1

Я проснулся из-за того, что в комнату залетел инородный предмет. Мне показалось, это граната, бомба. Тело сжалось в последний раз перед тем, как разлететься на ошметки и лоскутки — может быть, навсегда, а может, только на неопределенное время.

Я присмотрелся и понял, что предмет — птица. По оперению было видно, что это скворец. Почему-то сразу стало понятно, что скворец мертвый. Труп птицы кротко лежал в углу.

Судя по траектории, он влетел не сам, а кто-то швырнул его в форточку. Как это могло получиться? Мы были на восьмом этаже. Но все-таки на пару секунд возникло полное ощущение, что кто-то стоит за окном. Стоит или даже висит: представился суперзлодей вселенной «Марвел» Зеленый Гоблин, который парит у окна на реактивном глайдере, а в авоське у него — охапка мертвых скворцов. Он подкидывает их жильцам Басманного района Москвы, чтобы внести разлад в их бедные, порабощенные ежедневной рутиной головы.

Не просыпаясь, Рита столкнула меня с матраса, хорошенько двинув ногой. Я взглянул на ее безмятежную лисью мордочку. На улице было жарко. Медленные тупые мысли плыли в голове.

Встать долго не получалось, и я просто лежал на полу и глядел на птицу. Напольный вентилятор шевелил оперение скворца. Голый, сонный, беспомощный, я чувствовал себя тоже птицей, выпавшей из гнезда.

Я все-таки подошел к окну и отдернул штору. За окном не было никого — ни поблизости, ни вообще где бы то ни было, насколько достигал взгляд. А взгляд достигал железнодорожных путей, розовой колокольни XVIII века, стены которой приобрели оттенок воспаленной кожи, сгоревшей на солнце; пыльного и пустого двора и достроенного в 1917 году огромного доходного дома, в котором теперь была академия прокуратуры. Никаких признаков жизни ни в одном из многих сотен окон. Ни одной птицы; ни живой, ни мертвой.

* * *

Я встал перед зеркалом в ванной, надавил на тюбик с пастой и вспомнил, что есть плохая примета про птиц. Птица, влетевшая в дом, — это вестник смерти. А что за примета, если и сам вестник смерти мертв? Целое колесо смерти вломилось в окно этим утром.

Долго мыл холодной водой лицо, пытаясь проснуться. Сходил на кухню за мусорными пакетами, веником, совком и перчатками. Мне не хотелось обратно в комнату, и я долго стоял на пороге, ковыряя пальцем в зубах. Но когда зашел, скворца нигде не было. Рита лежала лицом к стенке. Я сел на стул посреди комнаты и поглядел на нее. Представил, что Рита на самом деле не спит и что у нее желтые белки глаз, узкие, как бритва, зрачки, а изо рта торчит птичье перышко.

Одна лопатка у Риты так выпирала, как будто третья рука хотела вырваться из спины. Этой ночью мы старались любить друг друга потише, из уважения к спавшему ровно под нами старому инвалиду. Но он все равно стучал по батарее клюкой. Я сидел и раздумывал, стоит ли сказать прямо сейчас о своем решении. Это решение я принял давно. Оно ударило меня, как разряд тока, именно в тот момент, когда я был внутри нее — Рита не женщина, а трансформатор.

Но сейчас решимости не хватало: я понял, что лучше сперва отрепетировать разговор на друзьях. Раздумывая, я и не заметил, как Рита села в постели и, рассеянно взглянув мимо меня, принялась осторожно ощупывать груди — так, как будто всю жизнь прожила мужчиной, а сегодня проснулась в теле привлекательной женщины. Вы наверняка видели хоть один фильм с такой коллизией.

* * *

Я купил новые линзы, поэтому с непривычной отчетливостью видел каменный зад купальщицы в Нескучном саду — очень худой, тусклый, несчастный.

Был еще один аномально теплый день в октябре, и деревья большей частью стояли зелеными, а люди бродили полураздетыми, и только зад купальщицы источал беспокойство, торча молчаливой угрозой сложившемуся порядку вещей. Как будто в нем была заключена вся чугунная серость зимы. Казалось, купальщица вот-вот разорвется, и всю эту жалкую последнюю теплоту, как при обвале, засыплет каменным холодом.

Здесь я объявил своим друзьям, Александру Снегиреву и Оле Столповской, что переезжаю в Петербург. Они узнали первыми о моем намерении.

Оля — скандинавская мраморная королева. Снегирев — арабский шейх, с шерстяными, но аристократическими руками, со странно темной лысиной, в которой, как в черном зеркале, гасли все блики и отражения.

Обычно у Оли были ясно-прозрачные глаза, но сегодня — замутившиеся, как будто они выпали в корыто с мыльной водой и долго плескались там, пока Оля шарила по корыту руками. Но и такими глазами она видела меня целиком, вместе с желтеющими подмышками и всеми рабьими банальными мечтами. И Оля принялась хохотать. Это не шло мраморной королеве.

Снегиреву сделалось неудобно за свою непосредственную жену.

— Что здесь такого? — сказал шейх. — Я тоже думал пожить в Петербурге. Просто смелости не хватало.

Оля продолжала смеяться, она смеялась достаточно долго, чтоб выйти за рамки всех возможных приличий. Но я понимал ее смех. Москвич, переезжающий в Петербург. Мелкий писатель-неудачник в попытке поэтизировать жизнь, переехать в мировую столицу писателей-неудачников. Какой флер романтической глупости тянется за этим решением. Она видела, что перед ней не мужчина, а хоть седоволосый, но по сути младенец, требующий того, чего и сам не в силах понять. Сколько она перевидала таких переездов. Принес ли он счастье хоть одному?

Я глядел на друзей с обидой. Скандинавская королева и арабский шейх, которых как будто свели из геополитических интересов. И их аккуратное королевство в Подмосковье с кукольным дворцом без забора, открытым наступающему на них лесу. Но лес тоже кукольный, из декоративных хрупких берез. Он весь виден насквозь — из этого леса не может выйти ничего страшного — в худшем случае, полевая мышь. В таких декорациях хорошо снимать европейский мистический триллер про благополучную семью, которую мучают призрачные кошмары, так и не проявившиеся во плоти.

* * *

У Риты от нервов задергался один глаз, а лицо печально обмякло — может, сбежал один из бородатых атлантов, поддерживавших каркас. Я списал это на лисью Ритину интуицию. Она догадалась про переезд. Для Риты у меня было три нежных прозвища — лисичка, змея, паучиха. Но сейчас ни одно из этих прозвищ к ней не приклеивалось. «Моя переваренная свеклушка», — что-то такое вертелось на языке.

Но причина была в другом. Рита сказала мне, что беременна.

Ее слова подействовали неожиданно. Еще недавно я бросился бы от таких слов на рельсы — мы встретились у эскалаторов на станции «Римская», возле фигурок двух жутких детей с облупившимися физиономиями, они налипли на дорическую колонну, как слизистые насекомые типа улиток.

Но теперь я чувствовал, как все обретает смысл. Переезд в Петербург — это просто тупая блажь. Мне тридцать лет, мне нужно идти по пути, проторенному тысячей моих предков, а не скакать козлом из города в город. Меня ждет обыкновенная семейная жизнь, ее теплый навоз, в котором пришла пора согреться и успокоиться.

Рита не понимала моей улыбки. Когда я обнял ее, почувствовал, что она дрожит. Испуганная светловолосая девочка в белом пуховике. У нее азиатский разрез глаз, но арийский облик. Рита — это Евразия. Вот и новое прозвище, первое прозвище, не привязанное к животному миру или еде.

Евразия вгляделась в меня с тоской и мольбой: как же я мог — здоровенный лоб — не обезопасить ее от такого конфуза?

Я вспомнил смех Оли. Она смеялась не над моим переездом. Белая ведьма, она заглянула в будущее и рассмеялась над всеми моими планами, которые разобьются о завтрашнее известие. Пока я разглядывал тощий каменный зад купальщицы, она прозревала мойр, из лоскутов окровавленной кожи уже давно соткавших мою судьбу.

* * *

В комнате было темно, только падал мертвящий свет от абажура, на который Рита набросила синие бархатные штаны. Я ощущал спиной, как светится синеватый лоб Гумилева — с портрета, купленного в музее Ахматовой. Трудно было понять, что выражал взгляд его неодинаковых косых глаз, казавшийся немного враждебным.

На ребрах у Риты наколота паутина — прямолинейный символизм жизни. Но я доволен положением мухи, увязшей в сети. Точнее, меня охватило состояние бурной радости. Но это радость, спущенная сверху, как директива. Приказано радоваться. И кто же отдал приказ? Тело, запрограммированное на размножение, или это зов предков, или, может, древний уродливый бог плодородия внушил это мне?

Мыслями я был далеко над нашей постелью. Монотонно двигаясь, я производил сложные вычисления, во всех мелочах планируя семейную жизнь.

У меня есть крошечная халупа на самой окраине, нужно ее продать и взять в ипотеку двух- или трехкомнатную квартиру. Чтобы рядом был лес или лесопарк. Или, во всяком случае, сквер, в котором можно гулять с коляской. Нужно завтра же изучить рынок, посмотреть, сколько стоит квадратный метр в ближайшем Подмосковье — в пределах десяти километров от кольца. Следует стать тем прозорливым жителем Подмосковья, который дождется, пока возле его поселка не откроют метро, и он станет частью Москвы, и недвижимость в полтора раза подорожает. Главное — брать в доме на стадии строительства, это маленький риск, но огромная экономия.

Без машины теперь нельзя. Ребенка нужно возить к врачу. Закупаться продуктами в гипермаркетах. Обычные супермаркеты для молодой семьи не подойдут. Сносная машина стоит от полумиллиона. Нужно будет залезть в кредит. Хотя, может быть, получится сделать так, чтобы половину суммы дал отчим. Или хотя бы сто тысяч. И еще у матери сто попросить. Или хотя бы в долг. Ипотека. Это где-то пятьдесят тысяч в месяц. Рита работает, так что нам двоим будет по силам. Но все равно придется немного залезть в долги. Найти какую-нибудь подработку или даже вторую работу.

С меня стекал пот, и лилось из носа.

А все-таки, кто переключил во мне невидимый рычажок? Ведь раньше ребенок был для меня сосущий воющий кровопийца и пожиратель времени. Он загонит меня на крест, с которого уже не сойти до конца моих дней. Привяжет ржавой якорной цепью к женщине, к которой мгновенно утрачиваешь всю нежность после такого известия. Как сразу же, раз и навсегда, становится ненавистен маршрут от метро, ведущий к работе.

Но теперь я был спокоен и счастлив. Впервые я видел, что смысл наполняет мою жизнь. На что мне мое время? Уже сколько мне было отпущено, и как я распорядился им? Пусть ребенок сожрет то, что осталось от времени.

И вот я блуждал внутри женщины, которую еще месяца три назад не знал, как в изменяющемся лабиринте. Чувствовал, как она, выпустив когти, крепко держит меня над собой, хотя я и не планировал вырываться.

* * *

Утром, заталкивая себя в вагон, я получил от Риты короткое сообщение: «Милый, мы не подарим стране солдата». Моя пацифистка. Она сделала новый тест, сходила к врачу, и оказалось, что беременность улетучилась.

Так, оказывается, бывает: заснула беременной, а проснулась уже не беременной. И медицина не видит в этом ничего странного. Не исключено, что и с женщиной на седьмом или восьмом месяце может случиться что-то подобное. И это событие тоже будет воспринято как само собой разумеющееся и в лучшем случае удостоится нескольких нечитабельных строк в медицинской карте.

Спустя пару станций пришло запоздалое понимание: я все-таки переезжаю в Петербург. Жаль, что этот незаметный для внешнего мира зигзаг судьбы не пробудил во мне даже тени эмоции.

2

Я никогда не был решительным человеком, но в последние годы воля атрофировалась уже до клинической патологии. У меня поднималась температура, когда нужно было решить, какое кино скачать, и я так и ложился спать, ни к чему не придя, до ночи мечась и маясь, бесконечно тасуя вкладки браузера.

Но вот я принял решение впервые за много лет. Правда, несколько раз подбросив монетку в подтверждение выбора, но все-таки это был волевой шаг. И этот волевой шаг дробился на целую серию волевых решений: решение расстаться с Ритой, решение съехать с квартиры, решение уволиться, решение оставить маму одну в городе, и от всего этого мозг непрерывно кипел. Помимо нелегкого разговора с Ритой предстоял разговор с начальником, разговор с арендодателем, разговор с моим барбером — замечательным парнем, который вряд ли переживет, что его многомесячный труд по окантовке затылка обернется трудом Сизифа.

Перед барбером было особенно неудобно. Какие слова подобрать? Как будто мне нужно было признаться в подлости, которой человеческий род еще не знавал. Хотя уж в чем человеческий род никогда не переживал writer’s block, так это в изобретении подлостей. Почему же так тяжело? Я вспоминал, что, парадоксальным образом, настоящие подлости давались мне куда проще.

* * *

Я сидел в кабинете начальника, парня на год или два старше меня, с ржаво-рыжей бесформенной бородой, которую он без конца теребил в районе ямочки на подбородке. Когда я положил на угол стола заявление об увольнении, он не удивился и не расстроился, но принялся долго и уныло пытать меня, зачем я переезжаю в Санкт-Петербург. Мне предстояло еще много раз ответить на этот вопрос, и сложность была в том, что нормального человеческого ответа на него не существовало. Чтобы ответить на вопрос, зачем мне переезд в Петербург, нужно было переехать в Петербург. Выходила логическая ловушка. Поэтому оставалось краснеть и потеть, и мямлить, ожидая, когда он сдастся и разрешит уйти.

Было проще всего сказать: семейные обстоятельства или другая, более высокооплачиваемая, работа (в Петербурге? ха-ха), но я почему-то не мог соврать.

Если бы я задался целью честно ответить на этот вопрос, что в принципе невозможно в кабинете начальника, то у меня вышел бы длинный и путаный лирический монолог. И я все-таки приведу его здесь, постаравшись ужать, насколько это возможно.

* * *

Уже очень давно меня мучило назойливое и неприятное для самолюбия чувство: что я существую только в качестве некоего наваждения, порожденного, в свою очередь, кем-то не вполне настоящим. Это чувство временами охватывает многих или даже почти всех, но другое дело, когда оно не дает тебе передышки. Я стал настолько размыт, настолько лишился свойств, что напоминал сам себе фантазию или сон второстепенного персонажа из проходной повести писателя далеко не первого ряда.

У людей без личности особенно силен страх ее утратить: мысли о смерти доводили меня до состояния такого животного ужаса, что я переставал себя контролировать. Пожалуй, эту одержимость, этот страх потерять личность следовало использовать как единственную характеристику моей личности.

Вся моя взрослая жизнь протекала меж двух огней — между жаром маминого борща и борща старшей сестры: обжигающий жар двух борщей, в котором я задыхался. За многие годы в Москве я не испытал ни одной глубокой эмоции. Значит, все эти годы можно было спокойно перечеркнуть. А других годов — без борщей — и не было.

На фоне бессобытийной жизни я стал постоянно и очень активно разговаривать сам с собой, иногда эти разговоры превращались в споры с жестикуляцией. Я все чаще не находил сил, чтобы встать с кровати, и сказывался на работе больным.

Я был уверен, что психических проблем у меня нет, но время от времени вспоминал своих близких родственников, много лет пролежавших лицом к стене. Депрессия, осложнившаяся смежными заболеваниями. От лекарств у них страшные белые губы, кроткие козьи глаза с кровяными прожилками, это зомби, в которых вместо человеческой воли действует воля медикаментов. Я никогда не ел из одной посуды, не купался в одном водоеме со своими безумными родственниками. Мне казалось, что я подцеплю от них сумасшествие, как цепляют простуду. И эти предосторожности действовали до поры.

Но теперь мне стал сниться навязчивый сон с двумя мужчинами, один из которых стоял, а другой сидел. Почему-то тот сон доставлял мне особенное беспокойство. Я не помню об этих двоих никаких подробностей, но только черты их лиц в какой-то момент начинали резко сморщиваться и кожа становилась похожей на приставший к черепу пластиковый пакет. Я понимал, что, если они сорвут эти пакеты с голов, случится что-то неотвратимо кошмарное. И казалось, что это вот-вот произойдет.

Настали тридцать лет, самый деятельный, определяющий всё период жизни, а я подошел к нему беспомощным и опустошенным.

Из равновесия меня выводили только рабочие споры. Неистовые и многочасовые, они были посвящены, например, вопросу, как следует писать слово «миллиард» — полностью или сокращать до «млрд». А если писать млрд, то добавлять ли к этой абракадабре точку, вот так — «млрд.». Коллеги, занимавшие ту или иную позицию, отстаивали ее так, как будто речь шла о судьбе континента, как будто ангел и черт вели спор за душу, не отягощенную крупным грехом, но и не благодетельную. Вокруг таких бюрократических изысканий вертелась вся моя жизнь, все разговоры и на работе, и за ее пределами. Я родился и всю жизнь прожил в Москве, но она так и осталась чужим, полным чужих людей городом.

Когда я пытался вспомнить, было ли когда-нибудь по-другому, всякий раз возвращался мысленно в Петербург. Там я ни с кем не обсуждал ни миллиард, ни миллион. Там ко мне подходил незнакомец, бледный от водки, и говорил что-то вроде: «Не правда ли, дорогой друг, что если мы покончим с собой, в нашей жизни это ничего не изменит?»

Было время, когда я часто туда наведывался. Я пытался много писать, а Петербург был город моих героев, нервных печальных людей, застрявших между реальным и потусторонним мирами.

Там жили мои друзья-писатели. Бывший борец Витя был настолько точной копией Хемингуэя, что с ним рядом и я чувствовал себя кем-то наподобие Фицджеральда — или по меньшей мере героем «Полночи в Париже», попавшим во временную яму. Он занимал комнату с недостижимо высокими потолками, и мне казалось, что, живи я тут, и мои мысли воспарили бы к небесам. Это в Москве они крутились вокруг, например, туалетной бумаги — ее то слишком быстрого иссякания, то, напротив, почти вечной жизни для какого-нибудь одного рулона.

Или Валера, писатель и массажист с гигантскими крабьими руками, который выжимал меня на массажном столе, как грязную губку. Во время сеансов я узнавал, как следует забивать барана, как правильней любить женщину в зависимости от расположения ее влагалища, как понимать в «Ветхом Завете» или «Войне и мире» ту или иную строку.

Марат, одновременно жилистый, крепкий и ангелически бестелесный, зашившийся пьяница и установщик дверей, похожий на пожилую брезгливую женщину. Когда я смотрел на него, сосредоточенного бедного человека, без конца твердившего про свои и чужие тексты, то верил, что кроме нежных поэтических образов, которые он вырывал из реальности и сажал в грубые колодки своих рассказов, в мире нет и не может быть ничего важного.

Женя, напоминавший одновременно монаха-отшельника и обезьяну, вечно чесался и вел одновременно по сто дел. Он писал по два романа и рэп-альбом, снимал сериал и снимался сам, издавал книжки и выпускал журнал, и поневоле даже человек с витальностью куклы, попади тот в его поле зрения, начинал что-то предпринимать и куда-то бегать.

Максим — мой проводник и покровитель, устраивавший мне ночлег, всегда знавший, где можно отведать лучших в городе щучьих котлет и выпить самой дешевой водки, и где хороший невролог, и где бассейн без хлорки, и какая где теперь идет выставка. Было необъяснимым, как такой энергичный жизнелюбивый тип, как Максим, мог возникнуть среди этих гранитных болот, на этом холодном ветру, обнимающем всех мокрой колючей проволокой.

Максим свел меня с миллиардом (млрд) друзей, и никто из них никогда не работал, а обязательно что-то писал или где-то пел, чуть реже — снимал, и жил, кажется, одной только милостью божьей, или не божьей, но во всяком случае непостижимым образом, в соответствии с принципом «будет день — будет пища». Причем не только пища, но и даже некоторые излишества, в числе коих — знаменитые «влажные питерские спиды».

Я понимал, что и мне следовало отдаться течению петербургской жизни и с беспечностью наблюдать, куда это течение выведет. Петербург только кажется неудобным для жизни, враждебным жизни северным городом — для таких экзотических хрупких цветов, как я и мои друзья, он был теплицей.

Вспоминая свои приезды, я видел драгоценные черепки, из которых складывается прекрасная альтернативная жизнь, и ей живет в этом городе мой доппельгангер. Жизнь, в которой едешь зимой посреди ночи до станции Царскосельской, чтоб поглядеть на любимую скамейку Иннокентия Анненского. А не жизнь, в которой ползаешь возле кулера, на полу, выдавливая друг другу глаза ради верного написания «миллиарда».

Но я выбрал удобные шерстяные тапки Москвы и ежемесячную зарплату. Я попал в худшую из ловушек, в которую может вляпаться пишущий человек, — журналистику. Сперва репортерская работа и так называемое профессиональное выгорание, явно предшествовавшее овладению профессией. Затем работа редактором — и исправление заметок, написанных небывало плохо, от которых в конце концов и я сам стал терять слух к слову. И вот в тридцать лет, задувая свечи на пироге, я понял, что жизнь обрела все черты тоскливой симуляции.

Я работал в газете «Счастливый возраст», публиковавшей статьи про идеальных российских пенсионеров. Пенсионеров, которым не было дела до пенсионной реформы, спортивных и моложавых, их интересовало только открытие новых катков, танцплощадок и фудкортов. Они знакомились в интернете, вставляли в челюсти протезы стоимостью в хорошую иномарку и не слезали с велосипедов и палок для скандинавской ходьбы. Я думал, что если такие пенсионеры и существовали в реальности, то их, должно быть, завезли специально из Скандинавии или Германии.

А делали эту газету о спортивных ухоженных стариках люди, не имевшие ни малейшего отношения к старикам, спорту и даже, увы, к элементарной ухоженности. Молодой бородатый главред был доброжелательным русским пьяницей. Закупал алкоголь канистрами и канистрами же его опустошал за рабочим столом. Там же и проводил ночь, свернувшись на придверном коврике и озверело храпя. В бороде у него всегда застревало съестное, а на безволосом поросячьем животике, пока он спал, сотрудники иногда оставляли фломастером оскорбительные слова.

Ответственный секретарь, старшекурсница, похожая на комарика, тыкалась во все предметы мебели, как пылесос-робот, и хрипела голосом вылезшей из пруда утопленницы: «Фармацевт! Дайте мне телефон фармацевта-а-а». «А где мой телефон?» — интересовался с пола главный редактор. С этого начинался почти каждый рабочий день в газете про благородную старость.

Отношения с Ритой за неполный триместр проделали полный цикл — от обоготворения и через животную похоть — к ласковому безразличию. Мы не знали и не желали узнать друг друга, а просто спали, считали родинки друг на друге, ели пиццу в кровати и смотрели бесконечный сериал «Лост». Меня пугала ее татуировка, ее портрет Гумилева, ее сосед, который выращивал чайный гриб. У этого гриба даже было имя — Федор, — и когда я ночевал у Риты, он проникал в мои сны. Грибы, они как коровы, но только умнее коров. Во всяком случае, они хитрее. А еще мне казалось, что они с соседом трахались друг с другом безостановочно, стоило только выйти за дверь. Я был уверен, что разрыв пойдет нам обоим на пользу.

Пока у меня еще оставалось немного энергии, я должен был предпринять запоздалый рывок в жизнь. При этом я хорошо понимал, что рывок этот следовало уподобить попытке толстого одышливого мужчины догнать линию горизонта. Толстого одышливого мужчины, не забывавшего ни на секунду, что эта линия не станет ближе и на сантиметр. И все-таки надо бежать.

В сущности, я хотел добавить немного нервозности в жизнь. Щепотку полезной нервозности. Сбросить с себя слоновью кожу, которую нарастил в родной Москве. Точнее, в слоновью кожу, как в чехол, было уложено сердце — кожа была по-прежнему слишком нежной, меня выводила из строя любая мелочь, но вот сердце спало, ничего его не касалось. Меня не манили авантюры старого мира — я не хотел брать Трою, не хотел на Донбасс, не хотел жить дикарем в плохо изведанных уголках планеты. Моя Троянская битва — это переезд в Петербург.

В общем, примерно такой монолог должен был выслушать мой начальник, который бы все это время пыхтел и мечтал о канистре. Я поступил благоразумно, ограничившись несколькими минутами беспомощного мычания.

3

Реакция Риты оказалась ровно такой, как я ожидал. Она только вздохнула и уточнила: когда? Я ответил, и она склонила голову набок — наверное, подсчитывала, сколько раз мы еще переспим до моего отъезда. Хотя я и надеялся, что все выйдет именно так, благоразумно и мирно, меня пронзил страшный укол обиды. Мои мысли потекли в следующем направлении: вот она, современная молодежь.

Вот оно, первое по-настоящему свободное поколение, никак не связанное с Советским Союзом, в отличие от меня, хотя и не заставшего его в сознательном возрасте, но все-таки я, цитируя Олега Газманова, рожден в Советском Союзе, сделан я в СССР. Или словами Юрия Шевчука: у-у-у-у, рожденный в СССР! Значит, вирус этого мрачно-диковинного государства есть и в моей крови. А вот у поколения Риты его не было. Про Ритино поколение писал упрямый диссидент Владимир Буковский: «Неужели теперь, на пороге гибели страны, произойдет чудо и возникнет из хаоса новое племя бунтарей, которые сделают то, на что их трусливым отцам пороха не хватило, — покончат с остатками тоталитарного режима, превратившегося в мафию, отстранят поколения, испорченные десятилетиями рабства, и начнут строить новое общество?» Нет, не начнут. Ведь это поколение сломанных роботов, травянистых детей без крови, стержня, чувств, морали, владеющих всеми дискурсами, но не верящих ни в один из них, вечно веселых и таких ироничных всезнаек, но почему-то пичкающих себя антидепрессантами без остановки! Отребье, гниль, падаль, навозные насекомые! — так думал я, не в силах отвести взгляд от ее живота, исчерченного нитями паутины.

* * *

Последняя встреча с Ритой прошла в Музее русской иконы имени Андрея Рублева. Этот поход был незапланированным, мы просто оказались возле него, когда, как из шлюзов, прорвался дождь, совмещенный с густыми слизистыми осадками неизвестного происхождения. В первые пару секунд показалось даже, что это дождь из моллюсков.

Никаких особенных мест для укрытия не было — так что нас ждало русское зодчество, находившееся под надзором долговязой старухи-смотрительницы. Это была женщина с овальным серым лицом, напоминавшим утес, вокруг которого, как мох, наросла какая-то лиловатая шелуха — на лбу, на щеках. Старуха шла по пятам и издавала шипение, стоило нам встать слишком близко к одной из икон. Рита выглядела бледной, уставшей, на лбу испарина. Я подумал, что в кино так выглядят женщины после родов. Рита перекрасилась в серебристый цвет, и волосы у нее теперь походили на каску.

У меня был аудиогид, и мы, возможно, в последний раз прижавшись друг к другу, слушали бодрый механический голос, который рассказывал, как святого Георгия пытали колесом, бросали в яму с гашеной известью, кромсали пилой, перебили кости на руках и ногах и в конце концов отрубили голову.

Больше других мне понравилась сюжетная икона с Николаем Чудотворцем. Вот он родился, совершил первое чудо, а вот его уже несут хоронить, а потом он вдруг сидит за столом, а потом сражается с какой-то огромной рыбиной. Было сложно понять, как читать сюжетные иконы, но, когда я разобрался, связности повествованию это не добавило. Наверное, именно так должен воспринимать наш мир бог, у которого все происходит одновременно: рождение, смерть, мелкие происшествия, отделяющие одно большое событие от другого, а также посмертная жизнь.

Конечно, не о чем-то таком я должен был размышлять в последнюю встречу с Ритой, но какое место, такие и мысли. А загнало нас сюда странное чудо, моллюсковый дождь.

Мы прощались у памятника Андрею Рублеву, который придерживал в обеих руках две гранитных доски и как будто ждал, когда кто-нибудь встанет под ними. На голове у Рублева возилась ворона, свивая гнездо. Взгляд у него был упрям и грустен.

Вместо романтических, полагавшихся осени желтых листьев были только комки грязи. Снова пролился сопливый моллюсковый дождь, и я предположил, что сейчас мы пойдем заниматься воспетым во многих поп-песнях прощальным сексом, но Рита сжала мою руку несколько раз, как резиновую игрушку, и пошла домой.

Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Мокрая каска волос светилась во мгле, и казалось, что она идет не домой, а отправляется насаждать мир в одну из ближневосточных стран.

Не может быть, чтобы она плакала, раз за разом прогонял я эту мысль в голове, пока гнусные сопливые моллюски с небес падали мне за шиворот, распуская по шее щупальца.

4

В «Сапсане» я долго возился с вещами, мешая проходу людей. Сумку я взял небольшую, скорее для командировки на пару дней, чем для переезда, но все никак не мог извлечь из нее нужные в дороге предметы. Моя соседка следила за мной с интересом. Я пытался следить в ответ, но взгляд все время соскальзывал с ее невыразительного лица с только одной заметной деталью — непрозрачным пушком над губой, готовым вот-вот обернуться усиками.

Я забронировал кресло номер тринадцать. Не хотел его брать, хотя я не очень-то суеверен, и негативных переживаний у меня с этим числом не было, чего нельзя сказать о числах семнадцать или четыре, но ведь ясно, какая у тринадцати репутация. Ясно, как в народе называется это число, а помимо прочего, я переезжал в город, одно из неофициальных имен которого — Чертоград. С другой стороны, это было единственное свободное место возле окна, и пришлось его выбрать.

Но моя соседка, девушка, у которой было кресло четырнадцать, не поняла, а может и поняла, но сделала вид, что не поняла, что четное место — в проходе, и заняла место возле окна, ну и ладно, даже и хорошо, теперь я был на символически нейтральном кресле четырнадцать.

Я старался как можно скорее надеть наушники, но из-за того, что они перепутались, все же успел услышать реплики пассажиров, каждую из которых я слышал столько же раз, сколько пользовался «Сапсаном». Голос мужчины среднего возраста: «А сапсан — это же птица какая-то?» — сиропный голос старушки: «Раньше таких поездов не было», придурковатый голос подростка: «Хы-хы, угомонись, хы-хы, мы же в культурную столицу едем».

Сапсан незаметно пришел в движение, и соседка принялась комментировать пейзаж за окном. Я вяло поддакивал всем ее замечаниям. Говорил что-то вроде: да, слякоть. Слякоти было много. Пустошь и несколько серых домов, как будто бы возведенных из затвердевших кусков слякоти. На холме стоял двухэтажный панельный дом, похожий на плесневый сыр, весь в бирюзовых прожилках. Серые циклопические постройки, из которых валил то ли пар, то ли дым.

Сделав формальный заход к разговору, она объявила, что едет в Петербург учиться на режиссера. Для нее это второе образование. А первое — это логист, на которого она училась шесть лет.

Между карьерой логиста и прыжком в богемную жизнь Петербурга было длинное путешествие по Латинской Америке автостопом. Таков метод Вернера Херцога — он говорил, что вместо обучения в киношколе режиссер должен пройти автостопом от Стамбула до Киева. Школа жизни вместо школы кино. А она решила сделать двойной удар — и ремесло, и жизнь.

Если верить ее рассказам, моя соседка не просто жила полной жизнью, но пожирала жизнь, как голодный толстяк на конкурсе по поеданию бургеров. Одна история была невероятней другой, но во всех прослеживался один лейтмотив, делавший их неотличимыми.

Место действия — Перу. Она просыпается среди ночи от звуков борьбы и женского плача. Бежит на крик и оказывается в доме хозяев — муж жестоко избивает жену, сидя на ней, как боец ММА в партере. Бедной женщине удается высунуть из-под него руку и показать пальцами — «все о’кей». Моя соседка бросается с воплями на мужчину. Они начинают возиться втроем, вопли, треск вырываемых волос, статичные искры ярости, у кровати ломаются ножки, все трое падают. Наутро мужчина приходит к логистке с огромным букетом цветов. Он говорит, что такая у них традиция, с этим ничего не поделаешь, баб надо профилактически бить в табло, чтоб не задавались. Бабы и сами понимают эту нехитрую истину. В результате он катает логистку на лодке, показывает спрятанные сокровища, которые хранят подворотни грязного перуанского городка, поит местным вином и дарит фамильную драгоценность бабушки.

Следующий эпизод. Она голосует ночью на трассе, и ее подбирает заляпанный грязью джип. Внутри четверо небритых типов с такими же лицами, как бампер машины. Они ведут себя с ней очень нахально, но она храбро им отвечает «фак ю». Бандиты восхищены ее смелостью, они довозят ее до мамы одного из громил, где логистка ночует. Наутро бандиты несут ей цветы. Возят на джипе, показывая спрятанные сокровища, которые хранят подворотни грязного гондурасского городка. А вдобавок поят вином и катают ночью по озеру.

Далее — встреча с необычной парой путешественников — блондинка с большими губами и грудью и тщедушный скрюченный азиат, который похож на носильщика. Но они муж и жена. Она — роковая красавица, актриса, удачно продавшая свое тело то ли одному, то ли сразу нескольким миллионерам с Рублевки. Но вот она полюбила киргизского дворника, случайно занесенного в этот рай за многометровым забором и фсошником у каждого пня.

Она родила ему двойню, бросила все, и теперь они путешествуют на ее накопления. Вместе с логисткой они изучают спрятанные сокровища чилийского городка, попивая вино из пакета. Что будет потом? Абай возобновит дворницкую карьеру. Актриса будет сидеть с детьми. Вот она, настоящая жизнь, которую должен знать художник. Полнокровные люди и их живые поступки, не подчиненные мертвой логике мудреца, спрятавшегося от мира в панельной пятиэтажке.

От этих речей мне сделалось очень тоскливо. Вдобавок я вдруг нащупал во рту пустоту там, где еще недавно никакой пустоты не было. Я понял, что, пока закусывал этот поток историй сапсановским бутербродом, проглотил коронку. Временный зуб на металлическом длинном штыре, с которым я проходил несколько месяцев. Теперь коронка была в моем животе. А логистка продолжала молоть истории — в этот раз о том, как она подружилась с колумбийским рыбаком и как он прокатил ее ночью на лодке по озеру и показал спрятанные сокровища, которые хранят подворотни грязного городка под названием Богота, а потом подарил ей огромную скамью из сучьев местного дерева. И с этой скамьей было множество приключений, открывших с самой лучшей, неожиданной стороны колумбийских таможенников и простых пассажиров. Очень хорошо быть открытым миру и людям, как хорошо жадно впитывать, объедать этот мир своими молодыми зубами, крепко сидящими в челюсти.

Да уж, куда интересней было бы написать роман о пешем путешествии молодой девушки по Латинской Америке, чем о переезде москвича в Петербург. Логлайн, конечно же, так себе — москвич переезжает в Санкт-Петербург. Что же ждет его на этом пути? Давайте узнаем!

А ничего не ждет, ведь он помрет, не доехав до Петербурга, он помрет, как слабоумный бездомный пес, сожравший с помойки то, что сжирать не следовало. Будет корчиться здесь, на красном ковре, у будущей режиссерки перед глазами. Сама история моей гибели не вписывалась в ее формат интересной истории для смол-тока, ее формат — не нелепая смерть, а жизнь яростных, смелых мужчин с цветами, стучащих в ее двери. В лучшем случае я мог стать удобрением для очередной подобной истории.

Например, на помощь мне прибегает бортпроводник. И оказывается, что он был конвоиром в колонии, но потом уехал на Гималаи, где обучился левитации и другим чудесам. Стал экологическим активистом и вызволял животных, отсидел в колонии сам, а потом уехал снайпером на войну, где ему оторвало кисть руки. И вот работа бортпроводника на «Сапсане» стала венцом карьеры однорукого человека. Ночью под полной луной он прокатит ее по пустым железнодорожным путям на дрезине. Покажет спрятанные сокровища, которые хранит ночное депо. Дефицит рук не помешает ему одновременно держать цветы, качать дрезину, открывать бутылку игристого. Жаль, что при этом меня не удастся спасти. Но эту линию она, скорее всего, уберет, как вторичную и затрудняющую восприятие основной истории.

* * *

Никаких последствий от проглоченной коронки с металлическим длинным стержнем меня не ждало. Кроме такого последствия: теперь у меня была выгребная яма посередине рта, в которой обречены медленно гнить куски пищи.

* * *

Я выходил из поезда сжатым в нервный комок, ожидая, что на меня сразу, как рыболовная сеть, накинется снег с дождем и градом, с первым же шагом я поскользнусь на чьей-то блевотине, упаду, стукнувшись головой о перрон, подбежит цыган и вытащит кошелек, паспорт, ноутбук, и дальше все пойдет в таком же темпе аллегро. А уж если первый натиск города Петербурга удастся преодолеть, то наверняка случится накладка с жильем — никто не ответит, не впустит, и я буду скитаться по ноябрьскому Петербургу, в точности как Данила Багров из кинокартины «Брат», часть первая.

Я слышал много историй о людях, которые ехали в Петербург с огромным комодом вещей, но уже несколько дней или недель спустя тащили комод обратно, униженные и обманутые городом. И вид у них был такой, как будто все это время Петербург трепал их, как молодой сильный урод пытает, поймав, ученика интерната для альтернативно способных детей, не давая передохнуть ни секунды. У бедолаги одновременно течет кровь, моча, сопли, пена. Урода ничуть не смущают все эти жидкости.

Короче, Петербург бывает очень жесток, но меня он встретил нежной погодой, от долгой дороги не ныла спина, да и до дома я добрался без каких бы то ни было сложностей.

Мы сняли с моим другом Костей двухкомнатную квартиру на улице Комсомола, возле метро «Площадь Ленина». Мною этот район был еще не изведан. Путешествуя по нему с помощью гугл-карты, я не нашел тут ничего необычного.

Просторная набережная спрятана за толпой бежевых пыльных домов. Заборы, заводы, изъеденный временем бок тюрьмы «Кресты». Обыкновенные невысотки. Старые, но слишком невыразительные, чтобы назвать их историческими — скорее, постаревшие в тени истории, на уставших глазах рабочих, которые замечали эти дома, только когда пьяными задевали плечом стены.

В такой дом, построенный либо для вертухаев «Крестов», либо для рабочих завода «Арсенал», я и въехал.

Наш дом стоял на отшибе: он так сливался с серо-розовым фоном, что сперва показалось, будто окна просто зависли в воздухе. Я присмотрелся к окнам квартиры, которую мы собирались снять, и увидел в одном из них силуэт человека.

Сумка скользнула с моей руки. Старуха возле подъезда, с беспокойством следившая за каждым моим движением, посмотрела туда же, куда и я, и вдруг захихикала. Ее тощий пес с видом вокзального жулика ронял на дорожку кал. И я, и старуха видели в окне одно и то же — повесившегося монаха.

* * *

Это была просторная запущенная квартира с запутанным, как лабиринт, коридором. В нем было четыре кладовки, распахивавшиеся произвольно — от ветра и от шагов, от других причин, которые не могли уловить ни глаз, ни ухо.

Кухня была сколь просторной, столь и непереносимой для жизни. Вся в грязно-зеленых тонах, липкая и сырая, с запахом протухшей рыбы из неведомо какого угла — она напоминала логово подводного бога Дагона. Страшнее кухни была только ванная, ржавая, темно-оранжевая, она пахла так, как будто здесь долго держали, не давая сходить в туалет, почечного больного. Вода вытекала из кранов мутноватой и слабой струйкой, разнося запах стухших в стиралке носков, и в довершение всего от этой воды у меня начинался зуд, из-за которого я не мог даже вымыть руки.

Хозяйка — дама в квадратных очках и с выдающимся лошадиным крупом — была младше меня на пять, а Кости на шесть — восемь лет (точнее сказать было нельзя, потому что Костя старательно пытался забыть свой возраст и дату рождения, надеясь таким образом замедлить или вовсе остановить старение). Но язык не поворачивался назвать ее иначе как «тетя».

В ней была основательность, твердая убежденность в своей правоте, настоящая, а не напускная серьезность — все то, что отличает взрослого человека, и все, чего мы с Костей, ветераны по возрасту, были полностью лишены. Хозяйка эта, списывая данные наших потрепанных паспортов в ежедневник, позволила себе пошутить — в кладовках так много места, что можно складировать трупы. Я улыбнулся тогда, мне понравилось, что эта молодая мещанка проявляет наклонность к черному юмору, но потом, как следует изучив пространство квартиры, я уже не удивился бы, если в какой-то момент обнаружил на антресоли обрубок человеческой кисти.

* * *

Я рассчитывал, что с Костей у нас будет добрососедская жизнь, но уже при вселении между нами легла трещина. В этой квартире были две одинаковых по метражу и состоянию комнаты. Разница была только в том, что в одной была кое-какая мебель, а вторую надо было полностью обустраивать. Мебелью тут служили громоздкая проваленная кровать и гигантский шкаф, на редкость маловместительный. От него крепко пахло травой и индийскими благовониями. Элементом декора служили яичные коробки, которыми была целиком заклеена стена над кроватью. Вид этих коробок вызывал рвотный позыв — вероятно, к стене их приклеивали с помощью содержимого носа, спермы, всех других человеческих выделений. На окне стоял горшок с алоэ. Растение полузасохло, верхушкой оно доставало до ручки форточки, в бессильной попытке сбежать на улицу. Я не сразу заметил его за шторой, которой служил монашеский балахон. Он-то и выглядел с улицы как повешенный.

Костя с несвойственной для него проворностью забронировал комнату с обстановкой. Я уже готов был хладнокровно принять свой жребий, но вдруг тень сомнения легла на его лицо. Он понял, что это вышло несправедливо. Я предложил разрешить наш спор, подбросив монетку. Я все чаще прибегал к ее услугам в разрешении важных вопросов — даже завел специальную бронзовую монетку в десять крон. Она лежала в брючном кармане и поэтому всегда была чуть теплой, и ее было приятно сжимать в руках.

Комната с мебелью перешла ко мне. Лицо у Кости сделалось пепельно-серым.

— Я мечтал в ней жить, — проговорил Костя.

Теперь, без этой комнаты с кроватью, утягивавшей к себе на дно, как сом, и шкафом, в который было не всунуть вещи, жизнь стала казаться Косте неполной и жалкой, почти бессмысленной. Ссутулившись, он стал походить на увядающее алоэ. Я мог бы легко ему уступить, но вместо этого провозгласил:

— Теперь уж она моя.

Через пару часов я заглянул в комнату Кости. Он сидел на полу и глядел перед собой, как голем, у которого сняли со лба заклинательную бумажку.

— Расстроился из-за комнаты?

— Да.

— Теперь она моя, — напомнил я.

— Я знаю.

* * *

Прежние жильцы оставили коробки из-под яиц не только на стенах. Одна из кладовок оказалась забита ими доверху. В туалете был выстроен зиккурат из втулок туалетной бумаги. Его предназначение было загадочным. Может быть, это некий мистический культ? Или голая втулка олицетворяла собой общество потребления? Возможно, что в этой квартире размещались приверженцы некой философской школы. Естественные мыслители, как называл таких Хармс.

* * *

Я попытался узнать больше о маргинальных философах, живших в этой квартире до нас. Оказалось, что жильца, занимавшего мою комнату, зовут Моисей. Я даже нашел его фотографию на одной из полок. По ней можно было сразу представить, как он, с длинными соломенными волосами, с лицом, похожим на брикет киселя, бродит по городу в сломанных «зенхайзерах» и подпевает музыке, звучащей в его черепной коробке. По Петербургу ходит много таких людей, в некоторых районах они как будто бы даже преобладают.

Обычно мне все равно, в каком интерьере жить, меня целиком устраивал абсолютно безличный, невыразительный интерьер, и даже к тошнотворному интерьеру я привыкал мгновенно, но эти яичные коробки действовали на меня разрушительно. Как будто стена вращала сотней пустых глазниц.

Отодрав коробки, я увидел огромное пятно жира на оголенной стене. Формой оно напоминало птеродактиля. С виду это была обычная клякса масла, но что-то в ней было такое, что побуждало упрятать ее подальше от глаз, хоть чем-нибудь занавесить. Пусть и яичными коробками. Но в то же время казалось, что под завесой с этим пятном что-то произойдет. Нет, лучше уж пусть оно останется незавешенным. Жаль, что на ремонт у меня никогда не достанет сил. Но все же следовало скорректировать обстановку, чтобы и самому, спустя время, не обнаружить и себя на коленях в толчке, мастерящим храм втулке.

5

Арабский шейх Снегирев дал мне напутствие перед отъездом. Он сказал, что секрет выживания в Петербурге — это яркие лампочки. Нужно, чтобы их было как можно больше, и чтобы они горели всегда, ведь я переезжаю в мрачнейший город Земли в самое мрачное время года.

Второй совет — держаться подальше от любых авантюр и злоупотребления алкоголем. По крайней мере стараться вести уединенную жизнь. Под яркими лампами. Снегирев думал, что я не человек, а, может быть, алоэ, и все же следовало пойти у мудрого шейха на поводу.

Снегирев принадлежал к числу тех людей, которых нужно всегда и во всем слушаться. Это был безупречно отлаженный человеческий механизм, без грамма лишнего веса в теле, без словесного сора в речах. Каждый день он вставал в семь утра, обливался холодной водой и садился за сочинительство. Он работал неторопливо, но и не слишком медленно, с равными интервалами выпуская книги — чередуя сборник рассказов и роман.

