приближавшимся к двухзначному. Она с откровенно скучающим видом держала под локоть Феликса, чтоб тот не упал.

Он чересчур накурился, одной рукой без конца крутил кончик уса, а другой щупал свою безмолвную женщину.

— Что делать с такими грудями, завязать их вокруг шеи как шарф? — я спросил его, наклонившись к самому уху.

— Ты отлично знаешь, что делать с такими грудями, не ври! — он ткнул меня пальцем в рёбра с несвойственной ему грубостью и стал что-то плести про женскую физиологию. От его нелепых рассуждений (как будто о женской физиологии говорил третьеклассник) во мне проснулась страшная похоть, и я стал набирать сообщение Майе.

Феликс вдруг нежно, как новорождённого, поцеловал меня в лоб и сказал, что люди не понимают тонкого юмора, и что моё время ещё придёт. Он врал. Он сам не верил ни в меня, ни в тонкий юмор, не знаю, зачем он вообще привязался ко мне. Он сам быстро устал от своих напыщенных слов и, не дождавшись, пока я уйду, зарылся лицом в грудную белую массу.

Дороги я почти не запомнил, остался в памяти только стеклянный волнистый дом в пятнах, похожий на заболевшего осьминога.

Я заблудился, и Майя несколько раз диктовала адрес, который ни на секунду не задерживался в голове, и я кружился вокруг одного и того же цветочного магазина, где в итоге взял букет. Роковым женщинам нужны красные розы, вот я их и купил, чтобы её обрадовать. Наконец Майя вышла ко мне навстречу.

Лицо у неё было припухшее и несимпатичное. Когда она сняла длинную куртку до пят, то осталась в майке и очень коротких джинсовых шортах, карманы которых торчали наружу, как внутренности. Под майкой не было лифчика, и я заметил только теперь, что соски у неё были крупные и вытянутые, как будто ими вскормили целую роту.

Свет горел почти везде, кроме спальни. На стене висел чёрно-белый портрет — Майя с очень худым лицом под вуалью, из-под которой меня прожигали её печальные внимательные глаза. Глаза с портрета как будто перехватили эстафету у настоящих глаз Майи, которые слипались. Она двигалась словно тень, открывала шкафчики и сразу же закрывала их. Столовых приборов не было на виду, как и вообще ничего имевшего связь с пищей, кроме с каким-то вызовом стоявшей перед глазами тяжелой стальной мясорубки. Она была чистой, но сколько я ни смотрел, всё время казалось, что из неё лезет фарш, кровавый и жилистый.

Когда мы легли в постель, и я, уже не так торопясь, снял с себя и с неё все предметы одежды, за окном раздалось очень внятное мужское покашливание, и размеренный голос сказал: «Голуби разносят болезни. Весь мир превратили в помойку».

Она снова разодрала мне спину, я был весь в поту, и бил озноб, как будто я всё ещё бегал по улице, пытаясь найти нужный дом. Майя оплела меня скользкими бедрами и прижала к себе, и как я ни пытался вырваться вовремя, не сумел.

— Ты же...

— Да, — прошептала она, укусив меня за обе губы сразу.

Майя принесла в кровать мясо и ела руками, и кормила меня. Мясной сок тёк по губам, и пахло жареным жиром, и теперь уже мне казалось, что мы внутри большой мясорубки, которую до поры никто не крутит.

* * *

Пока шёл до дома, боролся с желанием показывать каждому встречному свою исцарапанную живой женщиной спину. Потом нарочно полчаса болтался на кухне без майки, но Абрамов так и не вышел.

С утра пошёл погулять на тропу здоровья, но от стариков со скандинавскими палками было не продохнуть. Все они двигались медленно, были дряблыми, и я подумал, что они все пришли сюда зря, тропа здоровья не для умирающих, и тут мимо пронёсся мужчина на роликовых коньках в одних коротеньких шортиках — усы и чёрный комок волос на груди развевались от скорости, он налетел и исчез как ветер. Проломилась через кусты одинокая слепая собака. Её глаза были похожи на яйца с треснувшей скорлупой. Она принялась тыкать носом в гору оранжевых листьев, вороша её.

Побродив немного, я нашёл тихое место, где на меня мгновенно навалилась усталость, и впервые, наверно, с детства, я задремал на улице. Отключился на пару минут, но успел увидеть сюжетное сновидение.

Я выхожу из редкого чернолесья, весь в паутине и тонких веточках, корни хватают за ноги, я спотыкаюсь о каждый из них, пока не рвётся обувь, а потом выхожу к пустой платформе. Электричка стоит возле неё с пустыми тёмными окнами. Как только я вхожу, свет зажигается.

Никого внутри нет. Двери захлопываются, электричка начинает медленное движение. Я засыпаю — это сон внутри сна, но он проходит без сновидений. И когда я просыпаюсь во сне, то замечаю, что проснулся босой. Даже носков нет. На меня смотрят немолодые женщины. Их губы и руки в креветочной шелухе. К раздвижным дверям прислонены лыжные палки, видимо, никто в ближайшее время не собирается их открывать. Дед с глубоким шрамом во всю шею смотрит на меня с мягкой улыбкой. Я понимаю, что это он утащил кроссовки, но ничего не делаю. Я выхожу на станции, достаю из урны пакеты и надеваю на ноги. Оказывается, в пакетах ходить практически так же удобно, как и в обычной обуви. Подхожу к табличке, чтобы прочесть название станции. Станция называется «Фрезер».

Когда проснулся, блокнота рядом со мной не было. Обыскал карманы, залез под скамейку — напрасно. В блокнот я успел записать много набросков для скетчей, из которых могло получиться кое-что. Но ещё обидней была потеря нелинованной жёлтой бумаги, на которой было особенно приятно писать. Огляделся по сторонам и заметил только мужчину чрезвычайно высокого роста в синем плаще с поднятым воротником. Плащ был похож на мой — даже на полумгновение испугался, что он стащил его у меня, хотя размеры у нас явно разные. У мужчины были седоватые длинные волосы, свисавшие на лицо. Вместо пояса великан использовал ремешок для брюк, перетягивавший большой живот почти под грудью. Несмотря на тёплую погоду, руки его были в кожаных перчатках. В одной руке он сжимал кожаный строгий портфель, а другой держал телефон с большой диагональю.

Человек в плаще стоял под турником, почти касаясь макушкой планки, но было видно, что никаких упражнений он выполнять не станет. Мне показалось, что он наставил камеру телефона на меня.

Может быть, во сне я открыл рот, и ему показалось, что будет очень смешно запечатлеть это?

«Старый говнарь», — подумал я, хотя внешность у него была не особо рокерская, и мысленно показал ему средний палец.

* * *

Мы лежали на тесном матрасе в моей комнате. Я смотрел на угол чёрного неба, который был виден в окно, Майя давила угри на моей груди с вдохновением.

Шёл вялый дождь, и кто-то ходил по маленькому двору, шурша листьями. Я представлял, что этот кто-то наступает на жёлтые распотрошённые страницы моего блокнота. Скорее всего похититель даже не изучил содержимое — никому не нужны были мои готовые шутки, и уж тем более черновики к ним, — а распустил листы, как кишки, вынув пружину. Ему просто хотелось увидеть, как они будут выглядеть на земле. Блокнотный Чикатило.

На спинке высокого стула висело Майино платье с блёстками. Что с ней не так, красивая баба, но одевается непонятно. Почти вся одежда ей велика, как будто она резко сбросила вес, но обновлять гардероб не сочла нужным, лифчик её поломан, одежда в ворсинках, сплошные небрежности.

— Поговори со мной. Расскажи историю, — сказала Майя. Её глаза сладко зажмурились, она зевнула и уточнила вопрос. — Расскажи, как тебя зачали.

Я покачал головой, и её коготки нетерпеливо вонзились в кожу. Почти все знают, как рождены, но никто не торопится добывать информацию о зачатии. Тем не менее, как раз я хорошо это знал и обрадовался, что такой вопрос ничуть меня не смутит и не заставит опять мямлить.

— Меня зачали в пансионате академии наук. Мы потом ездили туда каждое лето. Это такой советский пансионат. Там очень вкусные рыбные котлеты с пюре. Папа даже водил меня посмотреть на ту дверь, за которой это произошло. Даже стучал в тот номер.

Майя смотрела на меня без всякого выражения и молчала. Она потянулась за сигаретами и зажгла одну. Я забыл ей сказать, что сосед запретил курить в комнате.

— Меня не хотели заводить. Мать выпила абортивную таблетку, но таблетка не помогла. Я даже пытался узнать название, чтобы не повторить ошибку.

— Иди сюда, мой несчастный ребёночек, — ко мне потянулись белые нити-руки. Пепел упал мне на плечо.

— Звучит как-то дико, но хорошо, иду.

В этот момент что-то грохнулось на кухне, и Абрамов запричитал про материал, из которого нужно делать внутреннюю обивку гроба. А может, он что-то другое имел в виду, я только несколько раз различил слово «пористый».

Романтический момент был нарушен, я надел трусы и пошёл обновлять стакан с настойкой.

На Абрамове был толстый непроницаемый халат и меховые шлёпанцы. Он хорошо приготовился к зиме. Лицо его было свежее, розовое. Говоря о работе, он трогал стеклянные лепестки цветов в стеклянной вазе.

— Опять денег на гроб нет?! Ну нет у нас гробов из говна! Нету бля!

Я сделал пару глотков настойки прямо из широкого горлышка банки. Когда настойка холодная, она вкусней, и я втиснул её на свою полку в холодильнике. Мне была отведена одна полка, а у Абрамова было пять. Его полки были забиты ассортиментом жратвы — охлаждённая курица, креветки, салаты, фрукты и овощи, фарш, котлеты. Большая часть протухала и постепенно выбрасывалась, но из-за того, что моя полка была в лучшем случае полупустой, Абрамов и её всё время захватывал.

— Вот пусть это батюшке скажет: «Батюшка, ты святой человек, у нас денежек нету, может, отпоёшь нашу бабку хотя б за косарь?», — говоря, Абрамов тёр свой бритый череп как волшебную лампу. — Ну просто себя уважать-то надо немного.

Абрамов заметил меня, зажал крошечный микрофон большим пальцем и подмигнул: «Ну что, потрахался, псина?»

Я кивнул с достоинством и хотел было вернуться в комнату, но Майя уже оказалась тут. Она вышла в моей футболке, и, посмотрев на её ровные белые ноги, я твердо сказал себе, что её люблю. Стало легче дышать от этого.

Если бы в ту минуту я не был бы так занят собой, то заметил бы, как у Абрамова посерело лицо и приоткрылся рот. Он повернулся к окну на секунду, а потом продолжил как ни в чём не бывало.

— Это наша беда, Серёжа. Это беда. Просто пятнадцатый век какой-то. Когда хоронишься как собака, нельзя себя уважать.

Майя улыбнулась, сделав глоток настойки. Всё-таки было поразительно, что она совсем не морщилась. Абрамов отложил телефон с такой поспешностью, что можно было решить, будто он говорил сам с собой. Я представил их друг другу.

— У Ильи свой бизнес, он строит похоронный дом, — сказал я.

— Бизнес — это громко сказано, — осторожно поправил Абрамов.

— Он ещё всех нас похоронит, — заметил я.

— Что такое похоронный дом? — спросила Майя.

— Это как гипермаркет, — сказал Абрамов, стоя вполоборота и потирая стеклянные лепестки. — Морг, бальзамирование, кремация, прощание, само собой, оформление места на кладбище — и всё практически в одном помещении. Это комфортно, цивилизованно. Весь мир перешёл на такой формат.

— А что нам мешает?

— Коррупция. Но ещё — человеческий фактор. Культуры погребения у нас нет. Утрачена. Людей нужно приучать к культуре.

— Культура? — переспросила Майя.

Это было, конечно, преувеличение, но мне показалось, что за всё время, что Майя была со мной, она не произнесла столько слов, сколько за пару минут с Абрамовым.

— Всем и всегда подавай самый дешёвый гроб, — у Абрамова, когда он торопился, прорывалось провинциальное геканье, вот и теперь прорвалось. — Коллегам — ещё стесняются, а вот для близких родственников — всегда. Вас же любила бабка ваша, давала пряники, а вы её хороните как попугайчика. Кладёте в гроб, который сгниёт и провалится через два дня. А иногда и двух минут хватает. Слышишь: бросают на крышку землю, а потом такой звук — хлоп — всё, крышка не выдержала. Когда знаешь, что происходит в нормальных странах — электрокатафалки, светящийся гроб с проекцией, динамик с голосом, — просто слёзы сами из глаз вываливаются!

А вот у меня на родине в Балаково до сих пор есть контора, которая за косарь везёт тело на дачу к хозяину, сжигают там в яме, под крышкой, как жаркое какое-нибудь, а потом возвращают в закрытой банке из-под огурцов, — без документов, без ничего. Я писал жалобы — бесполезно. И так у нас всегда. Но всё начинается вот отсюда, — Абрамов постучал пальцами по подоконнику.

Пока я раздумывал, как бы вернуть Майю в комнату, Абрамов отвернулся и принялся набирать номер. Я, воспользовавшись ситуацией, взял Майю за руку и потянул за собой. Майя повиновалась с большой неохотой.

— А мы нигде не встречались? — спросила она вдруг Абрамова.

— Кажется, что встречались, — осторожно сказал Абрамов, и полы его халата слегка разошлись. Майя остановилась.

— На похоронах? — спросила Майя, запустив освобождённую от меня руку в свои прямые волосы.

— Конечно, не на похоронах, — сказал Абрамов. — Тогда я бы помнил, как вас зовут, какого вы года рождения и где вы работаете или учитесь. Да и ваш знак зодиака, само собой.

— Он профессионал, — сказал я.

— Я профессионал, — сказал Абрамов.

Майя взяла со стола визитку Абрамова и помяла в руках. «Помяла визитку, выпила сто граммов настойки, как лимонад в жаркий день, а ещё футболку надела без разрешения», — думал я с нежностью.

— А как вас самого надо будет похоронить? — с какой-то мрачной игривостью спросила Майя.

— Небесные похороны, — отчеканил Абрамов. Это был тщательно взвешенный ответ.

* * *

Вернувшись в комнату, мы забрались на матрас. Теперь между нами была неловкость. Я заметил, что по Майиной коже пошли мурашки, встал и закрыл форточку. Голый, я стоял во весь рост в свете луны, а Майя глядела на меня как на фокусника, которому изменила ловкость рук.

Она спросила, можно ли здесь курить, уже сунув в рот тонкую сигарету. Сказал, что нельзя. Она послушалась, убрала сигарету и следом сняла футболку. Я попытался запечатлеть момент, как качнулись её груди, но было слишком темно, опрокинул её, стал целовать в живот, покрытый светлыми мелкими родинками, Майя бесстрастно схватила меня за затылок, прижала к себе, но в этот момент опять заорал Абрамов: «Я хочу капсулу! Капсулу! Спрессуем!», и сразу после этого раздался треск стекла.

Майя захохотала, я опустил голову, а Абрамов всё продолжал: «Смотря какая печь, от роста ещё зависит! Вообще — минут сорок горит».

— Что, больше не станешь пробовать? — спросила Майя, пощекотав меня, я вскинул руку от неожиданности, едва не разбив ей нос.

Больше мне не хотелось ничего, стало обидно, что она мной не интересовалась. Если и спрашивала, то всякие глупости. Про зачатие, например.

Мне было бы приятно ответить на следующие вопросы: как вы работаете над шутками? кого вы считаете своим учителем? что вас вдохновляет больше всего? Ничего такого Майя мне б в жизни не задала, пролежи мы в кровати хоть до конца времени. Я лёг на спину и стал изучать потолок. Впервые заметил большую паутинообразную трещину.

— С тобой что-то не так?

— Кажется, у меня изжога, — сказал я наугад и в этот момент в самом деле почувствовал что-то похожее.

Майя засмеялась так громко, что Абрамов за стенкой перестал обсуждать кремацию. Это скверно, что Майя захохотала, пока я был без трусов, голый мужчина и женский смех — худшее сочетание в любом контексте.

— Я думала, что комики всегда шутят, — сказала Майя, привлекая меня к себе. — А комики только жалуются на детские травмы и болезни. А похоронный агент, наоборот, смешной.

— Он не смешной, а циничный.

— Только не дуйся. Ты мне нравишься, — Майя приникла губами к моему уху и медленно, тихо, но очень внятно сказала. — Можно даже сказать, что я тебя люблю.

Я поглядел на Майю.

— Что? Вот просто так? Я тебя люблю?

Майя опять засмеялась и стукнула меня кулачком в плечо. К глазам подступили слёзы. Годы сделали меня сентиментальным. Недавно я прослезился над романтической комедией — это уж чересчур.

Молодёжь, — думал я, пряча слёзы, — теперь у них всё запросто. Сейчас люблю, через пять минут не люблю, а я вот никому никогда и не говорил таких слов, хотя, может быть, и любил, и даже сильно. Майя смеялась, а я смотрел на неё, не догадываясь, что больше её не увижу.

* * *

Я знал, что она бросит меня. Но поверить не мог, что это случится так скоро. И главное — таким подростковым трусливым способом — отключит свой телефон и добавит во всех соцсетях в чёрные списки. Даже купил новую симку, чтобы ей позвонить, и долго слушал одну тишину, а потом был противный писк, и металлический голос сообщил, что этого номера не существует. Такая откровенная ложь меня потрясла — ведь можно было сказать, что номер заблокирован или вне зоны действия, но нет, обязательно нужно было соврать. Если верить этому голосу, то получается, ничего и не было никогда. Лучших минут моей жизни не было. С моей мнительностью я сразу стал сомневаться, что Майя была не выдумкой. Но нет, её страница осталась неуничтоженной, хотя опустела. Пропали все записи и аватар, осталось одно имя — Генрих Мурсия.

Я вспомнил тот первый звонок, на который ответил мужской голос, средневековый карнавал с рыцарями, ведшими себя хуже гопников, её квартиру с вьетнамской настойкой, которую, казалось, достали из древнего сундука. Всё это было на грани нормального по отдельности, но вместе — далеко за гранью.

Нет, её можно было понять. Во мне ни одного преимущества, которое поможет удержать красивую взрослую женщину. Моя единственная суперспособность — ногти отрастают с удивительной быстротой. И всё-таки это бесчеловечно. И не похоже на Майю, как я себе её представлял. Расставание глаза в глаза должно было доставить ей как роковой женщине садистскую радость.

Я много часов пролежал на полу, потом набрался сил, чтобы приготовить завтрак (было около пяти часов дня), высыпал в глубокую чашу мюсли, а потом сообразил, что не могу это съесть, выплеснул в унитаз. Масса шлёпнулась в стенку и стала медленно стекать. Вот так и моя жизнь, стекает. Стало до того жалко себя, что я упал на колени перед унитазом, а слёзы заволокли больной левый глаз и даже немного перекинулись на здоровый. И я сидел и смотрел, как эти мюсли, которым не удалось исполнить своё жалкое предназначение, спускаются вниз. И даже утечь не могут. Прилипают, не достигнув воды. И нужно их соскребать ёршиком.

Телефон долго звонил, прежде чем я его услышал. А когда услышал, бросился, ничего не видя от слёз, стукнулся в дверь, уронил всё, что мог уронить на пути, а это звонила бабушка. Голос её, обычно медленный и скрипучий, звучал взволнованно, и я долго не мог разобрать, что она бормотала, как будто латынь какую-то — пропапос, пропапос, пропапос.

Пропал пёс, наконец расслышал. Пропал бабушкин пёс. Активная тупая болонка по имени Джексон. Побежал отлить в кусты, а обратно уже не вернулся. Бабушка ходит уже с большим трудом, но она обшарила все кусты. Пёс исчез. Это было неудивительно, и всё-таки следовало подобрать утешительные слова.

— По собачьим меркам он хорошо пожил — лет шестьдесят, переводя на человеческие годы. Хороший средний возраст для смерти, — сказал я.

Бабушка замолчала от таких слов. Она, наверно, уже пожалела, что позвонила внуку за утешением.

— Но это самый плохой сценарий. Скорее всего, он найдётся, — сказал я.

Бабушка издала вздох.

— Он найдётся, — снова сказал я.

Я почесал лицо и услышал шорох в другой комнате. Похоже, Абрамов всё это время был здесь, а значит, слышал все мои всхлипы и причитания. Но сейчас это было не так важно. Я подумал о том, бывают ли похоронные агенты для домашних животных.

Постучал в дверь и вошёл в комнату Абрамова. Тот сидел в кресле и ничего не делал. Он смотрел на стену. На стене не было никаких узоров. Просто белая стена. Было видно, что он ни о чём не думает — просто сидит. Я помолчал и тихо прикрыл за собой дверь. После разговора с бабушкой полегчало.

* * *

Я вышел из ванной с феном в руках, когда услышал, как дверь хлопнула. Наверно, Абрамов пришёл. Но в коридоре никого не было.

— Абрамов, — позвал я.

На подзеркальнике лежал нелинованный жёлтый листок. Сверху была коряво изображена виньетка — что-то вроде гусеницы, но как будто зубчатой, возможно, это пила. А рядом — просто воронка какая-то, вся испещренная клетками. С другой стороны в углу красной ручкой начертано: 6В.

Посмотрел в окно. Чернота. Быстро оделся, накинул плащ на голое тело и побежал, не дожидаясь лифта.

У подъезда не было никого и ничего, только в свете низкого фонаря вилась древесная стружка. Чуть дальше двое рабочих в спецовках волокли большой и блестящий моток кабеля. Я обошёл дом с другой стороны — на строительных лесах ещё двое пилили балку. Куски жирного кабеля были и тут — переступая, я стал пятиться. «Осторожно», — сказал один, и с лесов сорвалась и повисла рядом со мной верёвка. Посмотрел вверх. Рабочий тоже посмотрел на меня.

Потрогал верёвку и вернулся в дом, в груди уже всё сковало от холода. В дверь квартиры была вложена бумажка, свёрнутая пополам. Снова жёлтые нелинованные листы из моего блокнота. Никаких слов, только рисунок — кружок и внутри него жирная точка или, скорее, другой, маленький круг, от которой во все стороны расходились ломаные лучи. И в этот раз буква О. Какое-то детское творчество. На всякий случай положил листок в карман.

Не помню уж, что мне снилось, вроде опять лес, болото какое-то, но встал я во взвинченном состоянии. Решил, что сейчас же поеду к Майе и всё у неё спрошу. Она распорядилась мной как опустошённой пудреницей, но я не пудреница, и пусть не ждёт, что я буду вести себя... как пудреница.

Но сразу возникла сложность, которую я совсем упустил из виду. Я по-прежнему не помнил дом, в котором она жила. Я даже не помнил точный этаж, только диапазон этажей со второго по четвёртый. А может, был так возбуждён, что добегал и до пятого этажа, не замечая этого.

В голове была цифра 6. Но к чему была эта цифра — подъезд, квартира, дом, часть кода от домофона? А потом вспомнил, что это просто цифра в записке. Я залез в архив сообщений — адреса не было, хотя я помню, что просил прислать его смской. А она не прислала, сказала по телефону — теперь уже я был почти уверен, что это устроено специально.

Я помнил только тот стеклянный дом, похожий на заболевшего осьминога, и неправдоподобно крошечный магазин «Цветы», внутри которого этих цветов были огромные залежи. Все остальные дома и дворы были одинаковые.

Долго ходил и остановился у одного из них. Стал глядеть в окна, чтобы найти знакомые занавески. Цвета штор я тоже не знал, помнил только, что они непроницаемые, тёмные. Но почти все окна не были занавешены, как будто люди совсем потеряли стыд. Я почти уверился, что это тот самый дом. Сел на скамейку.

Казалось, дом слеплен из жёлтых кубов, непрочно. Можно легко вынимать эти кубы, как детские кубики. Вот из подъезда вышла женщина — коротковолосая, немолодая, полная, ничем не напоминавшая Майю, и всё равно что-то сжалось в груди от надежды и страха.

На детской площадке стоял красивый детский корабль с большими иллюминаторами. Но детей не было. Возле корабля пили двое людей. Один из них был у трапа, суетился, как пассажир, который далеко засунул билет. Другой стоял у кормы, где вилась крутая жёлтая горка. Рот его был приоткрыт в блаженстве, как у сытой рыбы, и он как будто ждал, что кто-то ещё сползет по этой трубе к нему на ужин.

Я долго сидел. Ко мне подлетела муха и стала сонно кружить вокруг макушки. Рядом была мусорка, во всяком случае был слышен запах мусора, но муху, похоже, интересовал только я.

Дверь подъезда медленно приоткрылась, и я побежал туда. Поднялся до пятого этажа, спустился к первому. Пытался узнать пролёт, дверь.

Позвонил в одну из дверей, которая мне показалось особенно похожей на Майину. Хотя трудно было сказать, на чём основано это ощущение. Раздались крадущиеся шаги и затихли у двери. Глазка не было, и, наверно, меня рассматривали из какой-то невидимой щёлки. Постоял немного, позвонил ещё раз, а потом вернулся на улицу.

Почти сразу открылся соседний подъезд. Прошёлся и по нему туда-обратно. Устал так, будто оббегал каждый подъезд во всём квартале. Двери не отличались почти ничем, что говорить о лестничных клетках. Я облокотился на подоконник, зачем-то внимательно оглядел цветочные горшки. Вспомнил, что некоторые оставляют под ними ключи. Приподнял — ключей не было. Снаружи начали шуметь те двое пьяниц у корабля. Через какое-то время стал раздаваться ритмичный стук. Похоже, один алкаш убивал другого. Я выглянул из окна, но оказалось, что это женщина выбивала пыль из ковра, перекинутого через турник. Было прохладно, но женщина вышла в одном халате. Она била очень ритмично и с одинаковой силой. Ковёр трясся нервно, как будто живой. Воздух был полон статических искр и её холодной ярости.

— Извините, пожалуйста, вы не видели эту девушку? — я показал ей единственную фотографию, которую успел сохранить, да и то случайно: Майя сидела с очень прямой спиной и холодно и спокойно глядела в камеру.

Перед тем как посмотреть, женщина ударила ковёр ещё раз, напоследок. Если бы у ковра была душа, то от этого удара она бы отлетела. А что, если у ковров есть душа, а у людей нет, пришла угрюмая мысль, пока я дожидался ответа.

— Первый раз вижу, — сказала женщина. Но она не посмотрела на фотографию. Или взглянула вскользь. Я подсунул ей фото к лицу, но она отвернулась.

— Она живёт в одном из этих домов. Высокая, всё время в платье.

— Не знаю, — сказала женщина. Посмотрев на меня без всякого интереса, она стала глядеть себе на ноги, рассечённые жирными синими венами. — А ты зачем ищешь?

— А это моя сестра.

— Нет у неё братьев, — быстро сказала женщина и подняла глаза. Что-то в них пробежало, быстрая тень.

— Я не по прямой линии. Как бы сводный. Подождите!

Женщина мгновенно стащила ковёр с турника и свернула в трубку.

— Извините, — сказал я, но тут телефон выскочил из моих рук, упал на асфальт, симка вылетела, и пока я всё поднимал, дверь за женщиной с широкой мужской спиной, грохоча, захлопнулась. Оглянулся по сторонам. Алкаши куда-то пропали, не было никого, только через дорогу шла располневшая кошка. Ни разу не оглянувшись по сторонам, она скользнула в дыру под домом. Я положил телефон в карман и увидел мужчину в плаще, стоявшего у автобусной остановки.

Руки в перчатках, портфель, высокий ремень на пузе, огромный рост, лица не разглядеть из-за свисающих волос. Ошибки быть не могло, я видел его на тропе здоровья, когда у меня пропал блокнот. Можно было предположить, что у нескольких человек похожий стиль, но что все они ростом с баскетбольного нападающего — в такое не верилось.

Он просто стоял и глядел на дорогу. Медленно подкатил автобус. Великан в плаще встал на ступеньку и повернулся ко мне. Дверцы захлопнулись.

* * *

Позвонил Феликс и, назвав несколько раз малышом и каким-то ещё нежным прозвищем, сказал, что мне срочно нужно зайти во вконтакте в группу стендап-клуба. Голос у него был возбуждённый как никогда, но мне не передалось возбуждение. Я залез в ванну, влил мыльной пены столько, чтобы она встала передо мной горой, и стал глядеть, как она оседает. Феликс снова звонил. «Ты всё ещё не смотришь?» Я зашёл в группу, и телефон опять чуть не выпал из рук. От нервов я стал совсем неловким.

Верхним постом стояла запись моего выступления. Это был тот стендап про рыцарей-реконструкторов. Прошло всего ничего, а я уже понимал, что он вышел провальным. Никогда не получается хорошо пошутить, когда тобой движет одно раздражение. Но когда я увидел, сколько комментариев было под ним, глаза полезли наружу. Они обновлялись раз в секунду. Первый звучал так: «Александр, вы попали в так называемый идеальный шторм. И что бы вы ни делали, этот шторм будет разрастаться». Что такое идеальный шторм? Дальше шёл просто поток угроз и оскорблений, просмотрел их наискосок: сука и мразь, пидор, морду ему набить. Сообщения стандартные, но некоторые из них больно кольнули сердце. В основном на аватарках у писавших обязательно было что-нибудь рыцарское — если уж не они сами с мечом и в латах, то какой-нибудь рыцарский герб или готический собор, или уж во всяком случае лошадь. Комментарии перекинулись и на мою стену — какие-то рисунки в дегенеративном стиле — например, корявое изображение чего-то зубастого, кажется, снова пилы, и рядом — тело и отдельный от тела кружок, вероятно, отпиленная голова. То, что голова была не отрублена, а отпилена, было особенно неприятно, я даже машинально накрыл сзади рукой шею, на всякий случай, если прямо сейчас её попробуют отпилить.

Следовало как можно быстрее врезать целебной успокоительной настойки. Это было проделано. А потом ещё раз.

Итак, на меня обиделись рыцари-реконструкторы. Такое было сложно предугадать. Ну и что теперь? Они устроят мне реконструкцию казни? Уронят на шею резиновое лезвие гильотины, а потом зальют меня бычьей кровью? Как же нелепа жизнь. И как же не вовремя они вылезли со своей опереточной обидой. Я вспомнил Гендальфа в пыльных советских туфлях.

Я не пожалел о своей миниатюре, она хоть и на грани с пошлостью, но правдива. Реконструкторы — это созвездие дураков. Ни у кого из них нет семьи. Все они, зрелые мужики, наверняка живут на средства родителей. Я пошёл на кухню, чтобы долить настойки. Её оставалось всего ничего.

* * *

Я выступил с очень старой миниатюрой про своё первое посещение церкви. По ошибке я поставил свечу за здоровье родных в свечник перед Христом, куда ставят за упокой. Я так испугался, что даже заплакал. Бабушка стала требовать у монахинь что-нибудь сделать, как требуют отмены при неправильно пробитом штрих-коде в супермаркете. Одна из монахинь глядела на меня почти с ужасом, как на Антихриста, всё это было на самом деле, и я разыгрывал эту сценку столько раз, что научился правильно расставлять акценты, как силки для смеха зрителей, но в этот раз в силки снова почти никто не угодил.

* * *

Долго гулял в Сокольниках. Приятные запахи и тишина, но от этой тишины стало дурно, трудно быть одному в таком состоянии, но к кому идти? У меня только бабушка. Но бабушка меня не поймёт. Бабушка станет рассказывать о своих болезнях. Будет искать их и у меня. И отыщет. Она как врач в частной клинике. Гуляя, я чуть не упал — споткнулся о ель, лежавшую поперек дороги. Вспомнил, что недавно в Москве был ураган, и один человек погиб под деревом.