Не слишком часто, но и не редко писал посты в фейсбук. Очень благоразумные, без пошлых мест, без единой ошибки и опечатки, они всегда были привязаны к случаю — празднику, исторической дате или новости, которую обсуждали все. В них был легкий юмор, взгляд с высоты и ненавязчивое нравоучение. Они как бы сообщали читателю: «Да, может быть, время великих романов и писателей-аятолл ушло, но все же перед вами, ув. френды, настоящий русский писатель. А значит, я вижу то, что сокрыто от большинства, и тексты мне диктует тот же старый добрый голос с небес — в этом смысле все осталось по-прежнему. Впрочем, не обращайте внимания, у вас наверняка полно других дел, помимо чтения моих стилистически безупречных постов-новелл, пронизанных тонкой языковой игрой и мифологическими аллюзиями».

Чтоб победить, мне нужно было стать Снегиревым.

* * *

Я поехал в «Икею» в первый же день, чтобы купить как можно больше самых разнообразных ламп и световых приборов. Конечно, требовались и другие предметы быта — ведь в квартире на улице Комсомола даже чайные ложки были застланы липкой неоттираемой пеленой, печатью бога подводной вони Дагона. Мне нравилось выбирать тарелки, кружки, вилки, сеточки для заварки чая и другие мелочи, с которых начнется моя новая жизнь, моя запоздалая, но настоящая юность.

Толкая по коридорам «Икеи» заполненную тележку, я думал, что мог бы сейчас выбирать коляску или сидеть на курсах для молодых отцов, если такие курсы вообще бывают. Потеть перед банковским служащим, который с тоской раскладывает пасьянс из моих документов на ипотеку. Но вместо этого я выбирал штопор, которым можно с одинаковыми удобством и легкостью откупоривать как пивные, так и винные бутылки.

Впрочем, тот день я планировал провести с байховым чаем и книгой, под светом множества ламп, которые никогда не позволят сомкнуться над моей головой черным водам тревоги.

Но когда я расплачивался на кассе, позвонил Максим, мой проводник в Петербурге. Максим был антрепренером, организовывал концерты и чтения, а в последние годы и сам стал поэтом, причем успешным. Хотя на поэта он не походил и, думаю, при иных обстоятельствах жизни и круге знакомств ему бы и в голову не пришло рифмовать предложения. Должно быть, он заразился поэзией от близости к ней, как, бывает, санитары заражаются чем-нибудь в инфекционной больнице, если не соблюдают предосторожностей.

А сейчас Максим предлагал мне знакомство с поэтом и панком Алексеем «Лехой» Никоновым. Трудно было понять, зачем Максиму понадобилось нас сводить, зачем Максиму вообще было безостановочно всех со всеми сводить, и днем и ночью кружа по городу.

Может быть, с той же целью, что и бог Гермес, носившийся как подорванный на своих сандалиях, безостановочно сводил богов и людей: ни для кого и ни для чего, а просто чтобы внести в жизнь и тех, и других сумятицу — иначе говоря, для одного только собственного развлечения.

* * *

Леха Никонов жил на одной из самых пустых и таинственных улиц петербургского центра, Шпалерной. Здесь не было ни людей, ни машин: только бесконечный ряд стоявших в пыли темных административных зданий. Предположить, что в этих зданиях происходила какая-то жизнь — все равно как поверить, что на руины древнегреческих городов по ночам вылезают древние греки. И все же какая-то жизнь в них была. Я поглядывал на мансарды, забитые досками, и видел сквозь них, что на каждой сидит сгорбленный человек в пиджаке и ведет мое скорбное дело, фиксирует каждый вздох, исписывает нечитабельным мелким почерком листы и сует очередной лист в уже и без того распухшую папку.

Я шел не торопясь, слыша стук лампочек в хозяйственной сумке, они стучали друг о друга, как елочные игрушки, а по улице моталось что-то вертлявое, белое и прозрачное, как привидение болонки. И сперва я принял его за продуктовый пакет, но потом разглядел, что это была надувшаяся от ветра медицинская перчатка.

Возле памятника Дзержинскому (изящного и длинноногого, как модель на подиуме) на меня налетел Максим. Он покрутил у меня перед лицом какой-то экзотической бутылкой — то ли шоколадной текилой, то ли водкой со вкусом «Лакомки». В ответ я решил поделиться с ним наблюдениями о мрачной пустоте Шпалерной улицы, но он чуть отстранился, наморщив нос, и я вспомнил, что со своей выгребной ямой во рту мне лучше помалкивать. И прежде чем зажигать над собой миллион ламп, следовало найти стоматолога.

Я слишком быстро взлетел на шестой этаж без лифта, явно переоценив свои физические возможности, но времени отдышаться не было. Из-за гремящей железной двери показался хозяин квартиры, громадный, с азартно горящими, чуть выпученными глазами Леха Никонов. На нем был голубой костюм и розовый галстук, нервно вздыбившийся на груди, будто ужаленный запонкой.

Несмотря на солидный, во всяком случае в среде панков и нонконформистской поэзии, возраст, возраст, если будет позволено так выразиться, ветхозаветного патриарха, его энергии мог позавидовать даже энерджайзер Максим, что и говорить об остальном человечестве, об угасшей пассионарности которого рассуждают с полным единодушием и прогрессисты, и консерваторы.

От его перемещений по компактной студии кружилась голова — огромный мужик скользил по ней меховыми тапками, макушкой оставляя на потолке глубокие, зараставшие на глазах борозды. Он легко объезжал разбросанные у него на пути кривоногие стулья, и казалось, вот-вот перескочит через них, как через барьер.

На столе лежали красиво растрепанные листы — наверное, это были свеженаписанные стихотворения. Я заметил, что в текстах мало зачеркиваний, а почерк размашистый и элегантный. Панк-легенда Санкт-Петербурга предложил нам клубничный смузи, и хотя я не очень люблю сладкое, отказаться от такого предложения не смог.

Я вспоминал концерт «ПТВП» в Москве, немолодых панков с грязными гребнями, вылезших из неизведанных подземелий только лишь для того, чтобы издать первобытный вой и облиться пивом, после чего я возвращался в реальность, в квартиру Никонова, где мы пили клубничный смузи, а Леха вел речь о Марселе Прусте и поздней прозе Набокова. Я смотрел из окна на двор и видел, как ветер треплет большое ленивое летнее солнце, хотя был последний день октября.

На стене я заметил картину с Иисусом Христом в красных клубах небес. Взгляд застревал в каждом изгибе тощего тела. Он был похож на рыбу, очищенную почти до хребта. Сияла запонка с рубиновым камнем, ядовито-красный смузи перекликался с розовым галстуком Лехи, с кровавыми тучами, обнимавшими Иисуса Христа, цветущая яркая жизнь, среди такого сияния не было никакой нужды в искусственном свете икеевских лампочек.

Кажется, я высказал замечание о Христе-рыбе вслух, потому что Леха, присевший было на стул, снова сорвался с места, схватив со стола рассыпавшуюся в руках пухлую книжку. Это была книга интервью с каким-то сибирским шаманом, и Леха прочел из нее отрывок о том, что все мы, в смысле все люди Земли, — это глубоководные рыбы, которые видят только крошечный процент от происходящего, то есть не видят все многообразие сущностей, заключенных в темной материи. Она составляет восемьдесят, а может быть, и все девяносто девять процентов пространства вокруг. Физики разводят руками перед темной материей. Они не меньшие шарлатаны, чем представители религиозных культов, — так получается, если они в состоянии рассуждать со знанием дела только об одном проценте познаваемого вещества.

Говоря это, Никонов шарил своими грустными, чуть выпученными глазами по комнате, сам похожий на зрячую рыбу, вдруг оказавшуюся на глубине.

Я огляделся тоже, вдруг осознав, что Максим бесследно исчез, оставив на месте, где только что сидел, пустую рюмку, прилипшую к полу, и я оторвал ее, как присосавшуюся пиявку. Леха тем временем достал из шкафчика над моей головой колоду Таро и предложил вытянуть карту.

Я вспомнил, что арабский шейх Снегирев предостерег меня от авантюр, а гадание на картах Таро, безусловно, можно было счесть авантюрой. Особенно если принять на веру слова сибирского шамана о разнообразных невидимых сущностях вокруг нас, наверняка набившихся в эту комнату, как честные труженики в вагон метро с утра пораньше. Но я все же сдвинул несколько верхних карт и вытащил ту, что просилась в руки.

— Это Шут, — сказал Леха, видя, что я уставился в карту так же тупо, как если бы передо мной был пустой лист. — Неплохая карта. Значит, у тебя есть потенциал. Просто нужно найти ему вектор.

Точнее не скажешь. Я чувствовал, что у меня есть потенциал, и чтобы раскрыть его, я и приехал в Санкт-Петербург. Это и есть мой вектор. Я вернул карту, успев всего за пару секунд ее измять и как следует замусолить.

Вскоре пришла девушка Лехи Лиза и французский поэт Венсан, седой и кудрявый, с распотрошенной металлической губкой на голове. Он глядел по сторонам, как птица, сжимая в длинных закостеневших пальцах рюмку водки. Было видно, что он хорошо пьян. Но когда Леха протянул ему карты, он слегка отшатнулся и покачал стальными кудрями: «Нет, я не возьму это в рука».

Леха бросил карты на стол, и они тяжело упали, смешавшись с черновиками.

* * *

По набережной во все стороны сразу шатались кучки пьяных людей, а в беспокойной черной Неве подбрасывало на лодке одинокого рыбака, и одинокая чайка кружилась над ним, то ли пытаясь напасть, то ли надеясь на угощение. На гранитных ступеньках Леха сунул мне косяк, и я машинально протянул руку навстречу.

Леха продолжал говорить о темной материи вокруг нас, называя всякий раз новый процент, как будто ее количество менялось ежесекундно и об этих изменениях ему приходили уведомления в телефон. Меня же беспокоил вопрос, почему моя нога никак не могла почувствовать твердое основание и булыжники увиливали из-под ботинка, как волны. Солнце стало закатываться, и закатное небо напоминало огромную глотку, продираемую крепкой травой.

Я вдруг понял, что наша компания выглядит немного комично — все в черных куртках или плащах, в черных очках, шли в ногу, как военные на параде, из колонки у Лизы играл гангста-рэп, а запах травы разносился по всей набережной. Чтобы не выглядеть глупо, я снял очки и, вместо того чтоб сунуть их в карман, положил на забитую мусором урну. Теперь приходилось защищаться от жалившего глаза солнца свободной рукой. Мы прошли мимо шемякинских сфинксов, обращенных оскаленными черепами к тюрьме «Кресты», возле которых был мой новый дом. И, несмотря на все недостатки жилья, я все же должен был благодарить бога, что жилье это не внутри, а всего лишь возле «Крестов».

Тем временем со мной случилась резкая перемена. Сначала я покраснел. Впрочем, и остальные слегка покраснели, но покраснели странно, как будто краска стыда брызнула на лицо, но прошла не по тем сосудам, проступила в форме ломаных линий Кандинского, а у Венсана и вовсе расплылась аккуратной свастикой. Теперь я забеспокоился, что Венсана могут упрятать в тюрьму за пропаганду нацизма из-за таких вот странных пор лица, а заодно и нас всех за компанию.

Время стало мучительно замедляться: Венсан не успел еще договорить одну недлинную фразу, а я уже успел понять ее суть, оспорить с разных сторон, получить в ответ тезисы, привести свои контртезисы, сплести многоветвистый диалог, разросшийся до нескольких альтернативных диалогов, рассыпать все аргументы снова, чтобы по-новому их собрать. Но тут я заметил, что все эти ветви — иллюзия. Мои мысли не развивались и даже не шли по кругу, а уносились из лба. Мозг свистел, как пробитый сразу во многих местах мяч. Тут я заметил, что и у Никонова тоже что-то со лбом. Он стал совершенно мягким.

Да и весь его облик — кожа стала тихонько разматываться, как рулон, хотя вроде и сохраняла прежние очертания. Белый лоб и щека, тоже белая, трепетали как флаг на ветру. Но дело было не только в лице — плащ теперь напоминал черную спираль для поимки мух. Вот почему в окрестностях нет живых насекомых! Все померли на его плаще! Зачем Лехе носить на себе кладбище насекомых?

Венсан все еще говорил — как же медленно он ронял слова, как медленно ступали его ноги. Я решил убежать. Но мое тело плыло в потоке тел спутников, как кусок ваты по небу. От досады и нетерпения я искусал губы, я сгрыз весь рот, превращавшийся в мокрую ранку. Небо совсем раскраснелось. Начался так называемый час между собакой и волком, самый жуткий час, и чувство было такое, как будто кто-то царапается в кишках. В это время меня принялась тормошить Лиза.

— Давай, включайся! У нас тут «Машина образов».

— Какая еще машина? — Я испуганно заозирался по сторонам, ожидая увидеть поблизости какую-нибудь дьявольскую пыточную машину или машину из серии фильмов «Безумный Макс».

— Нужно смотреть на Неву и говорить эпитеты, — объясняла Лиза. — Любые, какие придут в голову. Ты просто смотришь и называешь ассоциации. Я говорю понятно?

— Нева… мокрая, — прошептал я, пытаясь вытереть пот со лба, и вдруг увидел, как из Невы ко мне потянулись пятипалые грязные руки.

Этого я уж не мог стерпеть и с криком бросился прочь от набережной. Перебежал в неположенном месте, не слыша гудков и замечая только, что кто-то бежит за мной. Я подозревал, что это была Лиза, но видел вместо ее лица одну только прыгавшую у виска гигантскую вену.

Хотелось позвать на помощь, но вокруг никого не было, кроме китайцев с печеным картофелем вместо лица, над головами которых, как пращи, свистели камеры. Они не пожалеют своих дорогих устройств, чтобы разбить мне голову. А я беззащитен, я не в состоянии поднять руку, чтобы прикрыть лицо. Гигантская вена спросила меня: «Господи, ты себя видел?»

Наконец заметив магазин алкоголя, я влетел в него, схватил коньяк и, растолкав посетителей, протиснулся к кассе. Руки шли ходуном, и я никак не мог достать кошелек.

«Боже ты мой», — снова сказала вена, и я отшатнулся, упав на стенд с жвачкой. Азиат с безразличным лицом пробил мою бутылку. Не отходя от кассы, я опустошил ее и пошел за второй. В магазин спустился и Леха. Я обратил внимание, что его рулон лица уже замотался.

— Нева мокрая, — с издевкой повторил он. — Назови так свою первую книгу. «Город на мокрой Неве».

Я кивнул и вспомнил только теперь, что со мной нет моей сумки с лампами.

* * *

Мы отправились навестить Марата на Южном кладбище. Нас вез туда писатель Кирилл Рябов, приятно округлый парень, похожий на доброго медвежонка из советского мультика. В последние годы он нигде не работал, не пил, не жил, а только производил прозу — в отличие от него самого, энергичную, злую и крепкую. Оставалось гадать, в каких уголках своей мягкой седой головы он хранил всех маньяков-коллекторов, насильников и садистов-отцов в алкогольном делириуме — типичных героев его книг. И теперь, когда я смотрел на него в прямом солнечном свете, казалось, что в его голове нет черепа.

Кирилл уже много лет не покидал окрестностей родного района Озерки по каким-то странным причинам, похоже, мистического порядка. Раньше, если его собирались позвать куда-то за пределами Озерков, он оправдывался работой. Но когда лишился ее, не придумал ничего лучше, чем всякий раз производить какое-то невнятное бормотание, сводившееся к обещаниям все объяснить в переписке, от которой он впоследствии уклонялся.

У меня было две основных версии — либо он находился под сильным влиянием гения Озерков и боялся выйти из-под его защиты, либо сам Кирилл был давно мертв и теперь, как многие призраки, не мог покинуть места смерти. Но вот он сам разрушил свой многолетний миф ради поездки на кладбище к лучшему другу.

С нами поехал и Михаил Енотов, перебравшийся из Москвы в Петербург с полгода назад по тем же смутным причинам, что и мы с Костей.

Костя, как обычно, имел вид человека, только что выпущенного из Черного вигвама, в котором провел последние тридцать лет, — заторможенно двигался, оглядываясь по сторонам с рассеянным видом. Енотов задумчиво гладил бороду, пытаясь напустить на себя грозный вид. И это было легко, учитывая его внешность типичного посетителя клуба исконно славянских единоборств «Витязь». Он был единственный знакомый мне (и не исключено, что единственный существовавший) традиционалист и монархист из плоти и крови. Иногда я думал, что он всерьез готов убивать и умирать за эти давно списанные идеи. Один раз, когда я сказал что-то насмешливое о монархизме, он ответил мне — помню, мы сидели на берегу Москвы-реки, было тепло, был нежный рассвет, и уже обволакивало приятное похмелье, — что ему, возможно, придется убить меня в случае гражданской войны. И все-таки он был один из лучших моих друзей.

Но эту суровую древнюю маску временами, и даже очень часто, срывало с лица, обнажая лицо школьного хулигана, готового на что угодно — пукнуть на зажигалку, сорвать с себя или кого угодно штаны — ради общего смеха класса. Ключ, отмыкавший эту железную маску, — каламбуры. Особенную радость ему доставляли каламбуры с привлечением англицизмов. Например — shiteвр. Такой каламбур мог довести его до слез, он мог начать задыхаться от смеха.

Поездка на могилу к Марату была запланирована давно, и я хорошо представлял, какой должна быть эта поездка в первые дни ноября к петербургскому писателю-маргиналу с несчастливой судьбой, умершему трагически, на операционном столе, из-за врачебной ошибки. Писателю, которому едва наскребли на клочок земли на бедном окраинном кладбище.

Я представлял себе гигантское голое поле. В канавах гниют цветы, бешеный ветер носится, ломая кресты, а иной раз и опрокидывая гранитные камни. Все засажено мертвецами гораздо плотней, чем спальные муравейники, вглубь и ступить нельзя без особой сноровки — так что уже пожилым и всегда пьяным его друзьям такой поход не под силу. А в том, что мы будем пьяными, и уже с утра, сомневаться не приходилось. Сама могила будет запущенной, поросшей колючими, крепкими, несмотря на время года, сорняками, в которых застряли пустая бутылка из-под кефира и пустая сигаретная пачка, брошенная посетителями соседних могил или принесенная ветром с мусорки. Но мы уже будем не в состоянии все это убрать, а только водрузим поверх беспорядка пару гвоздик и пойдем обратно.

Но все оказалось иначе. Был солнечный, чересчур теплый день — столбик термометра едва не достиг пятнадцати градусов. Приятный лесной воздух, желто-оранжевые деревья еще держали листву при себе, было свежо и тихо, а на могиле Марата — чистой, очень ухоженной — лежали венки. Небольшой резервуар был засыпан белыми камушками, напоминавшими мелкие зубки. Я перебирал эти зубы, согревал в руках, а потом клал назад.

Я вспомнил, как при знакомстве с Маратом меня очень встревожил его взгляд, какой-то полустарушечий. Может быть, из-за кожи, чуть-чуть свисавшей мешочками на щеках, в первую встречу он напомнил мне желтого лилипута из крымского цирка. Тот лилипут разворотил мою детскую психику.

Мать взяла мне билет на выступление лилипутов-гастролеров, заехавших и в наш курортный город. Мне досталось место в первом ряду. Я и не подозревал тогда, что в эстрадных шоу это расстрельное место. Лилипут-импресарио насильно выволок меня — не просто нелюдима, а больного тяжелой социофобией человека — на сцену. Каких только унизительных экспериментов карлики не успели поставить на мне под равнодушный, как шум морских волн, смех зала. Запомнил один — как мне надели мешок на голову и заставили прыгать через скакалку. Я до сих пор помню черноту мешка, он грубый, как куль для картошки, но пахнет в нем приторными цветочными духами. Я провел с мешком на голове прорву времени, а скакалку, как оказалось, почти сразу убрали, и я просто прыгал с мешком, веселя туристов.

«Прыгай, прыгай», — шептал мне лилипут не женским и не мужским, нечеловеческим голосом. Когда мешок с головы сняли, я увидел маленькое лицо с треснутой, отмирающей кожей, инопланетянин, полуребенок-полустарик, полустарик-полуребенок. Что-то потустороннее в голосе и во взгляде. И Марат отдаленно напомнил крымского лилипута, но это не пугало меня, а, напротив, через детскую травму он легко вошел в мое сердце.

В последний раз мы сидели в пирожковой у метро «Владимирская», с мозаикой, напоминавшей о витражах готических храмов, была полная тишина, и клиенты жевали свои пироги беззвучно, с каким-то, как я теперь думал, скорбным почтением. Я сказал Марату, что он пожелтел, а он предъявил тогда самую неприятную из улыбок, снова напомнившую о крымской эстраде и цирке карликов.

Марат говорил очень долго, это было полноценное завещание. Он говорил торопливо, как человек, счастливо продавший дачу, и вот он трясет перед лицом покупателя огромным комом ключей, втолковывая, какой ключ что открывает. Но ключей очень много, он очень торопится, чтоб поскорее завершить сделку, к тому же он сам не помнит о назначении и половины из них, а покупатель, я, ежесекундно на что-нибудь отвлекается. Он объяснил, как спускаться в ад и как возвращаться целым обратно, но я ничего не слушал, а ковырялся в ногтях, думал о каких-то идиотических пустяках. Кажется, не мог выкинуть из головы мужчину в цилиндре из вагона метро, который, когда мы встретились взглядами, подмигнул мне и почтительно приподнял головной убор. Запомнился только один совет: я, нежный москвич, должен переехать в Санкт-Петербург. Только здесь я смогу писать. Только здесь я смогу стать счастливым — но, конечно, не простым солнечным счастьем обывателя, а изощренным счастьем городского невротика, помещенного в свою родную невротическую стихию.

Я положил возле холмика две гвоздики и почувствовал на мгновение, как защипало в глазах, и успел подумать: неужели сейчас я пущу слезу или вовсе расплачусь на глазах у друзей — и даже обрадовался немного, выходит, что я не наваждение, мне свойственны чувства реальных людей — но это ощущение продлилось не дольше секунды и безвозвратно прошло. И больше никаких особенных чувств, во всяком случае способных пересилить чувство сонливости из-за непривычно раннего пробуждения, — не возникло.

Мы начали вспоминать истории о Марате. Кирилл припомнил, как Марат оказался в следственном изоляторе. Он попал туда за кражу полного собрания сочинений Достоевского, принадлежавшего тестю. Марат не работал, писал очередную книгу, которой не суждено было выйти, тесть и не думал поддерживать начинающего писателя. Семье было нечего есть, и Марат решился на воровство. Тесть написал заявление, и спустя пару дней в квартире безработного установщика дверей Марата выбили дверь, его сбили с ног и надели наручники.

А теперь Марат лежит рядом с тестем. А еще по левую и по правую сторону от Марата лежат люди по фамилии Николаев и Сергеев. Николаевым звали героя его последней книжки. А прототипа героя звали Сергеев. Теперь они все, все лежат тут.

Постепенно меня начали убаюкивать трагикомичные истории из жизни покойного, которые, как обычно, всплывают одна за другой, если только кто-то начнет их рассказывать, но вдруг я услышал негромкий хрип, раздавшийся снизу. Его услышал не только я. Кирилл, который был в самом начале истории о том, как Марат полез с кулаками на председателя Союза петербургских писателей, внезапно остановился.

Какое-то время мы провели в тишине, избегая смотреть друг другу в глаза, но звук больше не повторился. Звук шел явно не из могилы, но я вспомнил, что мертвецам свойственно издавать самые разные звуки. Посетители кладбищ иногда слышат рычание, лай, хрюканье и даже мольбы, но все это объясняется какими-то сложными физическими процессами во время разложения.

Я снова оглядел груду камешков, напоминавшую склад детских молочных зубов, и вдруг как будто рентгеновским зрением увидел тело Марата в его нынешнем состоянии. И я увидел все с безупречной отчетливостью, которая в обычное время недоступна моим глазам, слабовидящим и астигматичным.

Я почувствовал тошноту и присел, пытаясь сдержать в себе все, желавшее освободиться. Рентгеновское зрение исчезло так же внезапно, как и появилось, и, сделав несколько глубоких вдохов, я понял, что уже прихожу в себя. Нужно было немного пройтись, и я вышел на перекресток с мусорным баком и ангелом над одной из могил. У ангела в руке была короткая шпага, призванная, по всей вероятности, карать всех желающих посмеяться над фамилией, которая была выгравирована под ним — а фамилия эта была Подмышев.

Мне не очень хотелось смеяться, даже улыбку было не выдавить, я выплюнул желчь, сделал пару глотков воды под нервное и, пожалуй, слишком навязчивое шелестение березы, когда что-то заставило меня обернуться на девяносто градусов. Я увидел высокую, очень прямую фигуру среди могил. Это был живой человек с лицом, размякшим от скуки, стоявший у чьего-то надгробия.

В юности я часто ходил по кладбищам и научился распознавать людей, которые пришли не скорбеть и не глядеть на венки именитых покойников, а с какими-то странными целями, которые лучше и не пытаться у них выведать.

Я заметил, как что-то белое шевельнулось между могил. Виляя хвостом, показалась белоснежная маленькая собака, похожая на болонку, но покрупней. Должно быть, появилась новая мода: выгул на кладбище, или то обстоятельство, что в Петербурге так мало парков и даже скверов, зато кладбищ хоть отбавляй, и тенденция, увы, такова, что они будут шириться, — вынуждает местных жителей пользоваться кладбищами для прогулок, игры в лапту и другие подвижные игры, а также для выгула домашних животных. А может, это был символический жест, и он привел пса навалить на могилу.

В любом случае, меня это не касалось, если речь не шла о могиле Марата, но все-таки в этом типе с собакой было что-то резко отталкивающее. Наверное, все дело было в глубоких противоречиях, слишком заметных на его белом лице. Очень густые усы в сочетании с гладко выбритыми щеками и подбородком. Кудрявые, почти полностью поседевшие волосы, не считая остаточной черноты ближе к черепу, в сочетании с очень уж юным, почти детским лицом. А советский голубой плащ из секонд-хенда и свободные шаровары, пузырящиеся возле колен, не оставляли никакого сомнения — передо мной был настоящий санкт-петербуржец. И этот санкт-петербуржец смотрел на меня с непонятным вызовом, пока его собака беззвучно копалась в земле.

Я понял, что если не отведу глаз, то напрошусь на реплику, а мне совсем не хотелось заводить разговор, было понятно, что пользы от этого разговора не будет.

Тем временем друзья уже продирались по колючим кустам за мной, и я пошел им навстречу. Не знаю из-за чего, но мне не хотелось, чтобы они заметили типа с собакой.

* * *

Обратно мы ехали втроем с Костей и Михаилом Енотовым. Мы, трое тридцатилетних мужчин, покинувших город Москву как поле боя, обстоятельно обсуждали наш новый быт, швабры и тряпки, и сковородки с антипригарным покрытием. Я думал о драматичном надломе, который кроется в тридцатилетии.

Отпраздновав тридцать лет, Костя решил бросить карьеру рэп-певца и отправиться в Иностранный легион, он много тренировался и учил французский язык, а Енотов готовился к выезду в ДНР, в ополчение к Стрелкову. Но в итоге оба героических плана сменились планом переменить город, уехать жить в Петербург.

Уверен, что дело тут не в нерешительности, отсутствии должной смелости у моих друзей. Просто так сложилась ситуация, такова, может быть, современная жизнь, в которой у жителя мегаполиса нет маневра для смелого шага. Стоит ему примерить доспехи Ахилла, и он обязательно поскользнется на первой попавшейся банановой кожуре. Эпос превращен в фарс еще до того, как в нем написано первое слово.

Консерватор сказал бы на это, что современный житель мегаполиса даже и не достоин мужского звания. Он слаб, бесхребетен, а всему виной тот нервно-паралитический яд, что был растворен в самом воздухе девяностых. И потому Россия обречена. Но обречен и весь мир, утративший иммунитет к легчайшему потрясению, что уж говорить о настоящей катастрофе, которая, разумеется, неизбежна. Прогрессист не мог бы оставить эту реплику без ответа и сказал бы: «И хорошо. И слава богу, что современный мужчина преодолел еще одну ступень, отделяющую его от обезьяны. Ведь в этом геройстве мужчина уподобляется шимпанзе, колошматящему себя в грудь с утробным ревом. Это не обреченность на гибель, а единственный шанс на спасение».

Консерватор и прогрессист могли бы спорить до посинения, в то время как неторопливо крутились бы счетчики голосования за ту или иную позицию (за консервативную — побыстрее), но истина, как известно, пролегает где-то посередине. Это вроде бы самоочевидная вещь, но истина — это удар молнии, не каждый способен его пропустить через себя и уж тем более удержать. А если кто и способен, то выглядит он после такого, как древняя черепаха без панциря, — таковы, например, Владимир Познер или Андрей Кончаловский.

6

После визита к Лехе Никонову я понял, что нужно притормозить и выработать стратегию, основанную на рекомендациях арабского шейха Снегирева. В противном случае я быстро присоединюсь к толпам обманутых, сломленных Петербургом романтиков, удирающих от страшного каменного великана прочь, в свою родную пещерку.

У меня появился стол, точнее конторка, которую я приставил к жирному пятну на стене. Теперь это пятно приняло форму младенца с огромным лбом. В его лбу кипели мысли о том, как погрузить мир в кровавый хаос. Если долго вглядываться в пятно, то можно было заметить, что в нем есть глубина, есть коридор с грязно-бежевыми стенами, по которому можно войти. Я отвернулся, чтобы не предпринять это путешествие.

Единственным украшением моей конторки стал порыжевший снимок, сделанный советским фотоаппаратом «Зенит». На нем мой отец сидит на корточках и делает вид, что у него зачесался висок, а на самом деле демонстрирует бицепс. Он всегда был в костюме и даже ходил в нем за грибами в лес, но тут он в майке без рукавов и трениках. Я стою возле него, готовый расплакаться от обиды. Детских снимков с другим выражением у меня нет. А отец стеснительно улыбается.

Следующим утром я выбрался погулять к набережной. На фоне серого грандиозного неба цепь облаков складывалась то в беременное кошачье брюхо, то в череп и ребра скелета, то в целую сцену из античной трагедии — эринии преследуют спасающегося от них в храме Ореста. Это небо заставляет работать на полную мощь ту самую машину образов из позавчерашнего кошмара, неудивительно, что поэты плодятся здесь, как чумные больные в Европе XIV века.

Петропавловская игла среди этой облачной массы превращалась в иголку, затерявшуюся в постельном белье и бесконечно колющую, не дающую спокойно лежать, побуждающую вскакивать поминутно, чтобы наводнять пустые листы письменами.

* * *

Мы с Костей вели себя очень тихо, но в квартире царил круглосуточный шум и стон, издаваемый самой квартирой. Иногда он зарождался сам по себе, но чаще всего его инициировал Костин кот по кличке Марсель, прибывший из Москвы с небольшой задержкой. В Москве это был самый покладистый из всех котов, но при переезде с ним что-то произошло: подобно москвичам, приезжающим погулять в выходные в Санкт-Петербург, он разрешил себе не церемониться.

Вот он тяжело стучит лапами, пробегая по длинному коридору — датчик света (в этой жуткой хибаре был датчик света, включавший и выключавший почерневшую голую лампу) реагировал на него, как на полноценного человека. Вот Марсель с глубоким сосредоточением начинает отделять кусок обоев от осыпающейся стены. Вот он заходит ко мне в комнату деловой тяжелой походкой. У него придирчиво-строгий начальственный вид, с которым он коротко обозревает меня и мой беспорядок. Я чувствую, что сейчас будет сделан выговор. Кажется, что я абитуриент на вступительном экзамене. Но вот экзаменатор запрыгивает с ногами на стол, а следом на шкаф, сует в пустой пакет голову, начинает его неаккуратно жевать. Он жует пакет, он отдирает куски обоев и с этим куском обоев в зубах не теряет разочарованно-строгого выражения.

Говорят, что коты ведут себя независимо потому, что им не хватает мозгов для услужливости. И сперва я думал, что кот Марсель типологически схож с высшими государственными чиновниками, которые добились таких успехов исключительно за умение создавать солидное впечатление. Хотя в голове у них царит жутковатая пустота, и только однообразную мысль о еде, как перекати-поле, гоняет ветер. Но Марсель возвышался над этой логикой — он с негодованием отвергал парадигму отношений хозяина и его питомца, Марсель был тайновидцем, прозревавшим своими круглыми внимательными глазами все неисчислимое множество параллельных миров. Иногда он оглашал квартиру тоскливым воем: бао, бао-о! Марсель вкладывал в этот стон очень много тоски — он еще не подозревал, что это был идиллический период его жизни.

Я был восхищен Марселем, я был нежно влюблен в это большое животное, но в глазах Кости я старался показать мое насмешливое к нему отношение.

— Костя, твой кот такой жирный, что в Азербайджане он спит на Баку. Стоп, кажется, я эту шутку не так рассказываю.

Но Костя все равно улыбался. Ведь он не слышал меня. Он стоял, болтая руками, и ждал, как оставленный реквизит, к которому все никак не вернутся.

Марсель и Костя — двое зрелых мужчин, игнорировавших реальность. Костя целыми днями слонялся по коридору, выбитый из колеи потерей лучшей комнаты. Большую часть времени он готовил и мыл посуду, что-нибудь тер, сортировал мусор, безостановочно систематизируя жизнь. Стоило мне зазеваться за столом с тарелкой, как она уже исчезала из-под меня, отмывалась и отправлялась в сушилку, стол протирался сухой тряпкой, пол под ногами — шваброй, и я не успевал покинуть кухню, а от моего присутствия уже не оставалось следа.

Наведя порядок в этих владениях Дагона, Костя укладывался на пуф с одной и той же толстенной книгой, которую читал в течение многих месяцев, бесконечно возвращаясь назад к вроде прочитанным, но не оставившим в памяти никакого следа кускам.

* * *

Пошла вторая неделя пребывания в Петербурге, но пока в моей жизни не произошло никаких перемен. Кроме панической атаки на набережной у Эрмитажа, не случилось ничего интересного. Я не написал ни одной строки.

Я думал над своим первым романом, а кроме того, как только я решил переезжать, сразу возник и формальный повод. Женя звал меня в Петербург для совместной работы над новым сценарием. Он говорил, что дело прибыльное и верное. Он хотел написать фильм-притчу о рэп-музыканте, который заключает пари с Сатаной. Сам он не был уверен, что в одиночку осилит формат притчи, и потому привлек к работе друзей, меня и Енотова. Енотов должен был отвечать за религиозную составляющую, а я — за линчевские ситуации, возникавшие с главным героем. Например, сиамские близнецы повторяют с интонацией проповедников: «Раньше этот кетчуп был острее». Кто-то говорит самую обыкновенную сериальную реплику и при этом запихивает в рот гигантский багет. Для меня это было легче легкого: городские безумцы, самые подходящие для этого типажи, всю жизнь увивались вокруг меня, как мухи вокруг бездомной дворняги. Но пока дело с места не двигалось.

Идеи романов толпились в моей голове, но ни в одной из них не было потенциала. Гроздья стоваттных светодиодных ламп били в меня, как свет театральной рампы в артиста, позабывшего все свои реплики.

Кроме того, помехи в работу вносил кот Марсель.

Как только я усаживался за конторку, он бросал свое тайновидение и переходил к проделкам. Марсель с равнодушием наблюдал за всеми другими моими занятиями, но вот сосредоточенного сидения за ноутбуком он не выносил. Всякий раз Марсель запрыгивал на колени и вцеплялся в меня своими мускулистыми лапами, как будто удерживая от письма. А вдобавок пускал нить слюны на тачпад, сразу же растекавшуюся мерзкой лужицей.

Вероятно, Марселя мучила зависть, что он не может записать свою корреспонденцию из других миров. А я хоть и мог записывать что угодно, другие миры мне не нашептывали ничего — таково лишь частное проявление тотально несправедливого устройства этого мира, мира, в котором мы с Марселем до времени заточены.

Я выпроваживал его и закрывал дверь, но на этом ничего не заканчивалось. Я знал, что он сидит под дверью и напряженно ждет. Через какое-то время он напоминал о себе тоскливым воем, продиравшим до самых кишок не хуже самых пронзительных песен в жанре блюз-рок, и приходилось пускать его вновь, чтобы все повторилось с зеркальной точностью.

Теперь уж я понимал, что воспринял совет Снегирева слишком буквально. Если мне хотелось бы написать серию благонамеренных постов в фейсбук, рассчитанных на шестьдесят — сто лайков, то в этом случае следовало повиноваться ему беспрекословно. Но чтобы освободить сердце от слоновьей кожи и жира, которым оно заплыло, чтобы запустить внутри такую воронку, которая, вырвавшись из меня, унесется, круша и сдвигая с места миры, следовало сделать по крайней мере пару шагов из зоны комфорта. Нельзя сделать революции, не потеряв пуговицы на пиджаке, как однажды обмолвился Эдуард Лимонов.

7

Уже на следующий день я решил прыгнуть в петербургскую жизнь с головой, как в купель погожим крещенским вечером. Я поставил будильник на девять утра, чтобы не упустить жизни, ведь, как однажды сказал мой дед: «Потерял утро — потерял день», или, как сказал боец смешанных единоборств Хабиб «Орел» Нурмагомедов: «Я никогда не встречал успешных людей, которые спят до обеда». Но проснулся я и того раньше. Часов в семь, когда тьма за окном была совсем непроглядной, раздался звонок в дверь.

Я никого не ждал. Открывать я и не думал. За дверью стоял представитель мрачного мира Выборгской стороны, мира недействующих заводов и заброшенных тюрем. Нам здесь никто из представителей этого мира не был нужен. Но звонки не переставали, и я упрямо лежал, глядя в масляное пятно над конторкой.

Я услышал, как в коридор выползло бледное Костино тело, на которое, в отличие от Марселя, датчик света не реагировал. Костя был уже у двери, когда до меня дошло: к нам пришли с обыском. Недавно я опубликовал в инстаграме спорную в нравственном отношении фотографию — баннер со светловолосым ребенком, рекламировавшим продукцию Великолукского мясокомбината. Кто-то пририсовал ему на лице небольшую свастику, и я подумал, что это немного забавно. Уже не помню, почему мне так показалось, хотя ничего забавного в этом нет. И чтобы окончательно убедить меня в том, что ничего смешного ни в изображении свастики, ни в ее тиражировании в социальных сетях нет, ко мне нагрянул наряд оперов рано утром.

Я попытался вспомнить, есть ли в доме что-нибудь запрещенное. Запрещенные книги на полке? Что-то сектантское наверняка мог припрятать в шкафу Моисей. Я вспомнил мрачную шутку хозяйки про хранение трупов в кладовке. Люди, воздвигшие зиккураты из втулок, могли оставить здесь все что угодно. Зайдя с обыском по одному делу, опера заведут еще пару новых.

Я метнулся к двери, но в коридоре было пусто и тихо. Костя уже осторожно влезал в постель, чтобы не потревожить раскинувшего лапы Марселя. Я спросил его, кто звонил. Костя, не успевший надеть линзы, скользнул по мне пустыми глазами.

— Я не стал узнавать. Там что-то не то.

— Что значит не то? — спросил я, холодея.

Я услышал, как дрожит от вибрации моя маленькая неустойчивая конторка. Ее привел в движение телефон.

— Не знаю, — проговорил Костя. — Но мне показалось, что если спрошу, кто там, то мне отвечу я сам, понимаешь?

С этими словами Костя накрыл голову одеялом. Марсель, которого все же слегка потревожили, теперь угрюмо глядел на меня.

— Когда-нибудь они перестанут, — сказал я Марселю и закрыл за собой дверь. Через несколько минут мне написала Рита: «Открой, пожалуйста, это курьер».

Этажом ниже меня дожидался пухлый и робкий на вид парень с романтической шевелюрой в духе поэта Байрона, даже не верилось, что это он мог так нахально трезвонить в дверь. Он вручил мне букет подсолнухов и открытку. Сегодня был мой день рождения, а я совсем позабыл. Сердце скакало в груди: Рита была еще слишком юна и не понимала, что тридцатилетние обессилевшие невротики — не лучшая аудитория для сюрпризов.

* * *

Тот день не задался сразу. День открытия себя миру, день прыжка в ледяную прорубь обернулся прыжком в гнилую черную яму без дна. Чтобы снять последствия стресса, я налег на крепкое уже с полудня. Мне попался под руку словацкий бальзам «Татра ти», который пьется очень легко, как чай, несмотря на свои пятьдесят с лишним градусов.

Так что на чтения стихов в «Ионотеке», куда меня пригласил Максим, я пришел уже пьяным страшно и необратимо. Максим вписал меня в число выступающих по доброте души, и я даже выполз на сцену, но так и не смог извлечь из себя никаких связных звуков. Пошатавшись у микрофона, я вернулся в зал. Почему-то у меня была растворена ширинка. По-видимому, это было далеко не худшее выступление в «Ионотеке», и даже в тот вечер, потому что я удостоился скромных аплодисментов.

Затем я долго и трудно проталкивался ко входу, как будто прорубал путь через толстый лед, а оказавшись на улице, сел на четвереньки и пополз в направлении Литовского проспекта, и кто-то сел на меня верхом. Для полной гармонии оставалось испражниться в луже и изваляться в этой луже и в этих испражнениях. Хотелось по-пьяному голосить.

Вообще-то такое поведение мне не свойственно, сколько бы я ни пил, но, вероятно, близость Максима, который всегда заражал меня нездоровой энергией, и воодушевление от переезда, от выхода в люди, сыграло со мной злую шутку.

Но оскотинивание продолжалось. Меня долго пыталась то оседлать, то поднять с земли девушка (по всей вероятности, девушка, я не запомнил лица и вообще ничего не запомнил, кроме куска бледно-белой плоти, на секунду выглянувшего из-под куртки), заливавшаяся шакальим смехом. Но вместо того чтобы отпугнуть, этот смех приободрил меня. Устремившись вослед за белым куском, я оказался в подвальном студенческом общежитии, в комнате без окон, без ламп. Это была пещера, где пахло потом и плотью, что-то среднее между сауной и скотобойней, и я долго бегал по коридору голым, в чьей-то крови, кричал и стучался в двери, пока меня не вытолкал на улицу какой-то сошедший с гравюр Гойи мохнатый клок с торчащими отовсюду руками.

Я должен был, жалея свой организм, вызвать такси, чтобы через десять минут уже быть дома, но почему-то не сделал этого и пошел пешком.

Поднялся порывистый ветер, снявший со своих мест и приведший в беспорядочное движение все, что было легче среднего человека. Разъяренно выплескивалась из своих гранитных пределов вода, крутились вокруг оси бачки урн, как Колесо удачи. Такой ветер мог сорвать с черепа кожу и вырвать яблоки из глазниц, но на мое пьяное раздувшееся лицо он оказывал тонизирующий эффект, и с каждым порывом я чувствовал обновление, как от огуречной или любой другой освежающей кожу маски. За все время пути я встретил только двух человек: один был в капюшоне, под которым что-то чернело, уж точно не обыкновенная человеческая физиономия, а второй был без капюшона и шапки, с упрямым железным лицом, подернутым ржавчиной, он шел, наклоняясь вперед, и был с трудом отличим от подгоняемой ветром полой статуи. На втором мосту я встретил статую сфинкса, морда которого, под покровом дождевых капель, показалась, напротив, очень живой, ржавчина напоминала сетку прыщей, а влага — человеческую испарину.

Внезапно я вспомнил один из советов, полученных от Марата. Он сказал, что мне следует навестить фиванских сфинксов на Университетской набережной. Так и действует алкоголь: безжалостно репрессируя клетки мозга, какие-то из них он может неожиданно воскресить, причем те, что числились давно умершими.

Но для чего мне следует их навестить, вспомнить не получалось. Может быть, из-за отличного вида, который открывался на Адмиралтейский район. А может, это было одним из тех мест писательской силы, которых в Петербурге и так предостаточно, хотя иногда такие места следует называть не местами силы, а местами отъема всяческих сил. В любом случае, я вписал эту мысль в телефон, чтоб не забыть, — может, и навещу этих сфинксов при случае.

Вернувшись под утро домой, я застал Костю на кухне. Он печально жевал тыкву с булгуром в компании дамы, подцепленной, вероятно, там же, где я подцепил свою, может, и не существовавшую даму. О своей спутнице он, кажется, подзабыл. Я заметил, что букет подсолнухов, который я бросил утром на стол, стоял в графине.

— Из-за этих цветов у нас заведутся жуки, — сказал Костя. Марсель в это время играл шнурками на кедах дамы. Дама стеснялась его отогнать, да и как было отогнать такого солидного господина.

Я попытался смыть с себя грязь этого вечера аллергенной вонючей водой, стоя в насквозь проссанной ванной. После чего проскользнул в свою комнату и зачем-то заперся на замок. Перед сном меня посетила мысль о Марселе.

Это был самый серьезный, основательный кот из всех, что я знавал. Но серьезность кота не такая, как человеческая. Думаю, если б Марсель не был кастрирован еще в молодые годы и если бы коты могли заводить семью, Марсель стал благополучным, серьезным отцом, воспитавшим достойных наследников — в котовьей системе координат. Тем же тоном, что отцы наставляют детей прилежно учиться и следить за чистотой ногтей и обуви, он бы наставлял детей копаться в коробках, грызть пластиковые пакеты, драть занавески и делать все другое, что полагается основательному коту.