И как это я так влюбился? Видел Майю всего три раза, толком ничего не знал о ней. Наверно, всё дело в запахе. Пахло от неё по-своему, и не сказать, что как-то особенно хорошо, сладко. Просто пахло, как больше ни от кого. И ещё она мне кого-то напоминала. Кого-то из детства. Мне казалось, что я её уже видел и уже тогда влюбился. Но даже отдалённо не мог вспомнить.

Я достал новый блокнот и хотел в нём снова что-нибудь написать или нарисовать, но инстинктивно поднял глаза.

Напротив стоял великан в плаще. Он держал телефон, и теперь уже можно было сказать точно — он снимал на камеру меня. Никакого красивого вида у меня за спиной. Никого, кроме меня, поблизости. Великан стоял за забором и вертел телефон, подбирая ракурс получше.

Я положил блокнот в карман, встал, застегнув молнию. Небо уже давно потемнело, и тучи шли одна за одной. Двинул к нему быстрым шагом, хотя от волнения земля ходила ходуном.

Когда уже почти совсем приблизился, что-то булькнуло под ногой, как будто наступил в суп. Его чёрно-седые волосы свисали как и прежде, лица было не разглядеть, только бледный клочок носа и подбородка, но мне показалось, что на губах у великана издевательская полуулыбочка. Он продолжал снимать. Нас разделял забор, покрытый капельками, как потом. Я взялся за прутья двумя руками.

— Здравствуйте. А можно вопрос? Что вы снимаете?

Задрав голову, я заметил глаза, непроницаемые, как у насекомого. Вспомнил, что гиганты умирают раньше обычных людей из-за слабого сердца. Такая же судьба ждёт огромных собак породы дог.

— Вы снимаете документальный фильм? Если да, я подыграю. Вы меня слышите?

Тут я не выдержал и попытался схватить телефон. Расстояние было небольшое, и всё-таки у меня не получилось, только ногти скользнули по корпусу — он сделал шаг назад, сразу же став недосягаем, но всё же убрал телефон в карман.

— Я вам творческий настрой сбил?

Гигант, убрав телефон в боковой карман, убрал и улыбку и, повернувшись с чрезмерной для пузатого великана живостью, пошёл прочь вдоль забора. Какое-то время я шёл за ним по инерции, хватаясь за каждую перекладину. Я примеривался, думая пролезть между балок, хотя совершенно не представлял, что сделал бы, если бы всё-таки это мне удалось. Но гигант избавил меня от такого соблазна и, ещё раз свернув, пошёл в кусты. Секунд через десять уже казалось, что никакого великана в плаще и не было — ни шелеста веток, ни хруста, и никаких теней. А я как будто просто, вцепившись в забор, орал на деревья.

В атмосфере что-то происходило — может, вспышки на солнце, или просто погода менялась. На меня капнуло. Снова взглянул на небо — его уже совсем заволокло тяжёлыми гнойными тучами. Вдруг со стороны тропы здоровья выскочила группа старух с палками для скандинавской ходьбы и побежала к выходу. Но ни им, ни мне было не успеть. Прогрохотал гром, и тучи без всякого перехода обрушились ливнем.

Я не разобрался, куда прятаться, а одежда намокла в одну секунду, листья, пакеты, фантики, всё полетело в меня, парк почернел, вода захлестала по лицу пощёчинами, что-то попало в рот. Я почувствовал запах ели и вкус химии. Ливень бил по немощным спинам старух, но они продолжали бежать и вскоре скрылись за поворотом.

Я побежал за ними, чуть не поскользнулся несколько раз, дорога прыгала из-под ног, как змея, дождь стегал плетью, шёл и сверху, и сбоку, и как будто бы даже снизу. Послышалось железное дребезжание. Только выбравшись наконец из парка, я понял, что это дрожали крыши гаражей, готовые в любой момент слететь, как большие стальные птицы. В лужах бешено лопались пузыри.

Я хотел было броситься под единственный козырёк, который и так был забит людьми, когда передо мной остановился автомобиль. Дождь избивал его крышу. Из машины посигналили несколько раз. Приглядевшись, я заметил на дверце белого ангела. Это была машина Абрамова.

* * *

Я сидел за столом, укрытый однотонным бежевым пледом, и шевелил пальцами ног в меховых тапках. Выпив пол-литра чая, я теперь дожидался кофе, который должна была принести секретарша Ира.

На первый взгляд офис Абрамова ничем не напоминал о смерти. Светло-серые стены, светло-серые жалюзи, кулер и мониторы, и белые придвинутые друг к другу столы. У маленьких окон горшки с ярко-оранжевыми цветами. Но когда дверь в кабинет открылась, выпуская Иру, я заметил ангела за её спиной. Это был хищный ангел с твёрдым, как из слоновой кости, лицом без глаз. Зато с длиннющим и острым носом. Его тончайшие руки были вздёрнуты, а пальцы разведены так, будто эта нелепо сложенная кукла сама, как кукловод, дёргает всех вокруг за нитки.

Ангел подпирал собой широкий стеклянный шкаф с однообразной одеждой. Квадратики белых рубашек, завёрнутых в целлофан, пиджаки на крючках, лёгкие туфли. Это был обыкновенный набор вещей, как будто офисных, и всё же сразу было понятно, что для живых такие не делают.

Ира грубо поставила кофе, пролив несколько капель на блюдце.

— Кофе страшно вкусный, — предупредил Абрамов. — Из-за воды.

Для меня было достаточно, что он был горяч. Это делало любой кофе идеальным.

— Мы поставили новый фильтр, французский. Стоит в пять раз дороже нашего, но оправдывает каждую копейку, да, Ириша?

— Каждую, Илья Иванович, — сказала девушка.

— Я тебе нос откушу, Ириша, — пообещал Абрамов.

— За что-о-о? — удивлённо подняв бровь, спросила секретарша с ужасно не шедшим ей манерничаньем. Лицо у неё было бледное, чуть отёчное, волосы забраны, на ногах толстые непроницаемые чулки.

Странные игры были у Абрамова с секретаршей. Возможно, просто интрижка, а может и нет. В любом случае от их диалога сделалось не по себе, захотелось встать и уйти, но ещё больше хотелось пить и не быть на улице.

Никак не получалось согреться, а вот Абрамову было так жарко, что он даже снял пиджак, обнажив пухлые плечи. Захотелось опять посмотреть на жуткого ангела, но дверь была заперта. Я взял со стола буклет, и океан гробов на любой вкус и цвет разлился на каждой странице. Этих страниц было больше ста. Коричневые, белые, рыжие и даже сиреневые. Я всё листал, надеясь найти гробы в форме гоночных машин.

Секретарша не уходила, стояла и с вызовом глядела на меня как на громоздкий советский гарнитур, доставшийся от свекрови. Ветер поднимал занавески и вносил кисловато-сырой запах улицы. За окном носились предметы из опрокинутой мусорки, пытался прорваться сквозь дождь одинокий человек без головного убора, но ноги его подгибались, а сломанный зонт метался во все стороны.

Когда мы наконец остались одни, и секретарша прикрыла за собой раздвижную непрозрачную дверь в супермаркет для мёртвых, я понял, как сильно устал, как слаб и всё ещё сильно отравлен Майей. Даже такой страшный дождь, от которого кожа может полопаться как пузыри на упаковочной плёнке, ненадолго переключает внимание.

— Выглядишь плохо, Саша. Может, из-за настойки?

— Это настойка бабушки.

— Двести лет не было в Москве такого дождя. Пишут, что это ветхозаветный потоп, — сказал Абрамов, смотря в стену так, будто в ней было окно. Но окна не было. На серо-белой стене с трудом можно было заметить лишь волнистые разводы.

Абрамов погладил голову, его тонкие губы слегка искривились в ухмылке. Стало ясно, что он собирается рассказать историю. В таких случаях Абрамова ничто не могло остановить. Даже если бы ему сообщили что-то кошмарное, что, например, произошёл самый масштабный теракт в истории человечества, он бы, конечно, не стал её озвучивать, но по его глазам и усмешке было бы видно, что он повторяет историю про себя.

— Вчера забирали бабку, — начал Абрамов, и его глаза стали ласковыми и мечтательными. — А она сутки одна лежала, вот и клопы завелись. И Глеб, есть у меня один новенький, её брать отказывается, говорит — не возьму, у ней клопы. А второй парень мой, Гриша, он говорит ему, мудак, как я понесу один? И я ему говорю, Глеб, ты чё, совсем что ли? Это... — тут он крепко задумался, пытаясь вспомнить свою реплику. — Это вопиющий непрофессионализм. А он упёрся, бывают такие люди, не понесу, и всё — как маленький, — мне зачем с мертвеца блохи, говорит. Как будто у мертвеца они особенные. Кругом косность, наивность, суеверия — даже в той среде, где смерть — это просто быт. Ну и Гриша его убеждает — да какие блохи, нет там никаких блох. А Глеб выдаёт, внезапно так — а кто меня укусил тогда? Бабка? Ну и тычет в лицо всем свой укус. И скорбящим тоже в лицо тычет. За такое, конечно, нужно увольнять сразу. Но кто гроб понесёт тогда? Сам я нести не могу, спина ещё с детства сорвана. Короче, стоят, спорят, Гриша пока закурил, как-то неловко спичку выкинул, спичка упала в гроб — проходит какое-то время, бабка начинает дымиться, а они всё руками размахивают, уже драться готовы, у Гриши-то ещё нервы расшатаны из-за жены, ну и я сам не заметил, пока огонь не пошёл. Бабка горит, прикинь! Ну и там ещё скорбящие в дверях торчат, родственники — дочь, муж дочери. Дочь ревёт, мужик стоит, смотрит. Ну я схватил бутылку пятилитровую и стал тушить, огонь хорошо хоть быстро затух, так что сразу потом повезли её в крематорий.

Абрамов посмеивался и вытирал на счастливых глазах слёзы. Ничто так не веселило Абрамова, как случаи на работе.

— Хорошая же история, ты чего! Дарю, можешь сделать из этого номер. Вообще, можно замутить хорошую серию — монологи похоронного агента. Это будет как у Шифрина. «Алё, Люсь», помнишь?

Я долил все остатки настойки в кофе и допил его. Получилось невкусно. Абрамов наврал.

— Ты самый унылый комик в мире, Саша. Райкин даже в гробу смешнее тебя.

Я почесал щетину, добравшуюся до кадыка.

— А вдруг она умерла?

— Баба твоя?

— Майя.

— Если б умерла, я бы узнал первым. Красивые бабы везде в центре внимания. Особенно в морге.

— Что это значит?

Абрамов ничего не сказал и забрал у меня гробовой буклет.

— Я ещё одну историю вспомнил, — сказал Абрамов. Он снова сладко зажмурился и закатил глаза, и рука его, как на спиритическом сеансе, отдельно от тела стала размешивать кофе крохотной ложечкой.

— У меня в Балаково двое армяшек работали. На нормальную газель денег не было, ну и они трупаки развозили в пятёре красной. Кто-то в багажнике влёгкую помещался, а кого-то на заднее сиденье надо сажать. Помню одну волейболистку. Красивую, кстати. Прыгнула за мячом и померла в прыжке. Называется, во дворе поиграла с местными. Вот поэтому, кстати, у спортсменов в контрактах это и запрещается. В общем, сразу она попала к тем пацанам.

Ну и представь себе: едет пара хачей, усы, кепка — а на заднем сиденье у них голая мёртвая великанша. Конечно, их тормозит гаишник. На дороге, где не тормозят никого, никогда. Армяшка достаёт права и понимает, что документы на тело они потеряли где-то. И всё, пиздец. Ну а мент в тачку заглядывает, видит девку и спрашивает — с вами нормально всё? А она в этот момент взяла и кивнула, прикинь? Вот так головой, раз-раз. Ну и гаишник их пропустил, что самое восхитительное. Это тоже можешь использовать. Монолог похоронного агента номер два.

Дверь приоткрылась, и на мгновение высунулось встревоженное лицо секретарши. Абрамов небрежно махнул ей, и она скрылась опять. Вид у неё был такой, что я подумал: это ангел без глаз пошевелился.

— Майя просто не хочет с тобой мутить, что абсолютно нормально, — сказал Абрамов. — Она задорная баба и рассчитывала на хоть какой-то движ. А с тобой... ну сам понимаешь.

Лицо Абрамова было деловитым и строгим, но тень лукавства всё же легла на лицо, и мне пришла в голову мысль, от которой сразу же разгорелось внутри, — Абрамов у меня за спиной встречается с Майей. Легко всплыли в памяти слова Майи о том, что я унылый, а Абрамов очень смешной. Абрамов, похожий на жизнерадостного кабанчика, и я, начитанный, тонкий и горбоносый, как можно нас ставить рядом? И всё же я бросил испытующий взгляд на него.

— Ты её больше не видел? — я попытался спросить небрежно и потянулся к чашке, но чашка упала на стол. Кофе в ней не осталось, но Абрамов всё равно протер скатерть.

— Как бы я её увидел, по-твоему? — мелкие светлые брови, которых я раньше даже не замечал, слегка приподнялись. — Здесь замешана какая-нибудь любовь из прошлого. Трахнулась с одним, с тобой в данном случае, и поняла, что влюблена в другого. Уверен, тут что-то романтическое.

Уйти не прощаясь не получилось — с кроссовок сочилась вода. Следовало бы сложить их в пакет и вызвать такси, но из-за всех приключений и этого разговора заклинило в голове, и я тупо замер у входа.

Сбегав за раздвижную дверь, Абрамов вернулся с обувной коробкой, с лакейской грацией потянулся ко мне и подсунул её к самым ногам, наклонившись так, что водолазка слегка задралась, обнажив творожную линию поясницы. Какой же добряк Абрамов. Внутри были мягкие чёрные туфли, оказавшиеся мне впору.

Я сделал пару шагов и догадался, что они из магазина для мертвецов. Туфли не производили впечатление прочных, да и не должны были производить.

— Нормально, до дома хватит дойти, — как будто прочтя мои мысли, сказал Абрамов.

* * *

Зайдя в подъезд, я заметил опилки в почтовом ящике. Он был набит доверху, и из тех, что сыпались через прорезь, выросла небольшая горка. Подошёл к ним и рассмотрел. Обыкновенные опилки. Серые. Я снова вспомнил детство в деревне, старый дедовский дом. Посмотрел в прорезь почтового ящика. Вроде бы ничего, кроме опилок. А, нет, вот опять бумажка торчит. Какой-то сарай нарисован, с дверцей, закрашен ярко-зелёной краской. За ним башенки, как на замке. Никаких букв и цифр. Поднялся к себе.

Во вконтакте меня ждали новые угрозы и оскорбления. Личные сообщения и стена. Как же я до сих пор не догадался закрыть стену!

Я всегда отставал от трендов. Вот и теперь, наверно, в обществе многое поменялось, и рыцари-реконструкторы стали влиятельной и опасной силой, кем-то вроде новых кадыровцев. Почему бы и нет — ведь они сплочены, вооружены, пусть и незаточенными мечами, они, наконец, в хорошей форме. Я вспомнил, с какой животной грубостью меня пихнул рыцарь на ярмарке. Шансов у меня с ним один на один не было.

Сперва я загутлил «меня преследуют реконструкторы», но, пролистав десяток страниц, не нашёл ни одного подобного случая. Зато нашёл, как преследуют самих реконструкторов.

В прошлом году завели дело на мужчину за незаконное хранение мушкета XVII века. Тысячи граждан подписали петицию в его защиту. Кроме того, я узнал, что людей, судя по их запросам, чаще всего преследуют: 1) родственники, 2) неудачи, 3) пауки.

Я пытался найти случаи, когда реконструкторы на кого-нибудь нападали, но находил только обратные примеры: «Юные брянские боксёры избили реконструкторов в немецкой форме».

Я пробовал самые разные комбинации слов и после пары часов бесполезных поисков попал на страницу с ядовито-жёлтыми баннерами, прыгающими в глаза, на одном из которых, самом крупном, голый по пояс и перекачанный негр настойчиво предлагал мне позвонить ему по скайпу. На этой странице не было ни одного упоминания о рыцарях, ряженых, реконструкторах, но мелким шрифтом тошнотворного белого цвета здесь, ветвясь между баннерами, излагалась история 19-летнего хоррор-рэпера из подмосковной Электростали. Рэпера звали Блэк Октобер. На следующий день после выхода его одноимённого альбома рэпер стал получать угрозы во всех социальных сетях. А потом его соседка с первого этажа углядела, как посреди дня на него набросились люди в капюшонах, сбили с ног, затолкали в чёрный микроавтобус, и с тех пор о хоррор-рэпере Блэк Октобере ничего не было слышно — полиция не смогла его отыскать. Скорее всего, его уже нет в живых, но близким с этим мешает смириться его постоянно обновляемая страница. Неизвестные вешают ему на стену странные изображения и записи, в которых автор статьи не находит смысла.

Я тоже нашёл его страницу, скрытую настройками приватности. На аватарке был совсем подросток в квадратных очках и шерстяном свитере с высоким горлом. Он был похож на отличника с психологическими патологиями, а не на хоррор-рэпера, какими я их себе представлял (хотя только десять минут назад узнал об их существовании).

* * *

Друзья, скажите, а среди вас есть рыцари? Я имею в виду не синоним джентльменства — типа вы считаете себя рыцарем за отвагу и благородство. Уверен, среди моей аудитории таких людей нет. Я имею в виду принадлежность к орденам. Тевтонский орден? Тамплиеры? А как насчёт розенкрейцеров? У меня такое чувство, их развелось дохуя. Знаете, есть статистика, согласно которой каждый десятый мужчина — рыцарь! Я услышал одинокий смешок. Кажется, нашёлся человек, который понял отсылку. Всего один человек засмеялся, да. На одного больше, чем всегда.

В последнее время я состою с одной компанией рыцарей в переписке. Пока она односторонняя — пишут в личные сообщения всякие пожелания, не особо добрые, если честно. Скорее всего, теперь на меня подадут в суд за оскорбление социальной группы «рыцари». Представляете, если я окажусь с рыцарем в одной камере?

Так, хорошо. Стоит сказать о моей манере юмора. Она не рассчитана на смех. Я из несмешных комиков. Я из тех комиков, которые не любят шутить. Я работаю для своей аудитории. Моя аудитория — это люди взрослые, состоявшиеся в жизни, без чувства юмора. И они состоят в Тевтонском ордене. Я это забыл сказать. Если вы из ордена Госпитальеров, пожалуйста, больше не приходите.

* * *

Я ушёл не сразу. Не хотелось домой. Заказал сидра и сел за свободный столик для одного, вдали от сцены. Выступала Ольга со своим грязным бельём. «Весь месяц разбиралась, кто я такая. Решила, что никто», — начала она. У Ольги густо были подведены глаза, но они всё равно оставались глупыми и простыми. Не было и намёка на трагедию. Майиным глазам для трагедии тушь не требовалась.

Феликс скручивал косяк в тесной гримёрке. Кто-то уронил стакан с молоком, и на полу лежали осколки. Я и не заметил, как наступил на них. Подошва обуви для мертвецов оказалась не такой уж и хиленькой.

Феликс скручивал множество косяков в день, но ему никак не удавалось скрутить такой, который бы не разваливался. Вот и теперь он расклеился, и фильтр остался во рту. Феликс сплюнул, бросил недогоревший окурок в урну.

— Может, ты помнишь такую девушку, — сказал я, — черноволосую, среднего роста и в чёрном платье. У неё такие глаза. Как бы тебе объяснить. Они, в общем, синие.

— Ты про ту странную тёлку. Как же её, Майя?

Я молча уставился на него.

— Хорошая баба. Я называю таких баб «роковая баба».

Глазки у Феликса вдруг забегали. Он отвернулся, подошёл к столику и стал перекладывать из одной стопки в другую рубли. В его действиях не было никакого смысла, мой злой внимательный левый глаз заметил, что из левой в правую стопку он положил купюр ровно столько, сколько тут же переложил обратно.

— Феликс?

— Чего? Хочешь, скручу тебе косячок? Сейчас скручу тебе косячок. Где там мои фильтрики.

Феликс зарылся чуть не с головой в сумку. Он долго копался и не хотел вылезать. На что он рассчитывал, что я уйду или забуду?

— Можешь сказать, где видел её в последний раз?

— В крайний. Ты хотел сказать в крайний?

— Послушай, Феликс...

Он резко обернулся ко мне, нервно крутя левый ус, который был у него всегда чуть ниже правого. В руке у Феликса была горка фильтров, с которыми он как будто не представлял что делать.

— Тебе лучше спросить у Славы. Слава всё хорошо знает. Мимо него, знаешь, ни одна мышь не пробежит.

Глаза в одну секунду заволокло толстой красной плёнкой — я слишком хорошо понимал птичий язык Феликса. Наверняка у психопатов заволакивает такой плёнкой глаза, а когда она спадает, все оказываются перебитыми. А в руках у тебя забрызганный кровью кухонный нож. Я сел на ощупь, придерживая рукой спинку стула.

— А Слава сегодня будет?

— Он заболел, — сказал Феликс, зажав подушечкой пальца одну ноздрю. — Заболел, ты понял? Но ты можешь к нему зайти, поболеете вместе, ха-ха. Ха-ха-ха.

Феликс хлопнул рукой по бедру так, что со стола укатилась башка, и он проворно полез под стол за нею. Сделав большой глоток настойки, я подумал: надо наведаться к Славе. Давно не видел его.

* * *

Слава Коваль, комик и жизнелюб, жил в отдельной квартире в пределах Садового кольца. Как обычно, ему повезло — он снял её за неправдоподобные копейки. Конечно, ему повезло и с соседями, которые не вызывали полицию, какой бы грохот он ни производил вместе со всеми своими женщинами.

Из квартиры его был виден роддом, в окнах которого носились медсёстры, а Слава дразнил их, выходя на балкон голым.

Идти до Славы было недолго, но пока я шёл, в голове пронеслась сотня порнографических сцен. Майя и он. Он и Майя. Они были разнообразными, но их объединяло одно — его улыбка везунчика, которой не сделалось бы ничего, даже если б её располосовали ножиком.

Дом Славы выламывался из переулка, сияющая наглая дореволюционная семиэтажка, домофон не работал, лифт не работал, и нужно было нести всю ярость и всю одышку до последнего этажа. Весной Слава позвал меня на скачки. Он пил пиво, водку, шампанское, произвольно их мешал и всё время выигрывал. А я всё проиграл — в точности, как и думал. Это были совсем небольшие деньги, но такая наглядная несправедливость опустошила меня. Я встал на колени посреди улицы и посмотрел на небеса. Они были такими чистыми. А я был трезв, если не считать бабушкиной успокоительной целебной настойки. И я обратился с молитвой к небесам. Я указал на эту явную несправедливость. Слава пытался меня поднять. Деньги сыпались из его карманов на мои плечи, как осенние листья. По моей левой щеке текла слеза.

Слава встретил меня полуголым, в одних футбольных трусах и резиновых тапочках. Из его рта торчал шуруп.

— Привет, старик. Можешь зайти, я собираю мебель.

В коридоре стояли непрозрачные мешки, забитые мусором и вещами. На полу валялись доски с гвоздями наружу, шурупы, гайки. Ступать по полу было страшно в похоронных туфлях. На холодильнике лежал кирпич с приставшими к нему щепками.

Слава как раз наклонился к холодильнику, и я подумал — можно чуть сдвинуть кирпич к краю, и всё будет выглядеть как несчастный случай. Упал кирпич на голову — такое случается. Чтобы кирпич упал в квартире, это бывает, конечно, реже, но Слава же комик, у комиков всё не как у людей.

— Ясно, — сказал я, прицеливаясь, куда бы поставить ногу.

— Оказалось, эти мудаки из «Икеи» не привезли боковину. Как я теперь буду собирать шкаф без боковины, не знаешь?

— Ты какой-то грустный, — я почесал голову, ничего толком не соображая, пытаясь вытянуть из себя злобу, которая клокотала на первом этаже, но потерялась где-то между пятым и седьмым. Меня застала врасплох неудача Славы. Так не бывает. Как будто древнегреческий бог поскользнулся на кожуре. Я и подумать не мог, что это событие меня почти обрадует.

Слава посмотрел на меня с интересом.

— Вот уж кого не ожидал. Если бы случился апокалипсис, и на планете Земля остались мы вдвоём, ты бы, наверно, чем пришёл ко мне, лучше б сдох от ядовитых паров... или от чего там сдыхают при апокалипсисе?

— От того, что шестикрылый лев вырвет у тебя селезёнку, — я невольно усмехнулся. Сделалось совсем не по себе. Я понял, что не смогу спросить его напрямик. — Феликс сказал, ты типа заболел, вот решил тебя как бы проведать...

Улыбка на лице Славы чуть-чуть увяла. Она не пропадала в один момент, а таяла понемногу.

— Я уже давно не юзаю. Месяц как. Могу предложить гранат.

Комната Славы была просторной, пустой и опрятной. Одна из стен была вся завешана постерами немолодых и плешивых американских стендап-комиков. Большинство лиц я видел в первый раз. Вообще, я не очень любил их за однообразие тем — воинствующий атеизм, семейная жизнь, выпивка. Туповатый радостный взгляд и пивной живот. Но одно лицо выбивалось из всех прочих. Лицо с редкой спутанной бородой и в милицейском кителе на голое тело. На груди был медальон, отливавший золотом. Снизу — надпись радужным шрифтом «Девять чудес пророка Евгения».

— Это что за юморист?

— Это не юморист. Я точно не знаю, — Слава смотрел на плакат как будто впервые. — Эта штука была здесь до меня. Какой-то экстрасенс из 90-х. Хозяева сказали — делай что хочешь, но только не трогай плакат. Такая причуда у них. Эти святые люди сдают мне квартиру за 25 кусков! Я разрешу им даже...

— У тебя нет чего-нибудь выпить?

— Есть только водка. Но заходит трудно.

— Если другого нет.

Мы выпили по полрюмки. Гадость, прожигающая насквозь внутренности. Я выпил ещё одну целую. Слава внимательно на меня посмотрел. Я сидел на табурете, а он сидел передо мной на корточках.

— Ты пришёл, чтобы спросить про ту бабу?

Я попытался сказать «да», но даже этого не сумел, вырвался полухрип-полукашель.

— Я тебе сразу скажу, старик, я ничего не знаю. Видел её один раз. Слухам не надо верить. Я уже в курсе, неважно, откуда я знаю, но просто в курсе, что вы типа вместе. И я бы никогда не стал вклиниваться, ты меня знаешь.

Я кивнул. Было неясно, куда ставить пустую рюмку. Поставил на пол.

— А мне сказал Феликс. Точнее, он ничего конкретного не сказал, но создалось ощущение... — захотелось выпить ещё, хотя горло и без того горело. — Что вы с ней как бы, ну...

— Ну, может, слегка пососались, — легко отозвался Слава. — Я был немножко пьяненький. Это вообще не её вина, я просто свалился на неё случайно, сам знаешь, как это бывает. И больше ничего не было. Вот тебе крест.

Слава коротко перекрестился по-католически. Не знаю из-за чего именно, но мне захотелось плакать. Как же я мог так вляпаться? Всё тело заныло изнутри, как будто отбили внутренности. Хотелось уточнить какие-то мелочи — как целовались: с языком или без языка. Я стал говорить, что у меня есть к ней дело, на ходу придумал какую-то неубедительную ерунду, как бы случайно спросил, не помнит ли он её адреса.

Слава поднял на меня издевательские глаза. Он сидел на кортах, как гопник, волосы растрепались. Рядом с ним на полу лежал молоток и куча икеевских досок. Я выдержал его взгляд, он тряхнул головой и отвернулся.

— Она меня заблочила во всех соцсетях.

— Ну дела, старик. Напиши ей с моей страницы.

Слава бросил мне телефон. На нём не работала блокировка. Я пролистал историю переписок, зашёл в список друзей — Майя была одной из первых. Я машинально ткнул в сообщения, даже не собирался читать, но там было пусто. Профиль был заблокирован и у Славы.

— Может, её парень спалил вашу переписку? Заставил прикрыть аккаунт?

Это было смешно. Какой-то парень, который заставляет что-нибудь сделать Майю. Нет, ещё не выкован такой сверхчеловек.

— Что-то с этим не так. Мне надо её найти.

— И ты найдёшь, — кивнул Слава. — Вот только у меня зацепок нет никаких. Я её толком, можно сказать, и не видел. Как я уже говорил.

Не вынимая рук из карманов, я проверил фляжку. Там не осталось ничего.

— Вид у тебя уставший. Хочешь, поспи у меня на матрасе часок-другой? Я пока шкаф закончу.

— У тебя же нет боковины.

Слава опять обнажил мокрые дёсны.

— Слышал, на тебя объявили охоту какие-то рыцари.

— Охоту? — эта история с реконструкторами опять вылетела из головы. Если б она произошла до Майи, я и думать не мог бы ни о чём другом. — Это громко сказано. Просто парочку фриков, возможно, задело то, что я говорил.

— «Возможно, задело»? Да эти ребята прямо взбесились. Я читал комментарии. И вообще, я бы немного напрягся на твоём месте. Кто-то из них может выяснить, где ты живёшь и настучать тебе по башке алебардой.

Стало ясно, что я засиделся. И очень устал. И мало спал в последнее время. Нужно поспать. Я напоследок взглянул на плакат. На Славу, его широкую красную грудь, его лицо, открытое и весёлое.

Он бы в мою ситуацию не попал. Слава оскорблял всех, абсолютно все категории граждан. Он начинал со своего имени: «Привет, меня зовут Слава «Вешатель» Попов» — и после этого полчаса как только мог оскорблял чувства верующих. «Меня зовут Слава «Насильник» Сучек. Сучек — это польская фамилия». И говорил такое, от чего у любой феминистки бы сердце лопнуло. Он оскорблял чеченцев. Он смеялся над тяжелобольными детьми. И предъявлял свою обворожительную улыбку с дёснами. А за мной увязались рыцари-реконструкторы из-за одной глупой колкости. Что ж, это просто жизнь. На прощание я крепко пожал ему руку.

* * *

В подъезде меня посетило предчувствие. Возникла почти уверенность, что на этаже меня ждут. Может, пара рыцарей? Сидят и курят одну на двоих на лестнице. Или учинили какую-нибудь мелкую пакость — измазали ручку, залепили глазок, подожгли звонок, нацарапали на двери оскорбления. «Кто-то из них может выяснить, где ты живёшь», — я вспомнил радостный рот Славы. Зашёл к себе и закрыл дверь на все замки и обороты.

За окном раздался противный лай, и я вспомнил про пса бабушки. Я не мог заставить себя переживать ещё и из-за собаки, но бабушку надо проведать. Как бы от этих переживаний с ней не случился удар, не отнялось туловище. Кто, кроме меня, сможет ходить за ней, подавать утку?

Я занавесил шторы и лёг на матрас, чтобы собраться с силами для звонка. Провёл рукой по постели, и пальцы во что-то впутались, как в паутину, и я вытащил длинный тёмный волос. Ни за что не нужно было нюхать его, но я понюхал. На секунду возникло полное впечатление, что со мной на подушке лежит Майя. Повернул голову, но там была только стена. Показалось, что слёзы катятся по щекам, я попытался их растереть, но слёз не было. Показалось, что задыхаюсь, но я продолжал дышать. Покачиваясь, пошёл к платяному шкафу. Он был открыт. Чёрная маленькая вещица лежала на охапке моих шмоток, но мой запах к ней не приставал. Это были трусы Майи. Я ещё тогда удивился, как это можно оставить трусы. Но теперь было ясно — чтобы меня бесконечно мучить.

Нужно избавиться от всего. Трусы, волосы, может быть, что-то ещё — это отравляло меня, как разлитая ртуть из градусника. Нужно выстирать или лучше выкинуть бельё, вычистить или заменить все поверхности. Но трусы — это главное зло. Пока они здесь, жизни не будет.