* * *

В квартире на Комсомола завелась моль и мелкие, круглые, как пуговицы, жуки. Как все мировое зло, они пришли в наш мир через женщину. Жуки выползли из цветов. Моль переселилась из шубки, в которой была Костина незнакомка. Возможно, что переселение не было добровольным — кто бы сам променял сытую жизнь в шубе на это нищенское жилище, где единственный переносчик шерсти — Марсель, но и это мишень трудная.

Марсель глядел на ползущие пуговицы без интереса. Жуки как низкая форма жизни мало интересовали его. Даже людям было трудно надолго удерживать на себе его внимание. Его ждал поединок с бездной. Муза дальних странствий играла на арфе для одного него.

Прошедший вечер убедил меня в том, что хотя и не нужно закрываться в себе, отдаваться стихийным порывам тоже не следует. А следует найти середину между отшельничеством и куражом. И выходить из зоны комфорта с той осторожностью, что присуща лесным странникам, пересекающим заболоченные участки, ощупывая при помощи посоха каждую пядь перед собой.

И я начал с того, что стал изучать район, район улицы Комсомола, в котором мне пришлось поселиться. Этот район был не предназначен для жизни. Во всяком случае для теплокровных существ. Для мокриц, ужей, жуков, выползших из подсолнухов и расплодившихся до масштабов большой деревни, не исключено, что это место было аналогом человеческого Биаррица.

В окрестностях не водилось продуктов, только ларек шавермы, где подавали больных голубей в лаваше, приправленных квашеною капустой. Все супермаркеты заменяла лавка с сухими кормами и пивом. Там можно было купить алкоголь и ночью, но для этого следовало пройти многоступенчатый ритуал.

Сперва продавец будет глядеть с оскорбленной добродетелью, и можно легко проследить, как через эту добродетельность медленно проступает мефистофелевская улыбка. Он будет допрашивать, устраивать лихорадочные объяснения, объясняться в любви и преданности, но с горечью разводить руками, скорбно, с витиеватыми извинениями прощаться, потом догонять под дождем и снегом, перепрыгивая через лужи с бутылкой в руках, которую ты полчаса безуспешно пытался выторговать. Вполне подходящий герой для моей соседки по поезду, искавшей драмы на ровном месте.

По правую руку был морг, по левую — судмедэкспертиза, а в соседнем подъезде магазин «Все для крещения», прямо напротив тюрьмы «Кресты». Мне хотелось узнать, каков полный набор крестильных ингредиентов, но этот магазин никогда не бывал открыт, похоже, его закрыли еще до моего рождения.

Если долго идти против пыльного ветра со стороны Невы, то в конце концов можно выбраться к магазину «Пятерочка» возле Финляндского вокзала.

Это была худшая из «Пятерочек», которые я знавал, а бывал я во многих окраинных и некоторых провинциальных «Пятерочках». Она вся, как снегом, была осыпана луковой шелухой, песок лез из каждого уголка, заледеневшая грязь намертво приросла к морозильным камерам. Работники зала слонялись по узким дорожкам, не работая, а только перегораживая путь покупателям. Из наушников очень отчетливо, как из динамиков, доносилась воинственная песнь на арабском языке, может быть, призывавшая к немедленной и максимально жестокой расправе со всеми неверными. Их начальница — злая косматая мужиковатая тетка — впустую орала на них. Я покупал редис, свеклу, лук, картошку, редьку — но все оказывалось несвежим, редис был недостаточно или вовсе не остр, редька пахла гнилым мясом, все остальное было просто залежавшимся и невкусным.

Между метро «Площадь Ленина» и Финляндским вокзалом циркулировали огромные массы людей, накатывавшие, залезавшие в давке друг другу на головы, но никто из этого потока не выбивался на улицу Комсомола, в ее ледяной обездвиженный мир. Он напоминал самые безжизненные уголки пустыни, по которым вместо перекати-поля носились опаленные клоки шерсти неизвестного происхождения.

Странным образом все детали, за которые цеплялся взгляд на улице Комсомола, сразу обретали особенную значительность, какую любая деталь обретает во сне. Изредка попадавшиеся прохожие тоже выглядели как персонажи из сновидений. Они не отвечали мне на приветствия, а просто равнодушно таращились, пока я не пройду мимо. Женщина с громадной облысевшей дворнягой, дальним родственником дога, вдруг прижимала палец к губам, когда я здоровался с ней. Другая женщина держала над головой крышку от унитаза вместо зонта, хотя дождя и в помине не было. Мужчина с перекрученной, перепутанной бородой и футляром для инструмента в руке медленно шел задом наперед, чуть выпятив зад, как будто зад заменял ему глаза, и он пытался осязать задом дорогу. И, в общем, это было не так уж глупо — в тьме улицы Комсомола глазами разглядишь не больше, чем задом. Иногда на пустой дороге я различал скрип коляски, детской или же инвалидной, но его источник никогда не удавалось определить.

Однажды у меня с дачи пропал пуховик, в котором я ходил там и зимой, и летом. Пуховик был с большой прорехой на ребрах. Теперь я каждый вечер видел, как он несется по небу, и каждый вечер в эту прореху светила одна и та же мутноватая и как будто припухшая луна — единственный осветительный прибор на улице Комсомола.

8

Прошла неделя, настали настоящие холода, я шел по Фонтанке, по непроницаемому дубовому льду желтоватого оттенка, и сверху мел мелкий ненатуральный снег, я шел в гости к писателю и массажисту Валере Айрапетяну, чтобы поздравить его с рождением ребенка.

Правда, хотя ребенок появился на свет, поздравления были преждевременными. Он родился на несколько месяцев раньше срока и теперь лежал в инкубаторе, еще не младенец, а скорее хрупкий младенческий силуэт.

Валера сидел за столом, бритый и неподвижный, сложив на стол огромные белые руки. Прическа у него была аккуратная, как у отличника, а вот волосы на руках выглядели растрепанными. Руки, которые отмассировали тысячи толстых и дряблых тел, а в пору сельской юности забили сотню-другую баранов, высвободив из них тонны крови. Помню, как он сгреб этими руками Эдуарда Лимонова и начал что-то внушать о женщине, с которой они оба в разное время спали. «Старый пират» с «разящим античностью ртом» был смят, как обеденная салфетка, в его объятиях. Он вынужден был растерянно блеять: «Вы меня с кем-то спутали». И охранники Лимонова потерялись. Всех подмял под себя веселый энтузиаст Валера.

Когда Валера сообщил мне про ребенка, я вспомнил его рассказ о практике в абортарии. Валера был ассистентом врача, который вырывал из женщин формирующиеся плоды (у некоторых даже были скелетики) и шлепал в мусорные пакеты, как гнилые яблоки. И вот созданное самим Валерой хрупкое существо лежало в большой пробирке с иллюминаторами, и он не мог оказать ему никакой помощи.

Я чувствовал себя его вторым недоношенным сыном без кожи. Мне нужно лежать с трубкой, под лампами, как яйцу, отгороженному от мира несколькими слоями, за толстым стеклом инкубатора, похожим на очки полуслепца.

Валере было неприятно говорить о том, что происходило с его одновременно рожденным и нерожденным сыном, он перевел разговор на баклажаны с чесноком, которые приготовила его мать, и полез в холодильник за новой банкой. Я заметил, что в холодильнике у него, как и прежде, стоит банка с пиявками, которые зачем-то нужны ему в массаже.

Тогда я сказал ему, что недавно мы навестили могилу Марата. Валера был спокойно и глубоко религиозен. И когда он рассказывал мне про обстоятельства смерти Марата, которые в очередной раз показали, что смерть никакой не венец жизни, а еще один нелепый бессмысленный эпизод среди череды нелепых бессмысленных эпизодов (просто анестезиолог не посмотрел кардиограмму сердца, неправильно рассчитал дозу наркоза, и вот изношенное подъемом из ада и погружением в ад сердце Марата не выдержало) — в конце всей этой истории Валера назидательно сообщил, что на все воля божья.

И теперь он повторил эту фразу, всякий раз приводившую меня в раздражение. Хотя ничего особенного в ней не было, просто расхожая фраза, которую говорят, когда нечего больше сказать, а молчание почему-то невыносимо — наподобие «таким вот образом» или просто короткого «вот». Но чувствовалось, что в Валерином случае за ней стоит спокойная убежденность в правоте таких слов, он смотрел на эти ставшие шелухой слова незамутненным взглядом ветхозаветного иудея или христианина первых веков. Он твердо верил в рай и ад, возможно, и в круговую систему Данте, и уж точно в воскресение, в спасение и Страшный суд.

Недавно он перекрестился из армянской церкви в русскую православную и говорил теперь, что на службе в него вошла другая Сущность, как удар, подобный столпу света. Почему-то мне было очень трудно все это выслушивать, наверное, я просто ему завидовал, ведь я ничего подобного и близко не ощущал.

Но помимо прочего я ему не верил. Наверное, чтобы впустить в свое сердце чистую веру, нужно сперва себя обмануть, оглупить, сделать примерно то, что устраивают на реконструкторских фестивалях люди, которые отключают айфон и весь день таскаются в лаптях, и пьют брагу, и заставляют стегать себя плетью, пока не поверят, что они в самом деле крепостные крестьяне, и на дворе XIX век, и жизнь снова проста, как три копейки, — никаких неврозов и фобий, а только плати оброк, целиком вверив свою судьбу барину.

Я смотрел на его руки, привычные к двум субстанциям — массажный крем и баранья кровь, — и видел, как они смешиваются, образуя кровавые комки слизи. Эта слизь — само существо жизни, в коконе этой кровавой слизи младенец приходит в мир. И я представил Валеру в накидке из грубой материи, ведущего на поводке барашка на иудейский праздник в Иерусалим, где тому перережут глотку во славу Божию.

* * *

Распрощавшись с Валерой, я отправился к Жене. Конечно, я предпочел бы уклониться и от описания этой встречи, и описания Жени вообще. Герои и так разрастаются, как грибы, и обстоятельства тоже, но действие едва сдвинулось с мертвой точки. К тому же я чувствовал, как Женя, еще толком не появившись в тексте, уже взламывал весь мой строй, всю мою манеру. С персонажем, который не просто отказывается исполнять свою роль, но всю реальность, не только художественную реальность, ограниченную этим текстом, а реальность как таковую считает только игрой своего ума, трудновато сладить.

Ко всему прочему он считал, что и я, и все окружающие — его обретшие плоть идеи, возникнувшие у него в сумасшедшем доме, задним числом вписанные в его жизнь, приобретшие форму людей для простоты восприятия. Как у древних греков гром обретал форму мускулистого старика Зевса, а плодородие почвы — форму задастой грудастой Деметры, так и мы воплощали его склонности и пороки. Максим был тщеславием Жени, Михаил Енотов — духовными поисками, Костя — мечтательностью и ленью, я — застенчивостью, мнительностью его натуры. Женя никогда не высказывал подобных идей, но я чувствовал в нем эту убежденность, и временами казалось, что именно так все и обстоит.

У Жени были для этого основания. Женя основал издательство, в котором нас всех, в том числе и Марата, публиковал, создал несколько групп, в которых пели рэп Костя и Михаил Енотов, даже из Москвы в Петербург он сбежал первым, проложив для нас всех дорогу. Может быть, если б не Женя, мы все так и лежали бы кучами теплой глины, не нашедшими в себе сил ни на какое движение.

Женя снимал комнату в пятикомнатной коммуналке на Кирочной. Еще одну комнату занимала приветливая, хотя и чересчур назойливая хозяйка, в другой жил врач-педиатр без одной ноги, который держал маленького крокодила. Остальные две комнаты были заколочены досками — в обеих произошла череда страшных событий: поножовщина со смертельным исходом, повешение, пожары, в которых сгорели заживо дети, — целые трагедии рода, оказавшегося во власти древнего рока, преследовавшего их из поколения в поколение: в общем, обыкновенная петербургская коммуналка.

Женя сидел на табурете посреди комнаты, в черной толстовке с капюшоном, надвинутым на глаза. У Жени было два состояния — лихорадочно-деятельное или, напротив, скорбное и угнетенное. И сейчас было время второго состояния.

Мы обменялись рукопожатиями, Женя снова присел и стал почесывать свое серое невыспавшееся лицо. Он чесал щеки, лоб, глотку. Чесотка сразу перекинулась на меня. Из-за воды на улице Комсомола у меня воспалилась кожа, и теперь зуд начинался от самого легкого возбудителя.

Я пересказал ему разговор с Валерой, ту часть, что касалась религии, а про ребенка предпочел ничего не говорить, сочтя эту тему чересчур щекотливой. Женя терпеливо слушал меня, хотя в его взгляде не было ничего, кроме мертвящей больничной скуки. Два фантома, порожденных его фантазией, вышли из-под контроля, нанесли какой-то плоской необязательной чепухи — тяжело, тоскливо. Тогда я решил рассказать и про Валериного ребенка, уж эту информацию он не имел права выслушивать с таким выражением, но он опередил меня, неожиданно заговорив не о сыне Валеры, а о младенцах в целом.

Он сказал, что давно мечтает попробовать первый кал младенца. По словам некоего врача, этот кал обладает уникальными целебными свойствами. Первый кал младенца почти ничем не напоминает обычное говно — у него даже нет запаха. Оно похоже на шоколад из инобытия, совершенно неземная субстанция. Богатые старики с младенческой кожей лица, пересаженными чужими сердцами и селезенками охотятся за этим первым говном с остервенением изголодавшегося хищника.

Оборотистые врачи давно устроили на говне младенцев бизнес. Женя уже почти договорился с медсестрой, слушательницей его группы, чтобы она дала отведать ему ложку младенческого говна. Но все же ему было очень досадно, что он узнал об этом только вчера, ведь совсем недавно у Валеры родился сын, не получилось использовать шанс, который фактически сам плыл в руки. Хотя, если вдуматься, было не очень понятно, как Женя реализовывал бы такой шанс, как договаривался бы сперва с Валерой, а потом с медперсоналом больницы. Этот вопрос чересчур деликатен, чтобы действовать напрямик, тем более в сложившихся обстоятельствах, о которых, Женя, возможно, не знал.

После этого монолога повисла неловкая тишина, которую я попытался прервать разговором о сценарии. Я хотел выяснить, что конкретно мне следует делать и в какое время, но Жене было явно не до того. Зацепившись за слово «время», он выдал длинную запутанную тираду об условности прошлого и будущего, о том, что последовательность событий — это уловки мозга, и его подруга как-то порезала себе вены, и вся кровь сперва вытекла на ковер, а потом затекла обратно. Я понял, что пока работу над сценарием следует отложить. Да и у меня образовалась очередная помеха.

* * *

Сняв монашеский балахон, выполнявший роль шторы, я обнаружил, что несколько соседей из дома напротив жили лишь тем, что следили за мной и моей каморкой. Лысый мужчина с круглыми вздернутыми плечами, которые напоминали две отдельных маленьких головы, сидел возле кактуса и смотрел в бинокль.

Скукоженная немолодая дама в совершенно пустой, хорошо освещенной комнате стояла, царственно опершись рукой на подоконник, и глядела на меня не шевелясь, как рептилия. Я старался не принимать это слишком близко к сердцу, но все-таки было странно, что в мире, набитом доверху развлечениями, они выбирали просто следить, как парень в домашних штанах сидит за столом, пытаясь бороться со сном и с однообразной книгой, которую он читает из самолюбия — «Фольклор в Ветхом Завете» Джеймса Фрэзера.

* * *

Но один случай выбил меня из колеи. В тот вечер я заскучал по Рите. Может быть, все началось с того, что меня укусил жук, занесенный с ее подсолнухов, а может, так преломилась тоска по Москве, по дому. Я вспомнил силуэт ее тела с синеватым отливом от лба Гумилева, ее паутину на животе, в которую она ловила меня, но так и не сумела поймать, ее хитрые монгольские глаза, ее нежность, растерянность, когда она думала, что забеременела, ее белый птичий пуховичок. Мне захотелось ей немедленно позвонить. Но я знал, что это самая глупая мысль за много недель. Это при том, что целый рой отборных в своей тупизне идей атаковал меня ежесекундно. Куда разумнее было включить кинофильм из разряда «Рыжая нимфа запихивает дилдо глубоко внутрь ее евразийской подружки».

Но было лень что-то искать, да и в этом жанре мне почти никогда не удавалось найти, несмотря на кажущийся очень широким ассортимент, подходящего зрелища. Я прибег к помощи воображения. Его силы недостает, чтобы сплести хотя бы элементарный сюжет, но хватает, чтобы представить Риту в черном белье, ее паутину на животе, длинный и изогнувшийся лик Гумилева, нависающий из-за ее плеча, как змей-искуситель.

Приспустив штаны, я вдруг увидел, что окна напротив заняли оба моих постоянных зрителя, но сверх того еще двое — две молодые мужские фигуры в окнах на этаж выше моих.

Я задрал штаны и схватился за книгу, не найдя ничего лучше, как сделать невозмутимый вид, сообщающий им: все, что могло быть увидено, — это просто прелюдия к чтению. Через минуту я снова взглянул в окно. На месте двух мужских фигур появилось восемь. Все таращились на меня и одна даже что-то показывала. Медленно встав, не теряя важности и неторопливости, свойственных человеку, севшему скоротать вечер с толстой книгой, я погасил все лампы и, усевшись на четвереньки, пробрался в комнату Кости.

От массы тела слегка накренился пол, и Костины гири стали кататься по комнате, врезаясь друг в друга, как машинки на автодроме. Соседи из дома напротив продолжали стоять и ждать зрелища. Из моего укрытия я мог как следует разглядеть скупой интерьер их комнат, их простые равнодушные лица, которые свидетельствовали: они явно не собирались бросать наблюдение и идти по своим делам. Так что остаток вечера пришлось провести на полу, перебравшись на Костин матрас под неодобрительное урчание Марселя.

* * *

Костя нашел, что противопоставить миру Выборгской стороны. Каждый вечер я слышал из его комнаты громкий скрип половиц и страшное пыхтение. С комода падали вещи, как будто кто-то накинулся сзади и душит его, и Костя пытается вырваться в предсмертной агонии. Каждый день он устраивал бой с тенью, на всякий случай надев капу — вдруг тень решит ответить ему. Каждый день, тщательнее, чем мумия, замотав свое тело, чтобы не допустить ни малейшей прорехи для внешнего мира, для атмосферы улицы Комсомола, он уходил на пробежку.

Иногда я просыпался с чувством своей невероятной силы. Сейчас я сяду за стол, за свою прихрамывающую конторку, и напишу пять — десять страниц, от которых будет исходить такой жар, что можно обжечь руку. Я садился за стол прежде, чем надеть линзы, сходить в туалет и почистить зубы. Я набирал вслепую первую фразу. В нее, в эту самую обычную фразу, уходила вся моя сила. Больше я не хотел писать. Голос свыше мне ничего не нашептывал, зато были слышны на минимальной громкости чьи-то другие голоса, время от времени сливавшиеся в один. Он не сообщал мне ничего нового, а только то, что я знал гораздо лучше него: что мне уже много лет, но я растрачиваю года неталантливо и без сердца, если и были зачатки того и другого, то ссохлись давно, как та бабка в окне, как цветок алоэ. И перемещение из города в город, что я прекрасно знал и без него, тут ничего не изменит. Город — это же просто набор зданий и площадей, а все остальное — Дух города, городской Миф, это просто слова, произносить и писать которые людей в разные времена вынуждала скука.

Я бродил по комнате, в нее попадал мутный, отраженный от противоположного дома свет и таким образом в комнату проникали зрители из окна напротив. Нужно было уже наконец совершить усилие над собой: установить карниз и повесить шторы. Похоже, что мой предшественник Моисей тоже не имел штор и творил здесь нечто занятное, чем прикормил половину жильцов противоположного дома. И теперь я испытывал что-то вроде зрительского давления, как новичок реалити-шоу с витиеватым названием «Улица Комсомола, 13В, второй этаж, квартира восемь».

Но даже карниз и занавески не изменили бы положения, я все равно чувствовал бы их присутствие, их терпеливое и неподвижное ожидание, ожидание валунов.

* * *

Спустя много лет я оказался в Кунсткамере. В последний раз был там еще школьником, с мамой и отчимом, и не запомнил ни одного экспоната. Теперь я долго смотрел на детей в формальдегидном растворе, достаточно долго, чтобы их невозможно было стереть из памяти. Вместо кожи у них была ткань, уже давно младенцы стали тряпичными куклами. Вот только волосики сохранились. Хотя, должно быть, они сохранились бы и без всяческих ухищрений.

Я надолго застрял в зале с африканскими племенами. Текст про инициацию понравился мне до такой степени, что я переписал его целиком. Вот он:

«Еще вчера мальчишки весело гоняли по двору красноголовых ящериц и забавлялись шумной игрой, а сегодня из священного леса пришла страшная маска и увела их с собой. Кончилось детство, пришло время посвящения во взрослые — инициации. В священном лесу детей проглотит чудовище, они умрут и возродятся уже совсем другими людьми. На их телах в память об этой смерти останутся узоры из шрамов-насечек. Трудное это испытание: хочешь стать настоящим мужчиной — терпи и боль, и голод, и усталость. На того, кто не прошел инициацию, ни одна девушка не посмотрит, его и в сорок лет будут считать ребенком, и ни на одно важное собрание не позовут, и в тайное общество не примут».

9

Я стал меньше времени проводить дома. Я выходил на улицу и видел одно только громадное небо, его размах порождал волнение и тошноту, но все ясней становилось, что идти в этом городе можно только в одном направлении — вниз, под землю. Каждый вечер я шел с кем-нибудь пить.

Во всех барах было чересчур мало света, везде стояло грязное зеркало в пол, в котором посетители казались обитателями подводного мира. Знакомые петербуржцы, с которыми я выпивал, когда приезжал в город на несколько дней, теперь напоминали местные старые здания — с пышными фасадами и замусоренными подворотнями. При эпизодических встречах они казались людьми редкого остроумия и изящества, но теперь я увидел, что они подолгу угрюмо молчат. Что в запасе у них очень скудный запас повторяющихся парадных историй, за пределом которых один непрерывный траур по самим себе.

Когда я пришел выпить один, случайно встретил знакомого доцента СПбГУ, кривоухого, длинного, с многоступенчатым животом сороконожки и сальными желтыми волосами в облипку черепа. Мы где-то с час обсуждали темы вроде прогноза погоды и разновидностей питьевой бутилированной воды, а в конце разговора он внезапно стал говорить о том, что индустрия интернет-порно находится под контролем древних индийских богов, которые питаются нашей спермой. Но у него индийским богам поживиться нечем — свою сперму он ест без остатка.

Меня не удивила сама информация — вокруг полно людей, одержимых сколь угодно экзотическими конспирологическими теориями, но встревожил ровный скучающий тон доцента, говорившего об индийских богах — пожирателях спермы так же, как он говорил о тонких, но, в общем, не особенно интересных различиях между водами «Шишкин лес» и «Святой источник».

В другой раз ко мне подсел мужчина пятидесяти лет в пышном шарфе и с впалыми сияющими глазами средневекового фанатика. Его лицо как нельзя лучше символизировало русский пейзаж, неухоженный, всеми забытый, но кипящий жутковатой и скрытой от глаз жизнью. Я узнал, что этот мужчина входил в группу режиссеров-некрореалистов, и он снял один полнометражный фильм про восставшего из могилы врача скорой помощи, а недавно его взяли с пакетом «хмурого», и теперь он проходит психиатрическую экспертизу. Мой новый знакомый пытался доказать то ли свою невменяемость, то ли, напротив, здравость ума. Он предложил встретиться и обсудить его сценарий, написанный по мотивам писем Кафки. Следующие несколько дней я держал его телефон перед глазами, волнуясь, чувствуя, что если его наберу, то уже безвозвратно буду утянут в черное густое болото, из которого выход только один — в тюремную психбольницу. Где я буду сидеть в кожаной маске, как у Ганнибала Лектора, и рассказывать журналистам о том, что расчленить студентку и бросить ее отрубленные руки в Мойку мне велели индийские боги-спермоглотатели.

Я гулял один по идеально прямым проспектам, в которых, казалось, невозможно заблудиться, но я всякий раз путался, хотя и шел по одним и тем же маршрутам. Рассматривал атлантов и кариатид, и в глаза бросались не пыльные, но безупречные груди и не кубики мужских торсов, а черные ноздри и подмышки с вьющимися каменными волосами. Стоило прикоснуться к их стопам, холод в долю секунды пронизывал до кости.

Однажды я набрел на собор Владимирской иконы Божией Матери, любимый храм Достоевского в последние годы жизни. Внутри были голые стены, иконы терялись за строительными лесами, под куполом перекатывались гулкие голоса рабочих. У церковной лавки плакал мужчина в рваном пальто. Он крепко держал за ручонку плакавшего ребенка. Мужчина жалобно голосил: «Я пьяный, видишь, сынок, что я пьяный, вот какой отец у тебя, батюшка меня выгоняет, но я все равно не уйду! Да, да, назло, нарочно здесь буду стоять, пусть что хотят делают. Потому что идти-то нам все равно некуда, некуда нам идти, сынок!» Никакого батюшки поблизости не было. Мальчик тихонько просился домой.

У дверей слепая нищенка размахивала палкой, как рыцарь, кинувшийся в толпу сарацинов.

* * *

Самое тягостное впечатление осталось от прогулки с моим петербургским хранителем и проводником Максимом. Максимом, ответственным за привлекательный, вдохновляющий и человечный образ города Петербурга, который на столь многих производил впечатление недружелюбного и даже враждебного. Со времени наших первых встреч Максим сильно переменился. Как я уже говорил, он стал поэтом. Поэзия поразила его, как энцефалит. И если кому-то в наш иронично-пессимистичный век еще нужны доказательства, что занятия поэтическим творчеством скорее уродуют душу, чем возвышают ее, то вот еще один пример в подтверждение.

Мы договорились совершить прогулку по местам деятельности группы ОБЭРИУ, начав с «Зингера», где располагалась редакция детских журналов «Чиж» и «Еж», и заканчивая станцией Лисий Нос, где персонаж «Старухи» Хармса творит перед кустом молитву.

Обещавшая быть увеселительной, прогулка обернулась чередой утомительных перемещений, не оставившей ни одного приятного воспоминания после себя. Обновленный Максим оказался физически не способен говорить о чем-то, кроме себя и продаж своих сборников, о международном поэтическом форуме, на котором он выступал, о гастролях и чтениях, о том, кто, где и при каких обстоятельствах узнавал его в публичных местах. Он зачитывал избранные места из фанатских писем. Стоило нам где-то присесть, чтобы перевести дух, как он принимался вбивать свое имя в поисковики, и глаза его становились жадными и внимательными. Он говорил о разнице между своей старой и новой лирикой, хотя, по правде, в них прослеживался некий общий мотив, выраженный в его строках:

Друзья, прибейте памятные доски

На каждый дом, где я когда-то пил.

И памятник поставьте мне при жизни,

Ведь я достоин, вы же это знаете.

Лучами солнце через тучи брызнет.

Балтийский ветер подгоняет волны памяти.

Само собой, я способен радоваться успехам друзей, а такой одновременно страстной и нежной влюбленности в самого себя стоило позавидовать. А кроме того, я вовсе не планировал превращать наш поход в театрализованное представление с чтениями отрывков из текстов ОБЭРИУ, разыгрыванием сценок, соответствующих локациям, и уж тем более с попытками вовлечения в действо случайных прохожих. Но все-таки на исходе четвертого часа это начало утомлять, и я обрадовался, когда в монологе наметилась легкая смена курса. Максим заговорил уже не о стихах, а своей физической привлекательности. Несмотря на все возражения, он властно взял мою руку и приставил к собственной заднице, дав возможность подушечкам пальцев оценить в полной мере ее заманчивую упругость, которую было бы глупо отрицать.

От водки и от такого напора я совершенно размяк и поплелся на литературные чтения Максима, которые проходили теперь чуть не каждый вечер. Все выступление я глядел на одеревеневшие фигуры его поклонников и поклонниц, послушно стоявших от начала и до конца, как хорошо дрессированные собаки.

После, опьяненный собой, своими талантом, силой и молодостью, Максим выбежал на проезжую часть. В ту секунду он напоминал свору собак породы джек-рассел; должно быть, только с таким запасом щенячьей радости и беспричинного самодовольства художник может продраться к свету через всегда равнодушно-насмешливую к нему толпу.

Максим запрыгнул на капот чьей-то машины и расстегнул ширинку, собравшись нассать на лобовое стекло, но все же не решился этого сделать, видимо, опасаясь, утратив устойчивое положение, соскользнуть и попасть на себя. Он спрыгнул и принялся поливать все вокруг, и в какой-то момент появилась группа кавказцев, возможно, владельцев машины или просто неравнодушных граждан, возмутившихся недопустимым, во всяком случае для города, все еще носящего звание культурной столицы, поведением. Один из кавказцев отвесил Максиму серьезную оплеуху. Скорее всего, одной оплеухой дело не ограничилось бы, но от удара из глаза Максима выпала линза. Ринувшись на колени, он стал шарить пальцами в луже. Кавказцы взволнованно наблюдали за его поисками. Если бы у Максима вывалились глаза, это не произвело бы такого сильного впечатления. А тут какой-то таинственный механизм вылетел из человека, и из человека ли? Это их остудило.

Случившееся, кажется, только больше воодушевило Максима, и он еще долго водил мое туловище по району Сенной площади, как в старые добрые времена рыча: «Я покажу тебе настоящий Санкт-Петербург, я покажу тебе настоящий Питер-р-р-р».

* * *

Оказалось, в квартире у Лехи Никонова проходили собрания кружка метамодернистов.

Кружок ставил перед собой задачу отменить постмодернизм, по законам которого мы все так или иначе живем, неважно, противясь этому каждой клеткой души или вовсе об этом не подозревая. А если не отменить, то уж во всяком случае отвоевать для себя клочок пространства в этом зловонном и гибельном резервуаре, из которого спасения нет даже в открытом космосе.

Придя на заседание с небольшим опозданием, я едва нашел место, где мог приткнуть обувь, а свою черную куртку пришлось скинуть в общую черную груду вещей. Куртка в ту же секунду пропала там, как линза Максима в неосвещенной луже.

В тесную однокомнатную квартиру набилось до полусотни поэтов и поэтесс, печальных и красных от водки людей, большей частью наряженных, как менеджеры «Связного». Хотя и без поэтов, наряженных по привычному поэтическому фасону — в свитерах мешком, с густыми немытыми волосами и воспаленными фиолетовыми глазами, — не обошлось.

Леха стоял в углу комнаты у балкона, с бабочкой и в траурном черном костюме, бледный и полный решимости отправить в могилу постмодернизм.

Стол был загроможден вином и водкой и открытыми баночками с благовониями, стоявшими здесь для тех, кто желал бы, в соответствии с традициями древних греков, умаслить руки. Леха сказал, что благовония — лучшее средство, чтобы одновременно взбодриться и успокоить нервы, а это как раз то, что нужно: взбодриться и успокоиться. Я запустил туда пальцы, но ни того, ни другого эффекта это не принесло, эффект был только один — теперь я сидел с жирными пальцами, не зная, куда деть руки.

Среди молодых поэтов и поэтесс я разглядел заросшего неровной щетиной мужчину в женском платье, которого все называли «человек-метамодерн». Он привел с собой стенографистку, ведшую запись происходившего. Судя по стуку, она фиксировала для вечности даже случайные реплики. Как знать, что из произнесенного представляет не большую ценность, чем звуковые помехи, а что станет тем заклинанием, тем зашифрованным в Торе именем Бога, от разгадки которого перевернется мир. В любом случае простая студентка-стенографистка этого знать не могла, вот она и фиксировала без исключения все, и так в стенограмму попал и наш диалог о благовониях.

Леха Никонов прочел короткий доклад, в котором из раза в раз повторялось слово «осцилляция» и его производные, а после началось обсуждение, и вперемешку стали звучать следующие имена: Генри Торо, Лавкрафт, протопоп Аввакум, Хайдеггер, Ильф и Петров, Жак Лакан, Дэвид Фостер Уоллес, Райнер Мария Рильке, певица Монеточка, художник Павленский и так далее и тому подобное. Мне показалось, что с тем же успехом можно было бы запустить генератор имен, хотя многие, судя по лицам, ни на секунду не теряли из виду петлявшую нить беседы.

Полноценному восприятию мешала вонь рук, и я только и думал о том, обо что бы их вытереть. Меня раздражал стук стенографистки, задававший беседе нервный скачущий темп, и вскоре я окончательно выпал из разговора. Но это ничуть не мешало с каждой секундой проникаться все большей симпатией к каждому из собравшихся.

Я не слышал слов, но видел лица людей, таких же, как я, запутавшихся во времени, как в гамаке, не родивших детей, не построивших убедительной карьеры. Мы вертелись, поджариваемые обстоятельствами, болтались, как пустые бутылки в пене Невы, рассчитывая на какой-то очень туманный счастливый случай. Мы не повзрослели, не пережили инициации взрослости и теперь обречены опухать и стареть, волоча детские неразвившиеся мозги по тускнеющему коридору жизни.

Тихие голоса поэтов и поэтесс звучали как голоса из Стикса, писк прозрачных теней, цепляющихся за борт Харона, требующих от простого, в сущности, лодочника вернуть им кровь, плоть, звучание. Вернуть поэзии прежнюю заклинательную силу, вернуть им, поэтам, власть над людьми. Харон молчит и лупит веслом по рукам, ломая призрачные фаланги пальцев.

Благовония перебивали запах пота, носков, пролитого алкоголя, но не могли отвлечь от духоты, становившейся уже нестерпимой, и я то и дело поглядывал на балконную дверь. Но там клубился такой густой туман, что казалось, в нем прячется что-то огромное, черное, может, то самое лакановское Ничто, привлеченное упоминанием его имени. То Ничто, на котором выстроен современный постмодернистский мир и против которого здесь злоумышляют заговорщики, и опасность этого заговора еще предстоит оценить.

Сквозь общее гулкое бормотание то и дело прорывался поставленный голос Лехи Никонова, привыкшего перекрикивать опьяневшую, вышедшую из-под контроля толпу: осциллировать, пацаны! Вот что мы будем делать! Осциллировать!

Этому таинственному глаголу противопоставляла свои тяжелые конструкции женщина, похожая на телеведущую из «Слабого звена»: «концептуалистская культура назначающего жеста», «институциональная поломка архаизации», — раздраженно выговаривала она, как сотрудница визового центра, отчитывающая кого-то за небрежно заполненную документацию.

Я опасался, что в какой-то момент она заметит меня и, смерив с головы и до ног уничтожающим взглядом, обрушит свои фирменные панчлайны: «Чей поезд остановился на станции Глупость? Кто заблудился в трех соснах своих примитивных знаний? Кто, как сорняк, должен быть удален вместе с корнем? Чью свечу задуло ветром безграмотности? Это все — о том пареньке с липкими ручонками, имя которого я даже не потружусь узнавать. Ты — самое слабое звено! Прощай».

Между тем Максим, молчавший все это время (за исключением вставленного им имени, точнее, сразу двух имен — Ильфа и Петрова), выбежал в центр комнаты и возвестил, что нам нужно поклясться кровью. В чем именно следовало поклясться, вряд ли была в силах осмыслить даже поэтесса, похожая на ведущую «Слабого звена», и все же раздалось несколько одобрительных возгласов. Несмотря на легкую нелепость ситуации, я чувствовал, что все равно здесь происходит что-то значительное. Я снова вспомнил, как в Москве увязал в многочасовых бюрократических спорах о том, как писать слово «миллиард». А теперь я участвовал в споре о том, как взломать вселенную.

Наконец выбравшись из задымленного помещения, мы долго стояли возле парадной, не в силах друг с другом расстаться, обрадованные и обнадеженные клятвой в том, что изменим привычный порядок вещей. Мы начнем осциллировать, какой бы процесс ни скрывался за этим глаголом, и начнем это делать прямо сейчас. Редкие прохожие ничем не отличались от членов кружка — почему-то все как один в матросских бушлатах или кожаных большевистских плащах, но с болезненными безвольными лицами, похожими на подтаявший сыр, с присосавшимися к щекам волосами, они тоже осциллировали.

Поэты изголодались, разнежились, разогрелись вином и разговорами и теперь озирались в поисках заведений. Но заведений на Шпалерной улице не было, здесь некому было пить и есть, эта улица принадлежала теням из числа тех, с которыми устраивал бой Костя, невидимым глазу субстанциям, вяло грызущим электрическую проводку, прячась по самым глухим углам.

* * *

В «Маяке» было скученно, но при этом самый большой столик занимал всего один человек, раскинувшийся за ним максимально вольготно. Он уткнулся головой в стол, а ноги разбросал по двум стульям, хотя на стулья в такой час шла охота. Мы подсели к нему, и на мгновение спавший поднял нам навстречу лицо, безгубое, пластилиновое, с двумя завитками шелковых черных усов. Показалось, что я видел его совсем недавно.

Поэты оказались веселыми энергичными собеседниками, когда речь зашла не о сокрушении постмодерна, а об обычных вопросах, поднимаемых в рюмочной за столом. Казалось нелепым, что все эти люди добровольно продолжали нести свои молодые жизни на алтарь дряхлому божеству литературы.

Здесь почувствовали себя вольготнее и совсем молодые поэты, для которых по-настоящему интересными и первоочередными были вопросы следующего характера: что есть искусство, нужно ли быть честным в своем искусстве, чем искреннее искусство отличается от неискреннего и прочее. На заседании они не решились их поднимать, и правильно — можно легко себе представить, какими эпитетами этих мыслителей наградила бы, например, ведущая «Слабого звена», оперировавшая конструкциями, которые я не считаю зазорным и повторить — «концептуалистская культура назначающего жеста» и «институциональная поломка архаизации». На лицах нескольких поэтов постарше и посерьезнее появилось скучающее либо даже ожесточенное выражение, и неизвестно, как дальше развивалась бы эта беседа, но вдруг наш усатый сосед снова поднял от стола лицо и, оглядевшись, остановил на мне взгляд. Он показался мне слишком внимательным для человека, только что выплывшего из пьяного забытья.

В этот момент я понял, что видел этого парня с собакой на кладбище, и что он узнал меня, и что сейчас между нами произойдет диалог, как будто взятый из пьесы в жанре «драма абсурда».

И он сказал: «Не верю глазам! Вы же тот самый поэт и писатель (мое имя)! Не верится, что вот так запросто, в рюмочной, встретил вас».

В этот момент я заметил, что во рту у него торчит крупный кроваво-красного цвета зуб, очевидно вставной, из какого-то неизвестного мне материала. Вид этого зуба невольно напомнил о том безрадостном состоянии, в котором давно пребывала моя ротовая полость, должно быть уже источавшая вонь, сравнимую с вонью гигантского мусорного полигона. И будь мой рот европейской страной, он был бы охвачен протестами с требованиями разобраться с этим зловонным токсичным участком на месте левого зуба-моляра.

Но сейчас думать об этом не получалось — я впервые в жизни встретил поклонника и это случилось в такой удачный момент, когда вокруг были другие поэты. И, наверное, кому-то из них могло прийти в голову, что я устроил это специально, заплатил усачу за такую сцену. У меня самого закралось сомнение в правдивости происходившего, когда мой поклонник принялся на всю рюмочную декламировать мое старое стихотворение, не запинаясь и не перевирая слов. Дирижируя одной рукой так размашисто, что дважды ударил в плечо сидевшего со скучным лицом Максима.

Эта сцена с каждой секундой становилась нелепее, но я был слишком обрадован и взволнован, чтоб ее вовремя оборвать. Так что когда мой поклонник закончил читать и сел обратно, смотря на меня взглядом, полным неподдельного восхищения, над столом воцарилась скорбная тишина. Стало ясно: вечеринка закончена, больше ни у кого нет желания сидеть здесь и пить, и кто-то уже вызвал такси, и начались вопросы о том, кто куда едет, чтобы, может, проехать часть пути вместе — сэкономив сотню или пару сотен рублей. Ясно, что современным поэтам такие деньги лишними не покажутся. Заторопился к выходу и мой поклонник — он покинул рюмочную твердой автоматизированной походкой, даже не попрощавшись со мной.

В итоге осталось трое — я, Максим и поэт Дима, который за весь вечер не сказал и трех слов. Длинный и темнокожий, с чем-то свирепым кочевническим во взгляде, с неестественно белыми выпученными белками глаз, он вел себя так, как будто и на собрании метамодерна, и здесь его удерживали против воли. Этот Дима производил впечатление поэта, который никогда не удовольствуется чем-нибудь средним. Он либо напишет вещь, которая приведет в движение континенты, либо умрет самым бесславным образом, в духе кабацкой романтики, и если оставив что-то после себя, то только ворох невнятицы. Я ожидал, что именно он в конце концов выкинет что-нибудь жуткое, но толкать под откос этот вечер взялся Максим, с никогда не изменявшей ему энергичностью. Видимо, растревоженный сценой с моим поклонником, он с удвоенной силой принялся за единственно интересную ему тему собственного великолепия. Я же, растревоженный тем же, решился подвергнуть его тезис критике.

За последние несколько дней я вынужденно стал знатоком его поэзии и теперь принялся говорить очень обидные для Максимова самолюбия слова, которые были, конечно же, не вполне справедливы.

Я сказал, что все его тексты — калейдоскоп из натужных попыток эксплуатировать образ вечно поддатого поэта-скандалиста, в полной мере воплощенный в жизни и творчестве Сергея Есенина, Леонида Губанова, Бориса Рыжего и других трагических пьяниц. С весьма ограниченным набором ситуаций, в которых оказывается лирический герой — злоупотребление крепким алкоголем, наркотиками, поцелуи и/или же секс в туалете клуба или других местах общественного пользования, потасовка с гопниками / просто случайными прохожими, за которыми следуют новые злоупотребления — разбавленные, по моему мнению, далекими от оригинальности наблюдениями над петербургскими открыточными пейзажами. И иногда — нападками на извечных кумиров юношества вроде Иосифа Бродского и Виктора Цоя. Нападками в духе — назовем это направление так — колхозного нонконформизма. Впрочем, время от времени Максим, вероятно, осознавая, что для попадания в вечность этого может и не хватить, жмет на мистическую педаль, и на читателя сыплются одновременно бог и черт, и Россия, и смерть, и все идущее с этим в комплекте, что придает его гимнам себе уж совсем нестерпимый градус претенциозности.

Здесь стоит сказать, что подобного монолога в реальности не было и он реконструирован по нескольким невнятным словам, выкрикнутым мной в рюмочной «Маяк» в первом часу ночи. На эти слова Максим, терпеливо дослушав меня и не потеряв при этом самодовольной ухмылки, становившейся тем более страшной, чем сильнее бледнело его лицо, отреагировал в полном соответствии с образом своего лирического героя. Взял со стола нож, вымазанный в селедочном жире, и запустил в меня. Нож расцарапал ухо и ударился в стену, и тогда за ним воспоследовала металлическая салфетница, попавшая точно в глаз.

Я издал испуганный вопль. Я испытал одновременно обиду, страх, злость и в меньшей степени боль — как же так, только не мой проводник и приятель Максим. Олицетворение отзывчивого, человечного Петербурга выпустило в меня целую серию метательных орудий и, вероятней всего, покалечило.

Побуждаемый скорее взглядами посетителей «Маяка», чем реальным позывом, я сжал в руке вилку и бросился на Максима, не только не видя перед собой ничего, но и не слыша, как бьется об пол посуда. Похоже, что я лишился разом всех чувств, и главное — чувства реальности. На ощупь поймав его за ногу, я всадил в бедро грязную вилку. Максим с воем бросился прочь, я побежал за ним по странно пустой в это время улице Маяковского, с все той же вилкой в руке, ревущий и ослепленный. Никакой злости и жажды крови я по-прежнему не испытывал — просто возникла необходимость пырнуть человека в ответ на его выходку. Такова русская жизнь, таково застолье взрослых мужчин, выпавших из русла жизни, проторенного для нормальных людей, для благоразумных людей, для серьезных людей. И теперь меня так и будет мотать по подобным мутным водоворотам, из которых можно вынырнуть где угодно, и далеко не худший вариант — очередь круглосуточной травматологии, где в конце концов я и очутился.

Оказалось, что у меня повреждена роговица, и я чуть было не остался без левого глаза. Мне повезло — это было поистине великолепное везение, которому я обязан разве что только счастливому расположению звезд на небе.

10

Придя домой, я не стал раздеваться, просто накрылся одеялом, а сверх того еще пледом, закрыл глаза (точнее, один глаз, второй и так был плотно закрыт, склеенный гноем) и сразу же провалился в сон как обморок.

Но проснулся уже через пять минут от ощущения, что кто-то сидит передо мной, у самого изголовья кровати. Можно было подумать, что это Марсель — он любил иногда безучастно следить за тем, как спит человек. И оставалось только гадать, смотрит ли он с любовью или это взгляд жестокого психопата, представлявшего, как выглядело бы ваше лицо, если бы от него, слой за слоем, отделяли маленькие лоскутки кожи. Но это был не Марсель. Никого рядом не было. Стояла полная тишина, и холодная тьма из окна заползала в холодную темноту комнаты. Я вспомнил, что у меня над головой жирное масляное пятно, и именно оно могло создать иллюзию присутствия кого-нибудь постороннего.