Через пару минут я принёс рулон бумаги и тщательно вытер себя и вокруг себя. Я вспотел, грудь высоко вздымалась. Надел свитер, надел штаны.

Держа трусы в кулаке, я летел через две-три ступени, вынес плечом дверь, чуть не прибив огромную почтальоншу.

Три бачка с мусором были заполнены до краёв. Они стояли под низкой покатой крышей и все вместе были похожи на сундучок, в котором может лежать что-нибудь интересное.

Подходя к ним, я стал выбирать, какому бы доверить бельё женщины, которую полюбил. Выбрал бачок поскромнее, который стоял в тени. Пришлось немного порыться, чтобы трусы были не на виду: просунул руку до локтя, разжал пальцы, прикрыл пакетами. Достал настойку и сделал глоток. Чувство было такое, словно я сбросил почку или часть печени. Развернулся и быстро пошёл к дому. Я был освобождён, но облегчения не ощущал.

Над улицей расплылась розоватая тьма, в домах почти не горели окна. Может, людям нравится наблюдать, как погружается в мрак квартира? Я представил, что кто-то следит за мной из такого темнеющего окна. Он наблюдал, как я кладу трусы в мусорку. Сейчас он дождётся, когда я уйду, и заберёт их себе. Такого нельзя допустить. Повернул назад.

Мало того, что я позабыл, в какой бак зарыл трусы, ещё и мои худшие опасения подтвердились. Над одним из контейнеров стояла сгорбленная худая фигура в капюшоне мышиного цвета. Голову бомж опустил вниз, почти погрузил в самый мусор. Я встал рядом и стал копаться в соседнем бачке. Я знал, что сюда точно не клал трусы, но рыться в одном бачке с бомжом было бы как-то неуютно. Был виден только конец заострённого носа, которым тот почти протыкал пакеты. Я был уже уверен, что правильный бак занял бомж, сейчас он достанет трусы Майи, и придётся с ним драться. Я потянулся рукой и вдруг вынул изящный медный подсвечник.

Бомж медленно повернулся ко мне. Одежда у него была подозрительно старомодная — серая накидка напоминала рясу, подпоясанную тонкой простой верёвкой. В голову мне почти пришла одна мысль, но прежде я получил в нос локтем. Слёзы, сопли, кровь — всё брызнуло и полилось к подбородку, я по-девичьи замахал руками, чтобы схватить бомжа, но тот дал мне под дых так, что вышел весь воздух, и кто-то набросился сзади, и я упал, но машинально пополз вперёд, как слепое животное. Меня хватали за конечности, но я вырывался, хрипел, потом меня крутануло, и я увидел, как две серые тени держат меня за ноги, и ещё одна серая тень колет мне что-то шприцем. Укола я не почувствовал, вырвался снова, пополз по асфальту, но сознание не поползло за мной. Последнее, что я услышал — отрывистые хлопки, звук упавших тел надо мной, скрип входной двери и такие же скрипящие женские крики.

* * *

Левая сторона лица у меня мокрая. Машинально, как пёс, облизываюсь. Сладкая кровь и трава. И запах болота. Я поднимаю голову. Высокие тоненькие деревья стоят смирно, а между ними кто-то идёт. Бледная, словно смазанная фигура. Фигура качается и приближается короткими рывками, как в режиме фаст-форвард. Я понимаю, что нужно бежать. И ещё я знаю, что бежать поздно. Фигура пока далеко, но я вижу её чётко, во всех подробностях. Ко мне шагает зеленоватый труп женщины. Стало сразу понятно, что это женщина, и что это труп — по отваливавшимся и свисавшим, как перекрутившееся тряпьё, кускам кожи. Когда она подошла ещё ближе, послышалось, как из груди с проступающими чёрными рёбрами вырываются хрип и бульканье, как будто болото решило заговорить со мной. Вот она ещё далеко, а через секунду уже хватает меня за ногу и тянет назад за собой. Низкие ветки кустов хлещут мне по лицу, я замечаю консервную банку, насквозь ржавую. Меня несёт свободно и быстро, а ногу в голени сковало будто ледяным обручем, и холод от обруча поднимается вверх. Вот так себя чувствуют рыбы, которых несут домой. Почти ничего не чувствуют. И даже хвостом лень бить.

Я оборачиваюсь и вижу великана из парка, который бежит за нами. В руке у него что-то маленькое, нельзя разглядеть. Хватка ослабевает, движение замедляется плавно, а потом оказывается, что я просто лежу, а великан в плаще всё равно не может меня догнать, он бежит как на велотренажёре. А потом я прихожу в себя потому, что кто-то больно хлещет меня по щекам ладонями.

* * *

Я обычно не слушаю разговоры на улице и в публичных местах. Это непрофессионально для комика, я хорошо это понимаю, но в дороге привык слушать лекции — у меня сильные пробелы в образовании, а разговоры людей в маршрутке вряд ли позволят их восполнить. А тут у меня разрядился айпод в вегетарианском кафе, где я покупаю свои любимые чечевичные котлеты. И я вынужден был слушать, что они говорят между собой. Разговор был в точности вот такой:

— Ребята, мы же веганы?

— Да, мы веганы.

— Мы же все здесь веганы?

— Да, мы здесь все веганы.

— А что насчёт тебя, ты веган?

— Нет, я ем яйца.

— Почему? Ведь яйца — продукт животного происхождения.

— Я понимаю, но мне очень нравится их вкус.

— Нет, веганы не должны есть яйца, ты понял меня?

— Да, я понял, не буду их есть.

Я делаю следующий вывод: сценаристы моего «Шоу Трумана» в последнее время стали халтурить. Они знают, что я всё равно не слушаю людей, и начали экономить на диалогах второстепенных персонажей. У вас такое тоже бывало? Как будто люди специально, когда вы оказываетесь рядом с ними, меняют тему? Они все вас знают, но вам никогда не раскрыть этот заговор, понимаете? Вот, что я хочу сказать. Происходит что-то, что выше нашего понимания.

* * *

На меня напали монахи-францисканцы. К такому выводу я пришёл, изучая платья средневековых монахов на тематическом сайте, среди админов которого, не исключено, есть и мои недоброжелатели. У францисканцев были точно такие же рясы. Противный мышиный цвет. Лицо того, кто рылся в помойке, я хорошо запомнил. Носик маленький, острый, бескровное чуть синеватое лицо с тоненькими губами. Я легко смогу его опознать. Но в полицию, конечно, идти не стану. Меня только одно беспокоило — что мне вкололи в ногу? Симптомов было два — розоватые мелкие пятна по телу и головокружение. Но и то, и другое могло быть не связано с уколом. Врача вызывать — ещё одна трата времени. А мне нужно писать скетчи, мне нужно ходить в парк и делать физические упражнения. Со мной всё хорошо.

Я расстегнул рубашку — грудь в пятнах покрупнее. Похоже на аллергию. Налил в гранёный стакан настойки, подбавил немного воды, выпил залпом.

Мусорные машины приехали за своим мусором. Звук был такой, как будто под землей шёл баскетбольный матч между титанами. Я осторожно ощупал нос двумя пальцами. Большой синяк, но хрящ цел, кажется.

Эти ряженые выследили меня, спланировали покушение. Энергия рыцарей-реконструкторов заслуживает лучшего применения. Российская промышленность в упадке. Управленческий кризис. Интеллектуальный кризис. Множество социальных проблем. Обманутые дольщики, низкие пенсии, махинации с коммунальными платежами, нелегальные свалки. А эти люди в расцвете сил тратят время, чтобы ловить и наказывать малоизвестного комика за то, что назвал ряженых идиотов ряжеными идиотами. А вдруг это медленно действующий яд? Придётся умереть от рук ролевиков. Это почти как умереть от рук вымышленных персонажей.

Но лучше не затягивать с этим. Либо убейте меня, либо дайте нормально жить. Я не хочу бегать от вас, не хочу бегать за вами, не хочу расшифровывать ваши послания. Вы доказали, что настроены очень решительно. Ну хорошо. Покончу с этим прямо сейчас — запишу извинения.

Я достал телефон. Синяк был отчётливо виден через камеру. Лицо казалось одутловатым, но не испуганным. Нет, у меня было достаточно спокойное лицо, всё-таки я себя недооценивал.

Даже не посмотрел, что получилось, хотя и мелькнула мысль, что к концу я заговорил совсем уж жалобно. Опубликовал сразу и положил телефон экраном вниз. Врезал настойки. Почувствовал наконец лёгкость.

* * *

Я надеялся, что вечер этого самого трудного в жизни дня пройдёт без событий, хотя бы потому, что решил сидеть, запершись в комнате, отключившись от всего, но совсем уже перед сном вернулся Абрамов. Сперва я услышал, как открывается одна дверь, а потом вторая — дверь в его комнату. Он стал запираться от меня. Но мне было наплевать. У меня голова кружилась — наверно, от впрыснутого яда. Тут не до дешёвых обид. Абрамов постучался ко мне (довольно решительно) и пригласил в комнату.

Я не смотрел по сторонам, и всё же заметил пару деталей: синеватые пятна на полу (то ли от вина, то ли от ягод), стеклянные лебеди на стеклянном столе, каталоги магазинов разбросаны. На стене фотография в рамочке: Абрамов на фоне могилы Бродского в Венеции. Саркастическая ухмылка, живот торчит. Была ещё фотография, где он ест устриц. Тоже почему-то висит на стене. Вечерами он, наверно, сидел в кресле и смотрел на самого себя за устричным ужином.

Он был уже в курсе всего, но решил расспросить о деталях. Слушал рассеяно, мял каталог. Смотрел очень угрюмо. То, что моя жизнь превратилась в цирк на Цветном бульваре, приводило его в раздражение. Он как будто и не верил мне, и завидовал.

В какой-то момент он перестал делать вид, что слушает, и заметил, что у меня «высокохудожественная натура». Может быть, он хотел намекнуть, что кое у кого едет крыша, и что все эти угрозы и даже нападение мне привиделись. У меня не было сил его ни в чём убеждать, я хотел просто прервать этот разговор, но он вдруг выдвинул версию: это могло быть связано с его похоронными делами. «Наши маленькие похоронные дела, в которые тебя вовлекли случайно», — так он выразился, чтобы снова разразиться монологом о том, что все желают хорониться как свиньи, и как тяжело его знамя прогрессора.

В ответ я вскочил и стал шагать по комнате. Она была устроена как-то не по-человечески, места вроде бы много, но мебель так расположена, что некуда толком ступить.

Я наконец повернулся сказать Абрамову что-то резкое, но заметил, что он с любопытством смотрит в район моей ширинки.

— Зачем тебе трусы в кармане? — спросил Абрамов. У меня из кармана торчали трусы Майи. Я совершенно не помнил, как из мусорки они переместились обратно ко мне. Всё-таки что-то случилось с головой. Нужно пропить курс витаминов для мозга.

— Это трусы Майи, — сказал я.

И тут какая-то дикая мысль заметалась в глазах Абрамова. На секунду мне показалось, что Абрамов бросится на меня и начнёт душить. Я бы ничуть не удивился. Но вместо этого он закричал:

— Вспомнил!

— Что вспомнил? — я отступил от него на шаг. — Ещё одну историю про блох в гробу?

— Вспомнил, где видел Майю. Это была дичь.

* * *

Рассказывая, Абрамов мял переплёт пухлого каталога «Икеа». Ему было жизненно необходимо какое-нибудь занятие для рук.

— Я помню точный день, когда это произошло. Даже странно, что сразу не вспомнил. Пятого мая, больше года назад. Чуть ли не мои первые московские похороны. Клиент — Эдуард Александрович Бахнищев и его ненормально худая вдова с именем, которое забыть нельзя, — Илона. Страшно богатая женщина, которая покупает самый дешёвый гроб. Обыкновенная ситуация. В принципе, эту логику можно понять. Не то чтобы я осуждал, ничего такого. Но это немного низкая культура. Себя нужно немножко уважать. Но это ничего, это придёт, культура постепенно приходит. Всё-таки за эти два года есть прогресс.

Мне хотелось дождаться, пока Абрамов закончит любимое лирическое отступление, но я слишком разволновался. Я ничего не сказал, но так резко опять встал и, видимо, так красноречиво, что даже самый невнимательный и нечуткий человек из всех, кого я видел когда-нибудь (а это Абрамов), перебил сам себя и вернулся к делу.

— Так вот. Заканчивается отпевание в Никольском храме. Ребята мои уже с гвоздями вокруг гроба ходят. Всё чинно, нормально, люди скорбят, и тут появляется баба — голова непокрыта, за ней бегут бабки с платками, чтоб на неё набросить, а она бежит, кричит: стойте, стойте! Остановилась у гроба и покойнику в руку трусы суёт.

— Свои трусы?

— Точно не мои. Она их не при всех, конечно, сняла, а, видимо, заранее приготовила. Ну я решил, всё, сейчас драка будет. Я как-то видел женскую драку, страшно и не возбуждает совсем. После такого в сторону баб смотреть вообще не захочется. И только до Илоны дошло, что случилось, Майя твоя уже пропала. Мгновенно. Как будто спряталась в гроб.

Я посмотрел на трусы. Трусы были как новенькие, от них пахло не Майей, а химией.

— Такие же?

— Какая разница! Те были чёрного цвета. Конечно же. Этикет.

Мысли скакали с одной на другую, но преобладала одна: нужно найти вдову, которую зовут Илона. Даже если Абрамов откажется помогать, я сам её раздобуду. На свете существует ограниченное число Илон.

— У тебя остался телефон Илоны? Или электронная почта? Электронная почта лучше всего.

— Господи, да оставь ты людей в покое.

— Просто хочу довести до конца, и всё.

— Хочешь ещё раз увидеть глаза этой лживой твари, — понимающе кивнул Абрамов.

— Ты мне найдёшь Илону?

Абрамов пошарил на полке, вытянув короткую свою руку далеко за голову, показалось, сейчас он вывернет себе сустав, но он по-обезьяньи ловко схватил готический гроссбух и хлопнул им по столу. Было видно, что в этом гроссбухе есть номер вдовы Илоны и ответ, для чего мы живём, и все другие ответы.

* * *

Вдова согласилась принять нас на следующий день. Было очень мило со стороны Абрамова, что он согласился ехать со мной в труднодоступный район Москвы, на Мосфильмовскую. Нельзя было предсказать, как вдова отреагирует на расспросы. Но я хоть и нервничал, всё же был рад, что можно отвлечься от мыслей о психопатах-ряженых.

Илона жила у ботанического сада, в уродливой бирюзовой высотке, последние этажи которой скрывались в дымке. Похоже, это был самый высокий дом в окрестностях. И нужная нам квартира располагалась на последнем этаже.

Я ожидал увидеть тощую злую старуху, и женщина была в самом деле очень худой, с неподвижным лицом пергаментного оттенка, но глаза у неё были ярко-голубые, наивно распахнутые. Было сложно вообразить, чтобы такая женщина попыталась выцарапать другой глаза, да ещё на виду у всех, в храме. Я отметил худую морщинистую шею, паутинки вокруг посиневших от омолаживающих уколов губ и длинный нос. Белый спортивный костюм. Такие женщины работали семейными психологами или преподавали шейпинг.

Внутри было светло и просторно, подоконник забит цветами в горшках. Ребёнок, сверкая грязными пятками, пробежал из туалета в гостиную.

Илона ушла готовить чай, и мы остались с ним наедине. Малыш лет восьми, чуть-чуть полный, чуть-чуть кудрявый, но с немного птичьим лицом и невыразительными глазами, не сказал никому ни слова. Он посмотрел сперва на Абрамова, потом на меня. Он был недоволен нами обоими. Подошёл к горшку с кактусом и, осторожно засунув руку, достал горсть земли. Смотря мне прямо в глаза, он стал сыпать землю на белый кафельный пол. Глаз мальчик не отводил. Потом он показал грязные руки. Чтобы спрятаться куда угодно от этих крохотных грязных рук, я перевёл взгляд к стене и только теперь заметил аквариум. В нём находилась небольшая страшная рыба — похоже, сом. Он лежал без движения, но был, наверно, жив, потому что не переворачивался вверх брюхом. Неясно, что было у этого сома на уме. Очевидно, повидал он в этой комнате всякое. В речке такого точно не увидишь.

Я не сразу заметил, что Абрамов, чтобы скоротать время, начал рассказывать историю из своей похоронной практики, а мальчик снова погрузил пальцы в сухую землю и с ней в ладонях пошёл на нас.

— Если этот уродец кинет в меня землёй, я его урою, — шепнул я.

Ребёнок остановился. Надутый ангелок с дореволюционных памятников. В ангельских жёлтых завитушках волос была земля.

Вернулась Илона с чаем. Она несла его гордо и как будто не замечала земли на полу и на ребёнке.

Илона успела снять олимпийку и осталась в футболке с широким вырезом. У неё была сухая, костистая, словно медная грудная клетка.

— Посмотрите на эти кривые стены. Их штукатурил Эдик. Умел всё сделать как надо, но почему-то сделал криво, будто специально. В этом он весь.

— Простите, а как он умер?

— Мгновенно, у него оторвался тромб.

Абрамов тем временем машинально достал на стол свою визитку. Потом взял из розетки мармеладную конфету, откусил кусок и положил туда же, откуда взял. Это не осталось без внимания Илоны. Интересно было смотреть, как её голубые глаза из тёплых становились холодными, как будто кто-то внутри убавлял свет.

— Эдуард себя не берёг. Всегда на ногах, переносил на ходу все вирусные болезни. Всё время бегал, очень он бегать любил — и утром, и вечером. Это я долго понять не могла, что он просто от меня бегал, — губы раздвинулись в жестокой улыбке, показавшей целую сеть неприятных, очень кривых морщин вокруг рта и жемчужные зубы. — Но его и свела в гроб эта беготня. Он одно время на фитнес ходил — это я его заставила, чтобы хоть чуть-чуть живот был не как у беременной. Но ему там не нравилось — якобы слишком монотонно. А потом он увлекся этими шашками.

— Шашками? — я переспросил. — Типа как шахматами, только шашками?

Илона беззвучно пила незаваренный чай и смотрела на меня как на неполноценного.

— Шашками в смысле саблями. Шпагами, мечами, этими самыми...

— Рапирами, — подсказал Абрамов, откусив от мармеладной конфеты ещё и возвратив на стол невыносимо мелкий кусочек.

— В общем, они называют это исторической реконструкцией.

Комната посерела и чуть поплыла, съёжилась, округлилась, как будто я стал смотреть в неё из трубы в подводной лодке. До Абрамова ничего не дошло. Он внимательно изучал огрызок своей конфеты.

— То есть ваш муж был как бы рыцарем? Участвовал во всяких средневековых ярмарках?

Илона посмотрела на меня ласково, уловив в моем голосе неприязнь. Похоже, она тоже не понимала, зачем взрослые люди бьют друг друга мечами по голове.

— Он ходил заниматься в спортивный клуб, на стадион возле заброшенного завода «Фрезер».

В это время мальчик подошёл к аквариуму и стал сыпать землю в него. Маленький сом, казавшийся мёртвым, задвигался. Я стал вспоминать, где мог слышать это название.

— Эдик был взрослым ребёнком, — продолжала Илона. — Он в казаки-разбойники не доиграл. Думал, что будет скакать на лошади, пить пиво, которое пили в Средние века.

— В Средние века пили эль, — сказал Абрамов. Он взял другую мармеладную конфету, так и оставив тот маленький, блестящий слюной огрызок недоеденным.

— Он думал, что будет носить средневековые штаны и петь всякие народные песни. В Средневековье же были штаны? — спросила Илона моё мнение, но Абрамов меня опередил:

— Они носили платье!

— Ты будешь доедать свою конфету?! — закричал я, не выдержав. Он с готовностью сунул огрызок в рот.

— Короче, он думал, что там будет какая-то сходка детей-переростков, но эти его новые друзья с утра до ночи дрались и маршировали, буквально сутками. И ещё проводили какие-то закрытые встречи по выходным. Эдуард без меня ни шагу не мог сделать, а туда ни разу и не позвал — наверно, не разрешали.

— Что за встречи?

— Насколько я понимаю, это был как бы такой закрытый клуб, — а значит, взносы, конечно. Короче говоря, если вас интересовала та девочка с дырявыми трусами, то там они и познакомились. Это какая-то ваша родственница?

— Нет, — мне сделалось беспокойно, захотелось как-нибудь оправдаться, всё-таки я не умею врать людям с ухватками семейных психологов. Собравшись, я выдавил из себя:

— Мне нужно найти её по работе.

— А кем вы работаете?

— Я комик, — сказал я просто, но почувствовал на лице лёгкую краску.

— Комик? — глаза Илоны весело вспыхнули, как будто я уже сказал что-то ужасно смешное. — В смысле, как Петросян? Рассказываете анекдоты? Сатира? Юмор?

Илона смотрела на меня со всё возрастающим интересом.

— Почему вы не едите конфеты? Не любите? — спросила она, пододвигая ко мне розетку.

— Очень люблю, — сказал я и сразу засунул в рот одну мармеладную конфету.

— С годами понимаешь, что в мужчине самое ценное — это юмор. Особенно когда у самой его нет. А про что вы шутите? Какие-нибудь пошлые штучки?

— Трудно выразить это одним словом. И даже тысячей слов.

Я пригласил её в клуб.

— Я приду, — пообещала Илона.

Абрамов с лукавой улыбкой смотрел то на меня, то на вдову. Вот бы дать ему по его складчатой белой шее. Я вздохнул и с усилием проговорил:

— Извините меня, пожалуйста, но, может, у вас есть какие-то догадки, где она может быть?

Губы Илоны опять искривились, и было видно, что она хочет сказать что-то резкое, но в это время мальчик бросил очередной ком земли в аквариум. От этого притворявшийся мертвым сом сошел с ума и начал хаотично кружить по своей стеклянной тюрьме, запруженной водорослями.

Илона стала кричать на мальчика, чтобы тот вышел вон и не мучил сома. По неизвестной причине она называла аквариум бассейном.

— Он сам хочет, он кушает землю, — плаксиво сказал ребёнок.

— Не ври, Эдику это не нравится.

«Вы что, назвали сома в честь мужа?», — хотел я спросить, но Абрамов уже схватил меня за рукав и с внезапной решительностью потащил к выходу. Я успел заметить, что Илона подошла вплотную к ребёнку, а тот, задрав голову, разжал ладони, и остатки земли высыпались на пол.

* * *

Опять выступление. Рассказывал про киндерсюрприз. Точнее, про конкретную фигурку — крокодила на сёрфе, с которым меня связывало сильное детское переживание. Многим зрителям интересны стендапы про случаи из раннего детства, часто у людей схожего возраста они совпадают, но большинству — всё равно. Я никогда не понимал, чего им надо. Наверно, чтоб Слава Коваль беспрерывно водил им по губам хером.

Так вот, крокодильчик на сёрфе. Я долго искал его, чтобы собрать коллекцию, но это никак не удавалось. Не помогали ни упорство, ни воровство, ни шантаж родителей и продавцов. Его как будто и не существовало на самом деле, может, его пририсовали к рекламе, чтобы бесконечно мучить детей по всему миру. И вот я пошёл на крайнюю меру — встал на колени и начал молиться. Я попытался заключить с небесами сделку — всего лишь один киндерсюрприз (без шоколадки даже, а только одна игрушка), и я больше не помолюсь ни о чём за всю жизнь. У каждого человека должно быть одно заветное желание, и я хочу распорядиться своим именно так. Судя по всему, сделка прошла успешно. Наверно, ещё никто и никогда не продавал себя небесам столь дёшево.

Я уж и не помню, как с крокодильчика перескочил на Майю, стал говорить, что должна быть уважительная причина для разрыва отношений и что-то ещё подобное — тяга к импровизациям проснулась во мне как всегда не вовремя.

Когда я закончил, то не сразу ушёл со сцены. Задержался на секунду или на две. Номер приняли не так уж плохо, не смеялись, но хоть похлопали. А потом повисла гнетущая тишина. Как будто зрители ждали, что на сцену поднимется группа рыцарей и заколет меня копьями. Кровь забрызгает первый ряд, кому-нибудь в рот попадёт — кто громче других смеялся.

У меня оставалось ещё немного успокоительной целебной настойки. Открутил крышку и врезал прямо у бара. Когда положил в карман пустую фляжку, заметил, что передо мной стоит девушка, высокая и коротковолосая, с грубыми чертами лица, и смотрит на меня как налоговый инспектор, который достал должника с неожиданной лёгкостью. Улыбнулась, не показав зубов, и протянула скомканную бумажку для росписи.

Мы долго сидели возле пруда. Девушку звали Нина. Я несколько раз забывал и просил напомнить. С именами беда. Но имя — это же такая условность. Я очень ждал, когда к нам подплывут белые лебеди, с этим расчётом купил хлеб. Но даже когда я скрошил уже полбатона в воду, они всё не подплывали.

Тогда я метнул в одного из них большим куском. Промахнулся. Лебедь издал неприятный звук и поднял крылья. Он стал похож на кобру, приготовившуюся к атаке. Я не ожидал такого поведения от благородной птицы. Только теперь я заметил, что у лебедя была жёлтая грязная шея.

Я взял её за руку, и мы пошли по центральной аллее парка. За нами неотвязно летел небольшой отряд мух. Нина слушала мою бессвязную речь с напряжённым вниманием, как сложного лектора, который самые важные вещи произносил скороговоркой. В какой-то момент на глаза мне навернулись слёзы, и я сказал, что сам никого никогда не бросал.

Меня шатало от алкоголя, бессилия, сердце пухло от жалости к своей трагикомической биографии. Я вспомнил, как однажды бежал по перрону за уезжающей девушкой, как это бывает в романтических фильмах, а девушка занавесила штору перед моим лицом. Может, она и хорошо относилась ко мне, но чувство стыда перед соседями пересилило. А другая ушла из-за моей «нездоровой энергетики». Видно, Уран не сошёлся с Нептуном. Но Майя, конечно, затмевала всех своей неземной холодностью.

Потом Нина сказала, что ей пора. Я ещё раз её оглядел и только теперь заметил усики над губой, заметил, какие крепкие у неё конечности, какая она сильная, и как всем сильным и грубым своим существом она хочет вырваться из паутины этих унылых историй, но всё не может решиться. Я взял её за запястье. Она пробормотала, что ей нужно идти и готовиться к семинару, «иначе меня распнут».

Мне ни за что не хотелось отпускать от себя эту большую мрачно-упрямую женщину, и в голову пришла новая мысль.

— Давай напишем стендап! Я никогда не выступал в паре, но нужно попробовать — вдруг мы станем новыми Петросяном и Степаненко или даже ещё круче? Нет, лучше так — я напишу стендап для тебя! На сцене ведь нет смешных женщин-комиков.

Она попыталась освободить запястье, но ей это не удалось. Мы были уже близко к дому, и я стал тянуть её в подъезд. С её лица слетели и строгость, и бледность, вот только усики не слетали.

В подъезде я наконец почувствовал, насколько отяжелел рюкзак. В нём перекатывался как будто шар, при подъёме толкавший меня в спину. Оказавшись на этаже, я вспомнил, что никаких шаров туда не клал.

Наверно, выражение лица моего переменилось, потому что Нина посмотрела на меня с тревогой. Я расстегнул рюкзак и вытащил непрозрачный пакет. Он скрипел, когда я его надрывал. Сперва я заметил грязно-белый шерстяной клок с бурым пятном. Всё сразу стало понятно, но я всё равно изорвал пакет в клочья, чтобы наверняка убедиться, что в нём собачья голова, почерневшая от крови.

— Это моя собака, это её лицо, — сказал я. — Кто-то отрезал Джексону голову.

Наверняка Нина сказала что-то, но я не слушал, а смотрел в низенькое зарешёченное окно между этажей и видел там длинную спину в плаще. Тот великан. Копался в машине, припаркованной во дворе. Это был семейный автомобиль типа хэтчбэк. Ноги сами меня понесли к нему, я выбежал с криком «ты зачем собаке голову отрубил, урод?» В заднем стекле иномарки я успел заметить своё отражение — совершенно чудовищный вид, волосы, вроде бы не такие длинные, были похожи на разорванный псами веник, глубокие, тёмные синяки провалили глаза. На ногах была всё ещё обувь для мертвецов, которая оказалась удивительно прочной. Но сейчас на всё это не было никакого времени. Я ударил великана в плечо, один раз, а потом и другой. Он стал медленно поворачивать голову, которую сперва трусливо втянул — никак не ожидал от меня такого напора. А когда повернул, то вместо неживого лица среди чёрно-седых локонов я увидел приплюснутую русскую голову соседа по этажу.

Глаза у соседа сделались очень злые. Он схватил меня за руку и швырнул на землю. Я упал, как будто во мне не было никакого веса, беспомощно разбросав руки по земле.

— Не бейте его, пожалуйста! — кричала Нина, несясь вперёд, чтобы накрыть меня собой. Но бить меня, кажется, никто и не собирался.

* * *

Я долго стоял над мусоркой. Я понимал, что это нехорошо — просто выкинуть голову пса, которого я почти любил, в контейнер, но сейчас не было сил брать на себя ещё и собачьи похороны. Я не собирался звонить бабушке, пусть в её сердце живёт надежда, что когда-нибудь он прибежит. Опустил пакет на дно. В плече после броска об землю пульсировало, словно там завёлся маленький филиал сердца. Я заметил на дне рюкзака что-то ещё. Опять бумажка из блокнота. Кровь так пропитала её, что ни надписей, ни рисунков было не разобрать. Но всё же, оглядевшись по сторонам, я положил бумажку в карман, обернув салфеткой.

— Я врачом на скорой работал, — тем временем говорил мужчина в плаще Нине. Он пытался заглянуть ей в глаза, но та упорно таращилась в землю. — Твой парень того, это точно.

При этом мужчина сделал такое движение ладонью возле виска, как будто закручивал крышку на банке.

— Может, не полный псих, но ты покажи его врачу. Хуже не будет.

Угрюмо взглянув на него, я взял Нину за руку и увёл в подъезд. Ничего про свои семинары она больше не лепетала.

— Ребят, хорошего вечера, — сказал сосед на прощанье. Это был отходчивый человек, он не придал значения тому, что джинсы его были теперь в собачьей крови.

* * *

Я не жалел, что не избавился от трусов Майи. Было приятно прижимать их к груди, пока я лежал на полу.

Никаких извинений они не примут, они помешанные. Интересно, а если показать Абрамову окровавленный рюкзак, он скажет, что это я сам нарочно его испачкал? Или это его «похоронные дела»? Убить соседского пса и положить ему в рюкзак голову — что этим хотели сказать его друзья по бизнесу?

Ролевикам одних извинений мало, они чего-то хотят. Но как с ними связана Майя? Может, это не просто мужики, которые любят старые платья, а что-то вроде секты? Хотя где граница между сектой и просто очень сплоченной группой? А вдруг эти ребята ей запретили со мной видеться? А зачем она слушается? Может, её запугали? Или держат где-нибудь взаперти? Мне нужно им всё объяснить, показать, что я хорошо шучу, просто этот монолог у меня был самый неудачный.

Нет, я ей не помогу. По крайней мере прямо сейчас, в таком состоянии. Мне нужно срочно сменить обстановку. Уехать хотя бы на сутки куда-нибудь. Просто пройтись, подышать свежим воздухом. Наверно, поэтому всё время снится лес — организм требует кислорода.

* * *

Я взял смену белья и самую лёгкую книжку, оказавшуюся под рукой. Было солнечно и свежо. Листья поднимались от ветра и волоклись по земле, и несли запах сладкой гнили.

По сторонам я не глядел, шёл быстрым шагом, было очень легко идти, как будто скинул за ночь треть веса.

Послышался треск. Это раздирали кусок за куском асфальт рабочие. Захотелось остановиться и поглядеть на них, но времени не было. Я обернулся. За мной шли. Я сначала не разглядел из-за солнца, а потом разглядел: великан в плаще.

По его плечам от быстрой ходьбы били седые волосы, будто впитавшие в себя пепел всех пепельниц на земле. Он нёс телефон перед собой и не собирался прятаться. Он шёл на меня. Я ускорил шаг и теперь не оглядывался. На другой стороне замаячила остановка. Если сяду в общественный транспорт, великан не зайдёт за мной. Только бы на остановке кто-нибудь был, свидетели. Он как будто чувствовал, что я сейчас слаб, вот и пёр без оглядки. Только бы снова выдохнуть. Всего-то нужна крошечная передышка.

Я был ещё далеко, когда из-за поворота вырулила маршрутка. Солнце скрылось, но её бок блеснул как золотая рыбка. Это был свет надежды, я бросился на красный навстречу ей, проскочив между машинами.

В маршрутке уже закрылась входная дверь, и она было тронулась, но я выскочил перед водителем, замахал руками, он затормозил. Из окна я успел увидеть, что гигант в плаще стоит на другой стороне и провожает меня тупым и беспомощным взглядом. Впрочем, это была моя догадка, глаз было не разглядеть.

У великана был маленький шанс догнать меня на светофоре, но маршрутка проскочила на уже погасший зелёный и набирала скорость. Внутри играло разговорное радио. Говорили что-то про сохранение лесопарков — теперь это уже не казалось такой хорошей идеей. Мне сейчас ни одна идея не казалась хорошей, кроме одной — уехать из Москвы и залечь на дно.

Пассажиры в маршрутке выглядели приятно. Женщина, прижав ладонь к губам, чтобы, как она думала, понизить громкость, отчитывала мужчину по телефону за то, что он купил молоко с неверным числом жиров. Приятного вида ухоженный пожилой мужчина тихо сидел и никуда особенно не смотрел — просто перед собой, но с лёгкой улыбкой, предназначавшейся всем вокруг. Тоненький злой подросток слушал в наушниках эмо-рок на комфортной для пассажиров громкости. Было даже чуть странновато наблюдать таких исключительно обыкновенных людей. Как будто кто-то специально... нет, нет. Следовало думать о расписании поездов, о бесстрастном, в меру противном женском голосе, объявляющем следующую остановку. О коммивояжёрах, продающих пассажирам средства для мытья по разумным ценам. О деревенской дороге и надписях на столбах «котлы и печи».

Раздался визг тормозов, и я влетел лбом в спинку переднего сиденья. Линза из левого глаза вылетела, но я поспешно её поднял. Маршрутке загородила путь машина с затемнёнными стеклами. Микроавтобус. Часть номера закрывала истрепавшаяся бумажка. Из микроавтобуса неторопливо выполз великан в плаще. Он зашёл в салон, расплатился, дождался сдачи и, ни разу не поглядев на меня, сел напротив. Никто из пассажиров и даже водитель не возмутились тому, что маршрутку подрезали. Только с лица обаятельного пожилого мужчины сошла его рассеянная улыбка.

У великана было вытянутое лицо, твёрдое и сияющее, с тонкими, у самого носа губами. Почти отсутствующий подбородок покрывала какая-то собачья палевая щетина. Глаз было по-прежнему не видно из-за волос, он чуть наклонил голову, смотря мимо меня в окно, в котором бежали, смешиваясь, грязно-серое небо и грязно-серый кусок дороги.

Телефон великана едва заметно выглядывал из бокового кармана. Только я на него поглядел, как мой собственный телефон зазвонил. Бабушка. У неё был талант выгадывать для звонков время.

— Да, бабушка, — проговорил я, продолжая смотреть на великана.

— Ничего не слышу! — я услышал крик бабушки. — Саша, это вообще ты?

Я кивнул.

— Ничего не слышу! — снова сказала бабушка. — С тобой всё нормально? Куда ты пропал? Ушёл в подполье?

— Всё нормально, — ответил я. — Просто устал, приходится решать много вопросов.

— Я была уверена, что ты лежишь с пневмонией. Мне приснился такой сон...

— Какой сон? — спросил я. От самого слова «сон» меня затошнило.

— Какая разница. Послушай внимательно: сейчас начинается авитаминоз, а значит надо купить витамины. Не нужно обязательно дорогие, компливит подойдёт. Очень важно не забывать есть яблоки.

— Я не забуду про яблоки.

— Помнишь английскую пословицу?

— Помню.

— И как же она звучит?

Я задумался. Я смутно помнил эту пословицу, но заниматься клоунадой перед гигантом в плаще не было никакого желания.

— Я не помню, — сказал я.

— Apple a day... — бабушка сделала паузу. — Ну?..

Я продолжал молчать.

— Keep a doctor away! Яблоко в день — и никакой доктор не нужен. Потому что яблоко — это сильнейший антиоксидант.

На остановке вошла делегация из двух старух с палками для скандинавской ходьбы. Это были типичные старухи с тропы здоровья — красные, свежие, бодрые, и первая из них толкнула в плечо великана.

— Вставай, ну!

Великан растерялся. Старуха нависла над ним, широкая, сильная. Она могла бы поднять великана над головой и забросить в кольцо, как мяч, ей хотелось сесть на ближайшее сиденье в маршрутке, а не тащиться в хвост.

— Молодой человек, уступи давай место! Мы дальше не пройдём, — вторая старуха несильно ткнула гиганта палкой в руку. Началось оживление. Великан, сидевший смирно, понял, что они не отцепятся, и начал вставать.

Он прошёл на сиденье сразу же позади меня, умудрившись не ушибить об потолок голову. Старухи с палками, хотя и одержали победу, смотрели на великана с живой ненавистью, потому что он не сразу же покорился им. Я понял, что теперь убегу на следующей остановке. Это будет легко, главное не промедлить. Там есть проходной двор. Смотря на ручку двери, я чувствовал липкий пот на висках. Я не верил ногам — они были снова ватные. И всё же другого выхода не было, только бежать. Неизвестно, что ждало на конечной остановке.

На светофоре рванул дверцу и побежал, удалось всё проделать быстро. Из переулка было уже не так далеко до площади, минуя магистрали можно попасть на вокзал, любой из трёх. В переулке оказались маленькая часовня с забитой досками входной дверью и разорившийся магазин с табличкой «Морепродукты».

Впереди должен был показаться сквер, но вместо него открылась оживлённая улица. Я пересек её, бежал и бежал туда, где предположительно существовал вокзал, но переулок, переходя из одного в другой, становился только глуше. По обеим сторонам стояли сплошь деревянные дома с побитыми окнами, о существовании которых в Москве я и не подозревал. Если бы я признался себе сразу, что сбился с пути, это, возможно, облегчило бы дело, но возвращаться назад было нельзя.

Телефон в кармане вдруг завибрировал так настойчиво, что я услышал его, несмотря на бег. Я не помнил момента, когда попрощался с бабушкой. Наверно, это снова была она, хотела дорассказать про витамины. Подумал, нужно предупредить её, что уеду на несколько дней и, возможно, буду без связи, но когда взял трубку, услышал бульканье, кваканье и помехи. Между ними пробился слабенький голос: «Нам нужно поговорить».

— Мы уже говорим, — сказал я.

— Это Слава, — сказал голос. Тут я разобрал, что это действительно он — из-за характерного пришёптывания, как будто он лизнул сосок красивой женщины и, не успев вернуть язык в рот, начал произносить своё имя.

— Слышишь меня, старик? Тут какой-то дурдом, — сказал Слава. На секунду после его слов наступила полная тишина, потом снова началось кваканье и другие шумы. — Можешь представить, кто тут ко мне пришёл? Это...

Раздались помехи, потом что-то вроде стрёкота, как будто телефон попал в руки насекомого. Короткие гудки.

Я какое-то время смотрел в пустой экран телефона, а потом услышал возле себя шаги. Ко мне приближались две мужские фигуры с повязками дружинников.

Лица мужчин были потные и напряжённые, у одного длинные волосы, а черты как будто смазаны тряпкой — толком ни носа, ни губ, ни глаз, словно мираж из прошлого. Второй — с крючковатым кривым носом, со сводами надбровных дуг, покатым лбом — напротив, был чересчур реален, слишком выламывался в пространство из разумных границ, отведённых для одного стандартного человеческого лица.

Улица была широкой и совершенно пустой, и они шли прямо ко мне, и я замер, готовясь бежать или вцепиться одному из них в горло, но они обошли меня с двух сторон, будто совершая обманный манёвр.

Я прошёл ещё пару кварталов, уже особенно не спеша, приглядываясь, и оказался на пустыре, местоположения которого я не представлял даже отдалённо.

Вокруг была выжженная земля с редкими ржавыми гаражами, покрытыми таким густым слоем граффити, что не разобрать ни одного рисунка. На одном из гаражей росло дерево, прямо на крыше. На земле ни одного дерева не росло. Ещё были заборы, древние, еле стоящие, а вот колючая проволока на них была свежая, поблескивающая, но вся кривая и перекрученная, как почерк нервного человека.

Сперва я стоял и смотрел на бесконечную стену цвета выцветшего советского неба. В ней были бойницы, как в средневековой крепости эконом-класса, а венчала её всё та же проволока, хотя представить себе, что кто-то полезет на верх этой неприступной стены, было трудно.

Ко мне медленно подкатилась грязная иномарка с затемнёнными стёклами.

Открылась задняя дверь. Кто-то внутри терпеливо ждал, когда я подойду, впуская к себе холодный воздух. Может быть, великан? Нет, видно, что великан не очень-то расположен к общению. Я всё-таки подошёл.

На переднем сиденье был мужчина с большой, как будто разделенной на два полушария головой, с круглым высоким лбом с залысинами. Рыже-седая щетина покрывала лицо до глаз. Когда наши взгляды встретились, я заметил расширенные зрачки. Они заполняли собой почти всю радужку.

— Моя фамилия Путилов, — сказал мужчина. — Говорит что-нибудь? Садись.

Мне эта фамилия ничего не говорила. Я сказал, что слышу её в первый раз.

— Уверен, что в первый раз?

Он достал салфетку и отёр взмокший лоб, как будто была тридцатиградусная жара. Печка в машине едва работала.

— Не понимаю, куда ушла настоящая комедия, — заговорил он. — Я часто вспоминаю программу «Вокруг смеха» — Александр Иванов, Александр Ширвиндт, Михаил Державин, Ефим Шифрин, Григорий Горин, Лион Измайлов, Аркадий Арканов, Роман Карцев, Виктор Ильченко, Семён Альтов, Георгий Менглет, Анатолий Трушкин...

Он какое-то время перечислял имена. Он говорил быстро, барабаня пальцами по бардачку не в ритм с речью.

— Аркадий Инин, Виталий Песков, Рина Зелёная, — он достал другую салфетку. Стал вытирать шею. — А Ян Арлазоров! — вдруг спохватился он, как будто забыл самое важное. — Помнишь: «Мужик! Мужи-ик! Слышь, мужик!» Ха-ха-ха! Вот как он это делал? Но на фоне Райкина это, конечно, проигрывает. Помнишь ту миниатюру? Про студента, которого зовут Авас? Как тебя зовут? А он говорит: Авас. Меня Николай Степаныч. А вас? А тот ему снова — Авас. А тот ему — Николай Степанович! А вас? А тот ему отвечает...

— Авас, — вставил я.

Путилов захохотал и грохнул ладонью по бардачку, а тот открылся. И тут я вспомнил, где и когда видел этого человека с раздвоенной головой. Средневековая ярмарка. Этот Путилов показывал большой палец, одобряя нас с Майей. Но виду я постарался не подавать, интуитивно понимая, что чем за большего дурака сойду, тем лучше.

— Это хороший юмор, — уже серьёзней сказал Путилов. — Но главное, золотой период у нашего юмора ещё впереди. Будешь сухарики?

— Что?

— Сухарики, — повторил Путилов. Он неловко задвигался и наконец достал из складок футболки лиловый свёрток. Оттуда пахло чесноком. Путилов развернул его и, запустив внутрь пальцы, стал шуршать, шуршал долго, потом всыпал в рот горсть из сложенной лодочкой ладони. Часть просыпалась по щекам и шее, а он с задранной головой начал жадно жевать, и я не мог оторвать от него взгляда.

— Я когда тебя первый раз встретил, то сразу понял, — сказал Путилов, облизав пальцы. — Ты тот самый.

Я просто сидел, уставившись на него.

— Моя фамилия — Путилов, — напомнил он. — И я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

Путилов широко улыбнулся, показав рот, похожий на печку в хлебозаводе.

— Мы только что познакомились, а вы хотите, чтобы я для вас что-то сделал, — констатировал я. — Давайте я вам расскажу о себе. Прежде всего, сейчас 2017 год, а меня преследует, чтобы убить, группа рыцарей. Монахи-францисканцы вкололи мне...

— Да-да, моя работа — всё знать, вот я и знаю, и даже про твоего несчастного пса, которого... гильотинировали, — он перебил меня грубо, но к концу фразы его тон стал одновременно и издевательским, и чуть-чуть сочувственным.

— Напомню тебе одну историю. Как-то маленький Саша пришёл с бабушкой в парк и потерялся. Скатился с горки, возвращается, а бабушки уже нет. Это крошечный парк, но тебе он кажется таким огромным. И нигде нет бабушки. Помнишь этот ужасный-ужасный мир вокруг, в котором нельзя подержать её за руку?

В голове шелохнулись какие-то смутные тени, как люди во тьме, сделавшие шаг от стенки. Вспомнилась пустая скамья. Как я бежал к ней, хотя видел, что бабушки там уже нет. Как я кричал, громко и долго.

— Такой кошмар, да? Хочется от страха сорвать кожу с лица, — Путилов облизнул пересохшие губы. — Ну а потом что произошло, не помнишь?

Нужно было срочно выйти на улицу, и я дёрнул дверь, но она была заперта. Голова закружилась от жаркого чесночного дыхания.

— Ты побежал на трассу. Ты не видел тот грузовик. Знаешь, как бы ты выглядел, если б вы встретились? Но тут кое-что произошло. Ты помнишь, кто тебя спас? Помнишь своего ангела-хранителя?

— Вы не можете этого знать, — проговорил я.

Путилов посмотрел на меня как на чесночный сухарик.

— Не могу, конечно же, не могу... Или могу. Это без разницы. Значение имеет то, что ты так же, как и тогда, заблудился в полутора соснах, и в этот раз, как и тогда, появляется человек, который помогает тебе выбраться из этого лабиринта. Один маленький шажок мне навстречу, и все твои проблемы сразу же решены. Знаешь такое выражение, «по мановению волшебной палочки»?

Путилов не был похож на человека, который способен решить проблемы серьёзней, чем замена масла в автомобиле, и всё же другого выбора не оставалось. Выбора у меня вообще не было. Во всяком случае, на этом пустыре.

— Что нужно сделать?

Путилов стряхнул крошки с пальцев, огляделся по сторонам.

— Мне нужен один ящик. Сейчас я скажу тебе, как он выглядит. Видел ящики, в которых лежат фрукты на рынке? Вот этот точно такой. Только глухой и с крышкой. И на нём будет маленький рисунок. С одной стороны. Вот такой.

Путилов показал фотографию. Она была не очень хорошего качества. Обычный потёртый ящик, на нём — какая-то клякса в круге. Не очень понятно, что там было нарисовано. Похоже на солнце в изображении авангардиста. Путилов поспешно вырвал фотографию из моих пальцев.

— И где мне его взять? Сходить на рынок?

— Для начала, не смей никуда уезжать. А то мы не сможем гарантировать твою безопасность. А ящик — в какой-то момент тебе просто нужно будет его забрать. И всё. И окажешься у бабули под платьем. У бабули под платьем всё хорошо.

— А Майя?

— И Майя. И сразу увидишь Майю, — сказал Путилов после маленькой паузы. Эта маленькая пауза ужасно мне не понравилась.

— А что внутри?

— Деревянный ящик, — холодно повторил Путилов. — Находишь — и сразу отдаёшь мне.

Дверь машины раскрылась.

— И вот ещё. Сейчас ты поедешь домой. Ты понял?

— Понял.

— Знаешь, как говорят людям, которые любят попутешествовать?

— От своих бесов не убежишь?

— Ха-ха, как это ты догадался? — Путилов сунул сухариков в рот. — Это точно. От своих бесов не убежишь. Так что сиди вместе с ними дома.

Я уже вышел и хлопнул дверью, но всё равно слышал хруст сухариками. Машина покатилась в глубь гаражей, давя сухие листья.

На парапете сидел парень в спортивном костюме и пил пиво из банки. Вернее, просто держал банку в руке. Он походил на часть обстановки, на ржавую корягу, которая эволюционировала.

Дождавшись, когда мы встретимся взглядами, он указал рукой во двор между двумя низенькими, будто склонившимися друг к другу, как глуховатые старички, домами.

— До автобусной остановки 500 метров, — сказал он.

Я кивнул и сказал «спасибо» и подумал о том, что, наверно, буду вежливым до последней секунды жизни.

* * *

Феликс позвонил среди ночи, когда я лежал в ванной и глядел на неподвижное небо в квадрате окна. Я не спал, спать не хотелось, во сне опять будет болотистый лес, где мне с каждым разом всё неуютнее. Настойка медленно тянулась пополам с «Байкалом». Я лежал послушно, не шевелясь, вместе со всеми своими демонами.

Обдумывал новую миниатюру. В последнее время меня часто охватывали воспоминания из детства. Моменты, определившие жизнь.

Я смотрел на своё беззащитное белое тело в воде, вспоминал, что бывшая называла меня за это тело «тюленчиком», и хотя я не толстый и даже не в теле, всё время оправдывался. Смотрел, как качаются волоски на сосках, как водоросли. Вёл учет синяков и ссадин: ярко-жёлтые на руках — от падения, свежий синяк на плече — от соседа, тёмный синяк обручем на ноге — из сновидения с мёртвой женщиной, у которой свисала кожа. Гладил каждый из них, гладил пигментные пятнышки, гладил пушок волос, несмело тянувшийся к паху.

Где-то на глубине роились мысли о гибели, о том, откуда тот человек с сухариками был так хорошо осведомлён о моей биографии, в каких отношениях он с реконструкторами, и особенно — как это связано с Майей. Эти мысли неизбежно сплетались с гибельными, окрашивались в сплошной чёрный цвет. Я представлял незаточенные мечи, которые не в состоянии лишить меня жизни быстро, они будут долго мучить, прежде чем доставят серьёзный ущерб. Нужны часы, чтобы отрубить таким мечом голову. Но рыцарей это точно не остановит, у этих рыцарей времени хоть отбавляй. Потом вспомнил нарисованную пилу. Кривая и набросанная схематически, она выглядела страшнее, чем если бы это была фотография с запёкшейся кровью на зубцах.

Чтобы отвлечься, я пытался перенестись в прошлое, хотя бы на месяц назад, когда мир ещё не был сплошным дьявольским карнавалом. Пока Майя со своей средневековой ярмаркой не ввалилась в него, чтобы уничтожить до основания.

Внезапно я вспомнил случай из школы. Предновогодний бесснежный день, я стоял у продуктового магазина. Приличный немолодой мужчина с белым лицом и в белом шарфе, который зовётся «кашне», подошёл ко мне и попросил взаймы денег. У меня было в кармане пятьдесят или сто рублей, я твердо помнил, что была одна бумажка. Он представился врачом из районной поликлиники и сказал, что на днях у него умерла мать. Мать не оставила на врача квартиру, и теперь его выгоняли на улицу. Он углубился в подробности жизни, было понятно, что это не попрошайка. Но я ему ничего не дал. А через месяц встретил его, совсем оборванного, в компании местных бомжей. И тогда он посмотрел на меня как больной пёс, которого пинками выгнали на дорогу. Больше я врача не встречал, но навсегда запомнил пёсьи глаза и кашне, навсегда утратившее белый цвет. Думать, что я изменил бы судьбу несчастного доктора своей бумажкой, было явной глупостью, и всё же сейчас, в кризисный момент жизни, я вспомнил именно этот случай, и именно он отягчал сердце.

Тогда и позвонил Феликс. Я резко схватил телефон.

— Феликс, зачем ты опять звонишь, когда можно писать? Это страшно бесит.

Раздался глубокий вздох.

— Нет, я не могу... Это слишком.

— В чём дело?

Голос Феликса был строже обыкновенного, он не сказал «шаломки», не назвал меня малышом. Так. Сейчас он меня уволит. Это должно было случиться давно. Просто он слишком добренький, я продержался за счёт его доброты лишний год. Но Феликс, ещё раз вздохнув, сообщил, что Слава Коваль умер.

— У него сердце остановилось, — сказал Феликс.

Я пару секунд молчал. Потом спросил, из-за чего это случилось.

— Просто... Он веселился много, очень веселиться любил. Ты же знаешь сам. Чего непонятного?

Я поставил Феликса на громкую связь, повязал полотенце на бёдрах, сел на стул. За окном вдруг стало светло, зажглись фонари и взошла луна, весь двор стал просвечиваться как под рентгеновским излучением. Мимо мусорки шёл огромный кот. Остановился, посмотрел на бачки, двинулся дальше.

— Ему же не было тридцати?

— Славочка... — я понял, что Феликс сейчас заплачет. А я не почувствовал ничего, только чрезмерную вялость. И руки почему-то слегка затряслись. Может, от холода. Поверить в смерть Славы было нельзя. Как и во всё, что произошло за последнее время.

Я не стал продолжать разговор, только узнал, когда его хоронят. Сходил за настойкой, выпил четверть стакана залпом, налил ещё, смешал с «Байкалом» один к одному, вернулся в ванную. Сердце билось как загнанное, хотя я не давал ему нагрузки уже много часов, потемнело в глазах, я сам не заметил, как погрузил голову в воду, вынырнул, выплюнул струю коктейля. Провёл рукой. Долго смотрел, как по воде растекается коричневатая клякса.

* * *

Родственники Славы не захотели его отпевать, а кремировать тело повезли в похоронный дом Абрамова. Он был недалеко от Москвы, спрятан от магистральной дороги, маленький неприметный куб, в котором неясно как должна была уместиться вся похоронная индустрия.

Абрамов встретил нас в белом сияющем пиджаке, так необыкновенно ему не шедшем. Он постарался обнять всех, кто был к этому расположен, в том числе и меня, и я понял, какие у него нежные, умиротворяющие объятия, и запах парфюма ударил в нос. От этих объятий стало немного легче, и я чуть было не улыбнулся, заходя в безликое светлое помещение, очень похожее на фойе скромного бизнес-центра.

Родители, а точнее мама и какой-то низенький азиатский мужчина с медной лысиной и очень кривыми ногами, наверно, отчим Славы, не выглядели удручёнными. Мать только повторяла одно: «Мы знали, что он умрёт рано. Мы это хорошо знали», — как будто оправдываясь за свой спокойный вид. Она удивительно походила на Славу — те же наглые желтовато-карие глаза, вздёрнутый нос и губы, да совершенно всё, и даже точечки после тяжело перенесённой оспы на румяных щеках.

Пришли проститься совсем ещё девочки, судя по виду, из старших классов. Все как одна в чёрных узких джинсах, и я невольно поглядывал на их плоские попы время от времени.

Для мамы и азиатского отчима, получается, он давно отчасти умер, а вот остальные, судя по виду, совершенно не верили, что такой жовиальный, весёлый, яростный человек мог оказаться мёртвым. Я вспомнил, как видел Славу в последний раз, — в поту, полуголого, с болтом в зубах, горячо поносившим «Икею». Такой человек не мог не жить вечно. Наверно, поэтому траура не наблюдалось, люди как будто пришли на неинтересную экскурсию. Может, дело было ещё в обстановке, совершенно не траурной, а какой-то тренинговой. Никто не смотрел на обыкновенный гроб, стоявший у стенки.

Женщина в красной блузе громким и ровном голосом объяснила, что смерть Славы — это большая потеря, и что память о нём будет жить. Она предложила почтить Славу минутой молчания. В процессе молчания один человек из толпы громко дышал. И тут мать начала тихонько плакать, прижавшись к плечу азиатского мужчины.

Я смотрел на изящную урну с фазанами, в которой будет храниться прах. Фазан — очень подходящая птица для Славы. Абрамов подошёл к выбору урны со смыслом и уж наверно не без иронии. Сам он тихонько стоял в стороне и поглядывал на прощавшихся. Руки его машинально перекладывали листы А4 в папке. Было понятно, что Абрамов думает, кому предложить прижизненный договор. Гроб втолкнули на ленту, напоминавшую конвейер в аэропорту, и он уехал за изящные пурпурные шторки.

Поминки прошли в квартире Славы. Было много бутылок вина, купленных по акции «две плюс одна», символическая бутылка водки и монолитный кусок столичного салата с горкой майонеза на нём, и всё другое, что полагается, но я не ел и не пил, а только смотрел на Славину маму, поражённый совершенно идиотской, но не отпускавшей меня догадкой — Слава не умер, а загримировался в женщину пятидесяти лет, чтобы посмотреть на свои поминки. Мама не говорила почти ничего, только торопливо глядела по сторонам блестящими сухими глазами, а азиатский мужчина ни на секунду не отпускал её талию. За весь вечер он почти ничего не сказал, только один раз проскрипел фразу, слишком сложную для его облика, и произнесённую без акцента: «Мы не можем жить так, как живём, но если пытаемся что-нибудь изменить, умираем». Восточные мудрости.

Феликс был одет в джинсовую рубашку. Он много и хорошо говорил, подливал вино тем, кто почти не пил, отнимал бокалы у тех, кто начинал набираться. Две девочки было затеяли между собой тихую ссору из-за того, кто был музой Славы, и Феликс очень умело и ласково изолировал их от общества.

Я подумал, что навыки антрепренёра здорово помогают в жизни, и сел на освободившийся после одной из девушек стул, шаткий и маленький, как раз на нём я сидел, когда видел Славу в последний раз. Посмотрел на стену с плакатами. Казалось, они постарели на десять лет. Висели так, будто вот-вот свалятся. Одного плаката недоставало — проглядывала ободранная стена. Когда я понял, какого, то сразу забыл про странное сходство Славы с его матерью.

Феликс стоял с открытой бутылкой белого, выгадывая, кому стоит ещё подлить, но, похоже, склонялся к тому, что никому не стóит. Я подошёл к нему совсем близко и прошептал:

— Ты ничего не убирал из комнаты?

— Прости, не расслышал, — Феликс обратился ко мне рассеянно, но в глазах его проскользнуло смутное подозрение. Чтобы он не подумал, что я обвиняю его в воровстве, поспешил сказать:

— У него на стене висел один плакат, а теперь его нет. Я просто хотел узнать, может, он кому-то понадобился.

— Никто ничего не брал. Разве что его мама. Его мама могла что-нибудь взять.

В это время мама Славы взглянула на нас так пристально, как будто услышала, о чём мы шептались в другом конце комнаты. У неё был беспокойный взгляд.

— И она не жаловалась, что что-нибудь пропадало?

— Можешь спросить у неё. Но лучше чуть-чуть попозже.

— Ты знаешь, что это был за плакат?

Феликс помотал головой так, как машут обычно дети, горячо отказываясь от чего-нибудь.

— Ты слышал о пророке Евгении?

— Нет, дорогой, я не смотрю «Битву экстрасенсов».

— Ты никогда о нём не слышал?

— Никогда. Давай про экстрасенсов попозже поговорим, пожалуйста. Я хочу сказать, не на поминках.

В конце поминок пришла пьяная Ольга. Она принялась обнимать мать, потом схватилась за урну с фазанами и прижала к груди, потом вышла на кухню курить свои длинные декадентские сигареты и там разрыдалась, распугав девочек-школьниц, не смевших даже шептаться.

Я на всякий случай проверил стену, вдруг плакат просто упал, подвинул кресло, потом нагнулся и посмотрел под ним — нет, плаката нигде не было. Уже спускаясь, я вспомнил про звонок от Славы. Было бы просто идиотизмом считать, что всё это никак не связано.

Выйдя из подъезда, я оглянулся назад, на окна. Уже стемнело, и на кухне у Славы зажёгся свет. Я немного постоял, глядя, как в окне сменяются тени. А потом пошёл, попутно набирая в поисковике то, что должен был выяснить уже очень давно, — кто такой этот пророк Евгений.

* * *

Гугл выдал по запросу сотню страниц, одна другой заманчивей — «Евгений и его мнимые чудеса», «Пророк из адского чрева», «Евгений Ширко, пророк, капитан милиции», «Сатанисты с нашего двора» и, наконец, «Тайный хозяин мира живёт на заводе-призраке». Но когда я пытался открыть страницы, оказывалось, что почти все они были удалены или не имели ничего общего с анонсами. Я так и не смог найти ни одной настоящей страницы о нём, ни одного полумёртвого паблика, ни одного видео на ютубе. Всё было вычищено, но не аккуратно, а с корнями, зацепками, от которых, правда, не было никакого толка.

Наконец я нашёл упоминание о большом материале, опубликованном в газете «Совершенно секретно» в 99-м году. До рассвета оставалась всего пара часов, и я решил, что не буду ложиться спать, а сразу поеду искать её в библиотеке.

Время тянулось так долго, что я многократно отжался, потом принял душ и сразу за тем — ванну, посмотрел отрывки из выступлений любимых английских комиков и наконец, когда пора было ехать, задремал, но всё-таки взял себя в руки.

Я сразу же пожалел, что долго не был в Историчке — в библиотеке осталось всё то, за что я её так любил. Сонные студентки в коротких юбках со стопками пыльных советских книг и старые помешавшиеся мужчины, некоторые из которых наводили китчевый лоск — носили яркие пиджаки и повязывали шёлковые платки на шею, а другие совсем опустились и потускнели, как старые зеркала, и просто ходили по этажам, неся за собой тяжёлую вонь и бормоча ругательства. Собираясь по двое и трое, они рассказывали друг другу что-то завораживающе безумное, например, как кусты малины управляют людьми, и как кто-то из этих китчевых стариков писал президентскую речь Обаме.

Я закопался в зале периодики, долго не мог разобраться с навигацией, а у консультантки стеснялся спросить — уж очень она была рыжая и весёленькая. Наконец нашёл нужный ящичек, и нужный выпуск оказался в наличии, и через пятнадцать минут мне принесли подшивку.

Логотип газеты пробудил ностальгию — бабушка выписывала «Совершенно секретно» много лет, отец читал её регулярно. Хотя он и был внешне рациональный человек, в свободное время почему-то читал только про НЛО и всё непознанное.

Руки снова стали дрожать, и я чудом не изорвал ветхие страницы, пока не наткнулся на нужный номер с чёрной дырой на обложке. В анонсе номера какой-то дегенерат закрасил замазкой самый нижний пункт. Я только начал листать, а в глаза уже бросилось, что этот номер был тоньше других — в нём не хватало двух разворотов посередине. 15-я страница сразу переходила на 21-ю с кроссвордами и анекдотами, которые я всё же прочёл из любопытства.

Вот бы затребовать список людей, заказывавших эту подшивку, поехать в другие библиотеки, может, в саму редакцию, она ведь ещё существует. На меня напал азарт частного детектива, тем более что это расследование касалось меня, и только я почти победил страх перед незнакомцами, чтобы подойти к смешливой рыженькой консультантке, как вспомнил, что подшивка была у бабушки. Она ничего не выкидывала, вплоть до втулок от туалетной бумаги и порванных продуктовых пакетов, а значит, номер за 99-й год был у неё в шкафу. Я даже чуть-чуть расстроился, что всё разрешилось легко. Встал и пошёл, и даже не заглянул в столовую, по которой так тосковал, что иногда видел её во сне.