Я лежал в неудобной, но зато слегка живописной позе, как Лаокоон, опутанный змеями, — все-таки незаметно для себя я стал немного актерствовать, жить напоказ, зная, что почти круглосуточно нахожусь под наблюдением жильцов соседнего дома.

Наконец все-таки встал, прошелся по комнате, надолго задержавшись у шкафа, щупая корешки книг — все это в рамках той же актерской игры, — а потом, сам не зная зачем, заглянул под конторку и стал выдвигать наугад полки тумбочки. В общем, начал вести себя как заглючивший эпизодический персонаж стелс-экшена, где главный герой должен прятаться, а все остальные — его искать. И вот основной персонаж затаился в коридоре, а эпизодический, вместо того чтоб пойти за ним, бессильно кружит на месте, снова и снова ища героя в шкафу, в котором не мог бы укрыться даже ребенок.

И в этот момент, подтверждая мои худшие опасения, в коридоре сработал датчик движения. Щелкнула лампочка, и в проеме двери появилась тонкая полоса света.

«Ну уж нет! Если ты считаешь, что я и дальше буду вести себя, как заглючивший персонаж стэлс-экшена, — тут я на секунду задумался, к кому я сейчас обращаюсь, но следом решительно возвестил, — то ты ошибаешься!»

И я взял в руки закоптившийся бонг, еще одно наследие Моисея, и встал у двери, в полной готовности применить его как оружие. Но свет как вспыхнул, так и погас, никаких звуков из коридора не донеслось, и я, прихватив с собой ноутбук, вернулся во влажную, глубоко проваленную постель.

Врач запретил пользоваться электроникой в течение нескольких дней, но я решил, что ничего страшного не случится, если я быстро проверю почту и сообщения. Они слишком долго грузились, и я уж подумал, что сейчас на меня обрушится вал — извинения от Максима, встревоженные вопросы от друзей и знакомых: жив ли я, не лишился ли глаза, буду ли я в этом случае покупать стеклянный глаз или сейчас появились протезы из более современных материалов, уже никак не отличающиеся от настоящих и зрачок которых даже способен двигаться синхронно с настоящим зрачком, или ограничусь глазной повязкой. Но нет, сообщение было всего одно — от того самого человека с усами, моего преданного поклонника, и я вспомнил его красный зуб, его странную автоматизированную походку, а потом и его собаку, какавшую на одну из могил.

Мой поклонник в значительной степени повторял то, что сказал мне лично. Упомянул про мой неповторимый стиль и про интонацию. Это было очень приятным, потому что я глубоко убежден: в литературе ценна только она — интонация, в сущности и ответственная за особый художественный мир, который и влюбляет нас в писателя. Мой поклонник особо отметил изящество создаваемых мной образов, образов, которыми, к слову, читаемый вами текст насыщен или даже перенасыщен, и если уж отсутствие вкуса или полная глухота к слову мешает их уловить, предлагаю просто принять это утверждение на веру.

Он написал, что и сам сочиняет стихи, навеянные моими стихами, после чего с осторожностью уточнил, не мог бы я как-нибудь взглянуть на его творения у него дома, он жил на Васильевском острове, с женой, с детьми и да, еще и собакой, и все они (без исключения) были без ума от моих стихов, рассказов и даже твитов. А еще он поступил в киношколу и планировал снять короткометражку по одному из моих рассказов, и так далее и тому подобное, в общем, он вывалил на меня целую массу слов, которые не предполагали никакого другого ответа кроме: спасибо, спасибо большое вам, действительно, пока не знаю когда, но обязательно, встречу можно устроить, я сам вам напишу, когда, как говорится, будет просвет, всего хорошего и спокойной ночи. Написав это, я захлопнул с неизвестно откуда возникшей агрессией крышку ноутбука и упал на подушку, чтобы уснуть и проспать спокойно уже до середины дня.

* * *

На следующий день, пытаясь расклеить перед зеркалом глаз, я уже не сомневался, что через несколько дней куплю билет в Москву и уже больше никогда, даже на выходные, не приеду в город Санкт-Петербург, возненавидевший меня по необъяснимой причине. Еще недавно я думал, что этот переезд не дал мне ничего, ни плохого и ни хорошего, просто я убедился в том, что, в принципе, понимал и так — можно переменить город, гражданство и даже цвет кожи, но душу не переменить. Это было известно мне со времен прочтения сказок «Тысячи и одной ночи» — но вот я убедился в этом на собственном опыте. Здесь была та же жизнь, что и в Москве, только чуть менее удобная в бытовых вопросах.

Теперь же я понял, что влияние Петербурга губительно. Он ускорял разрушительные процессы в моей психике, заставлял терять веру в близких людей, нагнетал мою нервозность, ничего не давая взамен. Уже несколько раз я выходил из дома полный сил, но слабый очаг беспокойства, который я даже не замечал, раздуваемый этим огромным небом, отраженный от гранитных камней и стен, разгорался в груди так сильно, что мне приходилось возвращаться домой, опустошенным, измученным.

Ну а что ты хотел от этого переезда, малыш? — как бы обратился ко мне город, шевеля, вместо губ, кусками обоев, разорванными неутомимым прожигателем жизни Марселем, — что ты хотел? Ты хотел особенной атмосферы, близких по духу людей, любовных переживаний, тихого кабинета, где ты мог бы спокойно работать над новыми текстами и над сценарием. Я дал тебе это все и даже еще больше. Так что проблему, скорее всего, ты ищешь совсем не там.

Тебе известно лучше меня, Петербург, что все твои дары — с отравой. Вместо любовных переживаний — вялотекущая тоска по Рите, какое-то эпизодическое пьяное скотство в неосвещенной берлоге. Вместо друзей — нарциссы и психопаты, бросающие в меня ножами. Ты поселил меня на улице Комсомола, а это не улица, а какой-то загробный мир атеиста. Пыльный, пустой и бессмысленный, в котором один только ветер гоняет паленую шерсть и грызет ледяными зубами шею и щиколотки.

Если просто, забавы ради, еще немного продолжить этот вымышленный диалог с городом Санкт-Петербургом как с живым человеком, то он мог бы ответить, что отрава эта во мне, одновременно не повзрослевшем и состарившемся раньше времени жалком нытике. Просто есть люди, которые умеют устроить жизнь по своему удобству, а есть вот такие, типа тебя, не буду сейчас даже пытаться подыскивать определений, потому что вижу, ты и так на пределе. Еще, чего доброго, расплачешься на виду у Кости, с которым столкнешься прямо сейчас в дверях ванной.

И действительно, повернувшись, я столкнулся с Костей, который был в таком разладе с реальностью, что даже и не заметил ничего особенного у меня на лице. Хотя, наверное, глаза — это первое, что бросается. Это не какой-нибудь новый цвет ногтей и даже не новая стрижка, глаза — это глаза, как говорится. Так вот, он и глазом своим не моргнул, только таращился в зеркало так, как будто там только что было его отражение и вдруг исчезло без следа в мгновение ока.

С трудом разминувшись с Костей в двери, я подумал о том, что у меня не получится съехать в ближайшее время. За комнату было заплачено на месяц вперед, к тому же Костя вряд ли быстро найдет соседа в такую жуткую, похожую на сгнивший зубной протез квартиру, да еще и в этом районе. Жильца сюда не найдет даже самый одаренный риелтор в городе, во всяком случае без доли везения. Но дело было не только и даже не столько в этом — желание выглядеть лучше, чем на самом деле, побудило выдвинуть эту причину на первый план.

Сильнее подействовало воображаемое зрелище самодовольных лиц моих друзей-москвичей, пророчивших мне именно такое, скорое и позорное, возвращение. Даже сроки были точно определены — в пределах двух месяцев. Если я вернусь, морального права ни на какой повторный отъезд у меня уже не будет.

А кроме того, за завтраком позвонил Максим. Смущенным и даже слегка потерянным тоном он спросил у меня: «Что делаешь?» — на что получил ответ: «Осциллирую». Принеся сдержанные, но явно искренние извинения и приняв такие же извинения в ответ, он рассказал, что случилось с ним после нашего расставания.

Максим еще долго носился по проспектам и улицам, воя от боли и читая прохожим стихи. На одной из оживленных улиц Сенной его затолкали в машину без номеров, долго били и требовали разблокировать телефон. После чего оставили на обочине, где он снова к кому-то пристал, сцепился, разбил лоб о гранитную облицовку, поскользнувшись в собственной крови. Очнулся в приемном покое больницы, сбежал и выложил в инстаграм свое селфи, на котором был не мой друг, но классический бес с икон, подгоняющий в топку грешников.

В общем, материалом Максим запасся на пару-тройку стихотворений вперед, но звонил он мне не для этого. Он звонил, чтобы объявить: среди его многочисленных поклонников и поклонниц есть не только учащиеся старших классов общеобразовательных школ, но и, например, дипломированные врачи — и хотя по недоразумению среди них нет врача-офтальмолога, но зато есть стоматологиня, которая совершенно бесплатно сделает мне коронку и вылечит все остальные зубы.

Вот все и вернулось на круги своя — Максим, в разные времена находивший мне спальное место, деньги и самые разные развлечения, поднял с земли и отряхнул от пыли и грязи знамя петербургского проводника и покровителя, и, может быть, у нас получится вымарать эту сцену из нашей общей памяти.

Я решил остаться еще на месяц — вылечить зубы, дождаться истечения срока аренды и, по возможности, найти вместо себя соседа. После чего я мог с чистой душой отправляться домой, хотя опозоренным, но все же не до конца.

11

Стоматолог Лида оказалась женщиной с необъятно широким ртом, изогнутым в застывшей, но все же приятной улыбке. Если бы ее круглое маслянистое лицо рекламировало блинную или заведение с пирогами, я бы зашел и в такую блинную, и в такое заведение с пирогами, хотя как к блинам, так и к пирогам был одинаково равнодушен.

Она усадила меня в кресло, заставив надеть защитные очки с желтыми нечистыми стеклами, которые, наверное, нужны были не для процедуры, а чтобы прикрыть мой левый глаз, по-прежнему склеенный гноем. В этих мутных очках я сразу же погрузился в состояние полусна — если носить такие очки все время, во всяком случае в зимний сезон, это поможет гораздо лучше всех ламп справиться с натиском города Петербурга.

Лида долго глядела в мой рот, оттягивая то одну щеку, то другую. Сложив инструменты, она села напротив и принялась за длинную лекцию о гигиене ротовой полости. Она начала с азов. С зарождения самого понятия гигиены полости рта, еще в Древнем Египте, и вплоть до отдельно взятого случая моей ротовой полости. Выяснилось, что у меня рот старика. Если б нужно было найти аналогию моей ротовой полости в мире недвижимости, то мой рот был бы нашей квартирой на улице Комсомола. Приступать к лечению нужно было немедленно — и при всей любви к поэтическому наследию Максима, а любовь эта сильна, оно не выйдет абсолютно бесплатным, уж слишком серьезен масштаб проблемы.

Позволив себе это предуведомление, Лида заткнула мою гниющую яму временной коронкой и, сделав укол анестезии, принялась сверлить один из многих зубов, пораженных кариесом. Впервые во время лечения стоматолог прижимался ко мне грудью, а грудь у нее была очень твердой и теплой, как грудь статуи, будто нагретой сотней рук китайских туристов. Сотрудница Эрмитажа рассказывала мне, что китайские туристы панически боятся отбиться от группы, поэтому не идут в туалет и мочатся в пластиковые пакеты, которые потом перевязывают и скидывают даже не в урны, а где придется.

Вдруг я закричал от боли.

— Вам неприятно? Это так странно, — сказала она, отстраняясь.

Она повторила укол. Хотя половина лица онемела, боль была такой же навязчивой и тупой. Как я ни старался вести себя мужественно, снова и снова, помимо воли, из меня вырывался тихий жалобный стон, и Лида еще сильней прижалась ко мне, как будто пытаясь компенсировать лаской и теплотой неумение сделать анестезию.

Когда-то я был на руинах лечебницы бога медицины Асклепия. В древние времена лечение там было устроено очень просто. Больной пил успокоительный чай и засыпал на циновке. Во сне ему являлся Асклепий и говорил: «Теперь ты здоров, мой друг. Не забудь оставить несколько драхм в том горшке при входе». И человек просыпался здоровым. Этот метод был поставлен на поток, так что сомневаться в его эффективности просто глупо. Поневоле усомнишься вслед за Михаилом Енотовым, так ли хорош прогресс, если врач до сих пор не может вылечить крохотный кариес так, чтобы я не стонал от боли.

* * *

Существует расхожий стереотип: если вам упорно не удается встретить какого-нибудь знакомого, следует выйти на Невский проспект, и эта встреча там и произойдет, даже если этот знакомый живет в другом городе или стране. Это правило работает не только с приятными встречами, но и с любыми другими, и чаще всего — со встречами, которые ничего ни хорошего, ни плохого вам не несут, и все-таки лучше было бы их избегнуть. И вот я, вступивший на Невский проспект только за тем, чтобы его пересечь и сразу проникнуть в метро, послужил очередным тому подтверждением.

Я увидел свою преподавательницу литературы Ирину Константиновну еще издалека — эта миниатюрная женщина с аккуратным пучком серо-седых волос и крокодиловой сумочкой двигалась среди толпы, как зависший в воздухе стул для высокородных особ, которыми так щедро обставлены все дворцы и музейные комплексы Петербурга.

Я сразу понял, что нужно бежать. Мало того, что анестезия еще не прошла и я вряд ли бы справился даже с коротким приветствием так, чтобы не произвести впечатление запойного алкоголика, недавно пережившего очередной инсульт; так еще у меня оторвался карман куртки (слишком уж торопился сбежать от садистки-стоматологини), рюкзак был в кошачьей шерсти, а уж о левом глазе, склеенном гноем, не стоило даже упоминать. Но я продолжал стоять, с туповатой ухмылкой дожидаясь, пока она меня заметит.

И вот встреча произошла, произошло узнавание, и вместо того, чтобы отделаться самой короткой репликой, я, кромсая язык и губы бесчувственными челюстями, принялся говорить ей про метамодерн и кружок, который образовался у Лехи Никонова. Ирина Константиновна стояла боком ко мне. Из-за одного закрытого глаза я все время терял ее из виду и поэтому в какой-то момент, попробовав разлепить веки рукой, махнул по крокодиловой сумочке. Она едва не вылетела из рук, Ирина Константиновна сделала шаг назад, кого-то задела, этот кто-то обматерил ее, и все это время я не замолкал ни на одну секунду.

Ирина Константиновна с тоской осматривала меня, когда-то своего лучшего ученика. Как я хорош был в свои двадцать лет, когда писал курсовую о жанровых особенностях поэмы «Москва — Петушки». И до чего я дошел, жуткий, больной, полуседой, покрытый кошачьей шерстью, как помешавшаяся старуха из «Симпсонов». И вдобавок собравшийся отменить постмодернистскую парадигму. Мне хотелось сделать что-то, чтоб изменить ее впечатление, но было ясно, что сейчас я смогу его только еще ухудшить. Я наконец повернулся и медленно двинулся в павильон метро. Я чувствовал, как она смотрит выцветшими глазами на мой рюкзак, на мою сутулую спину. Что с тобой сделала русская литература, бедный седой мальчик?

* * *

На том день необычных встреч не кончился.

Полчаса или даже больше я стоял посреди Тверской улицы и глядел одним живым глазом на старообрядческий храм. Меня заворожила эта белая глыба, похожая на ледник, среди однообразных модернистских домов, когда-то бывших доходными.

Все это время ко мне медленно приближался дед с кривой палкой. Я сразу понял, что он идет ко мне. У меня была наготове фраза: наличных нет.

Наконец одолев расстояние между нами, он спросил, есть ли у меня десять рублей.

«Десять рублей не хватает на ужин, — сказал дед, избегая глядеть в глаза. — Пенсия уже завтра. Так что ничего, если нет. Вообще, зря я спросил. У вас же деньги у всех на карточке. Ты меня извини, что спросил. Зря я все это. Пенсия, говорю, уже завтра».

Дед так же медленно удалялся. Кривая палка стучала по льду. Я стал копаться в карманах. И вдруг нашел пятисотенную бумажку, необычайно свежую, точно взятую со станка. Я посмотрел на сутулую спину деда, потом на старообрядческий храм.

В роду у меня были старообрядцы, и одно время я пытался пристроиться к этой традиции. Мне нравилось креститься двумя перстами и называть служителей и прихожан православной церкви никонианами. Стоять в притворе, у входа в Покровский собор на Рогожке, как наказанный ученик. Но в моменты сложных решений от любой православной символики я оказывался далек.

Вот и теперь, стоя с пятьюстами рублями между храмом и дедом, я представил себе бога Анубиса. И мы в царстве мертвых перед Весами Истины. На одной чаше мое сердце, на другой перо Маат. Какое-то время весы колеблются — я совершил некоторое количество подлостей, но не очень крупных. Но случай с дедом, которому я зажал пятьсот рублей, перевешивает, и отягченное грехами сердце тянет к земле. В соответствии с правилами египетского загробного мира из тьмы появляется местный полукрокодил-полубегемот и ужинает моим сердцем. От меня не остается ничего. Даже черти с вечно горячими сковородками мне не светят.

Я рванул за дедом, ощупывая карманы по пути, не теряя надежды найти купюру поменьше.

— Сколько тут? Много чёта слишком. — Дед поглядел на меня с неудовольствием и проговорил: — Ну ладно, раз уж дал. Но вообще у меня завтра пенсия. А вот у тебя пенсии не будет ни хуя!

Внезапное «ни хуя» из уст милого деда. И новая интонация. Захотелось забрать деньги.

— Отдал слишком много, — покачал головой дед и, окончательно утратив ко мне интерес, постучал своей кривой палкой прочь.

А я вспомнил о том, что, по завету моего покойного друга Марата, хотел посетить фиванских сфинксов.

* * *

Как я понял по описанию, это было одно из так называемых мистических мест Петербурга. Была пара статей о некоем древнем проклятии, которое эти сфинксы способны наслать. Кроме того, существовало поверье: стоит до них дотронуться, гарантированно сойдешь с ума. В общем, трудно было понять, почему это место считается туристически привлекательным. Но в ту же секунду, как прочел эти строки, я почувствовал сладкое, обволакивающее, сродни эротическому желание опробовать это поверье на себе.

12

Началось потепление, был туманный день, и Адмиралтейский район, и без того казавшийся с островов двухмерным, похожим на бледную наклейку на стекле, теперь выглядел как след от наклейки. Серые полупрозрачные дома походили на струйки дыма, которые не возносились к небу в силу какого-то физического недоразумения. Так называемая петербургская мистика, проявления которой можно заметить везде и всюду, здесь лезла в глаза чересчур настырно. Для того чтобы ее ощутить сейчас, не нужно было обладать тонкой поэтической душой или принадлежать к последователям первобытных верований, которые убеждены, что весь неорганический мир населен злыми и добрыми духами. Можно быть клерком из Лахта-центра или туристом, и все равно она обрушится на тебя всей тяжелой гранитной массой.

Работали экскаватор и снегоуборочная машина, хотя снега толком и не было. Они тарахтели страшно, как будто силясь набросить покрывало привычной реальности на эту картину в духе готического романтизма. Поблизости оказалась и группа туристов, которых я интуитивно определил в голландцы.

Это были старые добродушные неформалы в косухах, как флаги трепавшихся на их сутулых хребтах. У единственной женщины в группе на рюкзаке была нашивка Exploited — скелет с ирокезом грозил обывателю кулаком. Интересно, что они обсуждали, смотря на Адмиралтейский район. Видели ли они то же, что видел я? Судя по жестам, они обсуждали строительный материал, из которого была сотворена эта галлюцинация.

Женщина со скелетом отделилась от группы и пошла к воде. Она осторожно спустилась по мокрым гранитным ступенькам. На термометре было чуть больше нуля. У голландки, должно быть, был младенческий мозг, потому что она, улыбаясь, всерьез решила пойти по льду в плюсовую погоду. Вдалеке от берега ее друзья без всякого выражения следили за тем, что произойдет.

Голландка сделала несколько шагов по льду и развела руки, то ли пародируя проход Спасителя по воде, то ли воспроизводя знаменитую сцену в «Титанике», — вот только своего Ди Каприо в рядах пожилых панков не оказалось. А потом, совершив прыжок, голландка оказалась опять на нижней ступеньке. Интересно, почему она все-таки не провалилась под лед. Но тут я вспомнил, зачем пришел, и направился к сфинксам.

У обоих сфинксов были разбитые, как после драки, лица и женственные округлые зады. Фиванские сфинксы забрались на очень высокие постаменты. Вскарабкаться к ним, особенно в такую погоду, было вызовом для по-настоящему исступленных людей, всерьез решивших уйти в сумасшествие. Можно было запросто сорваться и умереть в попытках сойти с ума. Но, может, достаточно прикоснуться к плитам, которые их подпирали? Вероятно, никаких строгих правил и предписаний на этот счет нет. Но ведь только ленивый не трогал эту плиту. И много теперь сумасшедших бродит по городу? Вообще-то хватает. Но у меня сопротивляющийся организм. На меня не действовала зубная анестезия. На меня не подействуют и заклятия Фив в минимальной дозировке. Нужно было достать хотя бы до лап сфинкса.

Но стоило потянуться наверх, как кто-то тронул меня за задницу. В заднем кармане у меня был телефон, и я закричал, спрыгнув на землю. Передо мной был мой фанат, или, лучше сказать, поклонник, и в ногах у него бесшумно вертелся пес, которого он водил на Южное кладбище.

— Я же говорил, что живу здесь поблизости. А вы не зашли, — сказал мой поклонник устало. Вид у него был такой, как будто мы жили в параллельной реальности, где не существовало никаких средств связи, и он просто ждал меня здесь круглыми сутками, как персонажи общеизвестной пьесы Беккета ждали Годо, не прикасаясь к воде и пище.

— Теперь уж зайдете, — с печальной полуугрозой сказал он.

На моем поклоннике не было куртки, только все тот же осенний плащ, прохудившийся и совсем стертый в локтях, наверное, украденный им у нищего деда. Из-под шаровар выглядывали кроссовки в глубоких трещинах. Я поглядел на его в прошлом шелковые, а теперь жесткие, точно вырванные из щетки, усы, вихрастую буйную седину, которую, как я теперь заметил, тончайшими молниями прорезали красные нити — он решил подкрасить свою седину, и это выглядело эффектно, крашенные прядками волосы походили на молнии среди мутно-серого неба. Я не нашел ничего лучше, как послушно кивнуть.

— Пойдемте уже, ведь холодно! Я прочту вам ваше стихотворение.

— Я их уже читал.

— …Прочту стихотворение, потом угощу вас пирогом со шпинатом, это шедевр моей жены. Мы все вместе живем — жена, двое деточек.

Я вспомнил, что в прошлый раз он упоминал об одном ребенке. Все же я решил настоять, что сперва дотронусь до одного из сфинксов.

Мой поклонник подстраховал меня, и я, подтянувшись на постаменте, на секунду завис на одной руке и схватился второй за лапу. Я был уверен, что лапа окажется ледяной на ощупь, но она не была даже прохладной, скорее у лапы сфинкса была комнатная температура. Я не успел до конца понять, потому что нетренированная рука сразу же соскользнула, и я, проехавшись животом по плите, все же сумел спрыгнуть так, чтоб не угробить стоявшего подо мной поклонника.

Поклонник повел меня через заброшенные дворы к облезлому дому, который я принял бы за давно расселенный, полностью подготовленный к сносу. Несколько окон были разбиты, пусты, а стена вся увешана мемориальными плитами в честь военно-морских начальников. Я чувствовал себя как под конвоем — поклонник шел впереди, не оглядываясь, но было полное ощущение, что убежать нельзя.

Черный подъезд пах сеном и лошадью. Из него вылезла крупная женщина с частоколом зубов, не умещавшихся в ротовой полости. Как будто зубов у нее было минимум два комплекта. На женщине были галифе и мужская военная куртка. Она бросила нам связку картин под ноги.

Я невольно притормозил. На всех картинах были голубые разводы, какой-то подводный мир, синеголовые существа, лезущие на берег.

— Купите картину с автографом у художника, — сказала дама плаксивым тоном.

— Какого художника?

— Он сейчас придет! Гриша! Ты где?! — закричала дама. Из чрева подъезда раздалось глухое ворчание.

— Скорее пойдем. — С брезгливостью переступая через картины, поклонник тащил меня внутрь дома.

В квартире было так же темно, как в подъезде. Пахло прокисшим грибным супом, собачьим калом, стиркой и отсыревшими, позабытыми в стиралке вещами. Окна в комнате выходили на набережную, но понять это было нельзя — из-за слоя спрессованной грязи на стекле и подоконнике.

Вообще, сложно было поверить, что здесь не просто жили, но даже бывали когда-нибудь дети, женщины. Разве что игрушечный бегемот свешивал длинные ноги со шкафа. Бегемот производил впечатление неведомого урода из Кунсткамеры. Круглые стулья с кривыми ногами были разбросаны в середине комнаты, и мой поклонник легко скользил между ними, а над всем этим просторным, но слишком загроможденным жильем взвивался еще сильней запах прокисшего грибного супа.

Я остановился возле кровати, все не решаясь сесть. Поклонник тем временем сообщил, что продает насосы для скотобоен. Он рассказал, что для сбора крови свиньи и быка требуются разные типы насосов. Дело не в составе крови, конечно, но в разных способах забоя. Есть грязный забой и есть чистый забой. Я рассеянно его слушал, пытаясь вспомнить, с чего он вообще заговорил о своей работе. В квартире был липкий пол, и теперь уж мне стало казаться, что он липкий от крови.

Поклонник поднес мне поломанный кусок пирога и присовокупил: «Вот таким вот образом». Тарелка была совсем маленькой, и если бы я начал есть, наверняка осыпал пол крошками.

Поклонник тем временем резко присел на стул, как будто мы с ним играли в игру «Горячие стулья» (также известную под названием «Музыкальные стулья»), и стал смотреть снизу вверх, как я стою с куском пирога, не решаясь есть.

— Зря вы сюда, в Петербург, приехали. Теперь не напишете ничего, — сказал он. — Это просто дыра, сужу по себе. Надо было жить там, где все получалось.

Я не знал, что говорить.

— Вам тут покоя не дадут. Это только кажется, что в Петербурге все сонно и спокойно.

— И кто мне не даст покоя? — Я улыбнулся и сел поближе к заляпанному окну, на заляпанный подоконник.

Он промолчал.

— Знаете, почему я ненавижу стихи и только ваши стихи мне нравятся? В них нет никакого чувства! Как будто вместо вас их инопланетянин или какая-нибудь нейросеть написала.

Дальше поклонник пустился в путаный монолог о манипулятивной природе любого искусства — романы, фильмы, картины заставляют нас чувствовать гнев, ненависть, досаду, зависть, злобу, жалость, ярость, испуг, тревогу, обиду, симпатию, апатию, тоску, грусть, влюбленность, нежность, умиление (наверное, не следовало ему перечислять весь спектр чувств и эмоций, которые способен испытывать человек, а ограничиться утверждением, что искусство заставляет испытывать нас эмоции и чувства), а он, мой поклонник, хочет преодолеть в себе все это. Он читал только научно-популярные книги и смотрел документальное кино, что, тем не менее, добавлю уже от себя, не мешало ему писать стихи и поступить в киношколу, судя по всему, на режиссуру игрового, а не документального кино — если учитывать, что он планировал экранизировать мой рассказ.

— А еще ваши тексты очень сытые. В них сытость спокойного москвича, смотрящего в завтрашний день уверенно. Такая, если будет угодно, нотка сытости. Хотя, может, эту сытость я сам в ваши стихи вложил. — Он облизнул сухие губы и впился взглядом в район моего живота. — У меня вообще чувство, что все эти тексты я сам написал! Ведь так и должно быть, как считаете?

Пока он все это говорил, белый безмолвный пес вертелся ужом, в холодильнике что-то постукивало, как будто внутри была заперта его хваленая семья, а окрестности оглашал вой, который хотелось назвать рыбьим, если бы рыбы могли кричать: «Гриша! Гри-и-иша-а-а-а!»

Я не знал, что отвечать поклоннику. Я чувствовал стыд, но не понимал, чего стыдился конкретно.

Он взял с полки ворох мятых листов и стал читать. Я узнал свои старые стихи. Он читал их с интонацией моей учительницы литературы, очень манерно, уютно, что мало вязалось с его неуютным и неопрятным и даже слегка опасным обликом. Было ясно, что он не понимал стихов — делал акцент на малозначительном, скороговоркой проносился через главное, а потом я перестал их узнавать. Это были уже не мои стихи. Точнее, сюжеты были моими, но эти тексты были рифмованными, а я писал верлибры.

— С рифмой же лучше, согласитесь, — сказал он, очень довольный собой. Я заметил, что в комнате очень холодно, похоже, что где-то в стене была дыра и из нее вырывался ветер. У моего поклонника были красные маленькие глаза. Вялая улыбка понемногу стекла с лица, и казалось, сейчас она совсем утечет и останется черное отверстие на лице. До того, как это произойдет, нужно было покинуть квартиру. Но я не мог встать. Мне казалось, что, если я попытаюсь, поклонник применит силу. Но я резко встал и пошел в коридор. Поклонник пошел за мной и хмуро глядел, как я одеваюсь. Я пробормотал извинения, сослался на что-то срочное, а он ничего не сказал в ответ. Я ушел, и никто меня не преследовал.

* * *

По несколько раз за день я вспоминал о стоматологине Лиде. Было что-то странно притягательное в ее зацикленности на гигиене полости рта, на зубных нитях и ирригаторах, о которых она была способна болтать часами без перерыва. И вместе с этой зацикленностью — неумелость ее лечения. Нельзя было сказать, что она как-то уж очень сильно манила меня, вряд ли у нас были общие интересы. В лучшем случае — пристрастие к нескольким блюдам или какой-нибудь кухне — например, к вьетнамской. Но мне нравились в ней улыбчивость, простота, устойчивость ее положения в вещном мире, приятная округлость тела, лица — в общем, это была простая русская женщина, каких у меня никогда не бывало. Пришло время компромиссов. Лучшее враг хорошего — таков мой новый девиз. Свою роль играла телесная недосказанность — начатый и заочно длившийся диалог наших тел, которые испуганно прижимались друг к другу, пока Лида пытала меня бормашиной.

Но все же решение ее куда-нибудь пригласить не казалось мне очевидно верным. Так что я снова прибег к услугам бронзовой кроны.

* * *

Нам достался столик возле окна, и большую часть свидания мы смотрели в него, не говоря ни слова. Хотя за окном ничего и не было — только шли одна на другую тени, как две собаки, пытавшиеся покрыть друг друга. Мне было интересно узнать, о чем она думает, когда не думает о зубах, но пока это не удавалось. Я хотел съесть что-нибудь рыбное, но в меню был только сом. Эту рыбу я ненавидел.

Мы помолчали еще.

— Выглядишь грустным, — сказала она. — О чем думаешь?

Я думал о соме. Я сказал, что иногда сома называют Конем Водяного. И что Водяной на зимнюю спячку спускается в ад. А просыпается он голодным. А чтобы его прокормить, следует утопить коня. И не Коня Водяного, то есть сома, а настоящего коня. Его выводят на лед и топят. Потом я помолчал опять. Потом встал и пошел в уборную. Я был уверен, что, когда вернусь, Лиды уже не будет, но она сидела в той же позе, снова молчала, ждала меня с выражением вялой скуки.

Наконец нам принесли два блюда — фалафель мне и бараний шашлык с картошкой Лиде. Лида ждала, пока я молча сгрызу оказавшийся слишком сухим фалафель. После чего осторожно произнесла: в этом фалафеле где-то пятьсот калорий. Дальше разговор пошел по правильному пути — здоровое питание и гимнастика, отдых на море, а также музыка, которую мы слушали в юности.

Я подумал, что, может, и Лида в своем неумении без боли вылечить даже простой кариес тоже винит устройство мира, постмодернизм, западные препараты и их российские заменители. Мы с Лидой чем-то похожи: оба видим себя портными, которые мечтают сшить элегантный плащ, но нам дозволяется шить только из клочков продуктовых пакетов.

Лида время от времени шумно вдыхала воздух, как будто пытаясь заговорить, но только никак не заговаривала. Зато она мило причмокивала, перекатывая во рту конфету.

Лида напоминала моллюска. Она была полной противоположностью Риты — лисички, со всеми преимуществами и недостатками этого хищного, но очаровательного существа. Лиса может рассвирепеть и откусить кусок плоти, но от нее можно сбежать, можно ее обмануть и запутать, а Лида была похожа на распластанного в воде осьминога. Он болтается на глубине с безразличностью мертвеца, но стоит вам оказаться поблизости, и он не выпустит вас ни за что, пока ваш череп не будет, подобно ореху, расколот с помощью клюва, а его содержимое выпито без остатка. Сложно представить себе более жуткое изобретение природы, чем осьминог или кальмар, наделенный одновременно клювом и щупальцами.

Я проводил Лиду до подъезда, и когда мы остановились возле дверей, в глазах ее было полное равнодушие. Можно было подумать, что ей все равно, впустить меня или попрощаться, разговаривать или молчать, путешествовать или сидеть дома, пить каждый вечер крепкое или бегать десятикилометровые кроссы, заниматься любовью или смотреть политическое ток-шоу на Первом канале. Наконец, даже следить за гигиеной полости рта или раз и навсегда наплевать на гигиену.

Я сказал, что мне нужно попасть в туалет: это было правдой и даже правдой смягченной, но Лида ответила так: «Только если совсем приспичило». Я был взбешен. Само собой, я решил никогда не встречаться с ней и даже не посещать ее кабинет стоматолога.

Я подождал, пока за Лидой захлопнется дверь подъезда. Потом расстегнул молнии на куртке и на штанах, и, посмотрев прямо в глазок камеры, угнездившейся под козырьком, принялся поливать мочой дверь и стену. Соседи должны были заплатить за то, что с ними живет такая жестокосердная женщина.

Но с облегчением нахлынула и тревога, да такая, которую я в Петербурге еще не переживал.

Я приписал ее страху разоблачения — жильцами дома ли, курьерами или консьержкой. Страх был вполне оправдан, учитывая и громкость струи, и то, что процесс затягивался. Но бояться нужно было другого. Во-первых, следовало обратить пристальное внимание на саму струю, которая была странно темного цвета. А во-вторых и в главных, на внушаемую мне как будто извне мысль, что ехать на метро «Площадь Восстания», выходить на Невский проспект и идти в ТЦ «Галерея» за пачкой трусов (таков был мой краткосрочный план) не стоит ни в коем случае. А нужно было ехать домой и сидеть там, заперев на все замки входную дверь и даже свою комнату.

* * *

Через полчаса я поднялся по эскалатору к улице Невский проспект и приобрел шаверму, щедро облитую подозрительным белым соусом. Шаверма, как всегда, была пересолена, и в ней недоставало помидоров и квашеной капусты. Мне расхотелось есть, и я огляделся в поисках мусорки. Тогда я и увидел метрах в двадцати — тридцати от места, где столкнулся с преподавательницей литературы, застывший в толпе силуэт. Это был мой новый друг, поклонник, имя которого у меня никак не укладывалось в голове (кажется, он вообще не называл имени).

Завидев меня, он подпрыгнул на месте и замахал руками, всерьез рискуя дать по лицу стоявшему поблизости полицейскому. Когда поклонник метнулся ко мне, а метнулся он на красный свет светофора, в самый разгар движения, я заметил на нем шарф с ромбиком футбольного клуба «Спартак». В остальном он был одет в те же вещи.

Мой поклонник бежал, высоко задирая ноги, как цапля, нескладный и хрупкий, схватил мою шаверму и как следует укусил — да так, что белый соус брызнул на землю и потек по плащу и подбородку. Я услышал недовольное бормотание, и кто-то грубо двинул меня плечом. Мы стояли посредине дороги, в час пик, когда потоки трудящихся, переплетясь с туристами и приезжими с их чемоданами-комодами, ломились, как лава, в две открытые двери вестибюля. И их путь пролегал через нас, потому что мой поклонник, и по совместительству, видно, поклонник московской команды «Спартак», не желал отойти хоть на пару шагов в сторону. Точнее, может, и не не желал, он просто не обращал ни на меня, ни на толпу никакого внимания, а без остановки болтал о своем сценарии для киношколы.

Он решил экранизировать мой рассказ с простоватым названием «Шина» и таким же простоватым сюжетом в духе сентиментального реализма.

Рассказ открывается сценой, в которой мать сообщает лирическому герою: ее муж и одновременно его отчим изменил ей и ушел из дома. Мать просит лирического героя отомстить за нее. Просьба о мести оказывается эксцентричной. Мать хочет, чтобы главный герой проколол отчиму шину. Эта просьба, подкрепленная слезами и мольбами, слегка обескураживает главного героя. Нельзя исключать, что она явилась симптомом душевного нездоровья, которое так легко передается по наследству в нашей семье (скрывать, что главный герой — это я и есть, не имеет смысла). Но любящий сын соглашается. Он едет в деревню к отчиму, пытается проколоть шину отверткой, но это не получается. Его замечает отчим, у них случается короткая потасовка, они идут в дом, обсуждают ситуацию, главный герой понимает, что отчим не так уж плох и его можно понять, но все-таки поддержать его невозможно. В итоге отчим помогает проколоть свою шину, как в детстве, когда отчим помогал ему с чем-то там, а вот с чем — не помню.

Поклонник придумал для «Шины» оригинальную трактовку. По его сценарию, мама оказывается пожилой стриптизершей-проституткой, к которой сын приходит прямо во время ее работы. Он вынужден заказать танец, и мать танцует у него на бедрах, попутно рассказывая всю эту историю. Сын — героиновый наркоман, которого мамин сутенер угощает дозой, потом он едет к отчиму, по пути ему становится плохо с сердцем, он делает остановку на обочине и вскоре продолжает свой путь. Он приезжает на место, пытается проколоть шину, ничего не выходит, и тут из дома выходит его отчим — с двумя крупными и изящными, как у лебедя, крылами. Но это еще ничего, потому что кончается сценарий тем, что отчим в образе ангела дерется с сутенером-барыгой прямо на подиуме возле шеста и после долгой борьбы забивает того насмерть Библией.

Я слушал его очень угрюмо, следя за движением белого соуса по его лицу, а потом и по спартаковскому шарфу, а следом — и по плащу, и по кроссовкам. Мне было, в общем-то, наплевать, что он там хочет снять, все равно это студенческое кино, оно не пойдет дальше местного архива. Дождавшись паузы, я сказал, что мне нужно срочно идти по делам, и, сунув ему на прощание руку, скрылся в толпе, уносившейся к павильону.

* * *

Встав на эскалатор, я почувствовал слабость и легкую дурноту. Задрожали руки, и я сунул их в карманы штанов. Но теперь затряслась и левая щиколотка. Все суставы, напротив, одеревенели, и захотелось пить. Сейчас я бы выпил залпом ведро воды. А может, и пару ведер.

Послышался громкий стук, и я невольно пригнулся — возникло предчувствие, что сверху посыплются гранитные шары и все как один обрушатся на мою голову. Когда кто-то заторопился по эскалатору, я решил, что это поклонник хочет догнать меня, и тогда вжался в поручень и отвернулся. Рекламные постеры в полном единодушии оповещали: «Николай Носков. Живой».

Что же меня напугало? Ну подумаешь, пристал чокнутый парень с этим сценарием. Поклонников у меня немного, по сути только один, так что ничего, можно и потерпеть. Но волнение овладевало мной все сильней, от кишок продираясь к горлу, я как будто увидел его как синеватое склизкое существо, раздвигавшее лапами органы. В то же время возникло чувство, что в пространстве что-то оторвалось и на этом месте теперь свистящая черная брешь, которую не заткнуть ни одной заплаткой. Может, все оттого, что я забыл купить трусы в «Галерее», а в окрестностях улицы Комсомола не продавали трусов?

Больше всего хотелось сесть на ступеньки этого бесконечно длинного эскалатора, чтобы на пару секунд перевести дух. Ведь так часто поступают некоторые жители или гости города, которые делают это в силу невоспитанности или какой-то особой раскрепощенности, при этом иногда даже занимая левую сторону. Время от времени они еще делают в вагонах метро танцевальные упражнения, поют или тренируют приемы вольной борьбы и самбо. И только страх, что и меня могут причислить к подобной группе людей, удержал от этого естественного движения.

Я заглянул в «Пятерочку», прошел насквозь привычно пустую, и в тот день пустую особенно, улицу Комсомола, повернул ключ в двери, машинально поставив ногу в проход, чтобы в него не выбежал алчущий и одновременно страшащийся свободы Марсель. И тогда до меня наконец дошло: все дело в рассказе «Шина». Я не вспомнил, что случилось с главным героем и отчимом в самом конце потому, что так и бросил этот рассказ, не дописав, это был черновик, который я нигде не публиковал и никому не пересылал. О его существовании подозревал только мой древний макбук и приложение Pages.

13

Когда я был младшеклассником, мать принесла домой бутылку воды, «заряженную» у бабки-колдуньи. Колдунья «зарядила» ее специально для мамы — в соответствии, наверное, с гороскопом, линией жизни на руке, узором родинок на спине, чем-то еще подобным. И я выпил ее тайком из чистого любопытства, а среди ночи проснулся из-за того, что эта вода, вспениваясь, текла у меня изо рта и носа. Я спал на спине, и никаких ощущений, обычно сопровождающих исход изо рта жидких, твердых или, чаще всего, промежуточной консистенции веществ, не было. Мать же без всяких странных последствий выпила всю бутылку.

Никакого продолжения и никаких объяснений этому случаю ни от матери, ни от реальности не последовало. Он так и остался странным вывихом бытия, и вывихнутое было без всяких последствий вправлено на свое место. Похожее чувство я испытал, когда увидел вставную новеллу «Зубы гоя» в картине «Серьезный человек» братьев Коэнов. А происходит там следующее.

Дантист Зусман, ковыряясь в зубах пациента-гоя, вдруг замечает на обратной стороне зубов надпись на иврите — «Помоги». Зусман думает, что это адресованное лично ему послание Бога. Зусман теряет аппетит. Он перебирает слепки зубов других пациентов. Пока жена спит, осматривает и ее зубы. Ничего. По каббале он находит числовые эквиваленты буквам, составляющим это послание. Получается телефон. Он звонит. Ему отвечает продавец магазина. Он приезжает туда. Обычный продуктовый. Что все это значит? Он должен выяснить, иначе никогда не уснет. И вот он идет к раввину. Кому я должен помочь, гою? Богу? Всем людям на земле? Есть ли ответ в Каббале, Торе? И есть ли вопрос? Ребе разводит руками: «Нам не дано знать все». Что стало с Зусманом? «Какое-то время продолжал искать послания, а потом перестал». А что стало с гоем? «С гоем? Какая разница!»

Трудно сказать, в чем смысл этой новеллы. Просто случился прорыв чудесного в нашу жизнь. Нам показали хвостик инобытия, но зачем нам его показали? Ответа нет и не будет.

Хотелось надеяться, что этот случай с моим придурковатым поклонником так и останется таким же нелепым, ни к чему не пригодным фрагментом непознаваемого, что не протащит он за собой, подобно хвосту кометы, череду таких же, еще менее познаваемых и объяснимых событий, от вторжения которых трещина в так называемом реальном мире превратится в гигантскую черную дыру, если продолжать ряд метафор из астрономической сферы.

* * *

Остаток вечера я провел, неподвижно сидя за столом, включая и выключая настольную лампу. Возможно, такое поведение могло вызвать обеспокоенность у моих наблюдателей из дома напротив — обеспокоенность за мое душевное здоровье в первую очередь. Но в этом отношении соседи могли не волноваться, а вот что касалось физического здоровья, тут полной уверенности не было. Что-то потягивало в пояснице, образовалась странная тяжесть в боку, и я подумал: все-таки тридцать лет не шутка, пора задуматься о состоянии позвоночника и, может быть, даже сходить на массаж с элементами проповеди к Валере Айрапетяну.

* * *

Я начал постепенно укореняться здесь, на Выборгской стороне, находить привлекательность в этом грубом пейзаже, который каждым ущербным кирпичиком выл о своей тоске. Оказалось, что двухэтажная пристройка с маленькими пыльными окнами, мимо которой я ежедневно ходил с продукцией из «Пятерочки» в рюкзаке, была больницей, где умер от голода Даниил Хармс. Черный квадратик морга, в котором всегда приоткрыта дверь, был местом работы поэта Бродского.

Сутулые грязные люди в окнах круглосуточного кафе «Шаверма» были не просто рабочими, а рабочими с родословной, потомками самых первых русских рабочих петровских времен. Рабочих, толпой наводнивших центр в 1917 году, древних рабочих, ненавидевших меня, волосатого разночинца, древней ненавистью. Даже кожа моя огрубела, начала привыкать к воде, а желудок — к местной пластмассовой пище.

Одновременно с этим мне стал досаждать новый сорт волнения — ненавязчивого, но неотвязного. Стало казаться, что очень скоро меня здесь, среди жителей улицы Комсомола, не будет. И не из-за переезда в Москву. Случится то, чего я предвидеть никак не мог. И это будет непоправимо.

Голова стала легкой, мысли в ней не задерживались, зато отяжелел бок, словно центр тела перенесся из мозга в правую часть живота. Несколько раз я ловил себя на дурацком раздражающем ощущении, что за спиной кто-то стоит и дышит в шею.

Как-то вечером я выволок пакет с мусором и встретил на дороге двоих мужчин. Они стояли, а вернее, один стоял, а другой сидел в инвалидном кресле, по щиколотку в соплеобразной грязи, и поочередно рыгали. Это было что-то вроде соревнования. И тот, кто был его фаворитом, при моем приближении изрыгнул: «Привет». Я машинально ему ответил. Я постоял немного у мусорки, дожидаясь, пока эти двое куда-нибудь не денутся, потому что мне показалось: если я пройду мимо них второй раз, ситуация повторится. Но даже когда эти двое исчезли в арке, ощущение, что кто-то еще стоит на пути, осталось.

Между тем ни людей, ни мелких птиц, ни даже деревьев в окрестностях не наблюдалось. До ноздрей донесся запах прокисшего супа, вероятней всего, от мусорки, и я наконец преодолел оцепенение и пошел в квартиру.

* * *

Лида написала мне: как дела. И приклеила к этим словам один смайлик. Я представил ее лицо в момент, когда она нажимала на клавишу со значком скобки. Вряд ли оно выражало эмоции, сходные с этим значком. Скорее, ее лицо было сосредоточенным и даже слегка враждебным. «Почему мне не пишет этот мудак?» — должно быть, такую мысль выражало это лицо. Довольно симпатичное, но бесчувственное. Я не знал, что отвечать.

Конечно, наше свидание не назовешь абсолютно провальным, провальные свидания я знавал, но и хорошим и даже нормальным его назвать язык бы не повернулся. Подходящее слово — посредственное. Очень посредственное свидание, завершившееся тем, что я обоссал дверь. Пожалуй, что это был первый такой случай в моей любовной карьере. Я был учтивейшим ухажером в подростковые, юные годы и вот к чему я пришел в солидные тридцать лет.

Размышляя над тем, что ответить, я чувствовал такое привычное для меня, ненавистное мне самому равнодушие — можно встретиться снова, а можно и не встречаться. Можно доделать коронку у Лиды, а можно и где-то еще, раз все равно лечение вышло платным.

Я уж было достал крону, но потом решил, что все же дам нам второй шанс. Во-первых, от скуки. Я не нашел и не искал новой работы, хотя накопления таяли, сценарий завис, а новый роман не продвинулся дальше первого предложения. Да и оно было под вопросом. Другие женщины не то чтобы осаждали мой замок на улице Комсомола, а потребность в нежности, в иногда очень приятных для нашей чувствительной оболочки ласках овладевала мной тем сильней, чем мрачнее становилась погода.

Ко всему прочему, следовало исходить из соображений прагматики: я уже приложил усилия, вложил некоторые финансовые и эмоциональные ресурсы в наши отношения, и эти инвестиции в случае отказа сгорели бы без следа.

* * *

Второе свидание в точности повторяло первое. Те же темы для разговора, практически те же вопросы и те же ответы на них. Наше общение уже полностью исчерпало себя. Нашу будущую семейную жизнь ждала вечная тишина перед телеэкраном. Но ведь это нормально. Нормальная взрослая жизнь. С бесплатным и низкокачественным уходом за ротовой полостью.

Поражало, с каким упорством, с какой одержимостью она говорила о гигиене полости рта. Все-таки странно, когда перед человеком остаются неразрешенными вопросы жизни и смерти, природы добра и зла, реальности и иллюзорности, все силы ума направлять на зубную гигиену. В этот раз она не ограничилась практическими рекомендациями и отдельными любопытными фактами, а позволила себе подробнейший экскурс в историю. Гигиена полости рта в Древней Греции, во Франции времен Людовика XIV. Поразительно, что и двадцать пять веков назад у каждого приличного египтянина были и щетка, и паста, и средство для полоскания, и зубной порошок.

Лиду оказалось не так уж просто вырвать из лабиринта самых банальных маршрутов туриста, оказавшегося в Петербурге впервые и на один день. Мы прошлись по Невскому от Гостиного двора до Дворцовой площади, а оттуда — на стрелку Васильевского, где совсем было рукой подать до сфинксов. Но Лида отказывалась туда идти и только смотрела с коровьим испугом, как будто я пытался ее заманить в какой-то жуткий чулан или чащу.

По серпу Кронверкского проспекта мы вышли к Петропавловской крепости, где поднялся порывистый ветер. Точно такой же, как в первые дни моей петербургской жизни, когда я всерьез волновался, не способен ли этот ветер сорвать с черепа кожу и вырвать яблоки из глазниц. Одно из которых, к слову, почти зажило и которое я сохранил, если верить дежурному травматологу, чудом. Чудо было явлено не для того, чтобы через неделю во время прогулки этот глаз взял и унес ветер.

К счастью, ветер ограничился тем, что срывал реплики с наших замерзших губ. Мы перестали слышать друг друга, разговор стал бессмысленным, и мы снова могли молчать, оправданные погодным условием.

Мой мочевой пузырь опять переполнился, и мы опять прощались возле двери, и я опять приготовился поливать мочой окрестности — в этот раз без особой злобы, просто знал, что так следует поступить. За Лидой захлопнулась дверь, я уже расстегнул молнию, предварительно осмотревшись по сторонам, но тут дверь открылась снова, и в проеме возникло ее лицо, ставшее маленьким и испуганным.

* * *

У Лиды была тесная однокомнатная квартира. Наверное, раза в четыре меньше нашего рассыпавшегося гнезда на улице Комсомола, но намного уютнее. Коридор и кухня были обставлены в соответствии с представлениями о минималистичном европейском уюте или даже комфорте. А вот комната была устроена очень по-петербургски и по-девичьи — виниловый проигрыватель, высокие восковые свечи, потрепанный меховой зверь, напоминающий броненосца, но без брони, с креветочными глазами навыкате. На прикроватной тумбочке стоял стакан из зеленого непрозрачного стекла и проектор с линзой, тоже напоминавший большой креветочный глаз.

Я подумал тогда, что в квартирах у петербуржцев, самых ухоженных и самых запущенных, обязательно есть что-то холодное, рыбье, да и в самих жильцах, во взглядах, в цвете лица и качестве кожи некоторых. На столе у окна я заметил крошечную колоду. Сперва показалось, что это обычные карты для игры в дурака, но, перевернув рубашку, я увидел фигуру женщины с крестом на груди и надписью снизу The High Priestess. Это были Таро. На подоконнике, спрятанный за занавеской, стоял череп. Зубы у черепа были в замечательном состоянии, я не удержался, потрогал их. Больше напоминаний о том, что это квартира врача-стоматолога, как будто и не было.

— Зубы — это единственная видимая часть скелета, — зачем-то сказала Лида, поставив чайник на стол. В нем плавал лимон, имбирное крошево, а заварка держалась в середине, не желая равномерно распределяться по чайнику.

Лида уселась вдали от меня, спрятав под столом ноги. На ней была серая советская юбка, а колени у нее были бело-молочные, очень округлые. Внезапно так захотелось увидеть их, и я с трудом удержался, чтоб не залезть под стол. Она поставила передо мной стеклянную вазочку с лимонными мармеладками из «ВкусВилла», я схватил одну, другую, Лида тоже не отставала, и мы на какое-то время впали в абсолютную одержимость, глотая мармеладки одна за другой в молчании, не думая ни о чем другом — до тех пор, пока в вазочке не осталась маленькая горсть сахара. Я огляделся по сторонам, словно проснувшись в незнакомом месте, и снова взглянул на стол, на пустую вазочку и затем на Лиду.

Было ясно, что Лида просто пожалела меня из-за посиневших от холода губ и вообще крайне жалкого вида. Снова пройдясь по комнате, снова невольно потрогав череп, я только теперь заметил балкон, а на этом балконе — сложенные друг на друга коляски. Одна из них покачнулась и издала скрип.

Я задумался было, зачем Лиде, взрослой девушке, которая к тому же не работала ни воспитательницей детского сада, ни сиделкой, сразу две детских коляски. А если это коляска, в которой когда-то качалась сама Лида, то пришла пора от нее избавиться. Что это за российская привычка — загромождать балкон вещами, которые десятилетиями стоят без применения, пока не превратятся в груду тряпья и ржавчины. Но Лида не дала мне развить эту мысль и придумать еще несколько версий о детских колясках, которые были бы, скорее всего, одна другой нелепее. Подойдя вплотную ко мне — впервые мы оказались так близко со времен лечения кариеса, — она сказала ровным бесчувственным голосом: «У меня двое детей».

Я замер, прислушиваясь к себе в ожидании хоть какой-то эмоции — радостной, как в случае Риты и ее мнимой беременности, или негативной, или просто легкого удивления — но нет, опять ничего, абсолютная глухота. Даже самой бессмысленной реплики вроде «вот оно что» не получилось из себя выдавить.

Я просто зевнул, не прикрывая рта. Потом сделал пару шагов в сторону двери, но, вместо того чтобы дойти до нее и приступить к обуванию, резко сменил направление, вернулся к ней и, наклонившись, поцеловал в скользкие губы. У Лиды был проколот язык. Она слегка отстранилась, внимательно посмотрела в мои глаза и прикоснулась к шее маленькой ледяной рукой. Я почувствовал, как через это прикосновение что-то вошло в меня, какое-то одеревенение. И я так и застыл столбом, позволив этой бесстрастной женщине взять все в свои маленькие и ледяные руки.

14

Оказалось, что двое детей Лиды, два мальчика, посменно живут то с ней, то в деревне с дедом, и сейчас период жизни за городом. Он должен был длиться еще пару недель, и пока эти недели не истекли, можно отложить этот вопрос и предаться, как выражался мой добрый московский друг Саша Гельвих, половой суете, и уж потом посмотреть, куда эта половая суета нас выведет.

Сначала казалось, что вероятней всего — в тупик, потому что не только наши взгляды на жизнь, но даже что-то в нашем устройстве тел входило в противоречие. Я уж не стану уточнять, о чем речь, лучше оставить этот вопрос фантазии, чем детализировать половую жизнь с бухгалтерской кропотливостью.

Зато у Лиды обнаружилось одно волшебное свойство. Стоило прикоснуться к ее прохладному малоподвижному телу, и я успокаивался. Я прикладывал голову к ее толстой груди и чувствовал, как тихий стук сердца Лиды гармонизирует мир. А за одно только успокоение нервов, хотя бы и временное, я готов был много отдать и много стерпеть.

Теперь я все реже стал ночевать на улице Комсомола.

Лида почти не выходила из дома. Несмотря на прибыльную профессию, она была бедна — потому что работала только один раз в неделю. Я не понимал, зачем ей столько свободного времени, она мало читала, не увлекалась ничем, разве что пекла пироги, смотрела нудные мелодраматические сериалы, листала публичные страницы других стоматологов — на экране у нее периодически возникали фотографии желтых зубов, изъеденных кариесом.

Лида жила на Петроградской стороне. Я помнил из романа Андрея Белого «Петербург», что на островах проживает «ублюдочный род», который настойчиво лезет на материк, в центр: «Род ублюдочный пошел с островов — ни люди, ни тени, — оседая на грани двух друг другу чуждых миров».

Но Лида жила в современном ЖК «Европа-сити», в квартире, купленной ей отцом. Это было пространство, освобожденное от ублюдков и от ублюдочных заведений — магазинов «РосАл», дешевых столовых. Здесь жили буржуа с белыми маленькими собаками, и для сбора кала этих собак по всему ЖК стояли оранжевые автоматы, строгостью форм напоминавшие дорические колонны.

Скорее уж ублюдочный род рвался сюда из центра, полз, опираясь на недопитую водку «Праздничная», как на костыль, но для таких клиентов двери ЖК «Европа-сити» были всегда закрыты на электронный замок, и даже если они сумели бы раздобыть где-нибудь брелок с ключом и приложили его к датчику, механический голос ответил бы им благожелательно, нараспев: «В доступе от-ка-за-но!»

Каждый вечер я ложился в чистую ванну, и пена вставала передо мной горой, и бил в нос запах ароматических бомбочек. Мне становилось очень смешно. Я сбежал из Москвы от мещанства, для бедной и мрачной жизни в трагическом Петербурге, но оказался в мещанстве в квадрате, в уже готовой семье. С уже готовенькими детишками, которых, как икеевскую мебель, собрали доставщики за отдельную плату.

Здесь я стал видеть другие сны. Например, мне приснилось, как будто у двери нашего подъезда на Комсомола наклеили объявление. Ровно в 16 часов здесь состоится праздничное мероприятие: Михаил Боярский будет обстреливать всех желающих из водного автомата (это как водный пистолет, только водный автомат — стреляет очередями). Я уселся ждать у окна. И в самом деле ровно в 16:00 из вишневого автомобиля вышел Михаил Боярский, в шляпе и строгом черном костюме и с автоматом в руках, и принялся всех обливать холодной водою, набранной из реки Невы. Мне тоже ужасно хотелось, чтобы Михаил Боярский обстрелял меня из водного автомата, тем более что представился такой уникальный случай — он делает это прямо у нашего подъезда. Но я не решился, так и остался дома сидеть и глядеть, как Михаил Боярский поливает струей других счастливцев. Утром я проснулся грустный и мокрый, с маленькой лужицей на груди.

* * *

Время от времени я продолжал получать сообщения от своего поклонника. Его прошлая страница в инстаграме была удалена («Задолбал инстаграм, банит за каждый чих», — объяснил он с очередного аккаунта без аватарки), и с новой он сообщал мне, как готовится к съемкам. Вот написан сценарий, начат сбор денег, проведен кастинг на главную роль (участие в съемках уже подтвердил актер Александр Паль). Вот он собрал команду (не так много людей, только гример и оператор-постановщик), нашел локации, и уже и назначены даты трех съемочных дней, на один из которых я получил приглашение. Что ж, почему бы и не прийти, в конце концов, это любопытно, скорее всего, это единственный шанс увидеть, как по моему тексту снимают фильм. Не каждому даже очень успешному писателю выпадает такой шанс, что уж говорить о писателях, толком ничего и не написавших.

По-прежнему беспокоило, откуда он взял рассказ «Шина». Единственное правдоподобное объяснение — взломал мой старый ноутбук. Но ведь я даже и не включал его многие годы.

Задать вопрос напрямую мешало странное суеверное чувство, природу которого я не мог постичь до конца и сам. А потом мой поклонник внезапно пропал, удалив и новый аккаунт, и больше я не получил от него ни единого сообщения.

Что ж, всерьез я на эту экранизацию и не рассчитывал, хотя зачастую именно такие абсурдные, заведомо нереальные начинания доводятся до конца в так называемом творческом ремесле. Но думать на эту тему было особо некогда.

* * *

Я рассчитывал, что моих накоплений хватит еще на два с половиной — три месяца. Я тратил мало, мы с Костей покупали еду по скидке, в основном подгнившие фрукты и овощи на Сенном рынке, мы готовили (точнее, готовил исключительно он, но почему нет, если парню такое в радость?) что-то очень простое, вроде риса с тыквой или гречки с грибами, салат на основе дешевейшего ингредиента вроде белокочанной капусты, редьки или свеклы. К тому же из-за необъяснимого беспокойства, охватывавшего меня каждый или почти каждый вечер, аппетит притуплялся, и удавалось сэкономить еще и на ужине. Но теперь, с наступлением отношений, жизнь стала скручивать меня в рог, и нужно было срочно искать работу. А если речь шла о работе в городе Петербурге, и это была не работа бармена или же человека в костюме огромной курицы, то следовало приложить все свои хитроумие и настойчивость, чтобы ее найти.

Мне посчастливилось — как раз открылась вакансия в корпоративном журнале при банке, но писать нужно было не про банковские услуги, а о том, что можно определить сложением двух англоязычных слов — «лайфстайл» и «энтертейнмент».

В корпоративном журнале трудились люди, столь же далекие от банковской сферы, сколь далеки от ухоженных европейских пенсионеров мой бывший главный редактор с канистрой спирта в объятиях и ответственный секретарь в круглосуточном поиске мефедрона.

Здесь работали хорошо потасканные судьбой старые хиппари. Которым больше пристало выходить к дверям банка с плакатами о примате свободной любви над интересами корпораций. А то и с призывами отказаться от банковских карт как от одного из тех неисчислимых крючков, за которые нас ухватил хозяин мира сего Диавол.

Вообще, люди в этой редакции были подобраны с какой-то садистической тщательностью. И только лишь для того, чтобы служить живой иллюстрацией журналистам-первокурсникам: вот какой мрачный удел ждет всех, кто сохранит многолетнюю верность этой профессии.

Ответственным секретарем здесь служил самый безответственный человек из всех, кого я знавал. Это был металлист с длинными сальными волосами и неподвижным лицом, напоминающим сухофрукт. Ему трагически не удавалось дойти до работы.

Вчера он угодил в аварию, сегодня повез заболевшего ребенка к врачу, завтра он заболеет сам, послезавтра поедет в загс разводиться, на следующий день — заснет пьяным на лавочке и его ограбят дочиста, так что через день на работе его ждать не стоит — нужно идти в полицию. И если людям, которые регулярно пропускают работу из-за простуды, могут помочь прививки или витаминные комплексы, то какую помощь следует оказать людям такого типа, как ответственный секретарь-металлист, — понять невозможно. Потому что физическая неуклюжесть, расхлябанность и рассеянное внимание здесь слишком тесно переплетены с таинственными, еще не раскрытыми наукой энергиями, которым много веков назад придумали понятия «рок» и «карма».

Чаще всего его замещал темнокожий медлительный великан, которого все называли Отелло. Именно он и провел мое собеседование: обратившись ко мне по имени-отчеству, он почти сразу же перешел на обращение «Зайчик». Несмотря на неторопливый бархатный голос, лицо Отелло было нервным и изможденным. Оказалось, что из-за неких проблем в «области перистальтики» он был вынужден соблюдать диету и насыщать свое огромное тело одной только тушеной капустой.

За всего несколько встреч с ним я успел заметить привычку, выдававшую в нем многолетнего сотрудника оппозиционного медиа. Временами во время бесед, которые касались политики, Отелло резко бледнел. Кося одним глазом под стол, где мигал черный роутер, похожий на сытого паука, он злым полушепотом обращался ко мне: «Скажи это погромче, а то товарищ майор не услышал».

Третьим штатным сотрудником был музыкальный критик, уже пожилой, маленький и подвижный. В запасе у него был бесконечный набор историй о своих друзьях — звездах российской эстрады. Истории эти, хотя сюжетно и различались между собой, были объединены одним мотивом: Борька, Дианка, Валерка, Максимка и даже Алка приходят к нему на поклон за советом, получают его, но оказываются не в состоянии им воспользоваться — в силу глупости ли, или упрямства, или еще какой-то причины, и в конце вновь приходят к нему, музыкальному критику, посрамленные, получая отповедь, в которой церемониться уже нет нужды. Ну что же ты, Борька, старый дурак, говорил же тебе, сбрей ты эту свою ослиную бороду! Борьке Гребенщикову не остается другого, только смиренно кивать.

Слушая эти истории в тесной курилке, я думал о том, сколько бы я сберег в душе своей, если бы был достаточно честен с собой и достаточно смел, чтоб добывать хлеб, обрядившись в костюм курицы.

15

Первое задание, полученное мной от Отелло, казалось смехотворно простым. Сделать интервью с московским театральным режиссером, приехавшим на гастроли. Возможно, из-за того, что и я сам был из Москвы, и москвич, интервьюирующий москвича на своем московском наречии, — увлекательнейший аттракцион, которого оказались достойны читатели петербургского корпоративного глянца.

Я составил список вопросов, которого был намерен строго придерживаться, пришел чуть раньше оговоренного времени в гримерную комнату, положил перед собой диктофон, листок и карандаш, которым я мог рисовать на полях глупые рожицы. Просидев впустую пятнадцать — двадцать минут, прошелся, чтобы размять суставы, и только тогда заметил спавшего в углу старенького режиссера. Он был похож на плюшевую игрушку. Но когда я попробовал его разбудить, он вздрогнул, как древний питон, увидевший вдалеке ужин.

Куски кожи с мохнатыми растрепанными бровями свешивались на глаза, так что понять, бодрствует он или снова заснул, было нельзя, но я принялся задавать вопросы. Я заметил, что режиссер стал медленно приближаться ко мне. Он почти не подавал признаков жизни, за исключением равномерного скрипа голоса. Еще иногда его крошечные пальцы руки вздрагивали и принимались наглаживать край стола.

Не покидало чувство, что несколько пальцев сейчас отделятся от этой руки и поползут в моем направлении. С каждой минутой сильней ощущалась молодая энергия жизни, которую еще заключал в себе пожилой режиссер. Но дряблое туловище не давало этой энергии выхода. Рука бессильно упала с края стола и медленно поползла к моему колену. Наклонившись ко мне, режиссер зашептал что-то неразборчивое, и лицо его стало озорным и не по-стариковски, а по-девичьи лукавым.

Он был похож на героя рассказа Достоевского «Бобок» — полуразложившегося под землей мертвеца, призывавшего ничего не стыдиться. Этому древнему чудищу нужны были жертвы, нежные мальчики, но стариковское зрение не позволяло заметить, что сидевший перед ним мальчик полуседой, с извилистыми морщинами у глаз, с вставными зубами.

* * *

В тот день я вернулся на улицу Комсомола. Хотелось побыть одному, зарыться в кровать, укрывшись от мира драными пледами. Возможно, крепко прижать Марселя к себе, если бы он дал на это согласие. Ветер свистел в стене и встряхивал рамы окон. Еще был день, но за окном было непроглядно темно, казалось, что внутри этой мглы заключено что-то смертельно тяжелое, грозное, громадная глыба льда или что-то еще похуже. Я понял, что заболел. Пока я шел от входной двери до кровати, успел получить три сообщения — короткое от Михаила Енотова: «Что это за хуйня?» — от Лиды: «Тебя сегодня не ждать?» — от неизвестного номера — видимо, это был режиссер — с приглашением в театр.

Первое и последнее я решил до поры отставить, а вот прочтя сообщение Лиды, с досадой ткнул себя телефоном в лоб. Получился удар в область третьего глаза, помечаемую индусами красной точкой наподобие лазерного прицела.

Из-за работы я позабыл, что Лидины дети возвращались уже завтра. Она предупредила, что знакомиться необязательно, мы ведь еще мало вместе. Да и для детей это тоже стресс, хотя, конечно, так называемая мужская рука им бы не помешала, а то они в последнее время как-то совсем… Нет-нет, конечно, я с радостью познакомлюсь с этими сорванцами, вообще-то я обожаю детей, да и тебе нужна будет серьезная помощь, поддержка (на что она сказала с улыбкой, что приезд детей — это не трагедия и не стихийное бедствие, хотя, конечно, временами и правда кажется, что это что-нибудь вроде бедствия). Ну, значит договорились! Они любят конфеты, мороженое? Они обожают еду из «Макдоналдса». Ну и отлично, возьму хэппи-мил, если мне память не изменяет, в комплект там входит игрушка, ну и так далее и тому подобное. А теперь я писал ей с униженно-жалобной интонацией, что заболел: удивительное совпадение — не болел в такой холод, в разгар эпидемии гриппа, а сегодня вот заболел, да так, что не мог даже встать с кровати.

Ситуация и правда сложилась глупая, ведь против знакомства я ничего не имел. Но стоит ли лишний раз рассуждать о том, как часто чистая правда бывает похожа на самую примитивную, наскоро слепленную и оттого непоследовательную ложь.

Судя по Лидиному ответу, она ни капли мне не поверила, хотя, возможно, была права. Болезнь могла быть реакцией на двойной стресс: домогательства старого режиссера и трепет перед знакомством с детьми. Организм подавал знак — вот куда тебя завела твоя суета, твоя потребность в новых эмоциях. Раньше была скучная и бесполезная, но хотя бы спокойная жизнь. А теперь будет все то же самое, но с добавлением бессмысленной суеты и нервозности.

Я лежал на кровати, засасывавшей меня все глубже влажным безгубым ртом в свое чрево из сгнившего сена, и у меня даже не было сил разогреть чайник. Возможно, на эту кровать бросали свои крепкие обессилевшие тела рабочие завода «Арсенал» и тюремные надзиратели из «Крестов». На нее укладывал свое тряпичное тело городской псих Моисей. Может, и самой нашей хозяйке, «Тетеньке», доводилось класть круп в это ложе, и может, именно крупу «Тетеньки» оно и было обязано провалом в самой своей сердцевине. Но последние свои дни кровать, наверное, проведет подо мной — я слышал, как уже предсмертно трещат ее ножки.

Завибрировал телефон, шатая конторку. Я потянулся к нему, уверенный, что звонит Лида, но голос был не ее, а веселый, звенящий, старческий. Режиссер. Интересно, откуда он взял мой номер. Такая настойчивость даже немного льстила мне. Я прошептал ему:

— У меня ангина.

— Ангина! Вот как зовут эту проказницу! — взвыл в трубке порочный дед. Энергия, похоть рвали на части это старое существо из плюша. Я бросил трубку и какое-то время лежал, прислушиваясь к тому, как Марсель сосредоточенно обрывал остатки обоев, а Костя увещевал его из своей комнаты: «Марсель, приличные котики так себя не ведут».

Меня клонило в сон, но что-то мешало: затекала то одна, то другая конечность. Я крутился, пытаясь найти удобное положение, боролся с кроватью, а потом провалился в сон, как в самый глубокий колодец, но тут же вынырнул, понимая, что теперь уже не усну. Меня била крупная дрожь. Взяв со столика круглое зеркальце, я поглядел на себя. Глубокие черные синяки под глазами, салатовый оттенок лица. Теперь на неделю слягу. А лекарств нет, да и денег на них тоже не было.

Я вспомнил о сообщении Енотова, какая-то ссылка, сопровожденная комментарием: «Что это за хуйня?» Ссылка вела на «Википедию», и это была моя страница. Еще несколько дней назад такой страницы не существовало, я это твердо знал, потому что слишком уж часто для безвестного человека проверял свое имя в поисковиках. Информации было совсем мало, строчки три, зато указан список всех публикаций — в толстых журналах, на мелких литературных порталах. Маленькую неудачную фотографию взяли с празднования студенческого «экватора». Она была сделана через секунду после того, как я по ошибке хлебнул вместо воды водки.

Но что Михаил Енотов имел в виду, задаваясь вопросом: «Что это за хуйня?» Вряд ли у него вызвал такой вопрос сам факт существования моей страницы. Кто ты, мол, такой, чтоб тебе заводили страницы на «Википедии», в то время как я, Стас Михайлов, известный под сценическим псевдонимом Михаил Енотов, участник двух групп, по сути один из отцов-основателей жанра «унылый рэп» в русскоязычном сегменте, такой страницей не обладаю. Наверное, если бы его посетила подобная мысль, он бы нашел другие слова для ее выражения.

Я дважды перечитал информацию на своей странице и только тогда, с непростительной для редактора заторможенностью, обнаружил короткое сообщение, для которого и фраза наподобие «что это за хуйня» была слишком сдержанной.

Помимо места и даты рождения на странице были указаны две дополнительные и явно чрезмерные для любого живого героя «Википедии» графы — место и дата смерти. Петербург, 21 июня этого года.

«Что это за хуйня?» — повторил я за Михаилом Енотовым вопрос, на который у нас обоих не находилось ответа. Но вместо того чтобы встать, я откинулся головой на подушку и проспал уже до утра, без сновидений и очень крепко.

* * *

Наверное, я проспал бы и до обеда, но меня разбудил звонок Лиды. Мой голос был слишком гнусавым и хриплым, чтоб уличить меня во лжи про болезнь, и все-таки она поинтересовалась с нескрываемым в голосе ядом: «Как там мой смертельный больной?»

На заднем плане были слышны повизгивания детей и звуки стрельбы из телевизора. Я поведал Лиде историю с режиссером-харассером, чтобы слегка ее развлечь, но такое развлечение ее не устроило. Она внимательно выслушала мой монолог, затянувшийся из-за постоянных приступов кашля, и сказала только одно: «Почему же ты отказался?»

Я представил себе, как она стоит в драном халате, какие у нее белые полные ноги и маленькие брезгливые губы, как червячки. Волосы плохо уложены, выбившийся локон напоминает пружину, прорвавшую старый диван. Измученная немолодая женщина. И тут какие-то мнимые заболевания, мнимые страхи взрослого, постарше ее, мужчины.

Помолчав, она все же добавила: «Я думала, писателю нужен такой опыт. Писатель не должен отказываться вообще ни от какого опыта, хотя куда уж мне о писательстве рассуждать!»

Это говорила мать двоих детей и моя женщина! Что же творится в мире?! А может, она просто издевалась так надо мной, над моей бессодержательной биографией. Я вспомнил свою соседку из «Сапсана», которая тоже твердила про опыт. Может, переспать с этим плюшевым дедом назло всем? Еле живой от ангины и гриппа парень дает трахнуть себя старику. Старик долго ползает по нему, кряхтит, он выпил столько виагры, что сердце у него раздувается в грудной клетке, как плавательный матрас, но член даже не привстает, и в конце концов дед, измотанный, падает. Думаю, что сцена бы получилась не хуже «Эдички». Дед пытается поиметь больного парня, тоже немолодого, без малейшей энергии к жизни, но терпит полную неудачу на этом пути. Какая метафора нашей бессильной эпохи! Бесплодные люди на бесплодной земле.

Я лежал и с каждым часом чувствовал, что теряю силы. Марсель сидел у меня на груди и издавал праздничное урчание. Я глядел в его круглые человеческие глаза, в которых не было и капельки сожаления. Скорее они напоминали глаза воина, стоящего над трупом поверженного врага.

Из-под земли периодически доносился такой гул, что начинали дрожать предметы на столике. Этот гул производили проезжавшие по улице Комсомола трамваи. Похоже, что рельсы совсем расшатались и нуждаются в обновлении, а может, и колесные пары тоже, да и сами трамваи. Но если здесь что-то начать менять, то нужно менять этот район целиком, отживший свое, изношенный, не рассыпавшийся до сих пор в силу только одной инерции.

* * *

Весь день я пил чай и лекарства, но сил на уборку не было и к вечеру раковина оказалась забита грязной посудой, пол изгваздан пятнами джема, меда и порошков, под чайником на полу разлилась лужа, и ко всему прочему рваный пакет с мусором покоился на столе, где мы с Костей обедали.

Моего соседа не было сутки, и теперь он, войдя на кухню, безучастно глядел на эту картину. Сперва тень раздражения легла на его лицо, но почти сразу же скрылась. Он так и стоял у входа, не зная, что предпринять. Забыв о слабости, я вскочил и принялся разгребать мусор. Мне стало так стыдно, что перестала болеть голова.

— Не понимаю, как жить, — сказал Костя. — Может, нужно отдаться этому хаосу? Я не спал ночь, мне больно смотреть на то, что ты сотворил, но я не пойду спать и не буду ничего убирать. Сейчас я возьму ноутбук, водружу его прямо на этот мешок мусора на столе и напишу стихотворение. Так бы поступил гений, правильно?

Он уселся на табурет, устало смотря, как Марсель катается в мусоре.

— Мне хочется спать, но спать нельзя. Если я пойду спать, то проснусь собой старым. Понимаешь меня?

— Понимаю, — отозвался я, замерев с тряпкой. Хотелось вместе с улицей Комсомола провалиться под землю от стыда.

— Пойду все же немного посплю, — сказал Костя. — Но сперва приму ванну.

Костя включил воду, но через пару минут я услышал храп, доносившийся из его комнаты.

* * *

Наутро мне все-таки полегчало, и я решился поехать на Петроградскую сторону. Лида наверняка поможет быстрее встать на ноги, да и через знакомство с детьми лучше пройти в полусне и полубреду, чтобы опыт не вышел таким травмирующим.

Я поехал с Выборгской стороны на трамвае. Он качал меня, как на волнах. Я думал о том, что трамвай везет меня в тихую семейную жизнь, из которой возврата нет. Эта мысль хотя и плавала в раскисшем безвольном мозгу, была не особо приятной.

Лида встречала меня в дверях — она выглядела в точности так, как я представлял во время телефонного разговора. Червячки-губки, какая-то пыль в складках лица, как у тщательно вылепленных, но неухоженных памятников. И драный семейный халат, и леггинсы, не хватало только бигудей, и будет готовый типаж уставшей жены из сериала на дециметровом канале. Я осторожно осматривался в поисках пары детей.

И вдруг заметил движение в темноте комнаты. Из глубины на меня побежал маленький человечек в красных колготках, и в голове мгновенно воскрес крымский цирк лилипутов со всеми звуками, запахами и смехом, этот жуткий старообразный малыш-импресарио, поломавший мне психику навсегда. Невольно я сделал шаг назад, наступив Лиде на ногу.

Это был ребенок номер один, Никита. Крупный, пузатый, стрижка-горшок и улыбка проныры. Он сунул мне руку, и я с преувеличенной важностью сжал ее. Затем выполз второй, бледный, бескровный, большеголовый. Это был Дима. Он тоже подал мне руку, хотя и было заметно, что ему непонятен и интуитивно неприятен этот древний ритуал рукопожатия у мужчин. Лица у них были очень похожими, одинаковой формы, одинаковые стрижки на головах, но язык бы не повернулся назвать их близнецами.

— Какие они крошечные, — сказал я, а Никита тем временем вырвал из моих рук пакет с логотипом «Макдоналдса».

— Что нужно сказать, дети? — сказала Лида тихим усталым голосом, но дети и не думали реагировать. Они принялись за дележку еды. Никите достался бигмак, Диме — картошка фри. Он сел напротив нее и осторожно вытянул самую длинную.

— В какой церкви тебя крестили? — спросил Никита с кусками хлеба и мяса во рту.

Я поглядел на Лиду. Она покачала головой и прислонилась к стене так, как будто от нее разом ушли все силы.

— Он всегда, как от деда вернется, еще месяц такой. Зомбирует он его своим православием, что ли. Можешь сказать: не помню.

— Не помню, — сказал я.

Но Никита уже забыл о вопросе, он вел разрушительную борьбу с бигмаком. Как в окне стиралки, во рту был виден круговорот мяса, хлеба и овощей.

Я сел за стол с горячей чашкой «фервекса» и тут заметил, что Дима стоит возле меня с выражением пса, желающего почесываний. Может быть, это было опасно, раз я болел, но Лида не возражала, и я посадил его на колени. Дима обстоятельно стал расспрашивать меня о динозаврах — так, как будто я только вернулся со встречи с велоцираптором или как минимум написал о них подробнейший труд. Я сказал, что, может быть, динозавры существуют и по сию пору. Марианская впадина исследована на один процент, кто знает, что населяет ее глубины. А в Турции из проломов в земле вырываются клубы пламени. Никто не спускался туда. И, наверное, не стоит.

— В какой церкви тебя крестили? — опять уточнил Никита, надвинувшись на меня с растопыренными веером пальцами, жирными от еды. Я заметил, что у него уже очень крепкие, почти мужские руки.

— Меня крестили в церкви Иоанна Крестителя в Коломенском. В ней крестили еще Ивана Грозного! — вспомнил я и неожиданно для себя подхватил этого малыша под мышками и принялся подбрасывать к потолку.

Никита визжал и смеялся, отталкиваясь от потолка жирными бигмаковскими ручонками. Лида со смешанным выражением на лице, отражавшим одновременно муку (пятна на потолке) и умиление (я поладил с детьми), наблюдала за этой сценой.

— Как тебе там, на потолке?

— На потолок! — кричал Никита, тыча пальцем вверх.

Я подбрасывал его к потолку снова и снова, пока не почувствовал в боку резкую боль.

16

Стояла солнечная погода, и мы пошли гулять по ухоженному пространству ЖК «Европа-сити». Я вел детей за руки, Лида шла за нами по следу, крадущейся походкой охотника.

Сделалось интересно, производим ли мы впечатление настоящей семьи. Или напоминаем актеров, нанятых, чтобы играть семью, продавать счастливую семейную жизнь потенциальным клиентам ЖК «Европа-сити»? Дала о себе знать и более потаенная мысль: мог бы я сойти за генетического отца Никиты и Димы?

Мы с Лидой сидели на лавке и наблюдали, как среди визга и писка маленьких буржуа ЖК «Европа-сити» две уже хорошо знакомых мне тушки взбирались по паутине. Никита смеялся и руководил, бледный бессильный Дима следовал по пятам за ним. Он не понимал, что полагается делать ребенку в его возрасте, и послушно следовал указаниям младшего брата. Активные игры не доставляли ему ни малейшей радости. Рос настоящий интеллигент.

На обратном пути мы зашли в магазин. Я предложил купить игрушек, хотя денег хватало только на минимальный набор продуктов, но дети неожиданно отказались. Дима — потому что не нашел себе динозавра, а солдаты и куклы одинаково не манили его. Никита упросил Лиду купить ему детские метлу и совок. Дома он с насупившимся лицом долго подметал пол, тщательно сгребал сор в совок, чтобы потом, вдруг завидев меня, отбросить его в сторону. Пыль легла по тем же углам. «На потолок!» — проорал он так, что на крик отозвались собаки с улицы.

Если не считать финального эпизода, малыш осуществил довольно качественную уборку, и у меня даже возникла мысль втайне от Лиды привезти его на улицу Комсомола, чтобы в обмен на бигмак он убрался в моей комнате.

И только когда я улегся в постель, вспомнил о сообщении Михаила Енотова. Не вспомнил бы, если бы он не написал опять: «Ты зазнался или реально помер?»

Я снова зашел на «Википедию», внимательно перечел свою страницу, на которой и читать-то было особо нечего. Ни информации о родителях, политических и религиозных взглядах, об образовании, ни раздела «интересные факты», но вот дате и месту смерти на ней место нашлось.

Я решил поискать в Гугле новости о своей смерти, но без успеха, зато поисковик выдал фотографию моего надгробия. Она была в самом низком из разрешений. Это была могила с горкой рыжей земли, может, свежей, а может, сухой и растрескавшейся — качество фотографии этого не позволяло понять. Но позволило, хотя и с напряжением зрения, разобрать надпись на временной серой плите, похожей на маленький переносной телевизор, имя, фамилию, даты жизни и смерти. Рядом валялся букет цветов, живых или искусственных, стоял пластиковый стаканчик, наполненный то ли дождевой водой, то ли водкой. На заднем плане угадывалась ржавая низенькая оградка, искривленное, уже у самого корня пошедшее вкривь и вкось деревце и черное старинное надгробие без креста. Такие, кажется, называются обелисками, текст был уже давно стерт, а за обелиском зияла какая-то непривычная пустота. Как будто за ним кончалась земля и начиналось принципиально иное пространство, прозрачное, расплывчатое, миражное.

Я долго разглядывал буквы, складывавшиеся в мое имя. Имя, которое я никак не рассчитывал прочитать на такой плите, да и вообще на какой-либо плите, и чувствовал, как с каждой секундой медленно рушатся все подпорки и укрепления, сдерживавшие громадную черную массу ужаса, скорби, страха. И эта масса грозила погрести меня под собой гораздо раньше указанного на могиле срока.

Я вскочил, пробрался на кухню, переступая через разбросанных на полу детей — Никита по сию пору носил подгузники, а Дима носил трусы. Оба спали у нас в ногах на надувном матрасе. Я налил полный стакан воды, выпил залпом, нашел шкалик жуткого российского джина, выпил залпом и его, присел на край табурета, но тут же вскочил, как плетьми, подстегиваемый волнением. Бросился в ванную, к зеркалу, посмотрел на свое изможденное, испуганное лицо с нежной кожей, заросшей жесткими, как толстая стальная проволока, волосами.

Показалось, еще секунда, и я выкину что-то недопустимое — издам волчий вой, со всего маху примусь бить головой в стену, начну отрывать клоками волосы на груди и в паху.

Оставалось необъяснимым, почему эта дикая находка не произвела на меня впечатления сутки назад. Разве только из-за того, что она застала меня в состоянии одновременно слабости, стресса, бреда и полусна. И я уверился в том, что она стала порождением этих четырех состояний, родилась на их границе и останется там навсегда. Подобно беженцам, которые с трудом и без возможности возвращения вырвались из одной страны, но их не пускают в другую.

Я вспомнил то прикосновение к лапе сфинкса, не теплой, но и не холодной, что было все-таки странным в такую погоду. Все дело было в этих проклятых лапах, и зачем я только туда полез!

Но теперь я чувствовал почти восхищение от того, как четко работают мистические законы, как четко работает проклятие Фив. Это явления и предметы материального мира, порожденные человечеством в полном соответствии с физическими законами, без конца дают сбои. Вендинговый автомат вдруг возьмет и не выдаст бутылку воды, за которую вы заплатили. Смертельная инъекция приговоренному к казни его не убьет, а только заставит помучиться. Курьер «Яндекс.Еды» не доставит заказ, который вы ждете, глотая слюну от голода, а съест его сам и, сбросив курьерскую амуницию, примется танцевать в струях дождя под песню Rasputin группы Army of Lovers.

Зато мистические законы, похоже, работают как самый надежный в мире банк, который выдаст вам причитающийся процент, даже если мир обратится в золу и копоть.

Прикоснулся к лапе сфинкса — с гарантией в сто процентов навлек на себя проклятье. И теперь реальность будет распадаться на крошечные фрагменты до тех пор, пока полностью не растворится.

Но тут в голову влезла, будто чужая, простая и куда более приземленная мысль. Я задумался о своем поклоннике, о его внезапном исчезновении, и решил уже в третий раз за два дня зайти на свою страницу в «Википедии» (это, наверное, перебор, но, учитывая обстоятельства, можно позволить себе повышенный интерес к собственной странице). Зайдя в историю правок, увидел, что все они сделаны с одного аккаунта, в течение часа. Этот аккаунт назывался Redted. У меня ужасная память на имена, о никнеймах и говорить не стоит, но я точно запомнил, что в названии одного из профилей моего поклонника была частица red. Я запомнил по ассоциации с его странным красным зубом, и теперь уже ясно, что это он создал мою страницу, выдумал дату смерти, сделал грубый коллаж — не думаю, что все это отняло у него много времени.

А розыгрыш получился и правда пугающим, тут надо отдать ему должное, оставалось только понять — зачем. Может, это был какой-то его шизанутый социальный эксперимент, или все это понадобилось ему для сценария — этот парень явно не брал в расчет мораль и душевное состояние других людей, если они стояли на пути к цели.

Слегка успокоившись, я накрыл крышкой унитаз, сел и обхватил голову, неосознанно копируя поведение киногероев американских фильмов в минуты душевной смуты.

И тут возникла еще одна мысль, которая заставила бы меня засмеяться, я и на самом деле почти засмеялся, но взгляд скользнул по отражению, и я задумался, каким бы жутким мог показаться со стороны этот смех одинокого всклокоченного и очень больного на вид человека, запершегося в ванной посреди ночи, и все же смеяться не стал.

Я всегда машинально примеривал любой жизненный случай на стихи и прозу. И теперь я думал о том, что из этой дикой, по меньшей мере незаурядной ситуации никакой пользы не извлеку. Столкновение со своей могилой — кочующий романтический сюжет, который охотно и часто брала на вооружение массовая культура. Хорошо известен случай немецкого судьи Шребера, который прочел в газете о своей смерти, а потом начал видеть на коже сперва следы трупного окоченения, а затем разложения. Этот случай описан Фрейдом, Лаканом, Делезом — да проще перечислить тех, кто его не описал. И надеяться удивить таким материалом современного читателя, этого искушенного и многомудрого чтеца — все равно что пытаться застать врасплох выдающегося богослова вопросом: «Если Господь существует, то как он допустил Холокост?»

В общем, если описывать все как есть, критики убедятся, что я полный кретин, который не только утратил свой стиль (если предположить, что он у меня был), но не состоятелен и в других аспектах, которые позволили бы смириться со стилистическими шероховатостями. Например, небанальный сюжет, завораживающий художественный мир или интеллектуальное новаторство.

Я с неохотой встал, повернулся лицом к унитазу и принялся отливать. И тогда вместо привычной желтоватой струи я увидел струю насыщенно красного цвета.

17

Весь следующий день я провел в постели, время текло очень медленно, тело было холодным и влажным, хотя внутри, в животе, как будто перекипал суп, готовый вот-вот вырваться за пределы кастрюли. Первым делом я набрал в поисковике фразу «кровь в моче что значит». При самом благоприятном раскладе это был симптом песка или камней в почках, но в таком случае мочеиспускание должно было сопровождаться резью, а никакой рези не было, так что оставались только самые худшие прогнозы — тяжелые, возможно, смертельные заболевания внутренних органов. Невольно через этот туман, через ползающего по мне, пытающегося засунуть мне палец то в рот, то в глаз Никиту, бубнящего свой вопрос о месте крещения, проступал снимок могилы с моим именем.

Конечно, следовало как можно скорее бежать к врачу. Но меня объяли тоска и бессилие и энергии хватило только на то, чтобы на время закрыться в ванной от не дававшего мне прохода ребенка. Теперь он ломился в дверь, судя по звуку, пытаясь проломить ее средневековым стенобитным орудием. Я вспомнил, что однажды уже оказался в похожей ситуации: анализы были тревожными, увеличилась печень и мне назначили срочный визит к гематологу. Я спросил у соседки, что может означать увеличение печени, и та, пожав плечами, сказала, что это, скорее всего, лейкемия, ничего не поделаешь, но говорят, от нее помогает морковный сок. До визита к врачу я потратил все сбережения на соковыжималку. Купил пять килограммов моркови, выжал и выпил. Через пару дней оказалось, что все анализы пришли в норму, разве только слегка порыжела кожа, но это был не смертельно опасный симптом.