* * *

Бабушка сидела в сквере с книжкой, которую не читала. Она изучала кусты. Посидели вместе, смотря, как ветер шевелит ветви, как группа дошкольников организованно роет в песочнице, как голубь ходит кругами вокруг скамьи.

Прогулка до дома была мучительной. Бабушка заговаривала со всеми прохожими, цепляясь к ним с совершенно невыносимыми, за гранью человеческого терпения вопросами. «Ну что, гуляете?», — спросила она немолодую худую женщину, толкавшую перед собой коляску. Женщина, смерив не бабушку, а меня строгим взглядом, кивнула, наполнив этот кивок до краёв отравой. «Ну что, играете?», — спрашивала она у пинавших мячик детей. «Ну что, в магазин пошли?», — интересовалась она у ровесниц, шедших с пустыми авоськами. При приближении людей у неё всегда появлялось такое выражение, блаженно-заворожённое, и даже стекленели глаза, и мне хотелось броситься зажимать ей руками рот, но кажется, даже это её бы не остановило, и она спрашивала снова и снова, чтобы услышать раздражённое, обиженное, усталое, но почему-то такое нужное ей «угу».

Наконец мы оказались внутри. Я замёрз от медленного движения и холодного тела бабушки, опиравшегося на меня при ходьбе, поэтому на ходу выпил рюмку целебной настойки и побежал к шкафам с газетами. Макулатура лежала жёлтыми кирпичами, перевязанными, как торт, изящным узлом. «Совершенно секретно» была на глубине, и, в отличие от библиотеки, здесь в сортировке не было никакого порядка. Даже внутри номеров его не было — листы были растасканы, перепутаны друг с другом. В основном это были не целые газеты, а сплошные чудовища Франкенштейна, слепленные из двух-трёх-четырёх номеров.

С трудом вытянув из тесного шкафа сразу два короба, я услышал тихое звяканье. Литровая банка. Достал и взглянул на свет. Внутри была сухая чёрная масса. Свернул крышку, принюхался — слабо пахло землёй. Наверно, какая-нибудь засохшая целебная грязь или даже земля с нашей дачи, которая давно сгорела дотла, а участок продали за копейки. На бабушку с её ностальгией, с годами принявшей патологические черты, это было очень похоже. Вдруг показалось, что бабушка стоит за моей спиной, и я резко оглянулся. За запертой дверью послышался звук спускаемого бачка.

Нужно было вернуться к поискам.

Я заранее устал и вспотел от предстоящей работы, но нашёл статью о пророке Евгении в первые пять минут. В глаза бросилась смазанная фотография уже хорошо знакомого мне человека в милицейской форме со спутавшейся бородой. Только в этот раз он позировал сидя и смотрел в объектив. У него были жестокие глаза неизвестно какого цвета. Я разволновался и стал ходить по комнате, никак не находя себе места. Время от времени поглядывал на страницы, разложенные на дубовом столе, но не получалось заставить себя сесть. Вздыхал, отжимался, глядел в окно. Стол пах непривычно, как будто его протерли автомобильным маслом. Наконец уселся за чтение.

«Заброшенный завод для изготовления деревообрабатывающих станков «Фрезер» с давних пор пользуется у местных жителей дурной славой. Здесь, как рассказывают, чуть ли не каждую ночь происходят такие вещи, что волосы дыбом встают — со стороны здания, которое уже десяток лет дожидается сноса, начинают раздаваться дикие вопли, как будто кого-то режут заживо. Зажигаются зелёные огоньки, начинается пение, напоминающее церковный хор. Местные говорят, что от этого пения кровь леденеет в жилах, потому что поют вовсе не человеческие голоса.

Местные говорить о «Фрезере» не любят, а после девяти вечера в его окрестностях прекращается всякая жизнь. Все фонари у дороги разбиты, и дорогу освещает только киоск шаурмы. Продавец, молодой, рано поседевший восточный парень широко улыбается, когда я с фотографом подхожу к нему. Но узнав, что мы пришли не за шаурмой, а за ценными сведениями о заводе, парень объявляет киоск закрытым, а наш разговор оконченным. «Ничего не видел, ничего не слышал», — говорит кавказец. Улыбка пропала с его лица без следа.

«Слухи нехорошие ходят об этой шаурме, — говорит местный экскурсовод Михаил. Это ещё молодой полноватый мужчина в панаме, время от времени налезающей ему на глаза. — Якобы мясо им поставляют с завода. И чаще всего — человеческое».

Михаил время от времени водит экскурсии на завод — в строго дневное время. Несколько попыток попасть туда ночью закончились плачевно. Две группы любопытных туристов пропали бесследно, ещё одного мужчину, пробравшегося на завод в одиночку с охотничьим ружьём, нашли со свёрнутой шеей.

В 1928 году болото, в котором утопала часть бывших дворянских владений (от них сохранилась только усадьба Гагариных, вход на которую воспрещён), давно высушили, и на его месте построили «Ордена красного знамени завод Фрезер». Дела у завода никогда не шли хорошо — то закрывался, то открывался опять, несколько раз на его месте хотели устроить свалку экспериментальных отходов. До перестройки он был на грани закрытия и наконец окончательно закрылся в 89-м году. На протяжении всего существования завода вокруг него ходили странные, а порой просто леденящие душу истории. Рабочие жаловались, что слышали стуки из-под земли, как будто кто-то огромный требовал выпустить его на волю. А однажды задержавшийся после смены...»

Здесь публикация обрывалась — одного разворота не доставало, и на следующей странице была только пара столбцов с окончанием статьи.

«...Евгений — это их гуру, их повелитель. Потому что он обладает знанием. И все это понимают.

— То есть, если он скажет им броситься в окно...

Михаил досадливо морщится.

— Не в том дело. А дело в этом месте, понимаете? В этой земле.

— А вы сами во всё это верите?

— Я верю, что есть другие миры.

Я копаюсь в карманах куртки в поисках сигарет и вспоминаю, что экскурсовод Михаил так и не вернул мне мою зажигалку «Зиппо». Но когда я поднял глаза, никого рядом не было, я стоял один на пустой трассе. Вот и не верь после этого в другие миры.

— Вся религиозность, воспитывавшаяся в русском человеке столетиями, была уничтожена за 70 лет большевистского правления, — говорит кандидат социологических наук Николай Долгов. — У людей сознание магическое, поэтому рабочие завода готовы были поверить в любую чушь. Любые, самые дикие верования приживаются на такой благодатной почве. Конечно, они могут верить в то, что на заброшенном советском заводе вызывают хвостатого чёрта, что есть пророк Евгений, который благодаря уникальным способностям способен выходить с ним на контакт. Что чёрный рыцарь на чёрном коне выезжает ночью с территории завода, чтобы похитить очередного младенца из люльки для своих бесовских ритуалов.

Советские люди настолько внушаемы, что их можно убедить добровольно отдать ребёнка или, во всяком случае, домашнего питомца — например, кошку — в жертву богу Молоху, чтобы им выплатили долги по зарплате. К сожалению, такое не лечится».

Из этой заметки, оборванной в середине, трудно было что-то понять, но очевидно, что половину выдумал сам журналист — по крайней мере этот юмористический финал с упёртой зажигалкой. Но вот чёрный рыцарь, упоминавшийся в статье, меня серьёзно обеспокоил. Хотя, может, это был просто пример. Случайно подвернувшийся образ, обычное совпадение?

В это время опять зазвонил телефон. Опять Феликс. Я подумал: «Кто умер на этот раз?»

* * *

Я проехал несколько станций в подземке, полистал газету «Метро», которую мне вручил дед с красивой седой гривой и спокойными грифельными глазами, не разобрал ни единого слова, упал на пассажира, стоявшего передо мной, когда вагон немного качнуло, и даже не извинился.

Поднявшись наверх, почти сразу заметил мужчину, который пил водку из горла. Он стоял в окне первого этажа без занавесок. Расстёгнутая рубашка, клетчатые трусы. Страшно представить, какие бесы за ним гоняются, если ему нужно отбиваться от них уже с утра такой артиллерией.

Ветер сдувал последние листья с деревьев, дома казались разбухшими, деревья костлявыми, всё таило угрозу, было готово вот-вот броситься на меня: ребёнок — выпрыгнуть из коляски и укусить в шею, такса — сорваться с поводка, курьер на велосипеде — съехать с дорожки и понестись за мной. Из бледной и мелкой Яузы, чудилось, сейчас вылезет что-то живое, чёрное, скользкое.

Встретившись с Феликсом, мы взяли водки и сока и пошли через запутанные трамвайные пути к парку у метро Сокольники. Как только мы свернули с дороги, Феликс достал самокрутку и мгновенно прикурил, несмотря на настойчивый ветер со всех сторон. Он даже не прикрылся рукой, так хорошо ему повиновался огонёк простой зажигалки. Затянувшись, Феликс улыбнулся, показав маленькие прогалины между зубов. За последние дни он опух и стал походить на доброе мультипликационное животное.

Днём на центральной аллее парка было очень много людей, несмотря на плохую ветреную погоду. Коляски и парочки.

— Где будем пить? — спросил Феликс. Мы обошли несколько раз площадку, на которой дети и взрослые играли во что-то среднее между футболом и баскетболом, потом углубились в лесную часть. Я искал место, с которого можно обозревать все тропинки разом, но Феликс так разворчался, что пришлось сделать привал на ближайшем дырявом пне вдали от дороги.

— Ты что-нибудь знаешь про тоталитарные секты? — спросил я.

— Ммм, — издав этот звук, Феликс разложил на пне водку, пластиковые стаканчики и вишнёвый сок. Он намешал коктейль 50 на 50, и мы залпом выпили.

— Я не хочу говорить сразу «нет», — с осторожностью начал Феликс, — но это, по-моему, не самая лучшая идея для стендапа. Сейчас не 90-е. Да и тогда это было не смешно. Люди выбрасывались из окон из-за этой херни. Там нет ничего смешного.

— А про современные?

— Кажется, их всех разогнали. Но, наверно, где-то под землёй сидит кучка несчастных женщин. Переписали квартиры на своего вождя и ждут апокалипсиса.

— У меня есть одна версия, — сказал я. — Все эти реконструкторы, которые мне угрожали. Они — секта. Днём они тренируются на стадионе, маршируют, дерутся и всё такое, а по ночам собираются на заброшенном заводе и устраивают всякие ритуалы. Все эти рыцарские приблуды — просто прикрытие для какого-то сатанизма. Я всё про них прочитал.

— Ага, продолжай, продолжай.

Феликс бросил косяк в листву, помахал перед собой рукой, чтобы развеять запах, и через секунду по одной из тропинок не спеша прошёл ппсник. У ппсника в руках был завёрнутый в бумагу хот-дог. Он посмотрел на нас долгим равнодушным взглядом и скрылся среди деревьев. Феликс огляделся в поисках косяка.

— Значит, какие-то ритуалы? Хочешь шаурмы?

— Что?

— У фонтана делают обалденную шаурму. В таком оранжевом лаваше. Хочу, чтобы ты попробовал.

— Их действия скоординированы. Всем управляет мужик по кличке пророк Евгений. По ходу они реально считают его каким-то пророком и ему поклоняются. И суть в том, что он натравил своих сектантов на меня. И всё из-за того выступления. Наверно, он не особо в интернет-теме, но кто-то показал ему ролик со мной, и он слишком остро отреагировал.

— Пророк, завод, стадион... Ты ничего толком не сказал, а я уже запутался, — проговорил Феликс. Его щёки уже побурели от водки.

— И с этой сектой связана Майя, только я не разобрался, как именно. Скорее всего, она подчиняется приказам Евгения. Это он промыл ей мозги и запретил ей со мной видеться. Сам понимаешь — наркотики там, всякие практики, люди попадают в капкан и теряют волю. Нужно её забрать.

Вдруг влезла наглая, занесённая, видимо, целебным ветром тропы здоровья мысль о том, что нужно найти этого пророка Евгения и убедить его: я хороший комик, я могу пошутить и так, чтобы обывателю сделалось хорошо, просто считаю это ниже достоинства, — но ради Евгения сделаю исключение, очарую его, и он выпустит из своих лап Майю.

— Майя... Я сразу подумал, что она из какой-то секты! Да, она из таких. Но у тебя не было ничего про сатанистов. Ты же шутил про реставраторов.

— Реконструкторов. Они приняли это на свой счёт. И теперь чего-то хотят от меня. Возможно, убить. Но это ещё не точно. Они вкололи мне что-то в ногу, я до сих пор не знаю, что. Напали возле мусорки один раз. А потом...

Я со вздохом помял в руках пластик. Феликс быстро достал из рюкзака бутылку и наполнил стаканчики.

— В общем, если я правильно понимаю расклад, есть эта секта сатанистов, которым неизвестно что надо. И есть люди, которые хотят их прижать. Может быть, они работают на государство. На ФСБ. Сейчас все секты под колпаком.

— Под каким колпаком?

Феликс то ли совсем отупел от травы, то ли издевался. Но мне было наплевать.

— Там какая-то тайна, я пока не могу понять. И ещё мне кажется, Слава был с этим связан. Помнишь, я говорил про плакат на его стене?

Феликс поворошил рукой в волосах и вдруг уставился на меня беспомощными розовыми глазами.

— Я не могу этого слушать. Просто я не могу! Я отношусь к тебе очень нежно, правда, но это ядерный бред. Мусорки, секта рыцарей-реставраторов-сатанистов и эфэсбэшники, и ты между ними — такая прокладка? Очень правдоподобно! Но Славу в это не впутывай, пожалуйста.

Его плечи опустились, стал виден хребет под курткой. Интересно, что бы случилось, если бы я выдвинул версию, что Слава жив и пришёл на свои поминки переодетым в маму.

— Без него всё рассыпается, — сказал Феликс. — Клуб рассыпается. Один умер, а второй сошел с ума.

— Кто?

Феликс взглянул на меня.

— У тебя такие мешки под глазами, что их можно взвесить отдельно от лица. И ещё этот запах. Не очень приятный, знаешь.

Я снова вспомнил странную сцену в квартире Славы, его маму, которая была так похожа на него, и как я ждал, что она мне подмигнёт или даст другой знак, который удостоверил бы, что всё в порядке. Сделалось по-настоящему жутко. Я собирался дальше раскладывать перед Феликсом свою конспирологию, но теперь уже не был уверен, что в самом деле видел плакат, и что мама Славы была копией Славы, и что Путилов со своим ящиком вообще существовал, и великан в плаще, и даже Майя, и клуб, в котором я выступал — и только сны о прогулках в лесу были настоящие.

Возникло такое чувство, как будто впервые лёг на водный матрас, и нельзя опереться ни на один клочок материи, и, возможно, если бы Феликс сказал, что всё это время мы пили не водку, а простую воду, что-то внутри меня бы охотно отозвалось и поверило бы в эту очевидную нелепицу, и я бы даже сразу протрезвел. А может, если я сейчас возьму с земли вот этот мокрый булыжник и размозжу сначала Феликсу, а потом и себе голову, то это будет тоже во сне или ещё как-нибудь?

— Смотри, вон там не твои клиенты? — Феликс привстал и ткнул пальцем в сторону круглой беседки с липким красно-коричневым куполом. — Сатанисты. Ряженые.

В беседке сидел бледный юноша с вороньими волосами, и волосы его свисали на стол, как тряпки. Казалось, он плакал, а может, просто сильно устал. Над ним возвышалась девушка в костюме Мальвины и гладила по плечу, утешая. Какое-то время они были вдвоём, но потом в беседку вошла девушка в костюме феи с прозрачными крыльями за спиной, как у крупного насекомого, и они стали гладить юношу вместе. На наших глазах вокруг него образовалась толпа сказочных персонажей — лепреконы, эльфы и карлицы, они заняли все места в беседке вокруг парня, а тот так и не поднял головы.

— Ты это видишь? — спросил Феликс. Он достал телефон, чтобы сфотографировать, но тут фея повернулась и посмотрела прямо на нас жёлтыми большими глазами. Феликс убрал телефон. Мы встали с пня и медленно двинулись по тропинке.

— Чего только не бывает, — сказал Феликс.

Мы прошли мимо пустующих турников, окрашенных в пастельные успокоительные тона, совершенно не мотивировавшие к тренировке, по тропе здоровья, недавно засыпанной гравием, — в ней были видны дырки от палок для скандинавской ходьбы, как крошечные норы, — мимо шахматного клуба, пустовавшего, грязного, но с игравшей из динамика лёгкой советской музыкой. Мы повернули, и я заметил, что за одним столом всё же кто-то играл. Пожилая женщина и ребёнок. У ребёнка был недовольный, сконфуженный вид, а вот женщина заносчиво улыбалась. Из-под берета у неё торчал клок волос, розовый, как сладкая вата.

Мы вернулись на основной просек и заметили, что за нами кто-то бежит. Я не сразу поверил глазам, но это был мужчина в костюме Бэтмена. В руках он держал пистолет, который наставил на Феликса и издал ртом звук «пш-пш». Феликс шутливо схватился за сердце и сделал вид, что падает. Бэтмен помахал нам пистолетом и побежал дальше. Девушка в костюме женщины-кошки обогнала его. У неё был очень округлый красивый зад, удалявшийся медленно. Она взглянула на нас из-под маленькой кошачьей маски. Вслед за ними из-за угла появилась толпа других персонажей. Пара из доктора-паталогоанатома с огромным скальпелем и мертвеца, волочившего за собой кишечник. За ними — мужчина в костюме голема, человек с птичьей маской чумного доктора. Совсем ещё девочки в красных костюмах чертей. Им было лет по 14, над приспущенными чулками сияли бледные тонкие ляжки. Одна из них задержалась возле меня и, протянув руку, вручила конверт. На конверте было изображено маленькое сердечко с надписью «сатанинка». Я медленно отступил с дорожки, не глядя бросил конверт мимо урны, он полетел в траву.

— Сегодня Хэллоуин, братья, пейте за Хэллоуин! — прокричал нам мертвец, спотыкаясь о собственные кишки.

— Осторожней, — заметил ему Феликс, поднимая бутылку.

— Действительно, конец октября, Хэллоуин, — сказал я. Мы постояли ещё немного, наблюдая, как сменяются персонажи на тропе здоровья.

Незаметно наступил вечер. Листья всё падали, бесконечные осенние листья, и все почему-то пятнистые, леопардовые. Мы с Феликсом неторопливо брели к метро.

— Вот это денёк, — сказал Феликс, держа меня под руку. — Я как будто посмотрел на мир твоими глазами, старик. И смешно, и страшно.

Феликс достал бутылку из моего рюкзака и сделал глоток из горла. Парк был полностью погружён во тьму. В этой темноте на скамейке кто-то ворчал и шевелился. Медленно вился из урны дым. Голые ветви деревьев переплетались друг с другом, будто скрещивая клинки.

— Не то чтобы я поверил в заговор сатанистов и всё прочее, — добавил он. — Но хотя бы ясно, откуда оно берётся. Это просто твоя жизнь, твоё кино. У меня вот очень скучный артхаус про барыгу, которому не везёт. А у тебя экранизация циркового спектакля.

Обогнав меня, Феликс посмотрел мне в лицо. Глаза его были пьяноватыми и строгими.

— Но ты не должен играть в это по-серьёзке. А то быстро отъедешь!

— Что значит по-серьёзке?

— Не зацикливайся на этом на всём. Давай водки попьём.

Я не хотел, но один глоток сделал. Это было невыносимо. Как будто пил подожжённый бензин. Сплюнул на землю.

— Всё дело в Майе, — продолжил Феликс. — Помнишь, «её руки — цепи, её... что-то там — клетка». Откуда это?

— Не помню.

— В общем, ты просто выбрал не ту. Тебе нужна девушка поспокойнее. Без этой античной драмы на ровном месте. Ты не готов, ты такой впечатлительный, извини меня, дорогой, но ты просто трус. Не для тебя такое напряжение.

Я глядел не отрываясь на беспокойное и заботливое, как у моей бабушки, лицо Феликса. Наверно, если б Майя меня так быстро не бросила, через месяц мне бы уже всё наскучило — и её трагические глаза, и её идиотические поступки. Жаль, что теперь это уже никак не проверишь. Но я же люблю то, что нельзя. Я и стендапом занимаюсь поэтому — это же не моё. Я боюсь сцены, я не смешной, я всё это ненавижу! Уже давно надо было уйти, не терять так нелепо время. Это Феликс во всём виноват. Он слишком мягкий, не может сказать напрямик. И вот мы уже годами друг друга напрасно мучаем.

Наконец выбрались из парка на свет. Жёлтые и белые фонари раздражали назойливым точечным светом.

— Может, отполируем пивком?

— Пивком? — Я не любил пива. Но домой возвращаться ещё не хотелось — дома и возле него меня могло ждать всё что угодно, мир уже давно распадался, как сшитый после страшной аварии труп. Я уже привык к этому состоянию, но всё же хотелось ещё хоть немного побыть в положении из старого мира — простая прогулка с приятелем Феликсом. Вдруг он наклонился ко мне. Наши лица оказались друг напротив друга, и его губы чуть приоткрылись.

— Да, пивком, — почти прошептал он. — Возьмём пива с сухариками.

— С сухариками?

— Да, — Феликс облизнулся, и стали видны его клыки, которые были заметно желтее остальных зубов. — Это очень вкусно.

— Мне пора, — я тронул Феликса за плечо и пошёл быстрым шагом к дому. Феликс хотел было меня догнать, но так устал от разговоров и водки, что просто сел на парапет и, лениво достав телефон, стал тыкать в экран в надежде, что сейчас само собой приедет такси и отвезёт его домой.

* * *

Я несколько дней сомневался, хотя прекрасно знал, что мне не избежать поездки и на завод «Фрезер», и на стадион с тем же названием, о котором упоминала вдова Илона. Я пытался перехитрить свой страх, убеждая себя, что совсем не обязательно проникать внутрь, — достаточно осмотреться, понять обстановку — и можно с чистой совестью ехать домой. Скорее всего, это ложный след. И на этом сразу же обрывал мысли, не давая включиться логике. В конце концов мне удалось набраться смелости для поездки.

Несмотря на одинаковые названия, завод и стадион располагались далеко друг от друга и далеко от метро, так что я понадеялся, что меня опять подвезёт Абрамов. Конечно, дело тут было не только в одном удобстве. Мне требовался адекватный и бодрый человек рядом с собой, пока я спускаюсь на дно реконструкторского Аида. Но ещё сильнее было иррациональное, но настойчивое желание доказать Абрамову, что всё происходящее со мной — правда, что я не схожу с ума и не притворяюсь, — пусть и ценой здоровья или даже жизни.

Абрамов легко согласился — скорее из-за того, что ему явно нечем было занять день воскресенья. По пути мы заехали к нему на работу. Абрамов всю поездку до офиса обсуждал по телефону биоматериалы, ускоряющие разложение тела, лёгшего в неблагоприятную почву. Его интересовали только оптовые поставки. Я же не мог оторваться от клока волос на его шее — Абрамов был чуть ли не впервые неаккуратно пострижен и побрит.

Обстановка в фойе офиса немного переменилась. В глаза бросился макет в виде дорожного перекрёстка на столе у секретарши. Двухполосная пластиковая трасса, искусственная трава за бордюрами с парой елей, светофор, на котором застыл красный свет. По дорожке можно было покатать чёрный маленький катафалк марки «Мерседес» с прозрачными стёклами. За рулём был сухонький восковой водитель. Я повозил катафалк в разные стороны, двумя пальцами. Внутри что-то постукивало. Я открыл крошечные дверцы багажника — там почему-то оказался не гроб, а каталка с накрытым пластиковой простынёй трупиком. У каталки тоже были колёсики, и я вынул её и стал катать — на красный свет, туда и обратно.

— Верни на место! Там ещё не обсох клей! — крикнул Абрамов, с трудом волоча стремянку. Он почему-то нес её не перед собой, а волок на спине, как мешок картошки.

— А зачем стремянка?

— Для стройки. Завтра придётся ломиться в Калугу чуть свет.

— Ты опять что-то строишь?

— Второй похоронный дом! — сказал он с гордостью, но тут же слегка смутился. Мог бы сказать и раньше, я всё же не совсем посторонний ему человек.

Выехав наконец к «Фрезеру», мы встали в громадную пробку. Впервые за долгое время хотелось, чтобы Абрамов рассказал какую-нибудь историю. Но Абрамов всю дорогу молчал. Он бесконечно крутил ручку радио, пытаясь поймать несуществующую волну. Я знал, о чём он думает. Люди хоронятся как собаки сутулые, и это огромнейшая социальная проблема. Абрамову сложно в одиночку это преодолеть.

Иногда я думал, что мог бы работать в похоронном доме Абрамова. Я всегда стремился к тупой работе, которая позволит развязать мысли, пока копаю ямы или делаю ещё что-нибудь механическое. К тому же тишина и свежий воздух.

Я вспомнил загадочные слова Абрамова, сказанные ещё при нашем знакомстве: «Как попадают в наш бизнес? Просто однажды кто-то просит тебя понести гроб. И всё».

В районе было много мрачных и пыльных, похожих на заводские построек, но я ещё издалека опознал силуэт завода «Фрезер».

Две готические шестиугольные башни выглянули из-за забора. Забор из высоких стальных листов во всю длину был изрисован нервными линиями, напоминавшими кардиограмму.

Завода не было видно полностью, только кусок огромного дряхлого здания из грязно-жёлтых облупленных плит. В этой изношенной недолговечной советской громадине было какое-то благородство, и не только из-за готических труб. Он был похож на замок, вылепленный из мусора. Возникло впечатление, что это античные руины, в которых человек мог жить и работать тысячи лет назад.

Я попросил Абрамова притормозить у проходной. Точнее, можно было предположить, что раньше это была проходная, а теперь здесь висела табличка «Шаурма хаус», и во всё окно была фотография бойца смешанных единоборств Конора Макгрегора с прифотошопленной шаурмой в руках. Конор сообщал: «Только упорные тренировки и шаурма сделали меня тем, кто я есть».

На двери кафе висел массивный ржавый замок.

Рядом ещё сохранилась заводская табличка с красной надписью «Ф...зер». Эмблема под ней напоминала одновременно свастику и сюрикен. Я не сразу, но догадался, что это был фрезерный нож. Порывшись в карманах, достал один из подброшенных блокнотных листов и поднёс к эмблеме. Точно такой же рисунок, хотя кривой и совсем схематичный — ломаные линии, расходящиеся от центра, в круге.

Забор был очень высокий, свежий, сияющий — ни одной рекламы, которыми ограждения у трассы обыкновенно бывают густо залеплены. Только у поворота виднелась растяжка: «2020 год — здесь будет Остров радости». Отойдя к дороге, я разглядел кран подъёмника, бетонный остов, из которого торчали пучки свай, в проёмах были видны разбитые стёкла, хлам, грязь, ржавчина, прогнившие створки. Интересно, как из таких компонентов здесь собирались собрать «Остров радости». Я пытался представить себе эту жутковатую радость, когда совсем близко ко мне, чуть не зацепив боковым зеркалом, пронёсся чёрный микроавтобус с тонированными стёклами. На задних дверях я разглядел перекрещенные меч с копьём и крупную белую надпись «На Священный Иерусалим!».

Бегом я вернулся к Абрамову.

— Давай вон за тем автобусом!

— Ого! Погоня, — Абрамов завёл мотор, но тут же как будто бы что-то вспомнил, замедлился, придирчиво оглядел меня. — А знаешь, что тебе нужно сделать? Сменить причёску. Постричься.

— Что?

— Знаешь, так говорят? Новая причёска — новая жизнь. Постригись, как я, коротко. Хотя у тебя, наверное, странная форма черепа. Как и всё остальное. Ну знаешь. Странное.

Я взвыл.

— Ладно-ладно, он всё равно на светофоре застрял.

Не прошло и пяти минут, как автобус остановился у светло-серого, будто вытесанного из мела конструктивистского здания, из которого выступали крупные литеры «ДС Фрезер». Здание сияло огромными новыми окнами от пола до потолка. Чёрный микроавтобус занял последнее парковочное место. Почти все машины вокруг были бизнес-класса.

Из автобуса вышли двое парней — оба длинноволосые и худые. Они выглядели как музыканты, только у одного за спиной вместо гитары была завернутая во много слоев пенопласта алебарда, а у второго — круглый низенький щит вместо бас-бочки. Они остановились у входа, чтобы закурить.

— Я туда не пойду, — прошептал я ещё раньше, чем твёрдо решил это. Буквально пару минут назад я чувствовал что-то вроде азарта, но вот, похоже, иссякло действие целебной успокоительной настойки, и на свободу вырвался — без всяких переходов в виде апатии и тревоги — ужас, и так схватил меня, что не получалось даже пошевелиться. В этих будничных действиях двух парней, в их рассеянных взглядах, костлявой подростковой худобе таилось жуткое, как в овце с чем-то неуловимо волчьим во взгляде.

Стало ясно, какую я совершил глупость, что приехал сюда. Майя не любит меня. А эти люди скорее всего ненавидят. Они не приняли моих извинений. Они отрезали голову бабушкиной собаке. Теперь они меня убьют.

— Посмотри на этих парней, — сказал Абрамов. — Они похожи на тех, кто убивает людей за шутки? Больше похожи на тех, кому мама запрещает приставку больше двух часов в день.

Я взглянул на Абрамова, потом снова на этих парней, на здание дворца спорта «Фрезер». Нет, я скорее умру, чем зайду туда. Каждая клетка в теле сопротивлялась, я вспомнил о волосках на своей нежной груди. Они представились хрупкими, удивительной красоты цветами. Рыцари растопчут грязными сапогами эти цветы.

— У меня выходной, — напомнил Абрамов. — Я ехал сюда в свой выходной. За этим? Вот скажи, я ехал за этим? Чтобы на это смотреть?

Он говорил злые слова, но при этом, казалось, сдерживался, чтобы не засмеяться. От его глаз цвета безмятежного неба, заглядывавших в меня, становилось особенно тошно.

— Наверно, не за этим, — сказал я. — Да, глупо считать, что за этим. Сейчас бы сидел у себя в кресле, читал каталог «Оби» в свой выходной. Прости. Но я не могу.

Тем временем парень с алебардой достал из кармана два маленьких камня и начал стучать ими друг об друга, как будто творя неведомый ритуал.

— Давай так. Посиди тут, освойся, попей воды, — Абрамов вытащил из подстаканника почти пустую бутылку воды и потряс ею. — А я пока разведаю обстановку. Если увижу опасных ребят, дам тебе знать. И мы уедем. И я забуду, что мы потратили два часа.

Абрамов ловко вытащил своё большое нежное тело из нагревшегося салона и сказал напоследок: «Если тебе начнут отпиливать голову, не стесняйся, звони», — после чего бесшумно захлопнул дверь и не успел услышать тех грубых слов, которые я послал ему в дорогу.

Абрамов приблизился к парням из автобуса и что-то стал говорить. Парень с хвостиком, который зажал щит между ногами, нахмурился. Абрамов хлопнул его по плечу и достал визитницу. Было видно, что он непрерывно шутил — скорее всего, решил рассказать историю про бабку и подожжённый гроб, но эти истории не находили отклика в душах рыцарей. Один раз Абрамов даже кивнул в мою сторону, рыцари обернулись к машине, я резко пригнулся, и меня, кажется, не разглядели.

Потом эти двое дождались, пока он скроется внутри, и выбросили визитки в урны. Крылья, изображённые на визитках, как будто придали им большей лёгкости, и те немного поманеврировали, прежде чем залететь в мусорку.

Я принялся ждать. Сердце стучалось в голове как запертое. И не переставало стучать, как бы я ни повернулся, а Абрамов всё не появлялся из дверей. Люди с мечами и копьями за плечом раз в пару минут заходили внутрь, но наружу никто не выходил. Я смотрел на высокую стеклянную дверь, через которую ничего не было видно. Она скрипела, как советский велосипед. Небо темнело, и в темноте здание стало походить на вафлю, которую можно легко поломать в ладони.

Я извёлся ждать и решился всё-таки пойти сам. Только приоткрыл дверь, как мимо меня кинулся, протаранив плечом, полуголый мужчина в латах. Ненормально широкие ребра перемотаны эластичным бинтом, в зубах длинная сигарета. Не посмотрев на меня, он устроился у плевательницы. Стал безрезультатно щёлкать зажигалкой. Сейчас он повернётся, чтобы спросить зажигалку, и узнает меня. Я быстро зашёл внутрь, неожиданно для самого себя скрючившись в позе Сократа — опустил лоб и приложил к нему сжатую в кулаке руку, как бы крепко задумавшись на ходу. Таким образом моё лицо должно было оказаться скрытым. Сложно было представить себе более глупую находку, кроме того, я ничего не видел перед собой, но, кажется, никто не обратил на меня внимания. В фойе было столпотворение полуодетых людей в доспехах, мелькали синие и лиловые куски материи, я услышал смешки и обрывки слов — настойчиво повторялось слово «ристалище».

Я инстинктивно свернул направо и дошёл до самого конца коридора, где людей поубавилось и стало светлей. Заметил поднимавшийся к потолку деревянный шкаф, свежий, светлого цвета, пахнувший лесом. Внутри были небольшие кубки, золотые и серебристые, грамоты, сползшие как пьяницы по стене, маленькие статуэтки.

Одна была в форме чёрного рыцаря на коне. Крошечная и сияющая. Наверно, чёрный рыцарь — это вроде чёрного пояса, высшая награда у реконструкторов. Я инстинктивно протянул руку к стеклу, втайне надеясь, что оно разойдётся, словно воды Красного моря. Но стекло было толстым, и не было никаких дверей и замочков, которые можно было бы разомкнуть. Я убрал пальцы и посмотрел на очень чёткие отпечатки, оставшиеся от меня на стекле. Достал салфетку и, как вор из кинокартин, вытер.

Сегодня проходил какой-то турнир — на глаза попадался всё время человек в полосатой судейской форме и шапке с гребнем, и кто-то подростковым сорвавшимся голосом кричал: «Постойте, гофмаршал!»

Навстречу мне, смеясь, шли трое парней с оружием. Я нырнул в боковую дверь, из которой тянуло запахом непроветриваемой раздевалки. Внутри было темно, нельзя было понять даже примерных размеров комнаты, я стал натыкаться на спортивные сумки Reebok и на небрежно побросанную обувь. Тройка парней со смехом прошла мимо. Один из них волочил по полу деревянный щит, как ребёнок, бывает, волочит надоевшую игрушку.

Я заметил плащ с капюшоном, одиноко висевший на крючке. В таком плаще Леголас пускал в орков стрелы. В таком плаще я легко бы слился с толпой, хорошо бы ещё где-то достать оружие. Но кто без присмотра оставит свой меч? Таких дураков, кроме короля Артура, не бывает.

Надвинув капюшон на глаза, я пошёл забирать Абрамова, пока тот не заставил всех реконструкторов оформить прижизненные договоры.

Этот «Фрезер» был почти не отличим от обычного спортивного зала советских времен, хорошо и недавно отремонтированного. Только в стенах были прямоугольные выступы, в которых стояли массивные свечи, как в кафедральных соборах.

Это, видимо, было сделано, чтоб создать неповторимую средневековую атмосферу. В глаза бросились массивные резные ворота с изображениями птиц — от человекоподобных сиринов до обычных ласточек. Ворота вели в светлый, чистый огромный зал с трибунами. Впереди был муравейник людей, лиц не различить, все в шлемах, повязках, масках, платках, капюшонах. Рыцари спотыкались о разбросанные повсюду пыльные маты, вероятно, подстеленные для того, чтобы не было больно падать, когда получаешь алебардой по голове. Раздавался назойливый стук, но я никак не мог определить источник.

Обрывки фраз, доносившиеся до меня, были предсказуемы: «Купил кольчугу за полцены», «И мне зашили», «Люблю свой меч», «Это моя гравировка». Не хватало только, чтобы они перешли на роботизированные сухие реплики: «Я реконструктор. — И я реконструктор. У меня есть щит и меч. — Да. Мы одеваемся в рыцарские доспехи».

Я увидел ослепительно белый канат, свисавший с потолка, и вспомнил, как взбирался по такому же в школьные годы. Детям очень нравилось как следует раскачать канат, когда кто-нибудь забирался совсем высоко. Я не был фанатом этого развлечения, когда находился у самого потолка, когда же был на земле, оно казалось гораздо забавнее. Но теперь мне ужасно захотелось залезть на канат.

Стало понятно, откуда был стук молотков — это рабочие прибивали доски к рингу. Ринг не был готов, но степень его готовности не волновала рыцарей — разбившись на группы, многие били друг друга мечами на беговых дорожках. Кто-то кричал на них — возможно, судьи. Один из рыцарей подтягивался на турнике, задевая перекладину забралом.

Раз уж я тут и пока ещё жив, можно было во всяком случае осмотреться. Теперь уже было глупо не попытать удачу и не разузнать что-нибудь о моей сбежавшей девушке. Я снова почувствовал боевой азарт — как будто пережил штыковую атаку в первых рядах, и теперь стрельба из окопов казалась весёлым и безопасным занятием.

Я поднялся на зрительские места, пробирался достаточно долго и в конце концов сел на длинную, никем не занятую скамейку. Передо мной внизу оказались два рыцаря в полном боекомплекте, очень похожие на мишленовских резиновых человечков — один бил другого мечом по голове, и раздавался треск, видимо, они отрабатывали защиту, а может и просто лупили друг друга без дополнительного смысла.

Всё в этом зале роилось и копошилось, и если и было подчинено какой-то идее, то слишком уж бестолковой.

Подняв глаза к потолку, я заметил тёмные пятна в форме неровных кругов. Пришла в голову мысль, что это следы от душ рыцарей, убитых на стадионе.

Я услышал хруст сухариков и осторожно повернул голову.

— Что, решил с другом прийти? — уточнил Путилов.

В свете ламп его наконец удалось разглядеть как следует. Лицо — пунцовое, под цвет упаковки из-под сухариков, как у человека перед апоплексическим ударом. Цвет глаз заставил подумать о рыбе на ржавом траулере, седая щетина на дряблых щеках, из носа торчали седые длинные волосы, белый маленький шрам на щеке необычной формы, как от удара вилкой. На как будто раздвоенной голове — пляжная панама.

— Я ещё не нашёл ящик, — прошептал я едва слышно, в десять раз тише, чем говорил Путилов, но он посмотрел на меня как на бомжа с пакетом на голове, который кричит вслед всем входящим в метро «шлюха!»

— Не смей о нём здесь говорить. Знаю, что пока не нашёл, дальше что?

Он почесал шрам и повернулся ко мне всем лицом, я заметил, что левый глаз у него был светлее правого — как серое небо перед дождём над ржавым траулером с рыбой.

Рабочие приколотили доски и теперь натягивали последний канат. Я смотрел на тех двух рыцарей под нами. Они как будто нарочно остановили бой, нарочно приблизились к трибуне, нарочно один из них стал крутить рукоятку меча, как фокусник.

— Что ты хочешь спросить?

— Спросить?

Теперь Путилов глядел на меня со спокойным умилением, как на чужого, какого-то совсем ординарного ребёнка.

— Хорошо, я хотел спросить...

— Не о ящике!

— С чего вы вообще решили, что я хочу что-то спросить?

— У нас с тобой как бы телепатия, но в одностороннем порядке.

— Слишком много вопросов. Вы можете ответить на все?

— Конечно.

— Всё дело в той шутке?

— Да. Но не совсем, — Путилов глубоко задумался. — Точнее, не только в ней. И, по большому счёту, вообще не в ней.

Он не издевался, я наблюдал физически трудное продвижение его мысли.

— Майя с этим как-нибудь связана?

— Связана, — сказал Путилов и снова задумался.

— Или не связана?

— Так сразу и не объяснишь.

Путилов забрался умаслившимися пальцами к себе в нагрудный карман и достал тщательно и многократно свёрнутый пакет сухариков. Он развернул его. Запрокинув голову, он опустил ладонь с сухарями на рот, как крышку. Крошки посыпались между пальцев.

Тут я заметил, что один из рыцарей, высокий и плотный, в шлеме с красно-белым примявшимся ирокезом что-то говорит судье и показывает на меня. Судья покачивал головой и посмеивался.

— Вы можете сказать хоть что-то конкретное? Что это за люди? Секта? Они сатанисты, правильно?

Путилов стал поглядывать в зал. Всё-таки у него были совершенные глаза безумца — запавшие, маленькие, беспокойные. А панама как будто детская — детская панама, он стащил её у ребёнка!

— Ладно. Это ты всё равно узнаешь, какая разница, от кого. Это орден. Очень древний орден. И он кое-кому поклоняется. Ты легко можешь...

— Эй! — крикнул кто-то внизу, и я обернулся.

Рыцарь с придавленным ирокезом шёл прямо ко мне, гремя амуницией. Он взмахнул ногой, попытавшись перелезть через деревянное ограждение, но не сумел, даже несмотря на длинные оленьи конечности. С трудом вернув на место ногу, он стал делать жесты рукой. Они совершенно точно относились ко мне, но я оставался сидеть.

Путилов надвинул на лоб панаму и откинулся на сиденье. Он вроде сидел на месте, но каким-то образом отдалялся от меня с каждой секундой.

Стал доноситься гулкий звук, как со дна глубокой трубы — с десяток реконструкторов, в кольчугах, латах, с мечами, пиками и топорами столпилось возле трибуны. Все уставились на меня.

— Что сидишь как дурак? Иди-иди, — прошептал Путилов. Мне стало гораздо легче, когда я встал, спало всякое напряжение. Стало почти весело на душе. Они узнали меня, и теперь история с рыцарями приближалась к развязке.

Я спустился вниз, навстречу мне потянулись железные руки.

Вблизи рыцарь с примявшимся ирокезом оказался не таким уж и высоким, зато очень широкоплечим, хотя, может, дело было в кольчуге. Он взял меня за предплечье и потащил в центр зала. Толпа стала послушно раздвигаться. Он тащил меня грубо, и я думал, что от этого у меня на теле появятся новые синяки. Все происходило в тишине — толпа расступается безмолвно, рыцарь молча меня куда-то тащит, — я сначала решил, что они просто хотят меня выпроводить, но когда оказался возле канатов из грубой мохнатой бечёвки, то понял, к чему всё движется.

Тут уже было бессмысленно с чем-то не соглашаться, пытаться сбежать, я просто просунул ногу между канатами, чтобы залезть на ринг, но кто-то дёрнул меня назад.

— Стой, — велел высокий и мягкий голос. Захотелось сразу же покориться ему и во всём довериться.

— Честно говоря, я не хочу сражаться, — сказал я, повернувшись к нему. — Я ещё только учусь.

— Мы все здесь учимся, — так же мягко сказал голос. Рыцарь с примявшимся ирокезом потянул резко к себе, так, что я чуть не упал. Всё крутилось перед глазами, и я не понимал, с какой стороны доносится нежный голос, а с какой грубый рыцарь тянет меня — может, это был один и тот же человек, и ещё я не замечал толпы вокруг, а может, и никакой толпы не было, совсем ничего не было, только мохнатый канат, за который я до последнего держался.

— Вы не смотрели моё извинение в ютубе? — спросил я, склонившись к прорези на уровне невидимых глаз рыцаря.

В этот момент на меня сверху, как будто с небес, спустились наплечники, талию перетянуло так резко, что сбилось дыхание, и вот уже шлем оказался на голове, я попытался пошевелиться, и возникло чувство, что я вешу почти тонну. Мне дали узкий и тонкий меч — вроде простое приспособление, но я не мог понять, как его правильно взять, чтобы было удобно, рука оказалась слишком широкой для рукоятки. Видимо, у современных рыцарей мелкие руки. Кроме того, совсем крошечным оказался щит — что и как им защищать, непонятно.

Рыцарь с примявшимся ирокезом смотрел на меня как кот перед прыжком, чуть наклонив голову. Я был в ловушке.

— Знаешь, с какой стороны меч держать, а говоришь, что только учишься.

— Да, это зверюга, ты осторожнее с ним, — кто-то захохотал.

Нужно держать стойку, просто держи стойку, внушал я себе. Главное — это стойка, говорил мне тренер по боксу, который я посещал, пока бабушка не запретила. Правая нога позади левой — вот и всё, что нужно знать.

— Я правда не умею сражаться, у меня только в детстве был меч резиновый. Я его потом потерял, — сказал я человеку в судейском костюме, когда тот подошёл проверить мою амуницию.

— Прости, у нас резиновых нет, — сказал судья.

— Как понять, когда будет гонг?

— Когда у тебя в голове будет гонг, — ответил судья, уходя от меня к рыцарю с гребнем.

Я не заметил начала боя. Просто в какой-то момент рыцарь пошёл мне навстречу, слабо ударил мечом о меч — это был пробный камень. Я выпустил меч из рук. Почему у меня ничего не получается удержать? Все смотрели, как меч падает, а я смотрел на всех остальных. С трудом опустился, на всякий случай прикрыв щитом голову, и поднял оружие. Повисла странная пауза. Рыцарь опять шагнул в мою сторону. Я сделал выпад. Он отступил назад. Да этот парень боялся меня не меньше, чем я его. Я сделал ещё один выпад и оказался к нему совсем близко, взмахнул рукой для рубящего удара, но, видимо, делал всё слишком медленно, и в это время рыцарь успел ударить меня ногой в грудь, и я полетел в канаты, щит как в паутине запутался в них, меч опять вывалился.

Всё стало невыносимо тяжёлым и неудобным — левый наплечник сполз, ткань под кольчугой вызывала раздражение, и тело стало чесаться от плеч до пупка, шлем начал натирать лоб и накренился набок, закрыв полглаза.

Но я опять всё послушно поднял, долго налаживал с помощью судьи и кого-то ещё амуницию, мой соперник ждал и, когда я её наладил, в ту же секунду шагнул ко мне и очень сильно ударил по голове, так, что на пару мгновений погасла лампочка, а когда включилась, я уже лежал и смотрел на закопчённые пятна на потолке. Я снова подумал про души рыцарей.

Надо мной нависла длинная тень. Рыцарь смотрел из своей щёлки, и его глаз было по-прежнему не разглядеть. Может, и глаз у него никаких не было, одна чернота и только.

Схватившись двумя руками за щит, я опустил его на эту большую голову. Я встал, а рыцарь медленно сполз на колени, нужно было его добить, и я снова занёс щит над головой, и тут рыцарь сделал короткий выпад ближней рукой, и земля из-под ног побежала в сторону.

* * *

Я периодически прикасался к голове, затянутой толстым бинтом. В ней шли помехи, как будто кто-то попытался поймать нужную радиостанцию.

Но я не обращал внимания на шумы, и на то, что я похож на Шарикова, больную запуганную собаку в костюме фабрики «Большевичка». На голову мне было наплевать, я думал о ящике.

Я видел его, когда меня выносил Абрамов. Меня волокли по полу, а я при этом разглядывал верхние ярусы того высоченного шкафа с кубками и медалями в конце коридора. И на последнем из ярусов был в точности тот самый ящик. Я сразу узнал узор — уже знакомая мне эмблема: неровный круг, внутри него чёрточки, напоминающие лучи свастики-сюрикена. Как я его увидел? А как умирающий может видеть крыши домов и кроны деревьев? Должно быть, в кризисном состоянии мозг начинает работать на полную мощь и достраивает реальность.

Теперь мы сидели с Абрамовым на обочине, и я пытался уговорить его помочь с ящиком.

— Мне сказали, что это простой деревянный ящик, в таких перевозят фрукты — яблоки, апельсины, авокадо. Но мне кажется, что там не фрукты. Это может быть всё что угодно, но не фрукты, это точно.

Абрамов слушал меня с напряжённым вниманием, гладя поверхность руля большими пальцами. В этом было что-то нелепо-порнографическое, и всё время сбивало меня. Я вдруг попытался представить ситуацию глазами Абрамова. Глупо было думать о таких мелочах, но, наверно, он всё же попросит меня съехать.

— Человек по фамилии Путилов, он эфэсбэшник или, я не знаю, какой-то, в общем, силовик, он сказал, что я должен забрать этот ящик и тогда, может быть, останусь в живых. В смысле, эти рыцари от меня отстанут.

— Этот человек тебе угрожал?

Я почесал грязную голову в чистом бинте, раздумывая, что ответить.

— Никто мне не угрожал. Просто нужно забрать этот ящик, и всё. Ничего особенного. Бывают такие вещи, которые нужно сделать и сразу о них забыть.

— Это воровство. За это я сяду. Я точно сяду по полной программе, Саша. Они все только ошибки моей ждут. Похоронка — это же бизнес падальщиков. И кто тогда за аренду будет платить? Может быть, ты или твоя бабушка?

Я кинулся с места и, схватив Абрамова за ворот пиджака, притянул к себе, и наши лица оказались друг перед другом. Абрамов попытался мягко убрать мои руки, но пальцы его были слишком нежными, а мои были слишком тверды. Я увидел себя в зеркале заднего вида. Глаза — большие, безумные, красные — вращались в глазницах как китайские шары для успокоения нервов. Мои глаза, которых я не узнавал.

— Если я не достану ящик, меня убьют. Это я знаю. Просто мне очень нужен ящик.

— На тебя, наверно, ещё действует анестезия, — покачал головой Абрамов. — Им плевать на тебя! Всем плевать на тебя! Сам подумай логически, что вам делить — тебе и ряженым попугаям этим! Ну стукнули разок по башке, подумаешь. Сидишь теперь с замотанной головой, как будто тебе снесло полмозга. Ты ведь даже не представляешь, какие мелкие у тебя проблемы! Вот у меня — да, проблемы случаются. Но видишь, я молчу. Я тебя не гружу, по головке не прошу погладить. А хочешь узнать, какие проблемы бывают у взрослых людей?

Я убрал с пиджака руки. Абрамов отряхнулся, покашлял в кулак. Было видно, что теперь ему было неловко, что он так накинулся на меня.

— Вообще-то не я надел этот бинт, а доктор, — решил оправдаться я.

— У тебя осталась ещё настойка? Можно допью?

Я был уверен, что настойка давно закончилась, но на донышке ещё оставалось чуть-чуть.

Абрамов налил её в пластиковый стаканчик с остывшим кофе с заправки и выпил, ужасно морщась.

— Ух, горько. Какое говно. Это что, чёрная водка?

— Это хорошая настойка. Она целебная и успокоительная.

Абрамов прислушался к организму, положив нежную руку на нежный округлый живот. Он впервые пил алкоголь на моей памяти — пусть и размешанный. Его глаза сразу приобрели особенный блеск.

— Ладно, — сказал Абрамов. — Давай так: я не буду ничего с тобой красть, просто подожду в тачке, а затем отвезу куда надо. Просто услуги таксиста. А ты потом сходишь к психиатру, я всё оплачу.

Я не знал, куда надо везти ящик, Путилов про это ничего не сказал и даже не оставил номер для связи — скорее всего, сперва придется доставить ящик домой, но я решил пока не грузить Абрамова этим.

— Психиатр это не врач, — сказал я.

— Ты самый херовый сосед в мире, — сказал Абрамов. — Шизофреник, который каждый день засоряет раковину. Ты в неё срёшь, что ли?

Абрамов произносил жестокие слова, но делал это с добротой. Абрамов меня полюбил и вот теперь заботится. Интересно, стерпел бы он это всё, если бы я не был таким харизматичным?

* * *

Мы ждали ночи.

Я долго дремал, прежде чем резко, в долю секунды, провалиться в глубокий сон.

Снова болото и снова лес. Почему я никак не могу из него выйти? В лесу ненатуральное освещение. Как и в реальной жизни, с головы у меня свисает бинт, который периодически падает на лицо. Я отгоняю его, как муху. Мне холодно, и я иду на маленькие огни. Кто-то зачем-то зажёг их, хотя в лесу и так слишком светло, лес освещает электрическая лампочка машины Абрамова. Ветер доносит стройные голоса. Это протяжная песня, похожая на церковную католическую, но звук тамтама подсказывает, что это нечто другое. Я останавливаюсь и напрягаю слух, но не могу разобрать не только слова, но и языковую группу. Непонятно ещё, мужские или женские это голоса.

Я оказываюсь уже совсем близко к огонькам, но источника голосов по-прежнему не наблюдаю. Вокруг болота стоят факелы, их много, но они слабо горят, и никакого тепла от них не исходит. Из-под земли раздаётся резкий стук, а из травы поднимаются спины и головы. Кольцом, как и огни, стоят на коленях рыцари. Ещё один стук, и они снова клонятся к земле. Они падают ниц перед болотом.

Мне холодно, и я приближаюсь к факелам. Но теплей не становится, и голоса всё так же не разобрать, и не очень понятно, как рыцари поют из своего скрюченного положения. Всё сильнее становится стук из-под земли, всё сильнее запах гнили, который перебивает запах павшей листвы и еловых веток. Рыцари больше не поднимают голов.

Ряска болота движется, она идёт от центра к краям и образует круг из воды, тёмную синеватую воронку. Что-то поднимается из неё, медленно-медленно. Сперва это просто волны, покачивания, но потом становится видно, что это какой-то предмет — покрытый тиной, чёрный и круглый, похожий на головешку. Вдруг у головешки вспыхивают ярко-синие глаза, и я просыпаюсь от ужаса.

Теперь всё казалось враждебным и нездоровым, и даже фонари светили густо-жёлтым цветом мочи почечного больного. Абрамов поминутно оглядывался на меня с тревогой, как будто вёз роженицу, из которой вот-вот вывалится человек — из своего секретного инобытия прямо на резиновый пыльный коврик похоронной машины.

Если я опять закрывал глаза, то сразу казалось, что я плыву. Но мне не нравилось это плавание. Это было как барахтаться в засорившейся раковине, и нет ни одного бортика, за который можно ухватиться.

Начинало тошнить, я открывал глаза. Полная выпуклая луна лезла из неба, разъедая клочковатые тучи собой как щёлочью. Я вспомнил, как сидел в кабинете гомеопата, и та вдруг спросила, чувствую ли я особую связь с луной. Этот вопрос поразил своей точностью. И я уверенно подтвердил, что чувствую. Но что значила эта особая связь? Я надавил на кнопку, чтобы открыть окно, и аккуратно плюнул желчью на трассу.

* * *

Абрамов припарковался за несколько кварталов от стадиона. Мы прикрыли двери машины почти без звука и пошли к зданию в молчании. Абрамов легко, одной рукой, нёс стремянку. Я удивился прозорливости Абрамова — ведь я не говорил, что ящик лежит высоко, и сам бы, наверно, только в последнюю минуту стал думать о том, как его достать.

Я не ожидал и того, что Абрамов решится пойти со мной. Хотелось, чтобы он разглядел благодарную улыбку, которую я для него напялил, но он на меня не смотрел, он был сосредоточен на автомобильном брелоке, который подбрасывал на ладони. Абрамов всегда лез с погребальными своими историями, когда они меньше всего нужны, а теперь, когда так хорошо было бы разрядить обстановку, он шёл с таким видом, будто решал в уме сложные уравнения. Я не выдержал.

— Как насчёт истории о похоронах?

Абрамов, не переменив выражения лица и только ещё глубже задумавшись на одну секунду, вдруг стал говорить, не подбирая слов, как актер, хладнокровно дождавшийся нового дубля.

— Хоронили опять бабку. У неё деменция уже давно началась — выходила голой на улицу, на детскую площадку усаживалась. Стены обмазывала говном. И ещё все ручки дверей, которые видела. И коляску детскую даже один раз. Весь дом от неё с ума сходил, но службы её не забирали. Когда померла, лежала потом десять дней. В жару. И знаешь, как поняли, что она померла? Нарисую тебе это в красках. Женщина лет тридцати, молодая и положительная, мать двоих ангелочков, встает рано утром и идёт на кухню готовить овсяночку с фруктами. Она заправляет кофемашину, включает радио «Джаз» — допустим, она любит неторопливую музыку по утрам, чтобы день начинался плавно, — и вдруг замечает, что под потолком вьются мошки. Вокруг какого-то непонятного пятна.

— Почему у тебя одни старухи кругом? Нет истории не про старуху?

— Не про старуху? Тогда про Михалыча. Михалыч — бизнесмен бывший. Отсидел за убийство десять лет. Год назад откинулся, у меня под Калугой работал. Говорит, подставили. Участковый. Его бизнес-партнёра порешил. Но это ладно. Устроился копщиком, а поскольку парень смышлёный, бабки быстро скопил. Купил компьютер, стал узнавать, что это за изобретение такое — всемирная компьютерная сеть Интернет. А через неделю ко мне приходит. Спрашивает: «Иваныч, у тебя ж остались связи, ну, там, среди людей, которые умеют искать информацию?» Да, именно так и сказал. Я сначала не понял. Говорю, чё там случилось? А он: «Есть такая игра онлайновая, называется Ферма». Короче, его там в комментариях кто-то назвал петухом. И он решил этого парня, ну, или бабу, найти. Я ему говорю, ну ты с ума сошёл, дядя? Это какой-то школьник написал, он про петухов только в курятнике знает. Нет, говорит, я это так не могу оставить. И начал искать... И начал искать... И начал искать...

Абрамов как будто сломался.

— А дальше что случилось?

— Что?

Абрамов уже забыл, о чём говорил. Он заворожённо смотрел, задрав голову, в огромные окна дворца спорта «Фрезер», где не горело ни единого огонька. Окна были неестественно пустыми, как будто света в них не было не только сейчас, но не могло быть в принципе.

Я не чувствовал ничего, кроме бодрости. Хотелось махать руками и прыгать от переизбытка сил. Кажется, я дошёл до края привычных возможностей, и дальше либо в голове вышибет пробки, и пустое тело сложится, как подвесная полка, сорвавшаяся с крючка, — или случится прорыв в сверхчеловечность.

Мы обошли здание и с торца заметили неприметную дверцу, выкрашенную в один цвет со стеной. Над ней висела табличка с надписью «Медсанчасть». Я попробовал дверь — не поддалась, а пальцы запачкались в свежей краске. Я вытер о стену руку.

Нехорошее начало, нужно было стереть эти улики. Я огляделся в поисках тряпки, но Абрамов дёрнул ручку несколько раз, толкнул посильнее, и она со стоном и скрипом открылась. Сделав несколько робких шагов в темноте, я включил фонарь в телефоне.

Стал виден чистый кафельный пол — вокруг ни одного предмета. Впереди деревянная дверь. Закрыто. Я включил свет. Кушетка и стол, и стеклянный пустой шкафчик. Со шкафчика свесили тряпичные ноги крокодил Гена и Чебурашка.

В столе — бумаги и ручки разных цветов и маленький круглый презерватив с иероглифами. И ещё — картонка от блокнота, в котором были вырваны все листы. Он был похож на мой, но нельзя было сказать наверно.

В угол ящика стола забился маленький жёлтый ключик — он подошёл к двери. За ней был узкий и длинный холл, хорошо освещённый с улицы.

Огромные окна создавали иллюзию, что в любой момент можно оказаться вне здания, если что-то пойдет не так. Я продвигался медленно, пытаясь понять, где был тот шкаф с ящиком, но Абрамов уже сориентировался, он решительно взял меня за рукав куртки и потащил вперёд, он шёл всё быстрее, и, поспевая за ним, семеня ногами, я чувствовал себя щенком с душой старого пса. Я узнал комнату раздевалки, где стащил накидку. На секунду показалось, что кто-то сверху следит за нами, и я задрал голову. Но наверху никого не было, только потолок, который, впрочем, едва угадывался. Интересно, что будет, если ящика не окажется. Но почему-то я твёрдо знал, что он там. То, что я видел его не в реальности, а в полубреду, только придавало уверенности.

Золотые кубки слабо сверкнули издалека. Вот и шкаф. Абрамов помог пристроить стремянку.

Ящик был точно такой, и в точности там, где я и думал. Пару секунд я светил в чернильный узор на его боку, пытаясь понять, что он значит. Потом стал водить лучом по пересечениям стекла со стенкой. Иногда на таких стеклянных шкафах бывали маленькие замки.

— Быстрее! Могут войти в любой момент, — Абрамов стал строг и очень серьёзен.

Я вспомнил, что в фильмах разбивают стекло кулаком, намотав что-нибудь на руку. Здесь стекло было не особенно тонкое. Я снял ветровку и накрутил на кулак. Не останусь же я без руки. В худшем случае будет порез на вене, но от этого не умирают. На кулаке у меня образовался огромный ком. Несильно ударил, почувствовав, как стекло пружинит. Попробовал сильнее и чуть не упал. Подо мной заходила лестница.

— Да что же ты делаешь, — прошипел Абрамов, — ну кто так разбивает стекло, идиот!

— Так разбивай сам!

— Я не могу, — сказал он почти с отчаянием. Пот побежал по его лицу. Наверно, Абрамов не верил в благоприятный исход и рассчитывал получить статус свидетеля. — Давай, видишь гидрант? Хватай и разбивай нахуй!

Не выдержав, Абрамов стащил сам с подставки и, поднявшись на пару ступенек, сунул мне в руку гидрант, весь ужасно обшарпанный, тяжёлый и неудобный.

Я даже не стал пытаться приладиться, просто ударил наконечником в шкаф, и брызги стекла полетели в стороны. Звон был оглушительный, но в первую секунду мне было наплевать — я почувствовал такой прилив свободы, как будто пробежал голышом по лугу в солнечный день. А потом заметил кровь на ладони. Кровь вперемешку с красной краской с двери.

Наверху послышались голоса и звук сдвигаемой мебели. Я схватил ящик, в котором что-то гулко перекатилось, и мы понеслись к двери, Абрамов выбил её ногой без остановки, и только теперь я услышал, как противно и громко орала сигнализация — как младенец, которому вставили искусственную мембрану вместо лёгких.

Абрамов бежал впереди, на ходу пытаясь достать брелок с ключами. Передо мной мелькал его красный затылок, его большая спина, они становились то далеко, то близко, как в грубо нарезанных кадрах оперативной съёмки.

Я размахивал на ходу рукой, которая была вся в тёмной крови, как пурпурным флагом обёрнута, её обдувал холодный ветер, и ящик крепко сидел у меня под мышкой. Мы проломились через кусты и оказались прямо возле нашей машины, заехавшей на бордюр одним колесом.

Я вдруг вспомнил сказанные с усмешкой слова Абрамова: «Если тебе начнут отпиливать голову, не стесняйся, звони». Откуда он знал про отпиливание? Тот рисунок у меня на стене с пилой? И это странное совпадение со стремянкой...

Багажник уже был открыт, и я машинально бросил туда ящик, а через секунду лежал на земле.

Над головой раздался голос Абрамова:

— Спасибо за ящик, старик. Отдохни здесь немного, ладно? — Голос был не запыхавшийся, ровный. — И настойку эту не пей больше. Гадость. И ещё, ты не знал, наверно: она с болотной землёй.

Хлопнул сначала багажник, а потом и дверь. Машина тронулась, и шины слегка затрещали, проезжая по первому в этом сезоне снежку.

Я лежал один посреди пустой улицы, а из меня текла кровь на снег. Видя, как вспыхивают огромные окна стадиона «Фрезер», я вспомнил, что оставил там куртку. Кажется, в ней остались проездной на метро и паспорт. Ха-ха, и паспорт, конечно же, я должен был спрятать паспорт именно в куртку. В потайной карман. Может, мне даже удастся доказать, что меня подставили — кто бы ещё умудрился оставить на месте кражи паспорт.