Так что теперь я решил повторить тот же фокус; к счастью, соковыжималка у Лиды была, и весь вечер я пил морковный сок до тех пор, пока у меня не покраснело лицо и не зачесалась кожа.

* * *

В это же время мне написал доцент СПбГУ — тот, что давал отпор древним индийским богам, заманивавшим его в свои сети интернет-порно. Он знал о моей ситуации, о моей, как он написал, «бабе с прицепом», и звал нас погостить за город вместе с детьми. Он жил в Комарове вместе с женой и своей двойней, сворой собак и кошек и еще одной то ли крысой, то ли шиншиллой.

Свежий воздух оказывает целебный эффект, а свежий воздух Комарова был хорошо известен. Это сочетание моря и сосен проймет даже самого нечуткого ни к чему, полностью равнодушного к природе человека. Помимо воли заставит его время от времени зачарованно бормотать что-нибудь вроде: н-да-а-а, воздух…

Хороший воздух плюс морковный сок сокрушат любую болезнь, надо только дать время. От врачей толку нет: Лида рассказывала, что в Петербурге в частную клинику можно устроиться и без диплома — никому и в голову не придет его проверять. А что творится в государственных поликлиниках, страшно даже себе представить.

Лиде идея с дачей понравилась — в маленьком пространстве квартиры ей было трудно справляться со своими разнонаправленными детьми. Никиту и Диму нужно было по-разному, но при этом одновременно развлекать, крутить педали и жонглировать. Вслушиваться в Димину отвлеченную тусклую болтовню, в которой фэнтезийный мир мешался с миром условно реальным. И в это же время — тормошить Никиту, требующего вознести его к потолку, бороться с ним, качать, швырять по разным углам, боксировать. Чересчур избалованные, они кривлялись и издавали ежесекундный ор и писк, даже если все шло по благоприятному для них сценарию. Если же их требования не получали мгновенного удовлетворения, они принимались корчиться на ковре, как те самые заключенные, приговоренные к смертельной инъекции. Но только вместо предсмертного, чуть слышного хрипа они издавали звериный, продиравший до самых кишок вой изголодавшейся волчьей стаи.

Лида убеждала меня, что на природе они ведут себя гораздо спокойнее. Но я подозревал, что дело было не в близости к хтоническим силам, не в строгости северных длинных сосен, смирявших детей, а просто в ее пассивности, слабости, неумении твердо поставить себя. На детей Лида всегда глядела с обеспокоенным глуповатым видом, как будто ей нужно было объяснить им что-то такое, чего она и сама не в силах понять.

Я же не мог надавить на них из-за шаткости своего положения. А вот деду они подчинялись неукоснительно. Я пока еще не познакомился с ним, но, судя по постоянным вопросам Никиты о месте крещения, он смирял их хорошо проверенным способом — страхом Божиим, а может, прибегал и к помощи розог.

* * *

До Комарова мы заказали такси — Лида категорически отказывалась от электрички: возможно, она находилась в плену старых стереотипов о том, что в них ездят цыгане, пьяницы и бомжи, а я не тот спутник, который сумеет обезопасить ее и детей в непредвиденных случаях. Либо, напротив, пеклась о спокойствии других пассажиров.

С таксистом нам сильно не повезло. У него зависал навигатор, а без навигатора он не мог отличить площадь Искусств от Девяткина. Но при этом таксист уверенно продолжал ехать вперед, куда глядели глаза, полагаясь, видимо, только на милость некоего киргизского божества, покровителя путников.

Он проехал мимо дачи доцента и повез к заповедной зоне, Щучьему озеру, вез бы и дальше, в дремучий лес, но там был шлагбаум, тупик, и нам удалось, воспользовавшись заминкой, уговорить его перезагрузить навигатор.

На обратном пути к поселку я заметил краешек Комаровского кладбища. Мелькнул один только черный дореволюционный обелиск, но от его вида я почувствовал вялую дурноту. Меня на мгновение повело, и я машинально достал из рюкзака термос с морковным соком. Сделал пару больших глотков, усилием воли заставил себя сконцентрироваться на морковном соке, его консистенции. Я выпил уже столько морковного сока, что на меня с вожделением должны были взглядывать кролики. Я представил себе двух белых крольчат, которые в упор таращатся на меня, сидя на холмике. От этого сделалось только хуже — все-таки есть что-то особенно жуткое в их неподвижных красных глазах, длинных ушах и огромных зубах, способных насквозь прокусить руку.

Из-за мыслей о кроликах я упустил момент, когда поездка закончилась и начался спор между таксистом и Лидой. Таксист, оказалось, просто не знал русского слова «поворот», и мы снова проехали мимо дачи доцента. Пришлось возвращаться пешком.

Нужно было пройти метров пятьдесят, но путь оказался долгим из-за Лидиных бесхитростных размышлений, каковые обычно следуют после фразы «Я не расист, но…».

* * *

Дача доцента стояла за полуупавшим забором, недалеко от залива, это был небольшой деревянный дом, покрашенный в нежно-голубой цвет неповторимого советского оттенка. На втором этаже были видовые окна, с такими окнами я бы, пожалуй, только и делал, что сидел и смотрел или стоял и смотрел на то, как молочно-серая пена накатывает на берег. Но видовой этаж доцент использовал максимально бездарно — он был до потолка забит книгами, стопками пыльных папок, ссохшимися газетами.

Семья доцента в полном составе ждала нас возле крыльца, по колено в снегу. Приветствие и знакомство сопровождались приличествовавшими случаю неловкостями при перекрестных рукопожатиях и объятиях, смущенными или даже нервными смешками, призывами как можно скорее согреваться, заходить в дом. Я переобулся в высокие валенки и тулуп, выпил предложенную рюмку ячменного самогона, и сейчас мы, мужчины, должны были заняться костром, женщины мясом и овощами, дети хватанием друг друга за части тел, криками, бегом, падениями и надрывным плачем.

Пройдясь по комнатам, я заглянул на веранду, переоборудованную в кабинет с антикварным дубовым столом. На нем стоял древний ноутбук, шумный и пыльный. За окном во все стороны простирался сосновый лес, и вокруг была мертвая тишина, в которую, как пылесосом, затягивало и визги детей, и гул от иногда проезжавших электричек. Вдалеке виднелись редкие, такие же старые, чуть наклоненные временем, но еще крепкие писательские и профессорские дачи, на которых до сих пор во множестве сидели старые литераторы, профессура, вдохновенно и неторопливо наводнявшая пустые листы письменами, пытаясь отсрочить или вовсе перехитрить маразм и деменцию.

Конечно, мои мысли текли в следующем направлении: вот бы заполучить один из этих домов, тогда я бы быстро обустроил жизнь в соответствии со своими представлениями о счастье. Писал бы на веранде тысячестраничный конспирологический роман, отвлекаясь, чтобы закинуть пару поленьев в топку, ухватиться за теплый зад жены, выловить из бульона домашний пельмень, отправить этот пельмень в ротовое отверстие, потрепать пса с лихорадочным взглядом ветхозаветного прорицателя.

Но что-то мешало в полной мере отдаться чувству зависти в отношении своего приятеля-доцента. Я вспомнил, как он с подлинным увлечением рассказывал о своем противостоянии древним индийским богам — похитителям спермы и что у него богам поживиться нечем — он сам поедает свою сперму без остатка. Со стороны его жизнь в точности воспроизводила мою мечту с неторопливой интеллектуальной работой, полной женою, пельменями, псом. Сущностно же она была одной ожесточенной войной с богами-спермоглотателями. Его дом, его профессорская веранда — это фронтир, на котором он сдерживает богов от прорыва в нашу реальность.

Доцент — с седоватой щетиной, с беззащитной улыбкой, в громадных толстых очках, свитере с горлом и пузырящихся на коленях джинсах — производил впечатление человека, всерьез заблудившегося между мирами.

Все же с этим комаровским воздухом, с этими соснами было не все так просто. Вполне возможно, что прямо сейчас на одной из соседних дач по коридору носится с топором растрепанный персонаж «Сияния», псих и маньяк Джек Торренс, с большим правдоподобием сыгранный Джеком Николсоном.

В этом чувстве меня укрепил разговор с доцентом, который мы повели за обустраиванием костровища. Он говорил, что раньше соседнюю дачу занимала Ирина Линник, муза ленинградского рок-клуба. Кончились вечеринки на ее комаровской даче тем, что Федор Чистяков из группы «Ноль» в состоянии наркотического угара прозрел: перед ним не очередная номенклатурная дочка, которая выбрала вместо карьеры кайф, но настоящая ведьма, и она пришла, чтобы забрать его душу. Он достал или даже сам изготовил специальный ритуальный нож и пытался зарезать Линник. Доцент показал мне видео телеканала «Россия» про уже постаревшую музу рок-клуба. Полицейские пришли на участок к Линник за огромной плантацией марихуаны (старуха вырастила полторы тысячи кустов). Линник, разражаясь демоническим смехом, прыгала на полицейских, пытаясь спасти урожай. Все стены в ее доме были испещрены свастиками, а портрет Гитлера висел за кухонным столом. «До чего же люди бывают жадные до чужого добра», — успокоившись, вздыхала на камеру безумная старушенция.

Ходя от мангала к сараю туда и обратно, я пытался думать о Линник, о Чистякове, о судьбах так называемых героев русского рока, о демонической по сути природе этого потерявшего популярность у молодежи явления. Но в голову так же упрямо влезал обелиск, мокрый и черный, без надписи. Он выглядел в точности так, как на фотографии. Я снова отпил из термоса и тут же сплюнул. Этот морковный сок уже не лез.

Взгляд зацепился за овальный сосуд на серванте, очень похожий на емкости, в которых хранились органы мумифицированных фараонов. Я представил в этом сосуде свою гигантскую печень. Опять поднялась дурнота.

Усадил себя за обеденный стол, отправил в рот кусок бараньего шашлыка так, как мог отправить в него кусок съедобной резины. Я вспомнил руки Валеры по локоть в бараньей крови и сразу, без всякого перехода — тело Марата, которое я увидел рентгеновским зрением, и снова — страницу на «Википедии», а потом в нос ударил запах скисшего грибного супа, и я резко встал из-за стола.

Я больше не мог делать вид, что мне интересны все те подробности о прокладывании труб, проблемах со скважиной питьевой воды и возможных путях ее разрешения, которыми с нами столь щедро делился доцент. Точно таким же скучным гнусавым голосом, с не меньшим, но и не большим энтузиазмом он рассказывал об индийских богах-спермоглотателях, и, должно быть, с минуты на минуту он должен был завести о них разговор при Лиде.

Все равно я не мог думать ни о чем, кроме этого черного обелиска, я должен был дойти до него, убедиться, что рядом с ним нет моей могилы, как бы странно или даже безумно ни выглядел мой уход со стороны. Я быстрым шагом прошел через дом и уже собирался открыть калитку, когда наткнулся на делегацию детей во главе с Никитой. Розовощекий, довольный, он жевал огромный кусок шашлыка, придерживая его во рту пальцами. Мы встретились взглядами, и я понял, что сейчас он выкинет какой-то дьявольский трюк. У него были озорные злые глаза, точно такие, как у Максима за пару секунд до броска ножом и салфетницей.

Я был в толстом тулупе и свитере, высоких, до паха, валенках, но под его взглядом чувствовал себя даже не голым, а просто прозрачным, со всеми органами на просвет.

Он понимал, что я целиком в его власти. Что у меня нет ни полномочий, ни внутренних сил оказывать сопротивление. Какое-то время Никита раздумывал, как лучше распорядиться своим положением, и я терпеливо стоял перед ним. Наконец он достал недожеванный кусок шашлыка изо рта и не нашел ничего лучше, как заорать во всю глотку: «Антон дурак!»

Он повторил это несколько раз, в оглушающей тишине поселка, и я услышал, как за обеденным столом начался легкий переполох. Один стул с резким скрежетом сдвинулся — видимо, это вскочила Лида. «Антон дурак! Антон дурак!» — повторял Никита, а я стоял огненно-красный, все дети глупо смеялись, не смея смотреть мне в глаза, и даже Дима, верный мне, утонченный, загадочный путешественник по доисторическим временам, мальчик с зеленым оттенком кожи, начал хихикать самым противным образом, с пенящейся слюной на губах.

Наконец я совладал с собой, задернул тулуп, прошел насквозь строй детей, стукнул калиткой и направился к станции. На ходу достал перепутавшиеся наушники, не разматывая их, сунул в уши, включил на полную громкость «Яндекс.Радио», музыка 80-х, заиграла песня «Вояж, вояж», но крик Никиты пробивался и через отстраненный вокал певца с размытой гендерной идентичностью.

* * *

Комаровское кладбище оказалось компактным. Я прикинул, что за полчаса вдоль и поперек обойду его. Судя по табличке, как раз столько времени было отпущено до закрытия. Хотя никого, кто мог бы его закрыть, не было видно на сотни метров. Я не встретил ни одного человека по дороге сюда, не встретил людей и на кладбище, но на многих могилах лежали свежие цветы, стояли лампады с горящими свечками, дорожки были вычищены от выпавшего с утра снега. Были разбиты три новых участка, три квадрата, огороженных досками, с горкой песка на них, как три песочницы, дожидавшиеся для игры троих детишек.

Я торопился и изучал местность не слишком внимательно, выискивая свой ориентир, обелиск без подписи. И все же в глаза не могло не броситься удивительное уродство большинства местных памятников.

Крестов почти не было, и даже простой деревянный крест на могиле Сергея Курехина отдавал пижонством. Мейнстримом местного кладбища был какой-нибудь черный уродливый клоун, восседающий над могилой. Видимо, странная комаровская энергетика проявлялась и в обустройстве могил. Рядом с Курехиным лежал другой современный композитор, Олег Каравайчук. Меня посетила мысль следующего порядка. А что если вся эта атональная вычурная музыка Курехина или минималистичные вальсы Каравайчука тоже как-то связаны с древними индийскими богами, опекающими это местечко? Что если главное назначение их произведений — не услаждать слух самовлюбленных интеллектуалов, а служить средством отпугивания древних индийских богов-спермоглотателей, подобно тому, как на дачных участках ставят отпугиватели для грызунов?

Но чем ближе я подходил к черному обелиску, который видел с дороги, тем больше подобные мысли отходили на второй план и мной все сильней овладевало тупое сонное чувство. Видимо, организм впрыснул в кровь антистрессовое вещество, готовя меня к такой нерядовой встрече, как встреча с собственным мертвым телом, пусть оно и было погребено под снегом и грудой земли.

Я подошел к обелиску, который увидел тогда с дороги. Хотя уже издали было понятно, что других примет с фотографии — искривленного у основания дерева, ржавой оградки и, главное, некоего внезапно возникающего пустого пространства — в окрестностях не наблюдалось. Я сделал пару кругов вокруг обелиска. Тупое сонное чувство не оставляло меня, а губы вдруг сами собой стали растягиваться в улыбке.

Эту улыбку вызвало не облегчение, не воспоминание о какой-нибудь очень смешной шутке, которая вдруг пришла на ум. Теперь, стоя у этого обелиска в густой тишине, чувствуя запах сена и подгнивших цветов, который приносило с мемориала Ахматовой, я уже точно знал, что эта фотография кладбища — никакой не коллаж, она где-то есть, и найти ее — моя обязанность.

Как могло выйти, что я стоял здесь, живой, и в то же время где-то была моя могила, с ненаступившей еще датой смерти, но при этом существовавшая здесь и сейчас — все это явно лежало за гранью моей компетенции. Но теперь я знал, что все именно так, что она точно есть, с предельной, непонятно откуда взятой отчетливостью.

* * *

Обратно мы все же поехали на электричке. Дети спали, Лида спала, я допивал остатки морковного сока и смотрел за перемещениями пассажиров. Они скакали с места на место, как водные паучки. Пьяные охранники и контролеры резались в домино и кричали время от времени: «Рыба!» Беззубый старик ходил туда и обратно, пытаясь продать букет укропа. Потом зашел другой старик и стал продавать пачки гашеной извести, которая, как известно, способствует быстрому разложению чего угодно. Один пассажир после долгих раздумий все же купил упаковку.

18

Огромные снеговые холмы за несколько дней растаяли, сделав землю вокруг ЖК «Европа-сити» не по-европейски черной и студенистой.

Свежий воздух и морковный сок все же принесли частичный эффект — кровью в туалет я не ходил, но странная тяжесть и жар в животе, в сочетании с холодом кожи, никуда не исчезли. Каждое утро я просыпался от резкой боли в груди и ребрах — на меня наваливался Никита, почему-то всегда без трусов и подгузников, хохочущий и пускающий пузыри. Его мелкий нелепый отросток спереди или вечно намокшая красная задница изо дня в день были первым, что я видел, только продрав глаза. Никита проваливался под одеяло и снова выныривал, как белый медведь, который ведет на весеннем тающем льду охоту. А я был его зазевавшимся жирным тюленчиком.

Дети с их постоянным воем и лаем и визгливыми требованиями становились привычным фоном. Только время от времени приходилось задумываться: не затянулась ли эта комедийная мелодрама с моим участием. Я как будто стоял посреди съемочной площадки во взрослом чужом костюме, который был мне больше размеров на пять, с накладной лысиной, и ждал, когда наконец придет режиссер и спросит: кто привел сюда этого мальчика?

Может, из-за болезни, а может, из-за детей, от которых было не спрятаться, половая суета превратилась в лучшем случае в половую размеренность. Я смотрел на неестественно белое, стерильно чистое тело Лиды, щупал его, трудился над ним, пытаясь извлечь хоть отдаленно похожий на страсть звук. Но звук издавал только диван, нуждавшийся в срочной наладке. Лида была терпелива к моим недостаткам, раздражительности и бытовой беспомощности, но она была терпелива вообще ко всему, терпелива и равнодушна. Она говорила чересчур тихо, невыразительно, и хотя дети упорно не обращали внимания на ее слова, она и не думала повышать голос. Наверное, ее научили этому в каких-то американских учебниках, наставляющих общаться с детьми, как с профессурой на коллоквиуме, а не как с бандой карликовых грабителей и смутьянов, на коих они походят гораздо больше.

Если не удается в юные годы набраться ума, то с годами идиотизм будет только наращиваться. И тем быстрей, чем отчаянней будут попытки вырваться из него. С идиотизмом дела обстоят точно так, как с зыбучим песком или болотом. Вот и я совершил глупость, которой столько лет счастливо избегал. Умудрился на ровном месте, от скуки, обложить себя обязательствами перед чужими людьми. В неуклюжей попытке вырваться из так называемого одиночества. Хотя одиночество было самым меньшим из зол, а может, наоборот, единственным благом.

* * *

Мне казалось, что ЖК «Европа-сити», где я поселился с детьми и Лидой, — в самом деле островок рационального мира в море беспокойного помешательства. Но теперь я увидел, что благополучный мещанский фасад скрывал и что-то другое. Главным образом тот же загадочный Петербург, что и на улице Комсомола.

Сперва мое внимание привлекла старуха в противоположном окне. Эта старуха на вид была самой обыкновенной. У нее было желтое волосатое лицо и волосатое пальто без цвета, розовая нашлепка-шляпа, острые и въедливые, как будто царапающие мир маленькими гвоздями, глаза.

На балконе старухи жила ворона без одного крыла. Я часто видел, как они общались между собой на смешанном бормочуще-каркающем наречии. Старуха в красном растрепанном кресле и ворона, которая скачет вокруг нее.

Как-то я встретил в лифте эту старуху с замотанной в бинт рукой. У ворон очень длинный клюв, который легко разрывает плоть. Наверное, она чем-то сильно расстроила свою ворону.

Позже я обратил внимание, что у старухи в подчинении находятся и вороны со всей округи. Каждое утро она выходила их подкармливать вонючей требухой, от которой приходилось закрывать окна. Вороны, уже предчувствуя ее выход из дома, собирались в круг и молча и чинно ждали, как посетители в очереди. Этот круг был ровней, чем круг, начертанный циркулем. И устраивался этот вороний круг всегда на одном и том же месте — между детской площадкой и оранжевым автоматом для сбора собачьих фекалий. От вида этого идеально ровного круга что-то шевелилось в боку, царапая внутренности. Было чувство, как будто в кишках или печени у меня тоже сидит ворона или птица калибром поменьше. Почти как в стихотворении Чарльза Буковски, про синюю птицу:

У меня в сердце сидит синяя птица, и она

хочет вырваться

но я слишком упрям,

я говорю, сиди внутри, я никому

не позволю увидеть

тебя.

Вот только там речь шла о какой-то сентиментальной метафоре, а здесь птица была помехой, враждебным телом, запутавшимся во мне по глупой случайности.

Я вспомнил умершего скворца, залетевшего в форточку. С того самого ненормально жаркого дня в октябре и вплоть до сегодняшнего, ненормально теплого дня в конце январских праздников все события развивались по новой логике. Будто каждое событие, от самого мелкого и рутинного, и каждая деталь — мертвая птица, поход в музей русской иконы, пятно на стене и те двое рыгающих мужиков у мусорки, сфинксы и вонючая вода из трубы, и зиккурат из втулок, та посылка с цветами от Риты и соседка с сиденьем от унитаза на голове, и мой неотвязный поклонник, и зубоврачебный кабинет Лиды — все это было тщательно выстроено, подчинено клацающей железной рифме. Может быть, даже какой-нибудь уточненной, к примеру, форме терцины, с так называемым волнообразным перехлестом рифмовки. Только стихотворение это писалось на недостижимом для понимания языке финно-угорской группы.

* * *

Одним утром я проснулся от внезапного осознания. Я проснулся так резко, что случайно смахнул с себя Никиту, снова усевшегося мне на грудь голой, по-девичьи круглой задницей. Я вспомнил, что это чувство от взгляда на собственную могилу я уже однажды переживал.

Я вспомнил, как двадцать пять лет назад отец уехал в командировку, а мать закрутила роман с анекдотическим персонажем в ковбойской шляпе и ковбойских же сапогах, чистым порождением 90-х с их безбрежной любовью к американскому. Он подарил мне коробку печенья-суфле «Вагон виллс», на обертке которой был тоже ковбой — должно быть, и курил он исключительно «Мальборо».

Внутри упаковки печенья-суфле была картонная кибитка, и мама сказала, что купит мне столько печенья-суфле «Вагон виллс», сколько потребуется, чтобы собрать весь городок в стиле Дикого Запада — салун, офис шерифа, загон для лошадей и так далее. Условие было одно — если отец спросит, навещал ли кто-нибудь маму в его отсутствие, я отвечу ему: никто. Только одно слово.

Произнести его было очень легко, и когда этот вопрос был задан, на него был дан моментально именно этот короткий ответ и никаких других слов к нему прибавлено не было.

Ложь не стоила мне усилий. Я соврал из тех же соображений, из которых совершаются главные подлости на земле, из-за которых подлостью наш мир наводнен и пропитан. Из соображений такого порядка: «Сделаю-ка я вид, что ничего не было, что ничего не знаю, не замечал, а вдруг пронесет, а вдруг все пройдет без последствий и удастся сохранить в неизменном виде старый добрый привычный мир», — а кроме того, и картонный городок из «Вагон виллс» сам себя не построил бы.

Отец посмотрел на меня таким взглядом, которого прежде я не знавал — брезгливым и безразличным. Так следовало смотреть на вокзального попрошайку, требующего подать слепому, хотя десятью минутами раньше ты видел его, с большим интересом читавшего детектив в зале для ожидания.

Я долго раздумывал, почему именно этот, не такой уж особенный, случай так изменил и мою, и его жизнь. Почему одним этим словом, словом «никто», были уничтожены наши отношения отца и сына. В конце концов, мне было только шесть лет, я не хотел неприятностей, и я не скрывал преступления Третьего рейха, а только пытался прикрыть маму.

Потом мы оба сделали пару попыток это хоть как-нибудь изменить, но наши отношения были охлаждены до таких низких температур, при которых никакая органическая жизнь невозможна. Я снова и снова возвращался к этому эпизоду, казавшемуся малозначительным, и все чаще думал, что тогда, наверное, и выбрал свою судьбу. Выбрал путь компромисса и тихой подлости, путь полного безразличия ко всему, путь не человека, а насекомого.

А потом случился еще один эпизод, в котором фигурировало печенье. Пробравшись за ним среди ночи на кухню, я застал мать, сидевшую за столом. Она говорила по громкой связи с мужчиной, у которого был замедленный и скрипучий голос. Он сообщал ей, что машина, в которой ехал отец, попала в чудовищную аварию, погибли все, и погибли мгновенно, так что, мне это ужасно нелегко говорить, Мариночка, уф, даже и как сказать не знаю, ведь твой сын был с ним, и он тоже, само собой, погиб, извини за это «само собой», как-то странно прозвучало в этом контексте, но да, погибли все, и поскольку твой сын был там, то и он погиб, — к сожалению, именно так получается.

Выслушав все это очень внимательно и помолчав, мама сказала, что ее сын стоит прямо перед ней, и что, наверное, этот скрипучий мужик его с кем-то спутал. Ее голос звучал уверенно и даже сонно, но вот когда она подняла на меня глаза, я увидел растерянность и сомнение.

Я вышел из кухни, еле переставляя ноги, я шел навстречу зеркалу, в котором не видел лица, а только костлявое туловище подростка-акселерата. И всего на пару секунд, но мной овладело полное ощущение — я был с отцом, и да, я погиб. Спасибо, что нашлись неравнодушные люди, которые изыскали возможность оповестить меня об этом. А то бог знает сколько еще я пробыл бы в этом трагическом и нелепом неведении.

Отец в самом деле позвал меня тогда в турпоход, и это могло стать началом оттепели. А поехать с ним помешала какая-то мелкая причина, которую я уже в день аварии позабыл.

Но тот вывих реальности был мгновенным, а этот, со снимком могилы и статьей, протянулся во времени и продолжал тянуться изо дня в день невыносимо рутинно.

19

Я взял у Лиды чистый блокнот с логотипом зубной клиники и долго сидел, разглядывая обложку. Веселый отряд зубов в костюмах бойскаутов шагал на обещавшую быть очень веселой прогулку. Оставалось только догадываться, какой пугающий символизм скрывался за этой картинкой — цинга, сифилис, сахарный диабет и другие болезни и ситуации, включая обыкновенную старость. В этом блокноте я составил план посещения петербургских кладбищ. Было ясно, что мне нужны только те, что основаны до революции — таких среди сохранившихся я насчитал тринадцать штук. К ним можно было прибавить и кладбища из Ленобласти, но я все же решил их не брать — в «Википедии» было ясно указано место смерти, и место захоронения должно было ему соответствовать. Я начертил карту, составил график посещения — по одному кладбищу через день. Я бы объездил их все за пару-тройку дней, но все же нельзя было совсем бросить Лиду с детьми. Нужно было появиться в редакции после фиаско с похотливым пенсионером и, выдержав поток шуточек и поучений, получить второе задание.

Само собой, я действовал конспиративно: вряд ли Лида отнеслась бы с должными чуткостью и пониманием к тому, что вместо всех генеральных уборок, походов по магазинам и прогулок с детьми я ищу собственную могилу.

Я решил, что просто сошлюсь на необходимость время от времени оставаться наедине с собой. Вполне естественное желание для многолетнего затворника, который сменил келью на парк развлечений для гиперактивных детей. И в этом парке ему отведена роль боксерской груши. Все равно дома от меня было мало толку — большую часть времени я бесцельно болтался посреди комнаты, как водоросль в аквариуме, которую от скуки трепали две маленькие пираньи.

Никита с инквизиторским маниакальным напором продолжал преследовать меня одним и тем же вопросом о месте крещения, хотя я уже неоднократно давал ему и правильный, и шутливый ответ, и пробовал не отвечать — ничего не срабатывало. Но наверняка все же существовал единственно верный ответ, который бы запустил в нем что-то вроде режима самоуничтожения.

* * *

Я решил начать с Александро-Невской лавры — там было сразу несколько кладбищ, и все старинные, часа за полтора их можно было легко обойти.

Когда я уже стоял в дверях, позвонил Женя. Его звонок должен был застать меня на улице, но я завозился из-за грубых шнурков на военных сапогах, которые мне подарила Лида. Она увидела, что я хожу в летних кроссовках зимой, и ей стало жаль меня. Но только подаренные этой чудесной женщиной от чистого сердца сапоги были уродливыми и неудобными. Женя только вернулся из Индии, где, как я узнал позже, расстался с женой. Он наверняка истосковался по старым друзьям, но предложение совместной прогулки по кладбищу отверг с внезапной враждебностью. Мы условились встретиться сразу после, пойти в «Столовую № 1» — устроить пир живота, обожраться до забытья, восславив тем самым ценности жизни, здоровья, энергии молодости. А вот ценности умирания, иссякания этой самой энергии — это как-нибудь без него, это уж я как-нибудь сам: наверное, что-то такое обдумывал Женя. А может, причина враждебности была в чем-то другом, все-таки я не мог влезть ему в голову.

* * *

Направляясь к некрополю в тряском трамвае, я размышлял о той странной тяге, которую испытывал к кладбищам, пока жил в Москве, и которая в Петербурге совсем пропала. В Москве кладбища интересовали меня как места для прогулки и уединения, где можно свободно пить алкоголь, прикинувшись родственником кого-нибудь из почивших. Как места, где люди ведут себя скромно и скорбно, именно так, как людям пристало всегда и всюду себя вести. Где ты читаешь или же пьешь портвейн, обсуждаешь с приятелем сплетни — на поле из разложившихся тел, накрытых, как покрывалом, землею. И это придает трагическую остроту любому вашему жесту, любой самой глупой фразе. Как контекст пожирающей всех чумы создает рамку трагедии сборнику порноновелл «Декамерон» Бокаччо.

Видимо, из-за того, что в Петербурге и так все проникнуто влажной кладбищенской аурой и даже детские площадки собраны из могильных плит, этот эффект терялся. И поход на кладбище в Петербурге следовало бы сравнить с хождением в тир в самый разгар войны, в перерывах между боями.

Но сейчас выбирать не приходилось. На кладбище меня выгнали обстоятельства, какими бы нелепыми и неправдоподобными они ни казались.

У входа в некрополь сидел рыжий маленький кот и пил из подтаявшей лужи. Он или точная копия такого кота пил воду из этой же лужи летом, когда я был здесь в последний раз.

Вход в некрополь деятелей искусств оказался платным, и это выбило почву из-под моих ног, в моем-то нынешнем положении. Было ясно, что я не встречу свою могилу среди элитных покойников даже не дореволюционных, а еще дониколаевских времен. Но все-таки раз уж я оказался здесь, нужно было, что называется, ловить момент. Или carpe diem — как гласит, пожалуй, самый популярный афоризм, избираемый молодыми людьми для первой татуировки.

Если в летнее время платный вход еще мог быть как-то оправдан, то зимой он ничем не отличался от уличного грабежа. Все дорожки утопали в лужах, а надгробные памятники, кроме которых тут и смотреть не на что, были заперты в деревянных футлярах. Казалось, что это не памятники, а стоячие гробы. И покойники внутри них наказаны, отлучены от земли за какую-то провинность. Так в Средневековье трупы преступников бросали гнить на деревьях или закапывали наполовину, чтобы человек так и болтался меж двух миров. Говоря короче, трехсот рублей это зрелище точно не стоило.

Но заколотить сотрудникам кладбища удалось не всех. Должно быть, проблема нехватки древесины, сопровождавшая Петербург на протяжении всей истории, давала о себе знать и по сию пору. Остались участки, где можно было полюбоваться надгробными скульптурами из прошлых веков, сделанными в соответствии с самым экзотическим вероисповеданием. Ацтекские зиккураты, античные боги с черными бороздами на щеках, свиноликие дети с крылышками, вдовы без глаз, скрестившие в молитве руки, герои, боги и демоны, охранявшие покой покойников, каменные копии самих мертвецов, воссевшие или возлегшие на собственные могилы. И всюду — полустершиеся подслеповатые масонские глаза в треугольниках и сучковатые деревья в виде надгробных камней, называемые масонскими крестами.

Единственный встреченный мной Иисус Христос — на могиле у Товстоногова — оказался очень уж изощренным, декадентски изломанным.

Надолго я задержался только у барельефа с сыном надворного советника Пономарева. Мясистый ангел волок его в рыхлую небесную массу, а на земле застыл в умеренно скорбной позе отец, чинно скорбела мать, присевшая на колени, сестра церемонно закрыла лицо руками. До свидания, сынок, брат, до свидания. Что ж, мы погорюем здесь, но умеренно, ведь главное в деле скорби — не потерять лица.

Как только я сделал шаг за пределы некрополя, со всех стороны накинулись нищие, тыча мне в лицо свои изъязвленные руки, покрытые коркой или сочащиеся, как раздавленный фрукт. На перилах сидел спившийся человек, зажимавший рану на голове грязной тряпкой. Он был посиневшим, скукоженным, изможденным, а кровь у него изо лба текла молодая, свежая, яркая. Ворона, наступив на голову мертвому голубю, ела мозги длинным клювом, напоминавшим пинцет. По всему пути до следующего некрополя тянулась православная ярмарка. Частично это была обыкновенная ярмарка с медом, с конфетами, но среди торговок с мокрыми животами были втиснуты и попы, и один из них едва не хватал каждого за руку со словами: «Прикладываемся к иконе Спаса Нерукотворного! Для исцеления души и тела!» «Исцеление души и тела» произносил он приторным ласковым голосом, а икона была мрачная, тусклая, Спас, напоминавший тут молодого Буковски, глядел исподлобья на всех желавших протиснуться в рай по льготе. Лежали груды ладанок и распятий, стояли бочонки с целебными чаями и травяными сборами, казаки продавали нагайки, старушки — соленья и пирожки. Стоял покинутый продавцом прилавок с тоненькими брошюрами о чипизации и других проделках масонов, от которых нам нет и не будет спасения.

Меня так измотал проход через эти ряды, что сил на изучение соседнего Никольского кладбища почти не осталось. Хотя именно на этом неухоженном ветхом кладбище, где старые захоронения смешались с новыми, шансы найти могилу были достаточно высоки.

Если бы я изучал это кладбище летом, если б гулял по нему из праздного любопытства, то мог бы воспеть его открытые нараспашку склепы, в которых пахнет костром, пикником, вином, деревенской жизнью. Черный, затянутый тиной пруд, в котором, как бесноватая, прыгает одинокая рыба, студенты рисуют пейзажи, пожилая монахиня поливает цветы на могиле иерея, а рядом с ним лежит декадентская поэтесса Мирра Лохвицкая. Воспел бы и другие причудливые соседства — к примеру, соседство Анатолия Собчака со Львом Гумилевым, сказал бы, что здесь воняет, цветет, репейник цепляется, крапива жалится, осы кусаются, как умирающие от жажды собаки лакают кровь комары. Что здесь так приятно пить алкоголь на пруду и прятаться от палящего солнца в пустом и просторном склепе.

Но я изучал Никольское кладбище зимой, и вся эта цветуще-гниющая жизнь лежала под слоем неподвижного чистого снега, который сыпал и сыпал, медленный, липкий, тяжелый. И я шел, еле переставляя ноги, внимательно вглядываясь в надгробия, и сердце всякий раз останавливалось, стоило увидеть чернеющий обелиск, и поводы для остановки сердца возникали почти ежесекундно, так что проще было бы ему совсем замереть на какое-то время. Пейзаж был мучительно однообразным, двухцветным, строгие, без примесей, черный и белый цвета. Еще кое-где вылезали из снега костлявые лапы веток, цветочные веники, бутылки из-под воды и вина, доски — не пошедший в оборот материал для гробов и крестов.

* * *

Дав себе отдохнуть десять минут, я без малейшей охоты поплелся к метро, чтобы встретиться с Женей. Теперь мне уже казалось, что уверенность, посетившая меня в Комарово, была обманом чувств. Одним из тех наваждений, которые овладевают местными жителями, рождая у них в голове самые экзотические идеи, и причина тут в самом воздухе, в этой густой тишине, поглощающей всякие звуки.

Женя стоял на пересечении двух оживленных улиц, у дверей магазина церковной утвари «Софрино». Посетители, проходя, подвигали его, а он не замечал и снова становился у входа. Он чесался сильнее обычного, вертел лицом, как кот, на которого прыснули из распылителя.

Мы прошлись по Синопской набережной, через Таврический сад вышли к Кирочной и прошли ее целиком, остановившись на набережной Фонтанки, где наблюдали людей, таскавшихся по желтоватому льду без всякого страха. Вернулись и перешли через Литейный мост, соединяющий царственность центра с мрачным, на большого любителя, очарованием Выборгской стороны. Все это время нас поливало зимнее солнце, а Женя, перескакивая с одной на другую тему, беспорядочно говорил.

Я наблюдал за его оживленным лицом. По нему как будто носилась толпа прозрачных насекомых. А в глазах горел бледный огонь. Тусклое, но упрямо светящееся безумие. Женя никогда не умел рассуждать о быте, о простых человеческих темах вроде еды, спорта и отдыха. Он сразу же добирался до глубинных вопросов бытия и небытия, рассматривая их, как до сих пор принято говорить в научной среде, «сквозь призму» — в его случае сквозь призму изощренного онанизма, секса и всех проблем, касающихся мочеполовой и анальной сферы.

Он стал убеждать меня, что писатель Тургенев был пошлый беспомощный беллетрист, но в конце жизни стал настоящим гением. В своих поздних белых стихах. У Тургенева есть стихотворение, в котором лирический герой, дряхлый писатель, лежит на смертном одре, и к нему через окно залезает огромное насекомое, взбирается на больного старика и начинает насиловать. «Вот! — кричит умирающий. — Я, благонамеренный дворянин, писатель Тургенев, и к чему я пришел на закате дней? К тому, что какой-то гигантский жук затрахает меня до смерти».

Позже, вернувшись домой, я прочитал все стихи Тургенева, но не нашел ни одного и близко похожего по сюжету. Но с какой жадностью я искал, хотя и подозревал, что Тургенев вряд ли где-нибудь описал изнасилование насекомым.

Когда мы сели передохнуть в Сампсониевском саду, поднялся неистовый и сумбурный звон колоколов — должно быть, в соборе был нанят новый звонарь, малоспособный, но энергичный. Женя не мог усидеть на месте, шагая кругами вокруг скамейки, он стал говорить о том, что бога отца сменил бог дед. Это добрый старик, но с очень больной простатой. Из-за своих медицинских проблем он совсем отошел от дел, выпустил вожжи реальности, и ничего другого не остается, как взять их в свои руки. А где же эти вожжи находятся, и как их следует брать, и куда в этом случае направлять повозку, на эти вопросы получить ответа не удалось. Увидев еще издалека и, может быть, до того, как он вообще появился на горизонте, свой автобус, Женя, на прощание поцеловав меня в лоб, бросился через дорогу. Не заметив вильнувшей перед ним в последний момент машины, он успел вскочить в дверь и тут же скрылся в толпе пассажиров.

Женя не стремился держать свое состояние под контролем и не особенно доверял таблеткам. Он считал, что они оглупляют его, а его пограничные состояния позволяли заглядывать в те края, куда обычному человеку заглядывать не приходится. У него случались видения и прозрения, которые, вероятно, оправдывали постоянный риск соскользнуть в опасное для него и обременительное для других очень деятельное сумасшествие.

Я достал телефон и снова взглянул на снимок своей могилы. Все это время я не сомневался в своей психике. Несмотря на неблагонадежную родословную и весь абсурд ситуации, никаких признаков сумасшествия я не ощущал. Я мыслил хотя и не очень умно, но совершенно рационально. А теперь мной овладела новая мысль: может, этот рационализм и есть самый верный из признаков?

Женя несся в холодную пропасть на полной скорости, на своих оливковых, хорошо смазанных лыжах безумия, но что, если в итоге я обгоню его? Темная лошадка, которая сделает мощный рывок в конце. Может быть, это даже затормозит его болезнь. Как, бывает, пьяного человека, впавшего в дикарское состояние, вдруг отрезвляет вид другого пьяницы, того, кто ведет себя еще громче.

* * *

Я продолжал потреблять в огромных количествах морковный сок, из-за этого губы и пальцы приобрели постоянный оранжевый оттенок. Я не мог работать и не мог возиться с детьми, не мог думать о самых простых бытовых вопросах. Реальность окружила меня со всех сторон, но проходила сквозь, как сплошная стена тумана.

Каждые пять минут я обновлял свою страницу на «Википедии», изучал со всех ракурсов снимок могилы. Все это казалось несмешным повторяющимся анекдотом, который крутят двадцать четыре на семь, как радио «Юмор ФМ» в следственном изоляторе. Все попытки найти своего поклонника не удавались. Аккаунты были удалены, дом, в котором он жил со своей вымышленной семьей и молчаливой собакой, терялся в лабиринтах дворов у набережной. Я написал поэтам-метамодернистам, сидевшим в рюмочной «Маяк» в ту нашу встречу. Но почему-то все как один оказались не в состоянии даже приблизительно вспомнить, что было после того, как мы покинули квартиру Никонова.

20

Я посетил еще несколько кладбищ в течение ближайших трех дней — Малоохтииское, Большеохтинское и Новодевичье. Тщательно инспектируя очередной участок, покрытый десятками одинаковых обелисков, я наконец додумался, что выбрал неправильный ориентир.

Следовало ориентироваться не на эти памятники, а искать дерево, искривленное у самого корня. Это была, конечно, куда более редкая примета, настолько редкая, что я пока не встретил ни одного такого деревянного Квазимодо.

В книге Джеймса Н. Фрея «Как написать гениальный детектив», да и наверняка не только в ней, а в любом учебнике драматургии, говорится о том, что главный герой должен действовать на пределе своих возможностей. И мне оставалось только порадоваться, что я не герой триллера или мистического детектива, некоторые элементы которых помимо воли проникли в мою жизнь. Что это был бы за герой детектива, которому нужно расплести паутину, свитую тайными обществами и корпорациями, а может, и вовсе ввязаться в бой с самим Диаволом, а у него не держится в голове даже код подъезда. У него географический кретинизм, он нелюбопытен, у него глупый инертный ум, он рассеян, ему нужно как можно скорее к врачу, но преодолеть трусость не получается.

Здесь даже самый терпеливый, благосклонный ко мне читатель, который дошел до места с «Википедией» и снимком могилы и подумал тогда: «Вот оно! Может, сейчас прервутся эти потоки нытья и самолюбования, без которых в так называемой современной внежанровой литературе никуда, и возникнет хоть какое-то подобие интриги», — так вот, в эту секунду такой читатель с ненавистью отбросил бы эту книгу. Ну как герой может быть настолько тупым, чтобы не выбрать нормальную запоминающуюся примету.

Одним словом, теперь поиск по кладбищам был упрощен, я смотрел исключительно на деревья. Все кладбищенские стволы казались мне неестественно ровными, крепкими и высокими. Этим деревьям повезло вырасти на крайне благоприятной почве.

Исследовав Малоохтинское, я заглянул в гости к Лехе Никонову. Мы не виделись после заседания метамодернистского кружка, и мне казалось, что он затаил на меня обиду или разочаровался во мне, потому что все заседание я промолчал в углу, распространяя вонь ароматических масел.

* * *

Леха был раздражен и подавлен. Окна были занавешены непроницаемыми бордовыми шторами, и свет не горел. Он скользил беззвучными тапками от кровати к столу и восклицал: «На хуя! На хуя ты все ходишь по кладбищам? Придет время — еще натусишься там! Еще завоешь!»

Наконец приняв сидячее положение, он взял телефон, но тут же отбросил его, как будто взял по ошибке змею. На мой вопрос, все ли в порядке, пробурчал что-то неразборчивое и ушел в ванную. Долго шумела вода, мы сидели с его девушкой Лизой вдвоем, в кромешной тьме, не издавая звуков, а потом он вернулся с бархатной шкатулкой. Открыл ее, достал конверт, стал высыпать в полую беломорину свое лекарство, успокоительное для него, а у меня вызывающее панические атаки. Мне нравилось наблюдать, как папироса крутится в его ухоженных длинных пальцах с перстнем.

Никонов рассказал, что в инстаграме возник некий тип, который его преследует. Судя по состоянию Лехи, он писал не обычные оскорбления, а подбирал верные, глубоко ранящие в сердце слова. И менял аккаунты быстрее, чем меняются маски артистов в Сычуаньской опере.

— Это мой Черный человек, как у Есенина, только еще похуже, — сказал Леха.

Я хотел рассказать ему о своем сумасшедшем поклоннике, который тоже атаковал меня через инстаграм, но в последний момент сдержался, почувствовав, что это только усугубит и мою, и его ситуации. К тому же если б я рассказал о поклоннике, пришлось бы рассказать и о снимке могилы, а на это я не был готов.

— Это все ебучие карты Таро, — вдруг сказал Леха, включив настольную лампу. Мягкий свет падал на одну половину его лица, гладко выбритого, уставшего.

— У всех, кому я предлагал вытянуть карту, теперь какая-то чертовщина в жизни. Не зря мне сказали: «Не гадай по Таро на будущее. Они вас погубят. Проедутся по судьбе, как бульдозеры по газону», — кажется, там такая была метафора.