Я высосал из ранки немного крови и сплюнул на асфальт. На зубах словно похрустывало стекло, я осторожно провел языком, но ничего острого не почувствовал. В заднем кармане завибрировал телефон.

Полпервого ночи и незнакомый номер.

— Ало.

— Ящик у тебя? — спросил угрюмый голос из трубки.

— Он почти у меня.

— Где ты? — раньше голос Путилова звучал куда жизнерадостнее. Я даже задумался, он ли это.

— Я немного устал. И не знаю, где здесь ближайшее метро. Я слегка потерялся.

Пока я сидел на асфальте, мимо медленно проехала тонированная иномарка с потухшими фарами. Водитель открыл окно, чтобы получше меня разглядеть, закрыл и поехал дальше. И снова стал слышен этот уютный скрип шин по снежку.

— Ящик у тебя или нет?

— Не совсем. Он только что был у меня. Но тут кое-что случилось.

Я услышал вздох, вырвавшийся из самых глубин и без того глубокого нутра Путилова.

— Я знал, что ты конченый долбоёб, Саша. Ты как дитя с особенным развитием. Но если до завтра...

— Это всё? — спросил я, заметив, что молчание затянулось. Повертел телефон в руке. Он был разряжен.

* * *

Не помню обратной дороги. Не помню, как нашёл метро, хотя и совершенно не знал местности — ещё и успел перед самым закрытием. Не помню, как ехал в нём, но думаю, что произвёл впечатление на пассажиров — никак не получалось согнать с лица широкую улыбку безумца, и я не смыл крови с рук. Я цеплялся за лёгкие, поверхностные эмоции, к которым подталкивало тело — обиду за то, что Абрамов лишил меня буржуазного комфорта, не доставив до дома в тёплой машине, и пришлось тащиться домой своим ходом, за то, что грубо толкнул меня, и я упал.

Когда шёл мимо круглосуточного магазина, вдруг зарычал живот, и я решил что-нибудь кинуть в него — нормальной еды для разнообразия. Вспомнил, что Феликс дал мне немного денег. Похрустел бумажками в кармане брюк, не вынимая их.

Вывеска супермаркета не горела, но свет внутри был. Охранник сидел, тяжело облокотившись на столик, и при моём появлении не поднял голову. Если б поднял, то увидел бы человека с перемотанной головой, похожего на ветерана, сбежавшего из военного госпиталя.

Охранник был тоже со странностями — зачем-то отрастил длинные волосы, несмотря на белую плешь посреди головы, да ещё и украсил лицо эспаньолкой.

Я взял тележку. В ней уже лежали огурцы в пакете с наклеенным ярлычком. Почему бы не приобрести огурцов, они не бывают лишними. Я страшно давно не ел огурцов. Раз так, то ещё нужны помидоры. Сделалось очень приятно оттого, что возник чёткий, хотя и краткосрочный план.

Я никогда не показывался в отделе с овощами и фруктами — там всегда тесно от пенсионеров, не понимающих, как взвесить покупки. Мне сразу им хотелось помочь, жаль, что тут же вмешивалась социофобия. В этот раз весь фруктово-овощной отдел был пуст. Я презирал груши, но назло себе взял полкило российских груш и стал толкать тележку к хлебу. Возле хлеба тоже не было покупателей, и в бытовой химии, и в кондитерском — везде никого.

Вдруг что-то упало с полки и покатилось между рядов. Я не успел разглядеть, но кажется, катилась кола. Она скрылась под фризером с замороженными продуктами. Возникло полное ощущение, что я попал в низкобюджетный хоррор.

Покатил тележку к кассе — минимальный набор продуктов уже был при мне. Но все кассы пустовали, и спящий охранник куда-то делся. «Теперь медленно повернись», — сказал я себе.

У ящика с мандаринами стоял монах-францисканец с опущенным на лицо капюшоном. Когда он чуть приподнял голову, свет упал на его голый скошенный подбородок. Я толкнул тележку в него и побежал к двери.

От резких поворотов на лестнице меня закрутило, но некогда было приводить в порядок вестибулярный аппарат, ломанулся вперёд, всё равно передо мной был только утопающий в темноте парк Сокольники.

Нырнув в узенькие ворота и в ту же секунду ощутив нахлынувший мрак, я понял, что это был дегенеративный поступок, достойный второстепенного персонажа фильма ужасов. Вместо того чтобы бежать к трассе, к свету, я выбрал темноту. Но теперь уж ничего другого не оставалось, и я бежал, скользя по мокрым после дождя листьям, бежал сколько хватало сил, не обращая внимания на красно-чёрные вспышки в глазах, а когда силы закончились, бросился животом на маленькую скамейку.

Вот тут меня и убьют, а я так и не пойму даже, за что. Я перевернулся, взглянул на небо. По небу плыли рваные бледные облака. Жаль, что они загородили звёзды. Я так и не успел уехать за город, а там сияет столько крошечных ярких звёзд.

В голове что-то сжималось и разжималось, она готова была лопнуть, как помидор под каблуком. Жирный розовый помидор так и остался лежать в тележке, не взвешенный. Я никогда не съем этот помидор. Не выпью бабушкиной целебной настойки. Абрамов сказал, она с землёй. С чего он взял? Я вспомнил странную склянку в шкафу у бабушки и попытался представить, какова настойка на вкус. Ничего землистого. Это враньё.

В парке стояла тишина. Только качались тяжёлые ветки. С одной на другую перелетела ночная птица и скрылась в стволе.

Среди листьев блестел золотой бок пивной банки. Я вспомнил, что где-то недалеко стоял самый нелепый артефакт парка Сокольники — позолоченная статуя «феи бухгалтерии», напоминавшая жертвенный алтарь. Она была вся обложена золотыми кубиками с надписями «кредит», «аванс», «прибыль» и «деньги». И мне всегда казалось, что бухгалтеры со всей страны приезжают к этой так называемой фее и кладут свои дары, чтобы её задобрить.

Лучше уж умереть у подножия божества, чем на скамейке. Ведь это совсем молодое божество, ещё не видевшее кровавых жертвоприношений, значит, хотя бы здесь я стану первопроходцем.

Я встал, заставил себя идти с приставшей к лицу дикой улыбкой. Какая же у меня была тяжёлая голова, как будто уже случилось спасительное кровоизлияние в мозг, а я и не заметил.

Феи бухгалтерии нигде не было, зато я вышел к пруду и понял, что оказался в совершенно другой части парка.

Это будет даже приятнее, напоследок потрогать прохладную воду рукой, запутаться пальцами в тине.

Старые доски скрипели под слабыми моими ногами, доски, распиленные, возможно, на том самом заводе «Фрезер», похожем на слепленный из мусора средневековый замок. Я встал на колени и, зачерпнув воду, умыл лицо. По воде пошла рябь, и я вспомнил о странном следе на тропе здоровья, как будто его оставили две переплетённые между собой змеи. Может, они живут здесь, в пруду? Вдруг до меня добежали круги с другого берега. Подняв глаза, я увидел чёрное существо на противоположной стороне пруда. У него было две головы, одна выше, другая ниже — нижняя качнулась и фыркнула. Это был рыцарь на лошади.

Такого всплеска сил я не испытывал никогда. Я подпрыгнул на месте, спружинив на досках, и понёсся назад, снова не разбирая дороги. Со всех сторон меня окружил топот копыт, я резко свернул между деревьями и стал взбираться на холм, спотыкаясь о каждый корень.

Только теперь я вспомнил, что так и не забрал из похоронного бюро Абрамова свои промокшие насквозь кроссовки, на мне всё это время были туфли мертвеца. Они не только не распадались, но так комфортно сжимали стопы, что не хотелось снимать их. Оказавшись на верхушке, я побежал, почти покатился вниз, к пустой и неосвещённой танцплощадке, где в дневное время старухи с тропы здоровья, побросав свои лыжные палки, танцевали друг с другом вальс.

Сбоку ко мне бросилась длинная фигура, и я машинально снова свернул, но слишком резко, из-под ног полетели камешки, я закружился, увидел, как на меня сверху несётся чёрное облако, и полетел головой вниз, успев в последний момент закрыться руками. Невыносимый грохот накрывал меня, а я катился от него, стучась локтями о землю, гнилые ветки лупили по плечам и лицу, грязные листья лезли в рот и волосы. Когда падение остановилось, я сразу стал карабкаться вверх на четвереньках, как животное. Попытался встать, но ноги скользили, было слишком мокро вокруг, я ударился рёбрами и наелся сладких листьев с землёй. Почва меня обволакивала, она была тёплой, податливой.

Лошадь вынесла рыцаря на танцплощадку, копыто сломало доску, лошадь накренилась и заржала, задрав голову. Рыцарь ловко спрыгнул с неё. На нём были чёрные латы, гребень на шлеме, в руке длинный меч. Он постоял секунду, осматриваясь, а потом неторопливо пошёл ко мне. Я оглянулся. С другой стороны шёл Гендальф, тот самый, что пожимал руку детишкам и мне на ярмарке, те же шляпа и накладная борода. Даже те же штиблеты и роговые очки с толстыми стёклами. Но теперь в его чертах не было ничего комичного. Всё заострилось и оголилось, он был похож на высушенное добела мёртвое дерево, которое вдруг обрело подвижность. Он перебросил из правой руки в левую посох — один удар, и из меня вылетит освободившаяся душа, прямо в это серо-грязное небо.

Я хватал ртом воздух, очень хотелось жить, руки скребли землю и только сильней увязали. Но я продолжал рыть, фырчать. В последние минуты жизни я превращался в животное. Я был рожден человеком, но умирал кротом, ослеплённым ужасом. Меня лишит жизни пародия на сказочного волшебника из романа английского профессора-германиста.

Раздались сухие хлопки — два или три, рыцарь и Гендальф упали в листья. В тишине стал слышен звук — как из пробитой шины. Это стал выходить воздух из чьей-то груди.

Старик Гендальф дрыгал ногой, как спящий кот, которого чешут за ухом. Рыцарь слился с землёй и пыхтел. Куда-то сбежала его лошадь — ветки ломались в темноте.

Я увидел великана в плаще, с кожаным портфелем и в высоких измазанных сапогах. Длинные волосы перепутаны сильнее обычного. В руках — маленький пистолет, над которым взвивался дым тоненькой струйкой.

Я стоял перед ним на коленях в жирной грязи. Великан в плаще не сказал ни слова, открутил глушитель, сложил его и пистолет в деловой портфель и пошёл вверх по холму. Комья дёрна покатились в мою сторону.

Я пошарил ладонями, пытаясь нащупать твёрдое основание, но земля уже не казалась такой скользкой, я легко встал и побрёл наугад, а потом выбрался на дорогу.

* * *

Я распахнул дверцы во всех шкафах и вывалил вещи на пол. Те, что покомпактнее, хватал и совал в рюкзак — не заботясь, какие из них пригодятся. Костюм был запачкан так, словно я унёс на себе всю грязь Сокольников. Но сам я не стал умываться, только переоделся.

Из кармана выпали четыре блокнотных бумажки, подброшенные мне. Да что это за каракули? На первом — пила и воронка, исчерченная клетками. И красная буква «В» в углу, и цифра 6. На втором — фрезерный нож с эмблемы завода. И буква «О». На третьем какой-то сарай. Никаких букв с обеих сторон. И четвёртая, пропитанная кровью. На ней ничего не разобрать, только, перевернув, заметил ещё одну красную букву «П» в углу, и цифру 8.

И что с этим делать? ВОП 68. Я набрал эту комбинацию в гугле. Восточное оборонное предприятие «Гранит». Восстановительный перевод Нового Завета. Валовой общественный продукт. Вертолёт огневой поддержки.

Нужно бежать. Но сперва — к бабушке. Мне очень нужна её настойка. Без неё одна мысль не соединялась с другой.

Присел на высокий стул и долго смотрел на стоячую воду в раковине. Мутная мыльная вода поднялась до краёв. Она напоминала о болоте из сна, и казалось, сейчас что-то оттуда вынырнет.

Сорвался с места, застегнул себя на все молнии, завязал все шнурки, выдвинул шкафы подзеркальника, нашёл в одном из них отвёртку и положил в карман. Отвёртки всегда привлекали меня как холодное оружие. Нож предлагал слишком много вариантов. У отвёртки — только горло, глаз. Только одно прямое движение. Если я встречу кого-нибудь вроде тех ребят в капюшонах, всажу первому, кто подойдёт. Я больше не буду овечкой, дрожащей на тонких ногах. Мне почти 30 лет, пора бы уже перестать бегать.

Посмотрел на своё зеленоватое лицо в зеркале и вышел за дверь. На лестнице мигнула лампочка, и мухи, вившиеся вокруг неё мотыльками, бросились в стороны.

Плохо повиновались руки и ноги, из конечностей ушла жизнь, зато жарко горело в желудке, повязка на голове размоталась и теперь вилась у ног фатой невесты. Пытаясь вернуть её на место, я в то же время толкнул входную дверь. Металлический лист затрепетал, и вибрация прорвалась в голову — как будто в черепе захлопала крыльями стальная птица.

* * *

Бабушка сидела в старом проваленном кресле. Широкий таз так основательно был погружен в него, что она бы точно не встала без посторонней помощи. Бабушка мешала настойку в чае мелкой позолоченной ложечкой. С тех пор как ей стало 80, бабушка начала пить успокоительную целебную настойку умеренно.

В гостиной, где мы сидели, стоял огромный дубовый шкаф с советскими подписными изданиями. Нефритовая статуэтка балерины в серванте — бабушкина ровесница. Когда к бабушке приходили врачи, она зачем-то врала, что была балериной. Когда-то у неё были молодые белые руки и молодой голос. В последние годы она всегда и всем рассказывала одну и ту же историю — как рожала отца.

— Я рожала почти насухо, — сказала бабушка. — Очень мало воды. Твой отец кричал как сумасшедший. Он просто орал. Никто не мог его успокоить. И я орала. Боль была просто звериная. Наверно, твой отец не хотел вылезать. Он у тебя всегда был с характером.

Бабушка только теперь обратила внимание, что я сижу, обхватив голову.

— У тебя что, голова болит?

Я подлил себе настойки. Хотелось пить её из горла, но я соблюдал приличия. Думал о деревянной хлипкой двери бабушкиной квартиры, которую смогут сорвать с петель без всяких подручных средств — это было ещё легче, чем попасть в медсанчасть на «Фрезере». И всё же я почти чувствовал себя в безопасности. Бабушка никак не вязалась с тем кошмаром, что окружил меня, дышал мне в спину чесночными гренками Путилова.

В телевизоре шёл анонс передачи про аномальные явления. По экрану бежали ярко-красные надписи. Я прочитал одну: «Тверская область. Духи-людоеды — хозяева леса».

— Подай мне скорее пульт, это хорошая передача, — сказала бабушка.

После долгих копаний выяснилось, что пульт погребён в складках её кресла. Бабушка сильно прибавила звук, и голос ведущего грубо ворвался в комнату, а бабушка, его как будто не замечая, продолжила говорить.

— Мы жили в наивное время. Очень наивное. Я говорю про СССР. Есть только то, что у тебя перед носом, а больше ничего другого нет. Но я-то всякое видела. В Гурзуфе — круги над водой. Такие показывают в передачах про летающие тарелки. А в 72-м ко мне пришёл брат, который умер тридцать лет как, и предупредил, что у меня будет выкидыш. А ещё у нас в посёлке видели ведьму, которая проклинала всех ребят, которые с ней не хотели... общаться. Покрывались волдырями огромными, потом ссыхались за месяц буквально. Все её знали, у неё ещё бельмо на глазу было. Не помню, на левом или на правом. Страшное такое бельмо. А сама красивая, в платье красненьком... Ты чего, плачешь, что ли?

Я не плакал, просто сложил на руки голову. Устал держать её на весу. Мне не хотелось ничего говорить, но от последних слов бабушки что-то ослабло в моей душе, какой-то очередной механизм надломился, и я заговорил севшим голосом, который на середине сменил детский беспомощный писк: «Бабушка, я не понимаю, зачем они меня мучают!». И вот только тогда на глазах появились слёзы. На обоих глазах.

Бабушка побарабанила ложечкой внутри чашки, подлила ещё настойки. Глаза её уже застилала блаженная пелена.

— Сашенька, ты ведь сам себе всегда проблемы выдумывал. Всегда всё усложнял. У тебя есть язык. Ты умеешь говорить. Всегда легче говорить людям всё как есть, правду. Скажи этим мальчикам, которые тебя караулят в парке, что ты не сделал им ничего плохого. Спроси, зачем они это делают. Может, у них не всё в порядке в семье. А может, ты кого-то обидел, а сам не заметил. С тобой такое бывает, сам знаешь. И самое главное, на всякий случай извинись, даже если считаешь себя правым — от тебя не убудет.

Бабушка глубоко вздохнула, откинулась в кресле. Кажется, кресло засасывало её. И толстый ковёр чуть-чуть скрючился и навис над ней рыболовной сетью.

— А с товарищем из органов говори очень вежливо, — продолжала бабушка. — Скажи, что ты не шпион и не разведчик, что ты этого не умеешь ничего. И обязательно извинись и перед ним тоже. Хочешь, я сама с ним поговорю? И пусть он сам ищет твоего друга, тоже мне, что за парень дурной, ну который забрал этот ящик под фрукты. Органам будет гораздо проще его найти, чем тебе. А девочке своей скажи, что ты любишь её и хочешь к ней вернуться. Это простые человеческие слова.

— А я, может, и не хочу. Может, я себя накрутил, и она мне вообще не нужна. Я же как-то жил раньше! Сейчас хочется отдышаться, посидеть, полежать, подумать. Как на летних каникулах.

— Какие летние каникулы, Саша, тебе тридцать лет.

— Я вроде как становлюсь только младше с годами. Как бы обратная эволюция.

— Тебе просто нужно место сменить. Съезжай от своего дурака Абрамова. Вот после мальчика-то того, Славы, квартира освободилась.

Я замер с полной рюмкой настойки у рта.

— А ты... ты откуда знаешь?

— Так я ж ему её и нашла. Через своих учеников бывших. Тысячу раз же тебе говорила!

Меня охватило волнение, ведь прямо сейчас я должен был что-то понять, но настойка сковала мозги, не пускала вперёд мысль, к выводу, который лежал на поверхности, который я уже осознал, но не мог артикулировать.

Бабушка стала качаться в кресле, как будто пытаясь встать, глаза её не выражали ничего.

— Бабушка. Что в той настойке? Я хочу сказать, кроме душицы и всего этого... Что за секретный ингредиент?

— Россия — страна удивительного, — вдруг очень громко заговорил ведущий. На экране возникла панорама тайги, вся в холмах и острых еловых макушках. — Гигантская территория. Семнадцать миллионов квадратных километров. Четыре климатических зоны. Девять часовых поясов. Что ты знаешь об этой земле? Твоей земле? Каждый из нас внутри своего маленького мира. А что там, за ним? Чудеса? Мистика? Всегда ли мы готовы понять природу того, что видим? Сегодня мы рассказывали о Хабаровске, крае драконов, о снежных людях из Кинешмы, а прямо сейчас — история о таинственном пророке Евгении, милиционере из Подмосковья.

Я выплюнул остатки настойки прямо на стол, бережливо укрытый одновременно газетой и скатертью.

— Сашенька, боже мой! — сказала бабушка и опять попыталась встать, но у неё не получилось.

— 1989 год, — продолжал ведущий. — Советский Союз, могучая империя стоит на краю распада. Во всех республиках люди выходят на демонстрации. Еда по талонам, очереди. По телевизору говорят о гласности. А капитан милиции Евгений Ширко думает только о том, как прокормить жену и ребёнка.

Холодной октябрьской ночью он выезжает на срочный вызов. Третий час ночи, идёт сильный дождь. Дорогу размыло. Ширко долго петляет, прежде чем признаться себе, что заблудился. Патрульная машина остановилась у заброшенного завода «Фрезер». Об этом советском гиганте, который к тому времени был на грани закрытия, капитан милиции никогда прежде не слышал.

Влекомый неведомой силой, капитан Ширко лезет в дыру в заборе и идёт к проходной завода. При нём даже нет фонаря. Несмотря на сумрак и дождь, он видит загадочное свечение в глубине. Милиционер сразу же понимает, что этот свет не от ламп и не от костра. Это что-то совсем, совсем другое. Ноги сами ведут капитана Ширко к свету. Среди руин советского деревообрабатывающего завода он видит бункер. Дверь бункера открыта настежь — оттуда и струится этот необъяснимый свет. Что это? Ширко не чувствует страха, свет и тепло наполняют всё его существо. Но в самом бункере капитана Ширко поджидал сюрприз.

Что же капитан Ширко, будущий пророк Евгений, увидел той октябрьской ночью на заводе «Фрезер»? Завтра в девятнадцать ноль-ноль смотрите продолжение фильма «Пророк из бункера», а также — куда ведут знаки пришельцев в Ставропольском крае в очередном выпуске «Загадочной России».

* * *

Я открывал один за другим шкафчики, запершись в кабинете. Они громыхали, на меня падали втулки, засохшие куски кексов, шапочки, сделанные из газет, порванные верёвки. Бабушкин глубокий храп был слышен через две двери.

Залез в бельевой шкаф и стал ворошить цветочные платья из тяжёлого советского материала, раз и навсегда надушенные духами со словом «Заря» в названии.

На дне, под вещами, лежала книга. Большая советская энциклопедия, том 26: «Тихоходки-Ульяново». Полистал — никаких вкладышей. На всякий случай открыл 68-ю страницу.

Снова достал четыре блокнотных бумажки. ВОП. И цифры 68.

26 и 68. ВОП и «Тихоходки-Ульяново». Я щас с ума сойду. Нужно пойти разбудить бабушку и прямо обо всём расспросить. Это просто нелепо, невыносимо.

Я вспомнил Славу, который сидел с молотком на корточках. Он глядел, как казалось тогда, на плакат, но на самом деле мимо, избегая взгляда мрачного неопрятного милиционера, который готов был сойти со стены. «Хозяева попросили его не снимать. Единственное условие», — сказал тогда Слава. Квартиру он нашёл через бабушку. А потом к нему кто-то пришёл. Он удивился такому визиту — настолько, что почему-то решил сообщить мне. Но перед этим умер.

Я стал без разбору хватать книжки из стеклянного шкафа и вдруг наткнулся на название «Всё о пирогах». Золотые жирные буквы разбухли, как тесто. В — О — П. Какие ещё пироги? Пока долистал до 68-й, десяток страниц изорвал.

На нужном развороте была картинка — «Весенний зелёный пирог». Текст под изображением: У теста, приготовленного на желтках, получается более рассыпчатая структура и фантастический цвет — радостный и солнечный. Если яйца мелкие, желтков может понадобиться четыре. В начинку хорошо добавить мяту, шалфей, орегано или тимьян, а вот базилик и кинза настолько яркие, что могут приглушить остальные травки. Пирог можно подавать и горячим, но, на мой взгляд, остывший он более насыщенный и интересный.

Надо мной издеваются.

Хотел уже бросить книгой об пол, но тут в глубине шкафного проёма что-то сверкнуло, словно зеркальце из глубокой лужи. Я вытащил свёрнутый в трубку плакат. Сорвал резинку — она больно щипнула за палец, плакат раскрылся с тугим звуком, как будто был сделан из самого толстого ватмана. «Девять чудес пророка Евгения». На обратной стороне я увидел ряд аккуратных цифр, обведённых шариковой ручкой: 55-746319, 37-736842. Координаты.

Бабушка издала такой хриплый храп, как будто вгрызлась зубами в стену.

* * *

Я ждал в полутьме на месте, где раньше была остановка, а теперь только столб с пустой металлической рамкой из-под картонки с расписанием. В ржавой бочке поблизости клубился прозрачный дым. С одной стороны дороги поднимались высокие белые новостройки, чистые и ещё необжитые, были видны огни витрин и другие приметы мегаполиса, хотя и не очень заселённой его части. С другой — бесконечный бетонный забор с пробоинами, по которому вилась беспорядочно колючая проволока, принимавшая форму то сердечек, то раненых птиц, то просто спутавшаяся как перекати-поле. А за забором — никакой видимой жизни, только громадные тени, как силуэты окаменевших великанов, одним из которых был похожий на замок из мусора завод «Фрезер».

На этот огрызок остановки указывали координаты. Даже если это ошибка, я буду сидеть здесь, пока не околею. Мне некуда больше идти. Пророк Евгений, фсбшник Путилов, бабушка, Абрамов и Майя. И великан. И ящик. Что там стучало? Не получалось сконцентрироваться на чём-то одном. Наконец из-за поворота показалась машина, светившая только одной фарой. Первая машина за час или два, что я тут просидел, трудно было сказать — телефон так и не удалось зарядить.

Когда приоткрылась дверь, и салон осветился лампочками, я сразу узнал великана. На нём было всё то же самое, только вокруг шеи был повязан зелёный клетчатый шарф.

Великан приближался долго, смотрел под ноги, очень стараясь не споткнуться. Затем вдруг протянул руку — слабое, почти незаметное рукопожатие.

— Мы скованы миллионом правил. Для нас ритуал — это всё, — сказал он. Я представлял, что у этого грузного мрачного великана будет скрипучий голос, как у не открывавшегося столетиями сундука, но он говорил чисто, даже почти по-детски звонко. — Но иногда ритуалы сильно мешают. Они мешали мне заговорить с тобой. Они мешали твоей бабушке рассказать тебе правду. Они мешали твоим друзьям Абрамову и Путилову самим украсть коробку — и им пришлось впутать тебя. В общем, тут много всего. Давай прогуляемся.

Великан потянул меня за рукав, как куклу. Я не поддался, стряхнул руку и пошёл сам, тоже внимательно смотря под ноги. В наружный карман куртки я положил отвёртку, и при ходьбе она прижималась к рёбрам.

Мы прошли до перекрёстка, свернули к огромной дыре в заборе. Прежде чем зайти за великаном, я оглянулся по сторонам и заметил «Шаурму хаус». Теперь замкá не было, и продавец спал, надвинув на лицо кепку.

За забором я сразу вступил во что-то липкое, мы пошли через голые худые кусты, покрытые ржавчиной, и через мусорные пакеты, надувавшиеся и носившиеся по кругу.

— Чувствуешь что-нибудь? — спросил великан.

Эти пакеты навевали тревогу, нога промокла, я чувствовал тревогу и холод и когда раздумывал, стоит ли ему доложить об этом, споткнулся, отвёртка выскользнула из кармана, но звука от падения долго не было, только спустя секунд пять звякнул металл — где-то глубоко под землей, почти неслышно.

Великан смазал густым лучом мне по лицу и опустил фонарь. Пятно света легло на мокрые булыжники.

Между камнями были втиснуты разноцветные ленточки и клочки бумажек, как в Стене плача. Хотелось взглянуть, что на этих бумажках, но я не решился их доставать. Мы стояли возле колодца, который на вид был гораздо старше, чем даже раннесоветский завод «Фрезер».

Я наклонился и разглядел картинку в рамочке, которую кто-то приставил к округлой стене колодца.

Это была фотография пророка Евгения. Та же, что и на цветной газете, которая когда-то прибилась к ноге. Расстёгнутый китель, медальон на голой груди, борода, которая куда-то вбок закручивалась. Только фотография сильно выцвела — наверно, выгорела на солнце. А ещё на ней была траурная полоса.

— Он здесь умер, — услышал я. — Ему голову отпилили.

Великан стоял позади и подсвечивал фотографию.

Я посмотрел на великана, потом опять на картинку. Поставил её туда, откуда взял.

Стало совсем темно, но мы пошли быстрее, уже не так опасаясь пораниться о железный мусор, торчавший со всех сторон.

— Ордена красного знамени завод «Фрезер». Ты, наверно, о нём уже кое-что выяснил, — заговорил гигант, светя далеко перед собой. — Но всё началось не с него.

Он говорил поставленным голосом экскурсовода, очень энергично, но ужасно сумбурно, что в сочетании с обстановкой — пустырём, похожим на свалку строительных отходов — уносило сознание в чёрную дыру, где все связи с привычным порядком вещей рвались быстрей паутины.

Нужно было слушать великана очень внимательно, чтобы хоть что-то понять, но я слишком старался не упасть, слишком волновался, кажется, даже дрожал от волнения, и через это волнение в меня проникало что-то другое, трудно определимое, как будто простудный вирус, но только без слабости и боли в горле, разве что горел лоб.

Поначалу всё звучало по крайней мере понятно. Великан рассказал, что вся эта помойка — бывшая часть владений князей Гагариных. Древний род, происходивший от Рюрика. Хотя для нас это малозначительный факт. А важное началось сто с лишним лет назад, когда князь Александр Григорьевич Гагарин вернулся из затяжной поездки в Португалию. Из сувениров он привёз только маленькую чёрную женскую статуэтку.

На неё бы никто не обратил внимания, обычная с виду экзотическая фигурка для интерьера, но только князь держал её под замком, а доставал только затем, чтобы надолго уединиться в комнате. Любопытствовавшая прислуга слышала бормотание и удары об пол. Иногда топот ног — князь, судя по всему, босиком бегал по кругу и что-то причитал. Кроме прислуги у князя никого не было, а та давно привыкла к его странноватым выходкам, и это новое самодурство особенного внимания не привлекло, слуги только посмеивались, тем более что никаких особенных перемен в доме не случилось. Потом стареющий холостяк-князь купил рыцарские доспехи, которые стал носить регулярно, но исключительно дома — думали, что из-за смущения перед крестьянами, но оказалось, что надевает он их только для своих вечеринок с чёрной женской фигуркой.

Вскоре князь объявил, что в спальне будет убираться самостоятельно и перестал пускать прислугу. Обставил комнату красными длинными свечами. Сначала раз в месяц, а потом и раз в неделю к нему стала приезжать компания из нескольких мужчин. Это удивило гораздо больше, чем ночные радения — друзей у князя не было, и он всю жизнь ненавидел принимать у себя посетителей.

Потом великан обмолвился о некоем пробуждении — кого или чего, понять было нельзя — и сразу перескочил на историю о крестьянской семье, у которой пропал ребёнок. Я потерял нить и снова включился, когда речь зашла о двуручной пиле со следами крови, которую обнаружили в лесных кустах.

Я снова споткнулся о что-то твёрдое и подался сильно вперёд, но великан ловко меня подхватил, как лёгкую полую статую.

Затем пошла речь о заводе, построенном в 28-м году. Тут речь великана, полная недомолвок, стала совсем непонятной.

— Рабочие стали видеть разное. На вонь жаловались. Болотную вонь. А ночью слышали толчки из-под земли. Гул такой — «пум-пум-пум», — великан всякий раз делал движение кулаком в перчатке, как будто пытался пробить стену. — Хотя гул этот издавать было вроде как нечему. Никаких механизмов под землёй нет и не было. А некоторые и кое-что видели. И вот, Женя Ширко тоже увидел.

Мы подошли совсем близко к «Фрезеру». Стены обвалились, и можно было разглядеть его скелет насквозь — толстые осыпающиеся перегородки, разделявшие этажи, покрывали надписи и круги с ломаными лучами, как на эмблеме завода. Что-то зелёное, рептилье угадывалось во тьме. На сохранившейся стене — огромное, в пять человеческих ростов, смазанное граффити. Поверх него наносили столько слоёв, что невозможно было понять, что на первоначальном изображении. Входя на заброшенный завод среди ночи, я уже был готов к любому развитию событий, возникло чувство почти неуязвимости, как будто моё тело покрывала броня. Но от вида этого огромного, неопределённого нечто в душе всё снова перевернулось, я запаниковал, понял, что слаб, беззащитен, никакой брони нет, а я словно повис на нитке на большой высоте, и страшно даже пошевелить пальцем.