— Кто это сказал?

— Продавец в «Буквоеде». Я там и купил. Думал, что все равно это не настоящие. Ты правильно сделал, что не стал тянуть. Вот помнишь, Венсан даже сказал, что не возьмет это в руки. Мудрый парень. Кстати, это он мне и посоветовал переставить книжный шкаф к балкону. Видишь, как много места стало?

Я хотел было напомнить, что тоже тянул карту, но белый туман, как оберточная бумага, заволок каждую мысль в отдельности, и теперь они бессильно барахтались в голове. Зато отступило волнение, мне захотелось ласково улыбнуться миру — полная противоположность эффекта, который вызвала его трава в прошлый раз. Вот только я даже не уловил момента, когда успел сделать затяжку.

Вдруг Леха резко поднялся и объявил, что ему нужно приклеить зуб. Он в самом деле открыл шкатулку, вытащил из нее зуб и тюбик клея «Момент». Отвернувшись к окну, он принялся за таинственные манипуляции.

— Блядь! — закричал он. — Я приклеил зуб на лоб! Лиза!

Лиза выбежала из кухни с водой и тряпкой.

— Блядь! Теперь он на подбородке!

Леха метнулся в ванную, включилась вода, взрычал бойлер.

— Блядь! — сказал он оттуда. — Я приклеился к полу!

Я медленно вышел следом за ним, чувствуя, что ни одному чувству, ни одной увиденной вещи теперь доверять нельзя.

— Это точно происходит на самом деле? — спросил я.

Леха смотрел на меня злыми глазами, приклеенный к полу, с зубом на указательном пальце.

— Вот так у нас каждый день, — сказала Лиза, со светлой грустью смотря на меня.

Позже я пересказал этот случай Михаилу Енотову.

— У тебя как будто на это дело чутье, — сказал он. — Ты бы и Иисуса Христа застал в момент, когда он чесал под мышкой.

* * *

Только выйдя за дверь, я понял, что телефон уже давно надрывался из-за звонков Лиды. Я сказал, что и сегодня переночую на Комсомола. Нужно было забрать кое-какие вещи, убраться, привести в порядок рабочие записи. Все это было сказано заплетающимся языком, скрипучим медленным голосом, который должен был вполне убедить Лиду: ничем подобным я и близко заниматься не стану. Она молча меня выслушала и только сказала в конце: ага, ясно. Голосом, в котором, если прислушаться, можно было легко различить скрип готовых вот-вот лопнуть канатов. Потом помолчала немного, дожидаясь непонятно чего, и я просто повесил трубку.

Я собирался весь вечер лежать в комнате, ничего не делая, а только услаждая соседский взор своим полунагим изможденным телом. Но сон не шел, возник излишек энергии, захотелось увидеть друзей, прожить вечер так, как будто ничего странного в моей жизни не происходит. Тогда-то я вспомнил, что сегодня дают концерт Костя с Женей.

21

Концерт проходил в подземном клубе, торчавшем над поверхностью маленькой черной каморкой. Спускаясь по скользким ступенькам, я ощутил привычное чувство — я инопланетянин, который должен рапортовать межгалактическому начальству о происходящем вокруг меня. Но я забыл адрес для отправлений. Вот-вот меня отзовут обратно. И я понесу такое страшное наказание за свою тупость, какое даже не в силах вообразить. Всплыли слова поклонника о моих стихах и рассказах, которые казались ему текстами пришельца или робота, или кого угодно, может, разумного животного, нейросети, но только не человеческого существа.

Пиво на стойке, подсвеченное прожектором, напоминало фонарь — незаменимый атрибут в этом душном маленьком подземелье. Женя и Костя были уже на сцене, оба лысые, без футболок, распаренные рачьи тела, с которых содрали панцири, тьма, духота, и тени с пивными стаканами-фонарями, как толпа пьяных ночных сторожей, заблудившихся в привычном ландшафте.

«Тянутся неживые губы к лицу, мне дрочит рука покойницы», — доносились со сцены слова, с исчерпывающей точностью передававшие местную атмосферу.

Я еще издалека заметил, как ко мне медленно приближается девушка с зелеными волосами. Ее рептилье тело просачивалось через толпу, крошечное, казавшееся особенно маленьким из-за обтягивающей футболки. Без всяких слов она взяла мою руку и приложила к своей. Я послушно провел ладонью от запястья и до предплечья — там были сплошные бугры, как на русских горках.

«Я пыталась покончить с собой девять раз», — сказала она. Пару минут спустя мы уже сидели в курительной комнате, я пил яблочный сидр, игравший зелеными бликами на ее лице. Она рассказывала про каждую из своих попыток, а я потел и безуспешно пытался поддержать разговор, но мне никогда не давался смол-ток и уж тем более смол-ток о суициде.

Казалось, что мрачнее, чем в тот момент, обстановка уже не станет, но тут к нам подошел смутно знакомый мне парень, должно быть, один из той орды петербуржцев, с которой меня в разные годы знакомил Максим. Я не помнил, где его видел, но помнил отчетливо, что выглядел он получше.

Голова у этого парня вздулась, и лицо было желтое, с настолько расплывшимися чертами, что даже глаз толком не увидать. Он постарел и стал походить на желе, вытекающее из строго очерченной рамки тела.

Должно быть, всепроницающая петербургская тревога, пробирающая временами даже совсем бесчувственных, примитивно устроенных, жизнелюбивых людей, соединилась здесь с непрерывным потоком скорби со сцены. Усиленная атмосферой склепа, которую весьма удачно удалось воссоздать хозяевам этого молодежного клуба (если предположить, что это именно то, чего они добивались), она повергала всех пришедших сюда в пограничное состояние. И в этом состоянии не было места простым условностям человеческого общения вроде приветствия и вопросов из серии «как дела?». Этот знакомый без всякого предисловия сообщил, что у него запущенный рак и он прямо сейчас проходит курс химиотерапии.

Я поставил сидр на пол и осторожно потрогал бок, в котором что-то время от времени шевелилось. Накатила сильная дурнота, захотелось встать и, само собой, ни с кем не прощаясь (условности не нужны), как можно скорее покинуть клуб. Но я обещал, что дождусь Женю, обещал провести с ним вечер, и я продолжал сидеть, потирая горячий бок, и смотрел на длинные жесткие, как антенны, волосы на ушах у больного раком знакомого.

Зеленоволосая девушка с телом змеи говорила про продольные надрезы на венах, знакомый парень, утративший очертания, говорил, что неделю назад ему вырезали яйцо, и выражал робкую надежду, что оставят хотя бы второе. Они говорили одновременно, с разных сторон, и постепенно мне удалось отстраниться, связать их в один разговор и вернуться к стойке.

Тяжелая скорбь проливалась со сцены в зал, а зал возвращал ее на сцену умноженной. Я мысленно требовал у своих инопланетных хозяев меня забрать. На всех частотах царило молчание. Видимо, в подземелье был слишком плохой сигнал. Время почти не двигалось, я пил воду, чтобы скорее пойти в туалет и удостовериться, что в моче нет крови.

Концерт закончился, но люди не уходили, и Женя не выходил из гримерки, все как будто ждали чего-то, и это что-то не имело ни малейшего отношения к выступлению группы.

* * *

Я все-таки сдался и вышел перевести дух к набережной Обводного канала. Случилось очередное резкое потепление среди зимы, и у воды, как летом, пахло подтухшими водорослями и пивом.

Резкие запахи и непрерывный поток машин, поливавших округу жидкой грязью из луж, отсутствие лавок и спуска к какому-никакому, а все-таки водоему делали это место непригодным для умиротворяющего досуга с напитком и книгой для, что называется, «проветривания головы», да и вообще для любого вида отдыха. Но именно чем-то подобным занималась одиноко сидевшая девушка, примостившаяся на гранитном столбе. Сбоку на узеньком ограждении стоял стеклянный бокал с то ли белым вином, то ли сидром, а в руке был пухлый путеводитель, открытый на середине. Приблизившись к девушке, я рассмотрел, что она изучает путеводитель по островной Греции.

Никогда раньше я даже не делал попыток познакомиться с кем-то на улице. Думаю, все упирается в первую фразу. Для пикап-линии вроде: «А ваши родители случайно не пекари? Так почему у них такая пышечка?» — у меня бы в жизни не хватило воображения, а для прямого предложения познакомиться — ни начатков храбрости, ни душевных сил. Но странное пограничное состояние, завладевшее мной на концерте, никуда не делось, и уж не то что знакомство, но даже прыжок с моста, казалось, сейчас бы мне ничего не стоил. Хотя выражение лица девушки, бесстрастного и бледновато-оливкового, не выражало готовность к общению, меня было не остановить.

Но все же проблема первой фразы дала о себе знать и сейчас. Я решил атаковать со стороны островной Греции. Сперва пришел в голову бесхитростный жалкий вопрос: «Интересуетесь греческими островами?» — а вторая мысль была куда изощреннее — обратиться к ней цитатой из репертуара древнегреческой драматургии. Например, такой фразой:

Птенцы младые Кадмова гнезда!

Зачем вы здесь — в столь жалобной осанке

И с ветками просителей в руках?

Вероятней всего несчастная незнакомка меня бы не поняла, а если бы поняла и процитировала в ответ:

Эдип, властитель родины моей!

Ты видишь сам, у алтарей твоих… —

то следовало бы спасаться, бежать от нее без оглядки.

В общем, пока я пытался нащупать баланс между вычурностью и тупостью, девушка неожиданно заговорила сама: «Смотрите, там пес — точная копия вашего».

Она указала рукой на противоположную сторону Обводного канала, по которой, таща за собой неразличимых во мгле хозяев, шагал снежно-белый пудель. Его белизна на фоне многоступенчатой грязи вокруг производила впечатление чего-нибудь потустороннего. «Помешанная», — пронеслось у меня в голове, и прежде чем я успел возразить, девушка сообщила, что у нее тоже пес, но только полная противоположность моего пса — черный и безволосый, породы мексиканская голая. «Какого еще моего пса?» — Я вторично попытался задать свой вопрос, но она уже демонстрировала мне фотографии в телефоне, на которых можно было увидеть крупного черного кобеля, мускулистого и с развитой, почти бычьей грудной клеткой, но с кроткими испуганными глазами олененка Бэмби. Девушка рассказала, что мексиканская голая принадлежит к так называемым ритуальным породам собак и считается воплощением бога — проводника душ Шолотля.

Тут я сумел наконец привязаться к Греции и хвастливо сказал, что Шолотль — эта калька античного бога Гермеса. На что девушка отозвалась, смеясь: бог Гермес — насколько нам известно из мифов, жизнерадостный ловкий делец, своего рода Остап Бендер потустороннего мира, который чувствует себя как рыба в воде и среди богов, и среди людей. А ее пес Гермес вырос не на Олимпе, а в кронштадтском приюте, и потому хорошо усвоил, что и в мире людей, и в мире теней, и в любом другом из миров, о которых мы не имеем ни малейшего представления, преобладают враждебные и опасные силы. А потому он боялся всего: машин, статуй, детей, квадратных предметов, желтых предметов, воздушных шаров, йогурта из «ВкусВилла», но большей частью — вещей, которые простой человеческий глаз не улавливал. И в основном мексиканский Гермес сидел под покровом кровати, трясясь от ужаса.

Так и не удалось выяснить, про какого белого пса она вела речь, должно быть, девушка обозналась, но мы еще какое-то время поговорили о Греции, о местной шаверме гирос и руинах храмов, и немецких изжаренных солнцем пенсионерах, чьи тела, как обломки потерпевших крушение лодок, болтаются на волнах у берега.

Все это время машины брызгали в нашу сторону содержимым луж, и на пару минут возникло чувство, что это волны Эгейского моря ласкают стопы. Я рассказал ей, как колесил по греческому материку и таскался по античным развалинам, пытаясь почувствовать что-нибудь сверхреальное. Но в итоге добился только того, что в академии Платона застал пожилого мужчину, который, опершись на гигантский валун, мастурбировал. Места потаенной и древней силы открывают другим изнанку реальности, а для меня у этих мест нашелся только дрочащий неопрятный старик с крысиным хвостиком. Моя новая знакомая хохотала так, что из носу брызнул напиток, к которому она только что приложилась.

Еще недавно над всеми моими чувствами преобладала смесь скорби с усталостью, но стоило нам соприкоснуться оголенными участками тел, и вот я дернулся к новой знакомой, которую не знал и, наверное, десяти минут, пытаясь поцеловать. Сделалось одновременно страшно и стыдно, еще секунда, и я бы схватил ее за округлый зад, но кто-то рядом взорвал петарду, дико захохотал, я оглянулся, заметил, что люди валом бегут из клуба, будто внутри пожар.

Дикое наваждение прекратилось, и я увидел нас со стороны. Вот я у всех на глазах пытаюсь забраться в штаны незнакомой девушки, среди клочков тины и пенных хлопьев, в то время как дома сидит Лида, замученная детьми, а в клубе меня ждет Женя, брошенный женой и сходящий с ума, в животе у меня мертвая птица и в это же время где-то лежу я сам, уже закопанный в землю.

Я устремился назад, даже не оглянувшись. Моя новая знакомая крикнула что-то насмешливое вослед, но я только махнул рукой: из служебного входа вынесли и прислонили к стене Женю. Его голова болталась беспомощно, руки висели плетьми, из карманов падали ассигнации. Он бормотал что-то про телефон и про свою Дашу, то ли уже бывшую, то ли еще формально действующую жену.

«Вот и настал мой час», — подумал я, приближаясь.

Я давно уже ждал, когда жизнь представит шанс помочь Жене. Может, это и было моей потаенной и настоящей целью приезда в Санкт-Петербург. Я был сильно виноват перед Женей.

* * *

В тот раз Даша ушла впервые. Она уходила от него многократно, они успели уже развестись и жениться опять, но тогда это был первый раз, самый страшный. Я жил с ними в проходной комнате, за тонкой стенкой, и временами слышал Женино бормотание на одной грустно-усталой ноте и тишину в ответ. Когда она ушла, Женя мотался из комнаты в кухню с глазами больного пса, я пытался его развлечь, но он не реагировал или отвечал несуразно. Перебрав все темы, которые могли его расшевелить, я добрался и до погоды.

— Поэты никогда не говорят о погоде, — улыбнулся он впервые за несколько дней. Было видно, что он раздвинул губы с усилием, как проржавевшие створки. Я давно не влюблялся, и мне не понравилось, как тридцатилетний мужик расклеился из-за простой интрижки.

Это был мой самый простой и, наверное, счастливый период в жизни — три раза в неделю тренировки по тайскому боксу, тупая механическая работа, потом сериал. Я совсем не пил. Это было время простых человеческих радостей. И Женя свалился на меня со своей, как мне казалось, выдуманной трагедией. Его миниатюрная женщина всегда молчала или повторяла фразы, внушенные им, и казалась скорее фантомом, чем полнокровной человеческой особью. Выглядела ситуация так, как будто он написал программу в Visual Basic, и эта программа его покинула.

С каждым днем он терял человеческий облик от горя, и я все больше думал, что он переигрывает, искусственно вводит себя в подходящее состояние, чтобы написать грустный альбом о любви. А крайним в этой истории сделался я — простой паренек, спортсмен, которому плач мальчика-старика за стеной мешает выспаться перед тренировкой. В какой-то момент я даже решил, что весь этот цирк был устроен, чтобы помешать мне тренироваться, сломать мою волю к восхождению, снова утащить меня в неустроенную нервную жизнь.

Одной ночью он мне особенно досадил. Привел поклонницу, пил и громко болтал, ставил музыку из колонки. Я вышел на кухню в трусах, чувствуя в каждой клеточке тела силу и злобу, взглянул на небритую тусклую физиономию Жени с глазами, в которых перемешалось распутство с жалким животным страданием. Я был очень близок к тому, чтобы ударить в нее. Сдержавшись, я все же решил, что теперь обязательно съеду. Такое соседство — чересчур для меня. По крайней мере сейчас.

Он остался один, а потом загремел в дурку. С тех пор я чувствовал между нами эту неловкость, мое предательство мешалось посреди нашей дружбы, душило ее. Все эти годы я ждал нового шанса, невольно желая Жене горестей и страдания, и, кажется, наконец-то дождался их, но все опять происходило несвоевременно.

* * *

Пока мы брели по Невскому, Женя периодически доставал пачки денег и тряс перед прохожими. Он оставлял за собой денежный след, но любые следы на Невском проспекте мгновенно тают. Здесь был все тот же чудовищный маскарад, что и всегда. Мулат в белых перчатках предлагал купить часы, старшеклассницы с прыщавыми лбами хватали за руки, пытаясь куда-то увлечь, на плечо опустилась лапа ряженого короля-льва, и пришлось грубо отбросить лапу.

Мы перешли через Литейный мост с огромным трудом, делая частые остановки, как древние старики. Никогда мне не починить мою антенну инопланетянина: может быть, мне было предначертано убивать из бластера гигантских насекомых без ртов, мутантов с длинными и изящными, как женские ноги, щупальцами, но вместо этого я буду нянчить Женю, поить его чаем с ромашкой, умывать его теплой водой, кормить с ложки манной кашей без комков, ставить ему его любимого комика Луи Си Кея, который расскажет сказку про скольжение в куче дерьма и публичную демонстрацию гениталий. Я укрою его однотонным пледом, я лягу с ним и обниму, потому что в квартире на улице Комсомола из всех щелей задувал древний гиперборейский ветер. Именно так, насколько я мог судить, друзья и поступают.

Наконец добравшись до этажа, я ощутил в ногах такую слабость, как будто пробежал полумарафон. Вот только без всплеска эндорфина, без радостного подъема, без приятного чувства усталости. Усталость была неприятная, давящая к земле.

Я покачнулся, из носа капнуло, я почувствовал на зубах стальной сладковатый привкус, сделал пару шагов в сторону комнаты, но не успел открыть дверь и грохнулся в обморок.

22

Я пришел в себя в коридоре, от Лидиного звонка. Марсель смотрел на меня из угла своим спокойным начальственным взглядом. Глядя ему в глаза, я сказал в трубку: «Слушаю».

Голос Лиды звучал необычно: он был туманным, певучим, слегка охрипшим. Наверное, она очень долго отчитывала детей, наконец сотворивших что-то такое, что вырвало ее из покорного состояния. Лида просила приехать как можно скорей. Хотя она говорила с особенной внятностью, почему-то не удавалось понять, о чем идет речь. Я разобрал только про соседку, которая бросилась из окна. Сразу представил себе эту соседку в ночнушке, застрявшую на дереве под окном и жалобно мяукавшую.

— Ей что, нужно помочь? — спросил я заплетающимся языком.

— Ты опять пьяный, что ли? Это мне нужно помочь, а ей уже не поможешь.

* * *

В этот раз я ехал уже на метро, ошибочно полагая, что так будет быстрее. В вестибюле на меня с двух сторон бросились сотрудники метрополитена и повели в какой-то чулан, где нужно было достать металлические предметы и кинуть на ленту рюкзак. В московском метро никто никого не тащил, а сотрудник только лишь проводил по рюкзаку неким таинственным тротилоискателем. Его движение напоминало пассы экстрасенсов и знахарей, которые оказывают услуги прямо через телеэкраны. И, вероятно, эффективности в этой проверке было примерно столько же. А в Петербурге пассажира хватали, куда-то вели, как преступника, как магазинного воришку. Презрение этого проклятого города к человеку проявлялось даже в такой мелочи.

В вагоне метро я закрыл глаза. Я заглядывал внутрь себя и видел то маленького скворца, стиснутого органами, то огромного разложившегося птеродактиля, лежащего грудой гниющих кусков. Задрав рукав куртки, я увидел на руках темные пятна, вроде пигментных, но еще совсем недавно их не было.

Рядом со мной сидел пассажир с крупноформатной картиной, спрятанной под материей. На Восстания зашла женщина, тоже с картиной, которую она бросила, как ненавистную рухлядь, к дверям. Картина была ничем не прикрыта и потому намокла от снега. На ней был парижский закатный пейзаж. Кругом одно умирание, сколько же мертвецов вдруг стало вокруг, думал я, щупая кожу.

* * *

На этаже я встретил толпу людей в полицейской форме и без, один из них, молодой парень с волнистой густой шевелюрой, как у французского актера «новой волны», спросил, живу ли я здесь.

— Не живет, он здесь не живет, — ответила Лида, заталкивая меня в квартиру. Она была в том же халате домохозяйки с дециметровых каналов, с розоватым от слез лицом. Я посмотрел на прозрачно-красные мешки под ее глазами и заметил, что один мешок чуть больше другого.

В первую встречу ее лицо показалось лицом модели, которая рекламирует современную, чисто обставленную пирожковую или же блинную. Теперь лицо Лиды сгодилось бы только на то, чтобы рекламировать захолустную станционную пирожковую. Там дорого, а в тесте время от времени можно найти волосы, хвостики крыс, а иной раз и человеческий ноготь. Девиз такой забегаловки — «Не поедите у нас — значит, не поедите вовсе».

Мне захотелось накрыть ладонью это лицо, чтобы не видеть, но я взял себя в руки, привлек к себе. Мышцы на ее сутулой спине благодарно сжались.

— Она была моложе меня, — сказала Лида. — Никто не знает, зачем она это сделала.

Я попытался вспомнить кого-нибудь из соседей, но я с ними почти не сталкивался. Всякий раз я заходил в пустой лифт, в котором попеременно был то запах дорогих женских духов, то запах травы, но ни разу не удавалось заметить его источника.

Разве что один раз соседка по этажу, дама неопределенного возраста, подкараулив меня у двери, отчитала за то, что у нас «позорный чудовищный» коврик, из-за которого ей стыдно приглашать в гости «приличных людей». Я впервые взглянул на коврик, лежавший у нашей двери. Обычный икеевский коврик, не новенький, но и не драный. Да и вообще, применим ли эпитет «чудовищный» к придверному коврику?

Похоже, жильцы ЖК «Европа-сити» обладали способностью обнаружить себя только тогда, когда им самим это было нужно.

— Я ее, наверное, не знаю.

— Наверное, нет.

Лида увидела умершую соседку первой, и это она позвонила в скорую. О подробностях она умолчала при следователе, но поделилась со мной. Захлебываясь слезами, она рассказала, как вышла из дома с пакетом мусора. Она вышла без линз и не увидела этот комок, похожий на одеяло, и пнула его, чтобы сдвинуть с дороги. Как оказалось впоследствии, она пнула еще не окоченевший труп.

— Тебе нужно выпить, — сказал я, шагнув к буфету. Буфет с алкоголем стоял сразу при входе, это всегда меня удивляло: будто бы для того, чтобы углубиться в квартиру Лиды, следовало запастись храбростью.

Лида смотрела с брезгливой ненавистью на бокал, в котором медленно поднималась к краям темно-красная жидкость.

У детей был торжественный вид, они глядели во все глаза на меня, на портвейн, на Лиду. Чужая смерть сделала то, на что не был способен ни сон, ни еда, ни самый интересный из мультиков: заставила их помолчать минуту. На улице переругивались мужские и женские голоса. Мягко отстранившись от Лиды, я подошел к окну.

Труп соседки еще лежал на земле, запакованный в черный полиэтилен, как пакет с осенними листьями. «Какой кошмар», — сказала Лида слова, которые сегодня произнесла про себя и вслух, наверное, больше тысячи раз. Я кивнул, но задумался о другом. Труп соседки лежал в том умозрительно начертанном мной круге, в который каждый раз, изо дня в день, выстраивались вороны в ожидании обеда.

Я вспомнил эту загадочную жуткую бабку с перемотанной бинтом рукой, и в голове сразу сложился сюжет для хоррора. Антагонист — старая ведьма, в подчинении у которой целый отряд ворон. Она выстраивает эти круги из птиц с одной целью. Эти круги — лассо, или, лучше сказать, воронки, вороньи воронки, которые с неудержимой силой тянут в себя новых жертв. По всему городу, где видели эти круги из ворон, люди бросаются вон из окон.

Эта история точно оригинальней сюжета, подкинутого мне самой жизнью. Собственная могила и сумасшедший фанат, все это детский сад, это ничто в сравнении с «Мизери» Кинга.

Я снова почувствовал слабость и жар, птица в боку ожила и поползла наружу. Теперь, не откладывая уже ни секунды, я нашел ближайшую клинику и записался к врачу на прием. «Поздно, уже слишком поздно», — ехидно шептало что-то из живота, и я с трудом удержался, чтобы его не стукнуть.

Зайдя в комнату, я нашел маленькую колоду Таро. Они были неудобными, выпадали из рук, как крекеры, если схватить слишком большую горсть. Я стал искать карту Шут, которую вытянул в первый свой день в Петербурге. Но такой карты не было. Может быть, это другие Таро? Пересчитывая колоду, я один раз сбился, услышав, как Лида откупоривает бутылку портвейна и подливает в бокал. В колоде было семьдесят семь карт. Я пересчитал дважды и теперь просто глядел на рубашку карт в виде антропоморфного звездного неба. «Семьдесят семь карт», — сказал я вслух. Никита дернул меня за штанину так, что, если бы не тугой ремень, брюки б упали.

— Что тебе? На потолок?

Никита откашлялся и задал вопрос:

— В каком храме тебя крестили?

23

Я неожиданно быстро уснул. Думал, что буду всю ночь ворочаться перед визитом к врачу, перебирая сценарии. Что буду искать логику в том, что случилось со мной со времен переезда. А потом эти поиски уведут меня глубже в воспоминания, и все снова придет к упаковке печенья-суфле «Вагон виллс». А может, к еще более ранним, обрывочным воспоминаниям первых лет, а оттуда — к гадательным воспоминаниям о преджизни.

Но когда все эти события предстали в своей громоздкой бессмысленной полноте, я не почувствовал ничего, кроме блаженной беспомощности.

Я уснул под сопение Никиты и Димы, шмыгание носом Лиды, продолжавшиеся переговоры на улице. Я захотел встать и проверить, увезли ли тело, но тогда-то и провалился в сон.

Из сна меня вырвал крик Лиды. Это был душераздирающий крик на всю улицу. Я и не думал, что ее связки и легкие способны произвести такой.

— Я ее вижу. Она в углу, — сказала Лида, и хотя я еще не проснулся толком, но уже догадался, что она имела в виду не крысу, не таракана и не любого другого крупного насекомого или мелкого грызуна. Ее напугала умершая соседка, которая следила за ней, выглядывая из-за шкафа.

Я вспомнил нашу первую встречу в стоматологическом кабинете, ее монолог о гигиене полости рта, составлявшей и смысл, и само существо жизни Лиды. И вот к чему мы пришли. К призраку, грозящему ей кулаком в ее же квартире.

Я встал и прошелся по комнате. Я хотел убедить Лиду, что там ничего нет и не может быть, но угол за шкафом был таким непроглядно темным, что и мне стало не по себе.

Малыши умудрялись спать дальше, они спали, раздвинув пухлые ножки, как две очень упитанных бройлерных курицы. А я еще волновался, что мы разбудим их нашими почти беззвучными сексуальными упражнениями.

— Хочешь, я принесу портвейна?

— Лучше перенеси на кровать детей. Не хочу, чтобы они там спали.

Теперь мы лежали скрючившись и в поту, переплетясь телами друг с другом, обороняясь от призрака. Я продолжал смотреть в тот угол. Он как будто бы наезжал, как в фильме, но потом отодвигался назад. Глаза уже привыкли ко тьме, но в углу была такая мощная концентрация черноты, что я по-прежнему ничего не видел.

Зато Лида уже похрапывала, да с таким безмятежным видом, как в первый день отпуска. Я вспомнил про свой визит к врачу, не суливший мне ничего хорошего. Кровь в моче и из носа, жар и странные шевеления в животе, а теперь еще обмороки — вряд ли врач скажет на это, что мне просто недостает витамина С. Я прижимался к крепкому деревянному телу Лиды, но не чувствовал теплоты.

Я вспомнил про дату смерти из «Википедии» — 21 июня. Получалось, что я застану только начало белых ночей, толком и не увижу петербургского лета, того времени, когда все преимущества этого города раскрываются, если не считать нескольких особенно душных дней. Значит, не съезжу уже на залив, не искупаюсь в реке Сестре, несмотря на запрещающий купание знак у берега.

Слезы выкатывались свободно, и я не вытирал их, я представлял себя огромной грудой земли, бесформенной массой, с провалом посредине себя, в который дождевая вода собирается в лужу. В голове пульсировала одна только фраза на разный лад: «Вот таким вот образом. Вот таким образом. Таким вот образом». Тем временем пикнул Никита, и запах кислого супа ударил в нос. Пришлось еще долго крутиться с боку на бок в напрасных попытках стряхнуть ребенка с себя, и в конце концов я все же уснул перед самым рассветом.

* * *

«Ну, вот и все», — подумал я с порога. Навстречу мне встал очень маленький врач, которого я принял за лилипута. Это был полностью облысевший мужчина с сетью мелких сосудов на лбу, на щеках, на съехавшем набок распухшем носу, который выглядел непристойно. Присмотревшись получше, я все же решил, что в нем было сантиметров сто пятьдесят, а то и побольше, и в лилипуты он формально не проходил. Но знак явно был недобрым.

Он очень долго ощупывал бок, и живот, и спину. Потом стал рассматривать белки глаз, настороженно щурясь. Глаза у меня стали слегка желтоватыми, как пальцы рук и губы, во всем был виноват этот проклятый и бесполезный морковный сок. Вид у врача был слегка потерянный. Я снова вспомнил слова Лиды о том, что в Петербурге можно устроиться в частную клинику без диплома, никто и не подумает его проверять. Он выписал мне направления на анализы и в ответ на вопрос, умру я или останусь жить, просто пожал плечами.

* * *

Я не торопился домой, меня угнетало, что я выбился из намеченного мною самим плана по посещению кладбищ. Хотелось посетить Волковское, Литераторские мостки, там как раз лежал писатель Тургенев, огромный благонамеренный дворянин, напоследок изнасилованный огромным жуком, по словам Жени. Там мог лежать и я сам, точнее, эта могила с моим именем. Ведь это литераторские мостки, а я литератор, все это казалось более или менее логичным.

Я долго шел мимо заброшенных редких бараков по вдавленным в землю путям, не встречая ни машин, ни людей, ни даже мусора. Посреди дороги стоял туристический автобус с совершенно пустым, дочиста выпотрошенным салоном. Только в одном из нескончаемых убогих одноэтажных зданий я увидел светящиеся гирлянды в окне. Разглядеть их было непросто за ржавой решеткой и слоем размазанной пыли. Но гирлянды свидетельствовали: даже в постапокалиптическом, брошенном и людьми, и всеми богами мире найдется уголок хотя и жутковатого, но уюта.

Рядом с кладбищем протекала зловонная черная речка. «Настоящий Стикс», — сказал бы про эту речку любой человек, и даже слыхом не слышавший ни о каких Церберах и Аидах. Даже если знакомство с древнегреческой мифологией ограничилось у него овсяной крупой «Геркулес» — все равно, откуда-то из глубин услужливо всплыло бы это определение, Стикс.

Я прошел мимо храма Иова. Нечасто встретишь православные храмы, названные в честь ветхозаветных святых, в особенности Иова, этого напористого страдальца. Персонажа той части Ветхого завета, раздела Ктувим, который некоторыми иудеями отвергается как неканонический. Значит, кого-то крестили и в храме Иова. И такой человек мог бы ответить на механический, лишенный всякого смысла вопрос Никиты о месте крещения, что его крестили в церкви Иова, и, может быть, потому вся жизнь пошла у него наперекосяк. Никита на это бы только похлопал глазами и либо повторил свой вопрос, либо потребовал закинуть его на потолок, чтобы он мог оставить на потолке очередной отпечаток своих маленьких сальных пальцев.

* * *

В отличие от Александро-Невской лавры, здесь никого в деревянные ящики не забили, и черные памятники были открыты ветру и снегу. Я читал имена с табличек. Григорович, Салтыков-Щедрин, Гончаров. В глубине был страшный памятник писателю Мамину-Сибиряку и его жене. Рассеянным взглядом глядит мертвец, а за плечом этого мертвеца другой мертвец, женского пола, еще более мертвый. Такой мертвец, встреча с которым напугает обычного мертвеца. Николая Лескова я отыскал с большим трудом — он лежал под маленьким некрасивым куском гранита. И даже цифр ему пожалели — «1831–95» (вторых «18» не приписали, как у всех остальных).

Зато у Тургенева обнаружился целый египетский саркофаг, и памятник был очень массивным. Обыватель любит Тургенева, а не Лескова. Кого еще любит обыватель? Блока. Пойду-ка я полюбуюсь и его помпезным памятником. Но Блоку мой подход не понравился. Я шел по стрелке к могиле Блока, я твердо знал, где он лежит, но могилы нигде не было. Это было совсем нелепо, ведь я уже видел ее и прошелся трижды там, где могильный обелиск должен стоять, но он все не находился. Зато трижды наткнулся на огромную лохматую голову Бехтерева, напоминавшую голову богатыря из «Руслана и Людмилы». Я задержался у каменного креста, под которым нашел покой воинствующий атеист Белинский, и там обратил внимание, что по дороге кружит машина полицейского патруля.

Чокнутый паренек, разгуливающий по утонувшему в грязном снегу некрополю, волновал их воображение, но сделать они ничего не могли, я чувствовал, что нахожусь под защитой.

Было сразу понятно, что я пришел сюда зря, что кладбище это давно законсервировано, несмотря на огромные пустые пространства вокруг — хватило бы для всего Союза писателей Петербурга и Ленинградской области. Но тут, без особой надежды оглядывая стволы деревьев и одинаковые кресты, я заметил один свежий памятник с маленькой горкой цветов. А совсем рядом — дореволюционный чернеющий обелиск без имени.

Но ни искривленного дерева, ни ржавой низкой оградки, ни уж тем более странно пустого пространства поблизости не наблюдалось. На памятнике было написано незнакомое имя мужчины, прожившего не короткую, но и не слишком длинную жизнь — шестьдесят два года, интересно, что это за тип, для которого сделали исключение.

Литераторские мостки были осмотрены, а впереди оставался весь день. Я решил заглянуть и на соседнее Волковское православное кладбище. Оно было раза в три больше, но, вооруженный своей новой методой, изучением только деревьев, а не могил, я должен был обойти его за час от силы. Выбравшись за ворота, я расслышал, как недовольно и тихо гудит в рюкзаке телефон. Кто бы это мог быть? Неужели Лида!

Она и не думала интересоваться, как я сходил к врачу. Скорее всего, забыла в тот же момент, когда я сообщил о своих намерениях. Непривычно рассерженным голосом она потребовала, чтобы я срочно вернулся домой. Она не могла выйти на улицу, а дети, сидя круглые сутки в квартире, уже сходят с ума. В подтверждение Дима тотчас же издал динозаврий, как ему, должно быть, казалось, рык.

Мне захотелось ответить так грубо, как я очень давно никому не отвечал. Я умираю, а она думает исключительно о себе, о своих идиотских детях, кстати, зачатых черт знает с кем, этого она мне почему-то не сообщала. Может, в деле замешан Максим? Это бы многое объяснило в их поведении.

Но мне помешал голос совести, который вклинился с несвойственной ему быстротой. Он напомнил о незавидном положении женщины в современном мире, и уж тем более матери-одиночки с двумя детьми, и особенно если дети — такие. А я бросил Лиду, эту страдалицу, женскую версию Иова, на растерзание в такой эмоционально тяжелый момент, после смерти соседки. Соседки, с которой она, вероятно, даже приятельствовала, а в итоге пнула ее охлажденный труп. Пусть и невольно, но таким образом она как будто бы оказалась замешана в этой смерти.

В довершение, хотя я надеялся, что голос совести этого избежит, он указал и на самоочевидную вещь. В такой тяжелый для Лиды момент я болтаюсь по кладбищу в разгар рабочего дня, чтобы, вдумайтесь только в это, найти собственную могилу! При том, что сам, как и любой здравомыслящий человек, ни капли не верю в успех подобной затеи.

* * *

По дороге я взял самых дешевых сосисок, консервированный горошек, свеклу и килограмм картошки с землей. Мои сбережения почти иссякли, да и у Лиды денег особенно не было, а кроме того, она пропустила свой единственный на этой неделе рабочий день.

У метро я увидел вывеску «Буквоеда» и решил зайти и за пачкой Таро, точно таких, какие видел у Лехи Никонова. Они лежали огромной грудой среди книг-бестселлеров, завернутые в целлофан, как товар для взрослых.

Хорошо, что расплатиться можно было с помощью электронного аппарата и не обязательно было взаимодействовать с продавцом-консультантом. Это был прыщавый парень в очках, сбежавший из американской подростковой комедии про одержимость сексом. Одержимость, которая долгое время, вплоть до катарсической предфинальной сцены, не получает выхода. И не нужно было выслушивать напутствия паренька о том, что карты Таро — не игрушка, что по ним ни в коем случае нельзя гадать на будущее, ни свое, ни чужое. В противном случае по нему, этому будущему, проедутся, если уподобить свое будущее чистой зеленой лужайке, мощным советским бульдозером.

Прямо в торговом зале я сорвал пленку, достал карты и быстро нашел карту Шут, изображавшую юношу с узелком, который вот-вот шагнет с края обрыва. В ногах у него увивалась белая собачонка, готовая шагнуть вместе с ним.

24

Лида не вышла ко мне навстречу, она сидела возле плотно зашторенного окна и чистила ягоды личи. Высвобожденные из шкурок, они напоминали головки половых органов. Да что это со мной? Сначала нос маленького врача напомнил член, теперь плоды ягод личи качались в моих глазах, подобно верхушкам колосьев-фаллосов.

Лицо у Лиды было, как всегда, мягкое и чуть отрешенное, она сдержанно улыбнулась мне. Точно так же она улыбалась, когда рассказывала про гигиену полости рта. Привычным умиротворяющим голосом она говорила теперь, что не может выйти за дверь, потому что в парадной ее караулит умершая соседка.

Я кивнул ей так, как будто она произносила что-то вполне рутинное. Но вместе с тем опять поневоле задумался, как же все-таки вышло, что я переехал жить к стоматологу, взрослой разумной женщине, да к тому же в привилегированный буржуазный район, построенный здесь как бы назло этой мировой столице депрессии и мрачного помешательства, но все равно оказался в самом ее эпицентре.

Я отвел на прогулку детей, а потом долго читал им сказки из «Тысячи и одной ночи». Дима слушал меня очень внимательно, а в глазах Никиты была кромешная пустота. Но все же над ним уже начинали тяготеть социальные устои. Он стал понимать, что нельзя во время чтения просто так заорать и потребовать: «На потолок!» Или задать свой коронный вопрос о месте крещения.

Но когда я зашел в ванную, он принялся колотить в дверь. Казалось, Никита вот-вот выбьет ее, четырехлетний Годзилла. А Лида, по своему обыкновению, явно не собиралась ничего предпринимать с этим.

Я сделал шаг к двери и резко толкнул ее. По моим расчетам, он должен был получить удар косяком в лоб, но парень расчетливо встал сбоку. Я с ненавистью посмотрел на него. Тяжелые кулаки, пузо, косые глаза хитреца на богатырском лице, похожем на тыкву, стрижка горшком — настоящий Иванушка-дурачок из афанасьевских сказок.

— Отъебись, — сказал я ему и закрылся опять, включив воду на полную мощность. Я достал карту Шут, чуть измявшуюся в заднем кармане.

Если верить сайту AstroHelper.ru, эта карта олицетворяла выбор и восприимчивость.

Вам (мне) будет предложено воспользоваться каким-либо шансом или начать что-то новое. Шут принимает жизненные приключения. Вы — тоже. Вы открыты для новых предложений и идей и не боитесь неизвестности. Вы относитесь к жизни спокойно и с доверием. В плане личных отношений это может быть начало чего-то замечательного, простосердечность новой любви.

В случае, если карта Шут перевернута: вы недостаточно продумали те решения, которые собираетесь принять. Вы запутались и можете легко принять неверное решение.

Я попытался вспомнить, была ли перевернута моя карта, но тогда я почему-то даже не взглянул на нее, целиком поглощенный рассказами Лехи.

Шут означает удивление, — продолжал сайт AstroHelper.ru, — с которого, по Платону, начинается всякое познание. И тут он опять-таки может символизировать как ребяческое невнимание к важным вещам, так и глубокое осознание, что ничего в мире не стоит того, чтобы делать из этого проблему, — то есть подлинный жизненный опыт.

Я лег в ванну, когда она набралась почти до краев. Посмотрел бы я на автора этого жизнеутверждающего трактата, окажись он в моем положении. Я вступил в сплошную черную полосу, и теперь даже не ясно, выберусь ли из нее, — это уже не игрушки. Каждая клетка в теле была напряжена. От поганой петербургской воды, такой же поганой в «Европе-сити», что и на забытой богом Выборгской стороне, начинала зудеть кожа. Нигде меня не оставят в покое. Думаю, что и после смерти мне предстоит прыгать с одной сковороды на другую — уже хотя бы за то, что чуть не зашиб ребенка дверью. А ведь он всего лишь хотел спросить, в какой церкви меня крестили. Это же подлинный сатанизм.

* * *

Стоило мне завернуть себя в полотенце, раздался звонок от Михаила Енотова. Он как будто специально слегка подождал, чтобы не допустить ситуации, при которой я вел бы с ним разговор с членом наголо.

Голосом античного мудреца — должно быть, именно таким голосом Платон сообщал, что всякое познание начинается с удивления, — он сказал, что Женя сошел с ума. Сейчас его забрали из кафе, где он прятался под столом с вырванной из стены сигнализацией. И нужно, чтобы завтра кто-нибудь посидел с ним полдня, до тех пор, пока его не отправят в дурку.

Я сказал, что ничем помочь не могу — ведь я при смерти, кровь хлещет из всех щелей, а тут еще дети, которых ни на кого не оставишь, и, вполне возможно, Лида вот-вот отправится вслед за Женей. Я уж умолчал про снимок могилы, о котором Енотов мне сообщил сам. И без того хотелось снова заплакать от жалости к самому себе. Нет, сейчас мне было никак не до Жени.

Ближе к ночи написал и арабский шейх Снегирев. Он сообщал, что завтра приезжает на выступление в Петербург, и будет очень мило с моей стороны, если я найду время… Конечно, если у меня нет более важных дел, хотя, если честно, трудно сказать, что или кто может быть важнее, чем читающий свои рассказы вслух и при пиджаке арабский шейх Снегирев, лауреат Русского Букера.

Я долго раздумывал, что бы ему ответить, но в итоге не написал ничего. Теперь я просто сидел и злился на Снегирева за его умение жить.

Я с детства осознавал границы своих возможностей. Мне не требовалось прожить тридцать лет, чтобы понять: я никогда не сыграю за российскую сборную по футболу, не возглавлю национал-патриотическую или либертарианскую партию, не поеду гастрольным туром с программой «Аншлаг».

Но теперь-то я понял, что мне недоступны и куда более примитивные, общедоступные, но от того не менее ценные навыки. Я никогда не пойму, чего я хочу, не научусь устраивать быт, не научусь выбирать женщин, не научусь ни работать, ни отдыхать, ни вести социальные сети, ни заводить полезных знакомств. Я не способен жить и любить, и оставалось только в очередной раз беспомощно вопрошать, кто и зачем сотворил меня, такую бессмысленную махину, груду костей, которая держится на одних лишь печали и самомнении.

Я вышел из ванной с явным намерением подкинуть Никиту на потолок, а потом взобраться на Лиду, но к этому времени уже вся квартира была погружена в темноту и сон и звучало синхронное и умиротворяющее сопение. Пробираясь к постели, я случайно наступил на руку Диме, но не нарушил ничей покой. Опять завибрировал телефон, с утра не дававший покоя.

Это было письмо от Кирилла Рябова.

«Привет, старик. Вчера видел на Грибанале твоего двойника, я уже подошел к нему совсем близко, но по глазам понял, что не ты. Он еще был одет странновато для января — в осенний плащик, я подумал тогда: у тебя же отменный пуховик! Это было до того, как я выпил, так что не думай! Кстати, ты же в последнее время гоняешь по кладбищам, я хотел у себя на районе одно показать. Шуваловское. Оно дореволюционное, и вообще место отличное, живописное — тебе понравится».

Я сел в постели и посмотрел перед собой. Вот все и встало на полагающиеся места. Моя могила на Шуваловском кладбище, и завтра мне предстоит ее найти. Все сделалось очень простым от одной этой мысли. Ведь я так и думал, что не нужно было кидаться туда и сюда вслепую, рыскать по кладбищам, как наркоман за закладкой, а спокойно ждать знака, верного указания, и вот оно, указание, знак.

Конечно, здесь мог бы сразу же объявиться скептик. На эту роль хорошо подходила Лида, она врач, приземленная женщина. Но годится ли в скептики человек, которого не пускает в парадную призрак? А кроме того, ведь Лида не знала и не хотела знать ничего о моих делах.

Но если бы скептик все-таки был, он сказал бы что-нибудь вроде: «Ну и что здесь такого особенного? У Кирилла плохое зрение, он мог перепутать тебя даже с мулатом в белых перчатках с Невского, пытавшимся втюхать часы. Да ты и сам вчера проходил мимо Грибанала, это запросто мог быть и ты». А если это был я, то откуда же взялся плащ? У меня в жизни не было ни одного плаща, я терпеть не могу длинные полы. Да еще и плащ в январе! Кирилл абсолютно прав, указывая на это недоразумение. По-твоему, это обычное совпадение, скептик? «Да, совпадение», — ответил бы скептик, но голос его бы звучал неуверенно, даже жалко.