Великан направил фонарь на бункер, который чуть покосился, как заброшенная избушка. Он был почерневший, со слоями мокрой земли по бокам и на крыше. Сухой репейник со всех сторон оплетал здание. Ярко разукрашенная тошнотворно-зелёная дверь была заперта на деревянный засов и забита досками. Никаких надписей или опознавательных знаков на бункере не было, на вид ничего необычного, казалось, что если здесь и происходили какие-нибудь события, то совсем заурядные.

— То самое место, — сказал великан. Свет фонаря не дёргался, падал ровно, как театральный прожектор.

— У меня голова немного кружится, — сказал я, ощупывая карманы, по инерции пытаясь найти бутылку с целебной успокоительной настойкой.

— Интересно, конечно, понять, что капитан милиции забыл ночью у заброшенного завода, — великан облизнулся, и что-то капнуло, и мне показалось, что это его слюна. — Милиционер он был не самый порядочный, это точно. Не самый. Но зато потом другим человеком стал.

— Что он там увидел? — спросил я притихшим, усталым, но упрямым голосом.

— На следующий день он бросил работу, ушёл из семьи. Как был, в одном кителе. Ничего себе не оставил. И стал жить прямо здесь. Он спал тут, на земле прямо, питался травой, репейником, чуть не резиной. У него было только одно занятие — черенком лопаты землю копать. Бормотал заклинания и тоже кругами босиком бегал. Со стороны это, видимо, интригующе смотрелось. Конец перестройки, тогда люди хватались за всё странное. Думали, он святой или экстрасенс — густая борода, бессребреник, молится. Бабки вокруг ходили, начались слухи о всяких чудесах — якобы он может лечить, предсказывать.

— Я слышал. Девять чудес пророка Евгения.

— Да, девять чудес. Пророку даётся сила.

Великан внезапно замер. Я почувствовал лёгкую вибрацию под ногами, но через долю секунды всё улеглось.

— Так вот, — великан плюхнулся на обломок стены. Почти через каждое предложение он прерывал рассказ, чтобы прислушаться. Но всё замерло, и даже звука трассы, такого приятного, говорившего, что где-то есть выход в нормальную жизнь, больше не было. Великан волновался не меньше меня, хотя он и пытался набросить на себя скуку, как набрасывают просторное покрывало на беспорядок в кровати, который нет времени прибирать.

— Так вот, бабки сразу исчезли, когда о заводе страшные слухи пошли. Те, кто рядом живёт, по ночам стали слышать крики, то ли человеческие, то ли звериные. Не крики даже, а дикий вой. А иногда — хоровое пение. Люди в капюшонах, которых видели рядом с Евгением. Стали, конечно, думать, что на заводе собираются сатанисты. А потом у кого-то ребёнок пропал, девочка-первоклассница. Стали говорить, что этот пророк Евгений людоед, и что его милиция покрывает. Что он со своей компанией ловит детей и разрезает на фрезерных станках. Приносит в жертву — понятно кому, — великан добродушно рассмеялся. — Тут уже власти вмешались. Землю выкупили для застройки, завод снести собирались. Но уже лет двадцать как он в состоянии «со дня на день снесут». Должны были строить жилой комплекс, но всё накрылось, и тут до сих пор обманутые дольщики пикеты устраивают. Зато рядом построили очаровательный спортивный комплекс на месте бывшего ДК. Теперь там занимаются исторической реконструкцией, проводят фестивали, ну, ты знаешь это всё лучше меня. Сам Евгений вскоре исчез, и все почему-то были уверены, что он уехал в Израиль, а потом его через год в колодце нашли.

— И кто же ему голову отпилил?

— А это неважно. Просто он должен был место освободить.

— Кому они... или вы... кому вы все поклоняетесь? Той статуэтке?

— Орден поклоняется прекрасной даме. Раньше это так называлось. И эта прекрасная дама тебя выбрала. Ну как бы это сказать... Медиатором. Чтобы через тебя с членами ордена говорить.

— Кто? — я посмотрел на великана и догадался. — Майя?

Я сказал это очень громко, и на секунду показалось, что сейчас случится что-то кошмарное, даже небо потемнело в одну секунду, даже редкую заржавевшую траву, росшую между корягами, перестал трепать ветер.

— Кто она такая?

— Называй её для простоты богиней.

— Какая ещё богиня?

— Я знаю только, что она приходит оттуда, — он указал фонарём в землю вокруг бункера. — И больше ничего. Зато ты скоро всё узнаешь.

— Мы точно про одну Майю говорим? Она живёт в обычной пятиэтажке. Любит яблочный сидр.

— Всему своё время, молодой человек. Ты слышал такую пословицу?

— Да это же никакая не пословица... Я просто... Можно я посижу?

Я присел на корягу. Она подогнулась подо мной, но не упала. И я не упал.

— Суть в том, что ей нужны медиаторы. Их для простоты называют женихами. Таким женихом был Евгений. Когда он умер, возникло много кандидатур, особенно внутри ордена. Но избранный — ты. Тебя готовили к этому. Всё должно было идти по сценарию. По правилам, жениха нельзя приводить сюда. Ты должен прийти в бункер сам, следуя намёкам и указаниям. Но в какой-то момент, понаблюдав за тобой, несколько высокопоставленных членов ордена пришли к выводу, что здесь произошла ошибка. Что она не могла выбрать тебя. На самом деле эти ребята очень обидчивые. А ты их сильно обидел.

— Тем идиотским стендапом про реконструкторов?

— Конечно, нет. Точнее, не конкретно теми словами, о которых ты думаешь. В общем, они решили тебя убрать, как бы по неосторожности. Пришлось организовать тебе охрану. В моём лице. Я с этим неплохо справлялся, как ты заметил. Но из-за раскола внутри ордена возникла серьёзная неразбериха. Все стали решать свои локальные проблемы.

— И кто же тогда Путилов? Он не из ФСБ?

Великан только вздохнул и, повернув фонарь лампой к себе, посмотрел внутрь, как будто под стеклом было что-то ценное, монета в 10 рублей или ещё что.

— Нет ничего, кроме культа.

— А что в том ящике?

— Череп Евгения и пара костей. Они были нужны Путилову. Считается, что останки медиаторов тоже обладают определённой силой. А ещё Путилову нужен был ты, чтобы его забрать, — как я уже сказал, деятельность ордена ограничена множеством правил. Только ты не ограничен ни в чём. Точнее, перестанешь быть ограничен, когда зайдёшь в бункер.

Вдруг из глубины земли послышался тихий гул, и через всё это кладбище кирпичей и арматур прошла волна и унеслась дальше.

— Значит, и Абрамов из ордена?

Великан открыл рот для ответа, но не договорил. Что-то свистнуло, и он упал на колени. Потом стал сползать на спину. Из горла торчала короткая стрела. Кровь вырывалась редкими брызгами. Он стал махать руками, но стрелу достать не получалось. Потом перестал махать. Было слышно его хриплое дыхание.

Мне показалось, что я бегу, но я всё ещё стоял на месте, пока не услышал звук ломающейся плитки совсем близко. Тогда я совершил один из самых разумных поступков в жизни — быстро наклонился к великану и схватил ключ от микроавтобуса.

Я бежал, наклонив корпус вперёд и выставив вперёд руки на случай, если обо что-то споткнусь. Пару раз я больно стукнулся ногой об арматуру, провалился куда-то, порвал рукав и раздавил стекло, но зато путь обратно занял меньше двух минут. Отключил сигнализацию и прыгнул на водительское сиденье. Я не водил с тех пор, как получил права лет десять назад, но был уверен, что уж на пустой широкой дороге я не попаду в аварию и не завалюсь в кювет. Я заблокировал двери и пару секунд сидел, восстанавливая дыхание и пытаясь понять, как завести машину с автоматической коробкой.

Машина рванулась вбок, я быстро выровнял руль и втопил газ. Микроавтобус набирал скорость медленно, его шатало по всей трассе. Наверно, сперва следовало свыкнуться с габаритами и рулём, но было не до осмотрительности. Вроде никто не гнался за мной, оставалось только понять, куда ехать. Возникла лишь одна, не особенно остроумная идея — уехать подальше из города, сколько хватит бензина. Я пробовал открыть бардачок, чтобы найти навигатор, но тот никак не поддавался. Из-за этого я вёл одной рукой, не замечая, как сильно петляю. Впереди замаячил какой-то штырь у разделительной полосы. Я не успел его обогнуть и вдруг подпрыгнул на месте, всё замелькало перед глазами, и я увидел небо, полное звёзд. Звёзды оказались почему-то спереди, вместо дороги, раздался грохот, и стекла посыпались мелкими брызгами, за секунду осыпав меня всего.

Я лежал вниз головой. Выплюнул изо рта подушку. Кажется, рассекло бровь — левый глаз заволокло красным.

Еще рука как будто затекла. Я посмотрел на неё, она распухла. Видимо, перелом. Предчувствуя острую боль, попытался пошевелиться. В руке прострелило так, что на секунду вырубился. Стало тошнить. Я чуть повернулся, взглянул в погнувшееся окно. Был виден кусок земли, над которым клубился дым, пахло резиной.

Пару минут, а может пару часов я просто слушал шум в голове, сквозь который время от времени различал, как внутри салона что-то текло и капало. А потом послышался шелест шин, и полоса света медленно поползла по насыпи. Из груди стало ломиться тяжёлое быстрое сердце, и я прижал распухшую руку к нему. Поискал пальцами ручку дверцы, но то ли она отломилась, то ли я не мог найти её в перевёрнутом кверх ногами мире. Подтянулся, чтобы вылезти через окно. Стекло посыпалось на меня, и много стекляшек попало за шиворот.

Рванулся вперёд, но быстро было не вылезти. Нужны были обе руки. К тому же внизу что-то мешало, держало меня за штанину.

Я резко дёрнулся и порвал ткань. Вылез на насыпь, подтянувшись одной рукой, и бросился прочь с дороги. Земля зачавкала под ногами, жирная и податливая, и только сильно увязнув в ней, я понял, что забежал в редкий пролесок. Я снова услышал свист, и стрела впилась в тоненькую берёзу. Чёрная короткая стрела. Никого не было видно на трассе. Я пригнулся и побежал прочь. Кровь всё текла по лицу, мешая хоть что-нибудь видеть. Я прижимал распухшую руку к груди другой рукой аккуратно, но всё равно двигаться было больно. Пробежал ещё, сколько мог, пока не оказался в топи, среди пней и веток. Несколько секунд просто стоял, глотая воздух, а потом снял куртку, снял свитер, стал рвать рубашку — одной рукой это было бесполезно, снял и её, придавил ногой к камню, оторвал кривой кусок, потом ещё один. Нужна была дощечка, но дощечки не было, и я просто примотал руку к груди. Кровь перестала, левый глаз затянулся уже густой коркой.

Я думал, что силы ещё оставались, но когда побежал, понял, что изнемог. Всё равно пробежал ещё немного, остановился. Присел на пень. Холодно, больно и ничего не видно. Так сидеть нельзя. Нужно идти. «Вставай», — сказал я себе. Поднялся. Какое же чёрное небо, ни звёзд, ни луны. Лес голый и мёртвый — ветки напоминали сотни рук Гендальфа, раскоряченных и безвредных, но только до той поры, пока я в движении.

Клочками лежал грязный снег. Звуков дороги не было слышно, я не имел понятия, в какой она стороне.

Но ясно, что близко, об этом говорил самый разнообразный мусор — от пакетиков из-под чипсов до огромных ржавых пружин.

Чем дальше я шёл, тем более вязкой и мокрой становилась земля. В ногах хлюпало, под ногами чавкало, как большое отдельное сердце стучало в руке. Как же холодно. Нужно бежать, но не могу, уже не могу. Пить. Вот бы съесть хотя бы кусок снега, но снег позади. Не возвращаться же, чтобы сожрать грязный снег. Да я и не помнил, куда возвращаться. Я подумал про бункер. И кто в этом бункере, Майя? Попытался сложить в голове то, что узнал за последние дни из газеты, от Путилова, от великана.

Это одна затянувшаяся галлюцинация — не только события последнего месяца, а, кажется, вообще всё, что я чувствовал, знал. Вызванный успокоительной целебной настойкой похмельный бред. Настойкой, которую в меня вливали с младенчества. Но я не пил её уже целый день. Наверно, из-за этого мысли стали совсем односложными, плоскими. Сознание испарилось вместе с настойкой. Во мне ничего и не было, кроме неё. Я — это просто тара.

Отсюда мне никогда не выбраться. Я навсегда останусь в этом прозрачном, маленьком, безобидном лесу.

Снова попробовал сконцентрироваться, собрать воедино обрывки того, что я знал о «Фрезере».

Это место — какой-то лабиринт Сатаны. Все началось с князя Гагарина и его ритуалов со статуэткой. Если я правильно понял, случилось жертвоприношение, крестьянского мальчика умертвили. С тех пор здесь что-то поселилось. Возник орден, который и теперь существует, и, кажется, довольно успешно. В него входят все, кого я хорошо знаю. И даже Феликс?

Непонятно, как Майя связана с той статуэткой. И что за мёртвая баба из сна. И чёрное существо из болота, которому молятся рыцари. Я представил бабушку с сияющими после жирной картошки губами: «Сашенька, выпей ещё настоечки! Успокойся! Яблоки кушаешь?» Она пытается протянуть настойку, но не может подняться из кресла. Я облизнул сухие губы.

В ночном лесу можно поверить во что угодно. Но верить нет сил. И тем более думать. Мысли — это расход энергии.

Капли висели на ветках, поднимался почти невидимый пар. Вдруг очень громко заквакала жаба. Кроме меня здесь никого не было, так что этот голос явно был адресован мне. Почему жаба не спит в ноябре?

Пришла вдруг связная мысль. А что если всё это злой розыгрыш. Меня разыграл Абрамов. Я вспомнил, как он смотрел на Майю, и как она смотрела в ответ.

И вот Абрамов решил пойти сложным, очень замысловатым путём, чтобы не только забрать Майю, но и довести меня до безумия. Для этого он подключил все свои связи. Не так уж и много участников требовалось в этой игре. Кого нужно было нанять? Великана в плаще, Путилова, Гендальфа. Ещё парочку человек массовки. Подстроить аварию.

Абрамов просто расставил сети, а я сам в них, во все до единой, вляпался. Реконструкторы, ящик, пророк Евгений. Старый завод, в котором, получается, живёт Майя. Она представляет собой что-то чудовищное. Майя — демон из древнего мира, которому нужен я. Только больное воображение похоронного агента, объединившись с жестоким разумом Майи, могло изобрести такой нелепый и страшный замысел. Заставить жить по законам этой игры и, главное, самому её додумывать. Я впечатлительный, у меня подвижная психика. Они оба были об этом осведомлены.

Наверно, сейчас они покоятся на морском берегу и высасывают кокосы, а я так и буду носиться по лесу, бесконечно подзуживаемый своей нервной энергией, которая тянет на вечный двигатель, — пока санитары меня не выловят.

Был и другой, добрый сценарий розыгрыша. Сейчас из леса выйдут Абрамов, Майя и Татьяна Арно, ведущая программы «Розыгрыш» с белой красивой грудью, и подарит букет, и люди будут мне хлопать, или аплодисменты наложат потом, а Татьяна Арно нежно прошепчет: «Это программа «Розыгрыш»». А Майя бросится мне на шею и поцелует.

Я сплюнул кровь в лужу.

Из небытия выплыло и отчётливо встало передо мной воспоминание о том самом первом её сообщении, когда я слонялся по комнате, не зная, звонить или не звонить.

Это была не просто мнительность. Я не мог этого знать, но чувствовал, что этим звонком сломал что-то, как будто при помощи Майи враждебный мир сделал трещину в моей скорлупе, и в эту трещину хохоча влезла орда мелких чертей, отравивших мою жизнь. Я вспомнил, что тогда почувствовал какую-то холодную слизь на шее или на плече, непроизвольно дёрнулся, шампур выпал из рук того дяденьки во дворе — пространство поколебалось.

Лес всё ещё был берёзовым, довольно редким, но никак не заканчивался. Часть берёз была искривлена. Некоторые настолько, что нагибались почти до земли, как будто под невыносимым давлением.

Я вспомнил рассказы отца во время прогулок в деревне. Видя такие изогнутые стволы, он говорил, что здесь — аномальные зоны, и их границы можно определить по линиям, в которые выстроились кривые деревья.

Я обошёл с разных сторон дерево с горбатым стволом, пытаясь мысленно прочертить линию, и заметил пятно впереди. Какое-то здание. Долго-долго нельзя было его разглядеть, а потом оказалось, что это шалаш из брезента и веток. Я стал изучать, что внутри, — контейнер из-под охлаждённой курицы, пустые бутылки от минералки, прокладки, салфетки — и не сразу понял, что обознался, здание стояло сразу за шалашом.

Это был трёхэтажный дом с колоннами. Брошенная усадьба. Часть окон заколочена, часть пуста.

Я так замёрз, что стало совсем наплевать на сомнения и условности, просто хотелось попасть в помещение, пусть даже и неотапливаемое, только бы не оставаться больше на этом открытом пространстве, где в любой момент неизвестно откуда могла прилететь чёрная, как сгустившаяся часть тьмы, стрела.

Но я не торопился, обогнул дом кругом, прислушиваясь. Подошёл к парадному входу, ведшему на ротонду. Ротонда была посыпана мокрыми сгнившими листьями и просто кусками грязи, которые раньше были газетой, одеждой, пищей. Подёргал безрезультатно дверь под крыльцом, наверно, бывшую дворницкую, она была забита крест-накрест, ещё и с амбарным замком, а потом поднялся по широкой круговой лестнице на ротонду. На стенах были барельефы с женскими лицами. Толкнул парадные двери с размашистым граффити поперёк. Повеяло гнилью, калом. Пол был в выбоинах и соломе, из провалов торчали паркетные доски, и когда я сделал шаг, доски издали такой громкий скрип, что если кто-то здесь был, то он уже точно знал о моём вторжении. Я громко спросил «есть кто-нибудь?», давая понять, что я не застигнутый вор, а человек, который хочет привлечь к себе внимание.

Никакого отзыва.

Внутри оказалось светлее, чем я ожидал. Вышла луна, и свет её падал из окон и дыр в стенах.

В круглой парадной комнате друг напротив друга были два камина, от которых ничего не осталось, кроме сводов и голых кирпичных стен.

На подоконнике стоял древний запылившийся монитор и вздутая клавиатура, литеры из которой торчали как зубы в сильно опухшем рту. Системного блока не было. Возле монитора я заметил потёртую зажигалку «Зиппо» и крохотную игрушечную фигурку. Я сразу узнал её — крокодильчик на сёрфе из киндерсюрприза. У него был довольный вид и белая человеческая улыбка. Я подержал фигурку и положил в карман. В темноте промелькнула ещё одна улыбка. Кто-то скалился под лестничным сводом. Я подошёл поближе и разглядел пожелтевшую статую: мужчина с лицом перезрелого Дон Жуана, шевелюра, завитые усы, голый живот очень натурально свисал складками. Мужчина подпирал лестницу как атлант, но в его лице не было ни намёка на напряжение. Вместо ног у мужчины было два чешуйчатых щупальца, переплетённых между собой. Показалось, что сейчас змееногий Дон Жуан двинется. Я отвернулся и больше не смотрел в его сторону.

Прошёлся ещё по комнатам, незаметно переходившим одна в другую из-за широких пустых проёмов, заметил в одном окне застрявший табурет. Никакой другой мебели не наблюдалось. В самой просторной комнате нашлась дверца в подпол. Дверца была забита досками и завалена горой кирпичей, явно в спешке. Недолго постоял возле неё, прислушиваясь. Потом пошёл на второй этаж. Лестница была вся в сене, и казалось, что под ногами кто-то неприятно копошится.

Наверху все двери были на месте. Если первый этаж превратился в помещичьи развалины, то второй был похож на обжитую ночлежку для бездомных.

По стенам шелестели бесцветные советские обои с мелким цветочным узором. Я дёрнул пару дверей — заперто. Третья была без ручки, легонько толкнул её. Передо мной открылась голая комната. Осенние листья, обглоданные арбузные корки посреди пола. По ним ползала маленькая армия насекомых. В углу валялся матрас с горой пледов. Вернулся в коридор, нашёл там покрывало и подушку с крупным жёлтым пятном. Немного подумал, изучая подушку, и всё же отбросил её. Унёс покрывало в комнату с горой пледов и упал в самую их гущу. Пледы источали тяжёлый запах и были сильно изорваны, но теперь я ни за что бы не вылез из них. Меня бил озноб. Рука очень болела. Но стоило немного согреться, как я задремал.

Я в той же усадьбе — одновременно лежу наверху и спускаюсь на первый этаж, чтобы изучить барельефы. Мне тепло, а погода не очень понятная, как всегда во сне. Только рука распухшая, как и в реальности. Я вспоминаю про заколоченный подвал. Так бы и не подумал туда соваться, но почему бы не взглянуть, пока я сплю?

Доски оказались насквозь прогнившие, я отрываю их по кускам, а кирпичи вовсе не тяжелее пустых бутылок из-под воды. Я нагибаюсь, чтобы дёрнуть за дверцу, и тут что-то подламывается, под ногами слышится треск, и я лечу вниз.

Думал, что падаю очень долго, но оказалось, что я никуда не двигаюсь, а лежу, раскинув руки. Я в спортивном зале стадиона «Фрезер». Понять это трудно, потому что окна завешены шторами в пол. Кругом свечи на высоких подсвечниках. Массивные красные свечи. Но густой зеленоватый дым поднимается к потолку не от них — в центральном круге горит костёр, и тени в капюшонах ходят вокруг с факелами. Капюшоны на них длинные, полностью закрывающие лицо. Матов на полу теперь нет, за исключением тех, что подо мной, — их никак не меньше трёх, потому что лежу я на возвышении.

Они идут и стучат длинными палками в пол, повинуясь неслышному ритму. Трудно сказать, сколько всего в зале людей в балахонах, но уж точно не меньше сотни.

Издалека, похоже, что из другого помещения, звучит негромкий глухой орган.

— Эй, — меня кто-то окликает, совсем близко. Поворачиваю лицо и вижу перед собой Абрамова. Он висит надо мной кверху босыми ногами, и голый безволосый живот стекает ему на грудь. Лицо у него потное и пунцовое.

— Знаешь, что самое смешное? Сашок, слышишь? — говорит он, выкручивая короткую свою шею. — Это был не тот ящик.

Я ему не отвечаю. Мне не хочется говорить.

— Извини, что мы тебя впутали. Но ты сам понимаешь, без тебя его не достать. Это всё как бы ритуал такой, понимаешь? Традиция.

Я смотрю мимо него.

— Не знаю, как ты, а я давно для себя решил: не буду никогда ни на кого обижаться, — продолжает Абрамов. Он пытается пошевелиться, и канат поскрипывает над ним. — Обижаться — это же просто время тратить. А сколько идей для стендапов я тебе подогнал? Мои шутки смешнее твоих. Ты уж извини, конечно, но если объективно смотреть...

Стук становится громче, и кажется, что кто-то стучит в ответ снизу. Это тихий, но очень объёмный стук, он поднимается из таких мест, в которые ещё не прорыл путь ни один экскаватор. Люди в капюшонах начинают издавать однообразные и простые звуки, что-то вроде: кхе-кхо, кхе-кхо.

Абрамов пыхтит и пытается освободить руки. От этих попыток у него довольно забавно встряхивается живот.

— Ты им скажи, чтоб меня отпустили. Они послушаются, — говорит Абрамов со всей ласковостью. Он пытается состроить доброжелательное лицо — не выходит. Он пытается раскачаться, он извивается как угорь, тянет ко мне руки, связанные цветастым платком. Я отворачиваюсь. Я чувствую себя женщиной, которую домогается толстяк, пьяный и тоже женственный.

Из-за Абрамова я только в последний момент замечаю, что люди в плащах подошли к нам большой группой. Они обступают Абрамова и снимают его с каната. Он пытается вырываться, хватает кого-то за ногу. Его бьют палкой по спине и по голове.

— Скажи им про небесные похороны, Саня! Это последняя просьба моя! — переходит на визг Абрамов, пока серые тени тащат его по полу. Землю разрывает от грохота. Трясутся стены и пол. Невозможно понять, откуда исходит звук, близко он или вдали, на секунду возникает чувство, как будто он существует только в моей голове, но ясно, что это иллюзия.

Абрамова волокут к станку, стоящему у костра. Пол под ним застелен чистыми белыми простынями, обрезанными так, чтобы получился круг. Это высокий станок со свисающим хоботом, к которому прикреплён круглый сияющий нож — одна из теней в капюшоне крутит ручку, как дореволюционный кинооператор. Нож от его движений вращается на холостом ходу. Абрамова укладывают на стол. Он всё ещё вырывается. Его продолжают бить и привязывают конечностями к станку. Странно, что его не связали как следует, ведь он такой крепкий, что может и вырваться.

Фигуры в капюшонах стучат по земле, от грохота кажется, что здание сложится пополам, как картонное, а тем временем начинает работать станок. Слышно металлическое жужжание, и дикий вой растворяется в нём. То вой, то визг, а потом раздаётся хруст, тошнотворный, негромкий, но очень отчётливый хруст, и кровь брызжет во все стороны, так далеко, что попадает и на меня.

Я закрываю глаза и кусаю губу, чтобы проснуться, но не просыпаюсь.

Я лежу на полу и смотрю в потолок. На нём всё те же круги копоти. Чувствую, что сейчас что-то произойдёт. Пытаюсь пошевелиться. Передо мной стоит Майя. Она в шёлковом балахоне, похожем на шторы в её окне. Балахон расширяется к животу, как у беременной. Она смотрит спокойно и серьёзно. Губы у неё очень красные, а лицо румяное, свежее, как будто всё это время она жила на свежем воздухе и пила парное молоко. Майя изучает меня какое-то время. А потом делает шаг навстречу и что-то протягивает. У неё в руке золотой медальон на цепочке. Две руки ласково обхватывают мои плечи сзади, пролезают под мышками, приподнимают меня. Я не хочу подниматься, отворачиваю лицо, пытаюсь вырваться. Медальон опускается мне на грудь. Ломанные лучи в круге.

— Ты боишься, — говорит Майя. — А бояться нельзя. У тебя начинается настоящая жизнь. До этого у тебя её не было.

Я ничего не отвечаю, просто мотаю головой. Мне страшно, но я всё же гляжу на Майю.

Цвет лица Майи медленно изменяется. Оно темнеет. Подол балахона растёкся по полу, слившись с ним, она как будто растёт из земли, как растение.

Я не боюсь. Я ненавижу Майю. Как же я её ненавижу. Меня никто не держит, и я встаю, но в это время слышится треск

сломавшихся досок.

Я сбросил разом с себя пледы, открыл глаза. Кто-то скрипел половицами в точности подо мной. Можно было сделать предположение, что это бомж, вернувшийся после ночной вылазки в город. Но зачем было морочить себе голову, ведь я знал, что это пришли за мной. Я стал высматривать что-нибудь тяжёлое, но кроме тряпья, соломы и арбузных корок тут ничего не было.

Здоровой рукой я взялся за батарею и стал медленно подниматься. Я покойник, если издам малейший звук. В голове было неприятное ощущение, как будто подмёрзли мозги, но мысли летали быстро. На ум пришло несколько планов действия. Предпочтительнее других казался прыжок в окно. Второй этаж, потолки высокие — недостаточно высоко, чтобы убиться, но в самый раз, чтобы ещё что-то себе сломать. Тогда я уж точно останусь в этом лесу навсегда. К окну тянула слабые ветви липа. Она давала надежду немного смягчить падение.

Стали слышны шаги и треск на лестнице. Тот, кто поднимался ко мне, не очень-то торопился. Я перегнулся через перила, полетела вниз сухая краска. Нет, я не стану прыгать. Не смогу зацепиться одной рукой. В это время я заметил за батареей полено. Оно было обуглено со всех сторон, но казалось крепким.

Шаги стихли. Поднимавшийся — теперь уже было понятно, что это один человек, — стал крутить ручку одной из дверей. С поленом в руке я вжался в стену.

Вошла ссутулившаяся фигура в дождевике и встала посередине комнаты. Мне показалось, что этот человек сразу, как только зашёл, уже точно знал, где я нахожусь, но теперь ломал передо мной комедию. По полу волочилась пила.

Подойдя к груде вещей, он поворошил её заострённым концом — блеснула связка ключей от квартиры Абрамова. Выпала из кармана, пока я спал. Не дожидаясь, пока он обернётся ко мне, я швырнул ему поленом в голову и бросился вон, перепрыгивая через две ступеньки. Я попал точно, фигура с пилой упала.

Я не знал, куда бежать. Так далеко не загадывал. Просто бежал вперёд. Бежал легко, как выспавшийся и отдохнувший, но у первого этажа лестница вдруг выскользнула из-под ног, и я проломил плечом новую дыру в полу. Но ни на секунду не задержался, вскочил и побежал опять, унося за собой запах сгнившего дерева. Только теперь я подумал, что вошедший мог и не быть членом ордена, задумавшим отпилить мне башку, он выглядел как самый обыкновенный бомж. Ничего удивительного, что он вернулся под утро в свою ночлежку. Наверно, я занял его спальное место, да ещё и запустил в него деревяшкой. Надеюсь, он это переживёт.

На улице было светло, стелился низкий молочный туман. Отбежав от дома, бросил взгляд на окна. Никого не было. Я бежал, и всё это время слышал за спиной шелест, как будто кто-то полз за мной на расстоянии. Больше я не оборачивался.

Сначала сил было много, но они стали удивительно быстро покидать меня, я увязал в болотистой земле, и теперь она уже явственно шевелилась, медленно заползала под джинсы и как будто поднималась вверх по ноге. По пути я начал встречать покрашенные красным колья, на каждом из которых была цифра. Числа убывали — 20, 19, 18... Я не менял направления, туман наконец начал рассеиваться, и я увидел вокруг куски колючей проволоки и поваленный забор. Повсюду были свежие безобразные ямы. Что-то белело в болотистой лужице. Я наклонился и увидел, что в воде плавает черепок зверька. Подняв голову, разглядел грязную глыбу завода «Фрезер». Сил совсем не осталось. Я точно знал, что возле завода смогу выбраться на дорогу, там бы уже сориентировался. Дыхание успокаивалось, впереди проглядывало что-то заманчивое, как в детстве, когда едешь сутки в душном вонючем плацкарте и не видишь ничего, кроме ног в дырявых носках, а сейчас вот-вот должна показаться в окне полоса моря.

Но я всё-таки повернул и поплёлся назад. Начался новый отсчёт кольев — 2, 3, 4, 5. Должен быть другой выход. Это маленький лес. Просто я долго бежал по кругу. В лесу можно ходить по кругу много дней. Но теперь у меня уже было несколько ориентиров, я выберусь из него. Дойду до железнодорожной станции. Поеду куда-нибудь. Неизвестно куда. Но поеду.

Среди ветвей показалось и сразу спряталось солнце, а через пару секунд я увидел две жёлтые фигуры, шедшие сквозь лес. Они двигалась наперерез мне, чем-то взмахивая. Это были две старухи с палками для скандинавской ходьбы. На них были новые спортивные костюмы с полосками.

Я хотел закричать: «Подождите!», — но изо рта не вырвалось ничего. Я шагнул во что-то податливое и сразу по горло погрузился в болото. Можно было схватиться за торчавший передо мной корень, но только я потянул вперёд здоровую руку, как захлебнулся, а перед глазами не стало ничего, кроме ледяной чёрно-зелёной темноты. «Наконец-то», — пронеслось в голове, но в это же мгновение её руки легли мне на плечи

Content

Секисов Антон Реконструкция