В районе пяти утра меня разбудил смертельно пьяный Максим. Он прочитал мне стихотворение, в котором были такие слова:

Что-то происходит в России

Над древней убитой землею.

Что-то вопиет

О бессмысленно праведной крови пролитой!

Терпеливо выслушав его до конца, хотя там было порядка двенадцати четверостиший о судьбах родины, я повесил трубку. Еще несколько бессонных минут я провел в зависти и к Максиму, беспечному, счастливому человеку, петербургскому поэту, застрявшему в 1914 году.

25

Мы договорились встретиться с Рябовым у метро «Озерки», рано утром, за полчаса до открытия кладбища. Был туман, и сыпал быстрый снег. Где-то он сек по лицам плетьми, а где-то клубился и завивался. В заднем кармане штанов у меня была чекушка джина «Гордонс». Это был вроде не самый последний джин, но от соприкосновения с моим задом он нагрелся слишком стремительно, загустел до состояния соплей, и в результате получилась омерзительнейшая продукция. Я выпил сам и предложил Кириллу. За то время, пока мы не виделись, он написал несколько безысходно мрачных рассказов, населенных его излюбленными героями — коллекторами с изощренно садистическими наклонностями, насильниками, отцами в алкогольном делириуме, увечащими детей, а лицо его еще больше округлилось, подобрело, смягчилось.

— Я не пил год, — сказал Кирилл, но моментально сделал глоток. — Нормально, вкусно.

Конечно, будет не слишком приятно, если откроется, что вместо помощи Михаилу Енотову с Женей я отправился выпивать на кладбище. Особенно если взять в расчет печальную предысторию, моя репутация подлеца уже утвердится на веки вечные. Но выбора не оставалось.

Мы долго плелись вдоль трассы, осыпаемые снегом, а потом ослепляемые солнцем, мимо громады новых стеклянных зданий — ТЦ, новостройки, бизнес-центры. Мы потели, смотрели на этот бетонный цветник и цедили маленькими глотками теплый джин «Гордонс».

Я впервые за долгое время выспался, в теле появилось какое-то подобие легкости, отступил жар, хотя в моче опять оказалась кровь, но теперь уж разницы не было, ждать оставалось совсем недолго.

Ждать чего, повторного визита к врачу или встречи с могилой? И, кстати, ты решил, что будешь делать, когда встретишь ее? Станешь выкапывать? А если да, будешь делать это при свете дня или дождешься ночи? Ты думал, как пронести лопату на кладбище? Сколько времени займут эти раскопки? Чем вскрывать гроб? Может, стоит переменить одежду, чтоб не выпачкаться? Просить ли Кирилла Рябова тебе подсобить?

Меня охватила та смесь растерянности и раздражения, которая всякий раз возникала при столкновении с любым бытовым вопросом. Моя вечная бытовая неприспособленность проявилась бы и в деле эксгумации собственного тела. Почему-то я уже был уверен, что этой процедуры не избежать.

Кирилл тем временем говорил, что раньше тут, в Озерках, был настоящий рай — тихие дачные места у озер, дом поэта Блока. Чтобы отвлечься от своих мыслей, я попытался представить здесь, в Озерках, черноволосого тощего Блока в сюртуке, стоящего у окна усадьбы. Но вместо того я представил поэта Блока в новостройке на другой стороне: рваные носки сушатся на батарее, всклокоченная голова, растянутая футболка, тут же его приятель и одновременно соперник Белый, с лицом стереотипного петербургского алкаша, опустившегося учителя музыки. Они пьют теплую водку и закусывают твердыми, как галька на морском берегу, сухарями.

Позже я даже решил найти фрагменты его дневников об Озерках, и мне попалась одна запись: «Пью в Озерках. День мучительный и жаркий, напиваюсь».

Кирилл тем временем уже вовсю делился краеведческими познаниями, коих у него, должно быть, в избытке. Напомню для невнимательного читателя, что Кирилл Рябов почти не покидал район Озерки. Это не мешало ему уверенно утверждать, что Шуваловское — одно из живописнейших кладбищ в Петербурге, а следовательно, и в мире. Но в тот момент, вспотевший и запыхавшийся, изможденный волнением, я был не в состоянии вполне оценить его вид.

Кирилл поделился следующей справочной информацией: Шуваловское кладбище основано в XVIII веке, но здесь преобладают послевоенные захоронения. Мертвецов-селебрити почти нет. Разве что могила жены отчима брата троюродной сестры внучатого племянника великого русского поэта А. С. Пушкина. А еще здесь нашел упокоение, как это принято говорить, прах писателя Андрея Битова. «И, возможно, мой, еще и мой прах», — мысленно прибавил к этому я, взглядом выискивая среди массы тонких березок и свое искривленное дерево.

Мертвецы здесь лежат слишком тесно друг к другу, между рядами почти невозможно протиснуться — только кое-где и кое-как.

Склон оказался крутым, вокруг было мокро и скользко, и всюду поблескивали острия оград, которые только и ждали, как мы оступимся. Чтобы не оставить на одном из таких штырей глазное яблоко, приходилось крепко хватать оградки, но оградки здесь хрупкие и коварные, так и норовящие выскользнуть из-под руки. Низкие, ржавые, точь-в-точь такие же, как на моем снимке.

Когда мы с трудом, с потерями (порвался рукав у Кирилла, я чуть не упал и выпачкал обе руки), но все-таки соскользнули чуть-чуть пониже, с холма показалось озеро.

Я все же остановился на пару секунд, чтобы полюбоваться этим великолепным умиротворяющим русским видом: большой, похожий на мутное зеркало водоем, проглядывающий сквозь позеленевшие кресты и ветви деревьев, кривые, как стариковские руки.

Все надгробия были повернуты к озеру задом, как, должно быть, и мертвецы. Никого из родственников не посетила мысль положить покойника так, чтобы он мог любоваться лесопарком и озером, а может, и посетила кого-нибудь, но пришлось подчиниться уставу Шуваловского кладбища, не допускающему подобной сентиментальщины.

На надгробиях были написаны таинственные, нелепые, неведомые имена. Крез Рудалев, Авраамий Опенман, Зефира Евгеньевна (без фамилии). Если бы меня привели на Шуваловское ребенком и я судил бы о мире мертвых только лишь по нему, то уверился, что покойники — особенная национальность. И какое же счастье, что я и моя семья не принадлежим к ней.

Где-то внизу, под склоном, раздались пьяные возгласы. Я снова вспомнил двоих товарищей — Блока и Белого, а следом и третьего — Сологуба. Он говорил, что один человек на миллион все-таки не умирает. Ему за особые достижения даруется вечная жизнь. И именно он, Сологуб, не умрет. Велик уж очень.

Но наш мир выстроен на равновесии, и если кто-то в силу неведомой нам причины не умирает, то кто-то другой должен умереть дважды, за себя и за него. Иначе мы моментально провалимся в тот самый всеобщий кровавый хаос, обещаемый нам с древнейших времен.

За секунду до того, как мне предстояло застыть от ужаса и удивления, до того, как челюсть отвисла, выкатились глаза и все другие части лица и тела немного вышли из берегов, а из руки выпала и заскользила по склону чекушка джина, мое внимание привлекло надгробие с орнаментом в форме крупных белых зубов. Два ряда, чуть изогнувшиеся в улыбке. «У холмов есть глаза, у могилок — зубки», — успел подумать я, успел даже ощутить мимолетную радость от собственного остроумия. Но тут я перевел взгляд чуть правей, и внутренний жар пробудился с новой силой, огромная печь разгорелась у меня в животе, холодный сетчатый пот выступил на лице, скрутило в узел кишки, перед глазами все поплыло, и я схватился за штырь ограды, чтобы не загреметь. В двух шагах от меня росло искривленное у самых корней, орущее о своем уродстве дерево.

Черный обелиск был тут же, а то странное пустое пространство, создававшее ощущение окраины бытия, открывалось сразу же за обрывом, по которому мы и скользили вниз, к озеру. Но там, где по всем признакам следовало стоять временному надгробию с моими именем и фамилией, была только яма с комьями затвердевшей рыжей земли вокруг.

Я заглянул в яму, но не увидел ничего, кроме снега и еловых ветвей. Огляделся в поисках надгробного камня или других следов, но напрасно. Я спрыгнул внутрь и стал разгребать снег, сам не зная, на что надеясь. Если бы я проживал не свою жизнь, а был персонажем триллера, мистического или только притворяющегося мистическим для создания дополнительного напряжения, то наверняка нашел бы на дне какой-нибудь артефакт наподобие карты Таро Шут из микроскопической колоды Лиды. Или, напротив, Шута из старинной дореволюционной колоды. Но в яме ничего не было, только грязь, щепки, пустой пластиковый стаканчик.

И Кириллу приличествовало бы тогда возопить что-нибудь вроде: «О боже мой! Зачем ты полез в могилу? Что вообще происходит вокруг?» Но Кирилл наблюдал за моими действиями с доброжелательным равнодушием — и без того сонный, от употребленного джина он готов был уснуть на ходу. Но все-таки груз социального давления, под которым склонял голову даже мелкий бандит Никита, вынудил Кирилла встать над ямой с протянутой мне рукой.

— Чего искал? — решил уточнить Кирилл для поддержания разговора.

— Показалось, что телефон выпал, — сказал я. — Но он не выпадал.

Вслед за бутылкой джина мы спустились вниз, к пляжу. У самой песчаной косы стоял последний или же первый, как посмотреть, ряд могил. Оградка одной из них была отворена, и пожилая женщина, выпятив огромный, как два крыла, распростертый зад, выпалывала сорняки на могиле мертвого родственника. Рядом ее живые родственники купали в маринаде шашлык, поливали угли вонючей жидкостью для розжига, и полуголый мужчина с полотенцем в руках шел к ним от озера.

Наблюдая эту русскую пастораль, я задумался, есть ли на кладбищах такое понятие, как «первая линия к воде»? И как это влияет на цену? Для живых первая линия очень удобна, но губительна для мертвеца. Мертвец, не исключено, уже давно смыт в это мутное озеро, запрещенное для купания Росприроднадзором.

Мы тоже сели у берега, и я заметил, что в илистой мутной воде плавало что-то овальное, белое, похожее на блюдо для рыбы. В нагрудном кармане задвигался телефон — звонил арабский шейх Снегирев, которому я до сих пор не успел ответить.

* * *

Хотя ситуация оставалась запутанной, мне стало гораздо легче от явного подтверждения: я не сошел с ума. И дело не в проклятии Фив, а в чем-то куда более приземленном и скучном. Мой поклонник затеял какой-то эксперимент, он пытался устроить так, чтобы я утратил границы реальности, потерял контроль над собой; и уже можно было с уверенностью сказать, что попытка его провалилась. Скорее всего (и тут легонько кольнуло в сердце), никаким он поклонником не был, а был мошенником, который для чего-то придумал эту легенду с фанатством. А для чего именно — предстояло узнать уже в ближайшее время. Самому мне было его не найти и оставалось ждать нового хода, а может, и нового появления этого психопата.

До выступления Снегирева было еще часа четыре. Сперва я подумал набрать Енотова, предложить помощь с Женей. Но идея была откровенно глупой. Ведь я только достиг хрупкого психического равновесия, и совершенно не стоило прямо сейчас проверять его на прочность. Как знать, какая мысль овладеет мной после бредовых бесед с Женей, для которых следовало бы ввести термин, придуманный моим другом Сашей Гельвихом, уже второй раз появляющимся за кадром. Так вот, термин этот звучал так: шизо-джитсу. Ты сидишь с впавшим в психоз человеком и пытаешься приводить разумные доводы, но все они оборачиваются против тебя, возвращаются тебе в изуродованном и обессмысленном виде. И чем настойчивей ты пытаешься рационализировать разговор, тем в менее выгодной позиции оказываешься. И в результате нескольких раундов шизо-джитсу я всерьез рисковал оказаться обеими лопатками на ковре. Мне оставалось бы только молить судью остановить бой, делая ему соответствующие знаки. Но только никаких судей в шизо-джитсу не предполагалось.

Следом мне пришла идея поехать домой и обо всем рассказать Лиде, но и она была отметена. Если я не говорил о поклоннике и о снимке могилы прежде, то с чего бы мне говорить сейчас? Лучше уж дождаться финала истории, чтобы рассказать ее целиком. Я написал Лиде про некую срочную работу для банковского журнала и, не успев нажать кнопку «отправить», испытал приступ привычного, если не употребить эпитет «рутинный», отвращения к себе. «Отвращение к себе привычно, как дыхание», — это про меня написал Мишель Уэльбек. Но тут до меня дошло, что я могу легко превратить эту ложь в правду. И я набрал номер своего наставника по банковскому журналу, называвшего меня зайчиком и которого все, в свою очередь, называли Отелло. Я предложил сделать интервью с букеровским лауреатом Снегиревым. Редактору это имя явно ничего не говорило, но он все-таки согласился, так что здесь все было в порядке. Тем более что, если верить словам Жени, линейность времени — это иллюзия, какая разница, что произошло после чего: мое сообщение Лиде или разговор с редактором.

26

Арабский шейх Снегирев выступал не один, а в компании писателя Александра Цыпкина. Оказалось, что они выступают в театре «На Литейном», который еще за пятнадцать минут до начала был до отказа забит. Я с трудом протиснулся на свое место, которое, к моему неудовольствию, оказалось с краю и не в первых рядах. По-видимому, места в центре и ближе к сцене были не для второсортных друзей. В этом неудовольствии, конечно, была доля лицемерия, которая едва ли укрылась от внимательного читателя. Достаточно вспомнить тот эпизод с крымскими лилипутами, к которому я обращался по ходу повествования несколько раз. В первые ряды я не рвусь, а сидеть с краю довольно удобно — можно в случае чего легко улизнуть, и все же было немного обидно, что мне досталось такое место.

Под потолком горела гигантская люстра, и казалось, что от нее исходит тяжелый печной жар. Тяжелый жар исходил и изнутри, и снова начался кожный зуд, теперь уже не только в руках, но по всему телу. Я как будто лежал в ванне зловонной петербургской воды. Терпеть это было нельзя, и я, превозмогая стыд, стал потихоньку почесываться. Этот маневр заметила моя соседка, женщина в красном чешуйчатом платье. Она поглядывала на меня с брезгливостью, похоже, редко сходившей с ее лица. Вообще, зал главным образом заполняли молодые женщины, которых нельзя было отнести к типу библиотечных дам или филологических дев с подушкообразными лицами и волосами, сплетенными в гнездо крупной птицы. Это были женщины для победителей, к классу которых писатели никак не могут принадлежать.

И все-таки это был литературный вечер, и значит, эти многие сотни женщин на время покинули круглосуточные солярии, чтобы услышать, как двое немолодых мужчин читают свои рассказы. И главным образом они пришли послушать не лауреата Букера Снегирева, шедшего как приправа, а Александра Цыпкина.

Я читал его избранные рассказы, и они не вызвали ничего, кроме недоумения. Ведь это были не рассказы, а анекдоты, причем в точности те же самые, что рассказывал нам на уроках в школе учитель труда. И непонятно, зачем Цыпкину понадобилось рядить их в тяжелую позолоту литературы.

Но за последние пару лет Цыпкин получил несколько премий, его рассказы экранизировали, со сцен их читали российские актеры первой величины — Хабенский, Козловский и Дапкунайте. Хороший артист и инструкцию к микроволновке способен прочесть, как монолог Шекспира, но факт оставался фактом — Цыпкин стал одним из популярнейших писателей наших дней. И теперь я наблюдал за замершим в трепетном ожидании залом и за шейхом Снегиревым, вышедшим на разогрев.

Снегирев читал рассказ с названием «Яйца», и я таращился на его лысую голову, иллюстрировавшую название. В свете софитов я снова заметил странную особенность его головы — в ней не отражались, а только гасли, как в черном зеркале, все блики и отражения.

Потом появился Цыпкин в пиджаке и кашемировой водолазке, похожий на предводителя крупной гусиной стаи. Он быстро разгорячился от чтения собственных баек и снял пиджак, успев поиграть грудными мышцами. Сколько упорно, столь и безуспешно он пытался втянуть живот, и я снова и снова думал о том, почему он выбрал себе истрепанную личину писателя. Ведь естественной его личиной и средой обитания был стык трех жанров: стриптиза, маркетинга и стендап-комедии.

Зал неистово хохотал, когда следовали панчлайны, и растекался в сладковатую теплую жижу, когда звучали куски, рассчитанные на умиление. В ту минуту феномен Цыпкина казался мне куда лучшим доказательством жестокой бессмысленности бытия, чем любой геноцид и стихийное бедствие. Цыпкин и дальше будет торжествовать. Я уже не удивлюсь, если моя любимая актриса Пенелопа Крус со сцены Альберт-холла будет читать его новеллы, почерпнутые из сборника «1000 и один анекдот про Петьку и Василия Ивановича». Не удивлюсь, если все тот же писатель Уэльбек признает, что после миниатюры Александра Цыпкина «Минетик» его романы «Возможность острова» и «Карта и территория» выглядят жалкими потугами на письмо, достойными разве что абитуриента Литературного института, но уже никак не его выпускника. Не удивлюсь, если братья Итан и Джоэл Коэны возьмутся за экранизацию его рассказа про мальчика, который просит у мамы разрешения пописать в море, и получат за него больше наград, чем за экранизацию романа о боге, дьяволе и судьбе «Старикам тут не место». Логики нет и морали нет, думал я, косясь на восковое желтое ухо соседки сбоку.

Я смотрел и смотрел на этого радостного гуся, поджариваемого светом софитов, из своего темного закута, тяжело больной, возможно, умирающий, красивый, талантливый, но никем не понятый, одолеваемый призраками и (подсказывал мне подлый голос) теперь еще обвешанный чужими детьми и женщиной, к которой я, пора бы уже признать, испытывал в лучшем случае осторожную симпатию. А полный зал лихорадило от любви.

* * *

После концерта я хотел приблизиться к Снегиреву, но это оказалось по-настоящему трудным делом. Он был погребен под женщинами на каблуках — одни облепляли его, другие снимали, потом происходила перестановка, и все повторялось опять. Стоило мне подойти, как дама, очень похожая на соседку из ЖК «Европа-сити», отчитывавшую меня за «чудовищный и позорный» коврик, сунула мне телефон для съемки.

Я заметил, что это был последний айфон. Она сунула сто тысяч рублей мне в руку. Самым правильным шагом был побег — просто удрать с телефоном в руках через аварийный выход. Единственный способ прервать череду унижений длиной в жизнь. Но я стоял и ждал неизвестно чего, и не убегал, и не фотографировал.

— Кстати, вот тоже хороший писатель, — сказал Снегирев, высвободив длинную свою руку, чтоб похлопать меня по плечу. Но женщины на меня не взглянули. Я сделал несколько снимков и вернул телефон.

— Лампочки ты не купил, — успел констатировать Снегирев перед тем, как его увлекли в гримерку.

27

Нева почти освободилась от льда, но не торопилась никуда течь, не принималась биться в своем гранитном вольере, как это бывало в ветреную погоду, и даже морщины ряби не искажали ее черты. Нева лежала пластом, безмолвная, черная.

На набережной стали преобладать следующие цвета: серый, а также коричневый. На мне были коричневые ботинки и темно-серая парка, так что когда я присел на ступеньки причала, показалось, что границы между мной и набережной до некоторой степени размыты.

Я продолжал развивать доставлявшие мне мазохистскую радость мысли о несправедливости этого мира. В частности, мира литературы, который, как и весь остальной органический мир, да и неорганический тоже, действует в соответствии с чьей-то злой и абсурдной волей.

Только теперь я, не сразу заметив это, помогал себе активной жестикуляцией и ключевые тезисы своего монолога произносил, или даже выкрикивал, вслух. По счастью, оценить это зрелище было почти некому. Набережная была безлюдной, и за полчаса по ней прошел только один человек — мужчина с идеальной щетиной, в распахнутом бордовом пальто.

Он остановился напротив и, не пытаясь сделать это украдкой, сфотографировал меня на телефон и записал несколько слов. При этих действиях с его лица не сходила отстраненная и торжествующая ухмылка. Только когда он оказался уже достаточно далеко, пришло осознание, что это был звезда современной литературы Цыпкин.

Я встал с корточек и неторопливо пошел за ним. Задул ветер с Невы, но мне было слишком жарко, и я даже расстегнул куртку, а потом стянул шапку и сунул ее в карман. Я сразу почувствовал, как ветер принялся жадно щупать ребра и теребить уши, но духота и не думала отступать.

Голова была на редкость пустой: ни чувств, ни мыслей — меня занимал один только жар, мне было очень жарко, я запекался заживо в собственном поту, и хотелось сбросить с себя парку, свитер и даже подштанники.

Из-за того, что ветер дул мне не в лицо, а в спину, я почувствовал запах скисшего грибного супа поздно: когда уже поравнялся с его источником и оставил этот источник чуть позади. Мой самый главный и единственный в мире фанат стоял у причала в том же плаще, в домашних штанах-шароварах, при неизменных своих усах.

— Самые приятные встречи — случайные, — заметил поклонник (мы уже выяснили, что, вероятней всего, он никаким поклонником не был, но к чему к концу книги придумывать привычным героям новые прозвища и имена), сделав даже попытку раскрыть для объятий руки, но я эту попытку пресек.

Пару секунд мы простояли в молчании, и я все-таки задал вопрос, попытавшись вложить в него столько неприязни и злобы, сколько подобный вопрос в принципе мог вместить.

— Как твой дебютный фильм? — спросил я.

— Хорошо, даже отлично, — проговорил поклонник, по-собачьи чуть наклонив голову. — Только им не понравился первый вариант сценария.

— Который…

— Который основан на твоем рассказе. Мой мастер пришел прямо в бешенство от него. Ему показалось, что сюжет слишком вторичный и при этом, как он сказал, «пошлый и приторный». А в отношении твоего стиля он использовал слишком резкое, на мой вкус, определение.

— Я не очень хочу…

— «Лоботомированный Платонов». Это его слова. То есть линию про сына, мать и отчима он отверг, но линия про ангела и барыгу ему понравилась. Он предложил ее развить, поначалу я не хотел, но результат оказался отличный — ну, как мне кажется. В общем, съемки уже через пару дней. Могу указать тебя автором идеи, если хочешь, хотя…

Я посмотрел с тоской на Цыпкина, который уже почти пропал из виду. Если я не хотел его упустить, следовало пуститься в бег, и, в общем, меня ничто от этого не удерживало, кроме ужасающей физической формы. Мне бы, конечно, стоило допросить этого типа про страницу на «Википедии» и ту фотографию, но прямо сейчас на это недоставало сил. Поклонник взял меня беззащитным, растерянным, мне было тяжело даже просто стоять рядом с ним. От запаха прокисшего грибного супа опять мутило.

Внезапно поклонник взял меня за рукав. Не взял, а даже схватил, он повел себя грубо, и я стряхнул его руку и сделал шаг назад. Поклонник остался там, где стоял, смотря на меня с той же нежностью, очень бледный, зеленоватый, растрепанный. Цыпкин исчез за углом.

— Спешить пока некуда, — сказал поклонник.

Он сделал странное движение тазом и вытащил из рукава молоток. Выражение его лица не переменилось. А меня сковала та же беспомощность, что и в ту встречу у сфинксов с разбитыми физиономиями. Физиономиями, которыми они смотрелись друг в друга, как в зеркала. Впрочем, тот, что стоял слева, как будто косил чуть-чуть. Он глядел на башенные краны Адмиралтейских верфей, напоминавшие лапки перевернутых на спину насекомых. На Успенскую церковь, за которой стоят заводские трубы. И с того ракурса могло показаться, что ядовитый дым, съедающий небосвод, вырывается не из труб, а это концентрированная духовность клубится из куполов, медленно растворяясь над Западным скоростным диаметром.

Возникло соображение, что деревянный молоток у поклонника в руке очень изящный и, скорее всего, старинный. Где он его достал? Наверное, на Удельном рынке.

Поклонник вертел молоток, не делая попыток приблизиться. Темно-желтый свет фонаря играл на бойке. Молоток, ко всему прочему, был двухсторонний, как секира.

— Ты знаешь, куда идет этот парень в пальто?

— Между прочим, это знаменитый писатель Цыпкин, его знают все.

— Я тоже знаю. Это я так, фигурально выразился, — взмахнув рукой, поклонник начертил молотком очень изящную фигуру, наподобие силуэта балерины. — Короче, ты будешь в шоке, когда узнаешь, что…

Он сделал картинную паузу, изобразив на лице что-то очень похожее на мину персонажа картины «Крик» Эдварда Мунка. И цвет его лица, и мрачные цвета на горизонте вполне соответствовали цветовой гамме этой без преувеличения великой, заслуженно столь знаменитой картины.

— Точнее, не что, а куда. Куда направляется твой любимый писатель Цыпкин.

Меня не очень-то занимало, куда направлялся писатель Цыпкин. И я снова подумал о том, что если, помимо воли, все равно стою здесь, на ледяной набережной, разгоряченный и потный, в компании своего лжепоклонника, то скорее должен узнать у него о снимке могилы и статье в «Википедии», но никак не о том, какие планы на вечер, точнее, остаток вечера были у писателя Цыпкина.

Но мой поклонник уже начал рассказывать, что писатель Цыпкин буквально на днях подписал договор о покупке квартиры в доме 11а по улице Маяковского. А кто жил в этом доме? Выдержав короткую паузу, дав мне возможность сообразить, которой я даже не попытался воспользоваться, мой поклонник торжественно возвестил, что в этом доме прожил почти всю жизнь мой любимый писатель Даниил Хармс. А Цыпкин купил его квартиру.

Возникал справедливый вопрос: зачем? (Не у меня, но у поклонника.) Ведь писатель Цыпкин едва ли способен воспроизвести хотя бы одну строчку из стихотворения «Постоянство веселья и грязи», что говорить о менее известных стихотворениях Хармса. Скорее всего, пролистав когда-то в юности его «Случаи», и, наверное, даже не хармсовские, а написанные по его мотивам все эти Гоголи, споткнувшиеся о Толстого, он решил, что Хармс неплохой юморист, хотя до подлинных мастеров, вроде Яна Арлазорова или Виктора Коклюшкина, недотягивает. Так зачем он купил квартиру, одну из комнат в которой занимал Хармс?

Потому что мог, вот зачем. И уже успел развесить повсюду вульгарнейшие ковры, оплаченные фанатами его, цыпкинской, прозы. И вот он плюет в потолок, в который плевал Хармс, и смотрит на мир из окна, из которого Хармс наблюдал вываливающихся старух, голых старух и старух в сорочках, и дворника, и детей, умирающих от столбняка на асфальте.

Говоря все это, фанат скакал по ступенькам вниз и вверх, как водяной паучок, размахивая своим молотком, а я все хотел спросить, какое мне до этого дело.

Нельзя было сказать, что слова поклонника совсем не задели меня за живое. Все-таки Цыпкин вселился туда не по праву. Ему бы жить где-нибудь на морском берегу, облюбованном отечественными туристами. Там жизнь регулярно подбрасывала бы ему идеи новелл наподобие той, где мальчику не позволяют пописать в воду. Почему его так тянет опорочить священное, какой же все-таки редкий урод, но дальше-то что?

Я заметил, что на причале были разбросаны доски и сено, куски белой материи, свечные огарки, а в углу лежал ком брезента, похожий на парашют.

— И я предлагаю тебе вот что, — сказал поклонник, перестав на какое-то время дергаться. — Ты подождешь здесь пятнадцать минут, возьмешь молоток и зайдешь к нему в гости.

— Там же, наверное, коммуналка, — зачем-то сказал я.

— Ее давно расселили, — сказал поклонник. Запахнув пальто, он шагнул к воде и внимательно поглядел, как будто на глубине был начертан текст подсказки. — Лестница номер пять, третий этаж справа, ключ домофона В2010В. Позвонишь в дверь и скажешь ему: это я. Не удивляйся, через сорок минут у него назначена встреча. Вроде как для интервью, но тебе ли не знать, какие именно интервью назначаются на одиннадцать вечера. Сразу, как только Цыпкин откроет дверь, ударишь его вот сюда (он показал область между бровей, которая из-за того, что брови у него срослись в одну бровь, была условной), когда он упадет, ударишь его еще разок, куда-нибудь на уровне глаз, необязательно очень сильно, вот так, ну а дальше я все возьму в свои руки.

Присмотревшись к фанату внимательнее, я вспомнил слова Рябова о двойнике с другими глазами. В зрачках у поклонника шевельнулось и скрылось что-то кошмарное, и теперь они сделались черными, неподвижными, как глаза Марселя, но в остальном он был похож на меня, только выглядел чуть более творческим и нездоровым.

Наверное, если бы лет на шесть раньше я поддался зову и переехал в Санкт-Петербург, то скорее всего выглядел именно так — полностью поседевшим, с зеленоватым цветом лица и черными глубокими синяками от водки и недостатка света, и вдобавок плохой экологии, с педофильскими идиотическими усами, в советском плаще и шароварах, в общем, одетым по самой передовой петербургской моде.

Из груди вырвался тяжкий вздох. Час от часу не легче. В кризисные моменты жизни любой человек, в зависимости от крепости нервов и темперамента, впадает в тупое бездействие либо разводит бурную деятельность, но в любом случае пребывает в моменте, живет. А я стоял и раздумывал о литературе. Я думал, получится ли использовать случившееся в романе, сценарии, рассказе или хотя бы верлибре. Выводы были неутешительными. Сложно было представить более пошлый ход, чем появление в романе о Петербурге (а равно сценарии, рассказе или верлибре) собственного двойника. А то, что этот текст основан на реальных событиях, не могло служить оправданием или даже служило бы отягчающим фактором — жизнь подкидывает тебе сюжеты, но ты не в состоянии предать их хоть сколько-нибудь достойной обработке. Это ли не настоящее проклятье древних сфинксов — быть прирожденным писателем, неспособным ничего сочинить.

Как в тумане, я сделал шаг к своему двойнику/поклоннику. Он протянул молоток, предусмотрительно повернув его ручкой ко мне, а я со всей силы толкнул поклонника в грудь — так, что он отлетел метра на три и ринулся головой в воду.

Я и не думал, что в моем теле, которое ходуном ходит даже от легкого раздражения, мог подняться такой первобытный и всеохватный гнев. Гнев, который следовало бы описать гекзаметром. Если поклонник остался бы на ногах, то я вырвал бы молоток вместе с рукой, раскроил бы ему череп так, что мозги бы брызнули во все стороны, поломал бы каждую кость, от большой берцовой до стремечка. Захотелось броситься в воду и добивать его, бить его головой о гранитные плиты, пока бы вся голова не ушла в гранит. Или стереть ее об этот гранит, как об терку.

Испуганное лицо поклонника вынырнуло из воды, он принялся колотить по поверхности руками-веслами. Он не кричал, а только хрипел, да и этот хрип из-за поднятых им же волн был едва слышен. Я подошел к самому краю, как будто и правда задумав прыгнуть к нему, чтобы добить, и в этот момент услышал знакомый голос.

«Просто не дай ему уцепиться за борт. Лучше как следует дай по башке. Но только издалека, а то еще схватится. Вон там валяется молоток».

Я огляделся по сторонам, но не сдвинулся с места. Поклонник продолжал отчаянно лупить по воде, захлебываясь, но храня молчание. Гнев прошел так же мгновенно, как и возник. А вместе с ним ушел жар, как будто жар, давно нараставший во мне и достигший критической массы, мутировал в гнев и со вспышкой агрессии, с этим тычком в грудь вырвался вон из тела.

«Сейчас ты стоишь перед выбором: либо он, либо ты, — продолжал Петербург очень размеренно. — Удивляться нечему. В жизни такое случается сплошь и рядом. На первый взгляд, делить вам особо нечего. Тем более здесь, в Петербурге, в котором и так живет очень мало людей. Ты ведь уже заметил, как много пустых пространств на этих бесконечно длинных проспектах, сколько домов, в которых хорошо если горит окно или два. Но и за теми немногими освещенными окнами протекает очень условная жизнь. Большинство обитателей этих квартир не в состоянии приклеить на место кусок обоев, отклеившийся полвека назад, стряхнуть пыль и с самого себя, что говорить о других поверхностях.

Кто-то даже может подумать, что всех этих людей, которые стоят с сигаретой возле окна или сидят на подоконниках в романтических позах, которые заталкивают свои картины в переполненные вагоны метро в час пик, этих людей в цилиндрах и попрошаек, исполняющих песни Виктора Цоя, — распечатывают на 3D-принтере, чтобы создать какую-то видимость жизни в городе. Подобно тому, как в Пхеньяне по туристическому маршруту расставляют продуктовые магазины, наполненные едой, и довольных своею судьбой корейцев.

Кажется — чего легче, разойтись в этом заброшенном городе двум людям, которых на первый взгляд и не связывает ничего. Но нет, тут действует все та же простая животная логика — либо ты, либо тебя.

О последствиях даже задумываться не стоит. Последствия будут самые мягкие. Просто в ответ на вопрос, зачем ты его убил, скажешь, что убить тебя вынудил город Санкт-Петербург. И вообще, убил ты не человека, а то ли своего темного двойника, то ли ожившую карту Таро, а может, и самого черта, ведь, как известно, одно из альтернативных названий Петербурга — Чертоград. И, наверное, оно дано не случайно, и эти создания попадаются здесь не реже обычных людей, есть основания полагать, что их число эквивалентно. Можно принять и самое логичное объяснение — что это действительно твой поклонник, немножко придурковатый и эксцентричный, со сбитыми, как иногда говорят, моральными ориентирами. Просто он любит докапываться до сути вещей и из-за этого осведомлен о твоей жизни чуть больше других, а в общем и целом этот парень желает тебе только добра. Но ведь эту версию ты отвергнешь сам как нежизнеспособную».

Но пока я слушал эти напутствия в голове, необходимость в усилиях уже отпала — мой поклонник плавал в воде, как кувшинка, с желтым распухшим лицом, с кровоподтеком возле виска и нашлепкой усов, теперь напоминающих пиявку. Его глаза, ставшие вдруг из черных бело-молочными, были устремлены к небу.

И что мне теперь делать, осторожно спросил я, но голос уже молчал, и было понятно, что он не планировал продолжать беседу.

Постояв немного возле причала, я сумел совладать со все возраставшим желанием просто взять и уйти, оставив эту кувшинку на попечение Невы. Но труп не желал уплывать, он болтался возле причала, как в проруби, привязанный невидимой цепью к плитам. Я стал замерзать, мороз так стремительно проникал под кожу, как будто от кожи остался один намек. Я снова был, как Валерин младенец, явившийся в мир раньше срока, но только без спасительной барокамеры, без надзора, отданный воле случая.

Мне было не справиться в одиночку, и я решил позвонить тому, кто выручал меня всегда и везде, моему проводнику, моему петербургскому ангелу-хранителю и покровителю, за исключением одного досадного эпизода, который следовало поскорее забыть. Я позвонил Максиму.

28

Вообще-то, нет никакой уверенности, что позвонил ему именно я, а не наоборот. А может, и никакого звонка не было, и Максим просто явился, уловив мой беззвучный призыв о помощи. Должно быть, он носился где-то поблизости, по своему обыкновению осыпая стихами окрестности и попутно ища вдохновения для новых стихов.

Так или иначе, через какое-то время возле причала остановился микроавтобус, весь изрисованный насекомыми, в диапазоне от мелких клещей до жука-слона или, к примеру, гигантского роющего таракана. Из автобуса вышли Максим и водитель, долговязый парень в красной шапочке, как у ватиканского кардинала. У него была добрая умиротворяющая внешность сотрудника позднесоветского НИИ.

Максим с водителем составляли довольно комичную пару, и комизм был даже не в том, что один был невысокий и плотный, а второй тощий и длинный, а в том, что водитель двигался, как оживший циркуль, а Максим, из-за того что тащил на себе пуховое одеяло без наволочки, напоминал коротконогое облачко.

Водитель сразу же объявил, что пережил операцию на спине, так что возиться с покойником нам придется самостоятельно. Мы без труда выволокли приставшее к берегу тело поклонника. Максим глядел с подозрением на мертвеца. «Он точно мертвый?» Я кивнул, но Максим все же прощупал пульс. А после него пульс прощупал еще и водитель — только не на руке, а на шее.

Окончательно удостоверившись в наступлении смерти, мы завернули труп в одеяло и затолкали в заднюю дверь. Покойник казался неправдоподобно легким.

Помню, что мы долго не могли тронуться. Максим причитал, что у нас нет гашеной извести, водитель же утверждал, что никакая известь нам не нужна: петербургская почва способствует быстрому разложению. Уже через месяц труп превратится в скелет, и от дореволюционных покойников его будет не отличить. Причем (интересный факт!) это свойство распространяется только на человеческую плоть и одежду, а вот драгоценности, как правило, в худшем случае только темнеют. Но обычно выглядят в точности так, как перед закапыванием, если даже прошло два столетия.

Я говорил, что нам следует ехать к Шуваловскому, но Максим и водитель отказывались: мы не знаем, что там за яма и разрыта ли она до сих пор. Кроме того, Шуваловское кладбище небольшое, через него проходит много людей, особенно в теплое время года. А вот на Смоленском православном есть уголки, в которые годами не ступает нога человека.

На водителе была рубашка с коротким рукавом, и я заметил, что его руки, как и корпус машины, сплошь покрывали изображения самых разнообразных насекомых, которые бесшумной толпой ползли от фаланг пальцев к горлу.

Ни Максим, ни его водитель и не думали интересоваться происхождением покойника. Мы ехали в тишине, прерываемой только моими почесываниями и щелчками клавиатуры на телефоне Максима. Он вбивал свое имя в поисковики.

Должно быть, в этом и был секрет успешного петербуржца — не задавать лишних вопросов, не особо оглядываться по сторонам, а просто делать свою работу. И неважно, что это была за работа — высокооплачиваемая или бесплатная, творческая или тупая и монотонная. Или, в случае многих жителей Петербурга, работой следовало считать бесцельное блуждание от кровати к окну и обратно, выматывавшее не меньше двенадцатичасовой смены.

А если начать задавать вопросы о происхождении трупа, за ними неизбежно последовали бы вопросы о картах Таро, о снимках могил еще живых людей, о двойниках и проклятии древних сфинксов.

Если будешь много расспрашивать, шататься без цели среди могил, щупать то, что плохо лежит или стоит, и уж тем более щупать то, что запрятано глубоко и стоит высоко, как фиванские сфинксы, то очень быстро обнаружишь себя у метро, с продуктовым пакетом на голове, с кипящей и пузырящейся пеной на подбородке. Ты будешь выкрикивать нечленораздельные оскорбления, хватать незнакомцев за руки и с регулярностью получать за это в и без того пожеванную судьбой одутловатую рожу. Таков удел интересующихся людей.

* * *

Мы припарковались возле дыры в заборе, утопавшем в снегу. Пришлось на какое-то время размотать одеяло, чтобы протолкнуть покойника через прутья. Ноги промокли насквозь уже с первым шагом. Кладбище встретило нас глубокой лужей, полной старых венков.

Маленькая луна потерялась за редкими мелкими облаками, стало почти беспросветно темно, а водитель не позволил включить даже фонарик на телефоне. Это было только начало пути, но уже казалось, что мы с Максимом тащим покойника, проваливаясь в черном снегу, даже не часы, а долгие годы. Покойник стремительно набирал вес.

Ноги то утопали почти до пояса, то взбирались на твердый холм, то спотыкались, и я не имел ни малейшего представления о том, что впереди, и что надо мной, и что под ногами, и было ли хоть где-то хоть что-нибудь. Та самая темная материя, о которой твердил Леха Никонов, со всех сторон обступила нас, это были не восемьдесят и не девяносто девять, а все сто процентов пространства вокруг, а мы были просто клочки не пойми чего, вихрящиеся клубы пыли. Мы проваливались глубже и все сильней намокали, но при этом казалось, что мы поднимаемся вверх, и мы бы давно уже вышли в открытый космос, если бы не какая-то скрытая сила, которая не отпускала нас. Я чувствовал себя как воздушный шарик, привязанный к валуну. Я тащил уже из последних сил, а мой поклонник цеплялся за все подряд: за когтистые корни деревьев, обломки надгробий, прутья оградок и все, что еще могло вылезать из этих зыбучих песков, в которых мы навсегда останемся.

Но в конце концов мы доползли до склепа. Все же включив фонарь и подсветив ржавую стену, водитель привычным движением сдернул декоративный замок с двери. Казалось, в любую секунду этот склеп сложится, как палатка. Он пах едой, калом и выглядел как обжитой. От ветра громко дрожали металлические листы, которыми, по виду, не так уж давно заткнули пробоины в стенах.

Максим попытался выпростать одеяло, которое, должно быть, намеревался использовать в бытовых нуждах после хорошей стирки, но водитель пихнул труп ногой. И легкого толчка оказалось достаточно, чтобы покойник, унося с собой одеяло, провалился в круглую небольшую дыру, как в сельской уборной. Послышался плеск. На глубине, похоже, стояла болотистая вода. Вот так, везли через весь город, чтобы поместить из одного водоема в другой равнодушное к таким перемещениям тело. Мы забросали отверстие досками, а сверху придвинули чугунную решетку. С земли поднялась и заклубилась зола. Запахло гарью. Это место точно кто-нибудь навещал, устраивал тут барбекю или что-то вроде.

После всех операций на склеп был снова повешен замок, выполнявший декоративную функцию.

Ничего не было видно на многие метры, но я был уверен, что мы оставили за собой внушительные следы. По этим следам кто-то наверняка сумеет восстановить наш маршрут и осмотрит склеп. Максима эта гипотеза не впечатлила. Он сказал, что под утро обещали сильное потепление — а значит, наши следы, в соответствии со словами персонажа Рутгера Хауэра, исчезнут, как слезы под дождем. Я вспомнил добрые выцветшие глаза Рутгера Хауэра, его морщинистое лицо, и мне стало немного спокойнее.

* * *

Пока мы пробирались обратно, я перебирал в голове слова, которые могли прозвучать уместно. Этикет дружеского общения не предусматривал никаких специальных фраз для таких ситуаций. Было ясно только, что я в неоплатном долгу. Прежде всего перед Максимом — с водителем у него наверняка был свой расчет, в который я не то чтобы стремился вникать.

Но они оба продолжали вести себя так, как будто сделали что-то обыкновенное — например, помогли с перевозкой вещей, и в ответ ожидали символической платы или даже простой благодарности.

С Максимом дело решилось само собой. Как только мы снова забрались в салон, он достал из рюкзака свою свежую книгу. На обложке были двое мужчин, словно вышедших из заведения «Шаверма» на улице Комсомола. Название книги гласило: «Для матросов и рабочих».

— Охуенная книжка вышла, — признался Максим, заботливо пролистав перед моим лицом страницы.

— По крайней мере по содержанию, — добавил он. — Хотя сверстано тоже отлично. Сейчас верстка в книге — самое главное. Посмотри, это же артефакт! Приятно в руки взять просто-напросто. Еще есть как минимум одно стихотворение, которое тебе зайдет. Там типа я такой выхожу из дома, еду в метро, потом сажусь в электричку, еду до Сестрика, иду к заливу, и там сидят рыбаки, ловят рыбу, у них там не очень клеится, и я говорю: сейчас заклюет, и так и случается, а они падают передо мной на колени и говорят: «Веди нас, ловец человеков, пастырь разумных!» Понял отсылку, да?

Я кивнул. Конечно, большой русский поэт — это всегда мессия. Главное, чтобы это мессианское притязание так и осталось фигурой речи и Максим не попытался бы, по крайней мере сейчас, проявить соответствующие мессии способности. В частности, не повторил бы то чудо с Лазарем на моем поклоннике.

— Не прошу тебя об ответной услуге, — сказал Максим, широко расписавшись в книге. — Мы же не евреи какие-нибудь, слава богу, а просто прошу по-дружески: запости у себя где-нибудь, черкни пару строк.

— Что, например?

— Ну, например, что-нибудь в этом роде. Максим Тесли — он как Россия! Не вписывается ни в какие границы, полный противоречий, жестокий и сентиментальный, отвратительный и душевный, пошлый и утонченный, трешовый и гениальный. И в этом сборнике он предстает… Ну и так далее и тому подобное, что-то в таком ключе.

Я кивнул и пролистал книжку, безуспешно пытаясь прочесть хоть слово. Нам двоим, а также водителю, который предусмотрительно нарядился в калоши, пришлось снять насквозь промокшие носки, и по микроавтобусу мгновенно разнеслась тошнотворная мужская вонь. Она смешалась с запахом разложения, который, очевидно, остался от моего поклонника, решившего не откладывать дело гниения в долгий ящик. Помимо этого, мешала вчитаться и верстка, выполненная по современной моде, когда шрифт мелкий и сбит в кучку, и вокруг текста остаются громадные пустые поля, позволяющие, при желании, оставлять сколь угодно пространные замечания по поводу каждой строчки. Но все же я обещал, что в ближайшее время тщательным образом ознакомлюсь с его трудом. На прощание мы обнялись с Максимом так же крепко, как на заре нашей дружбы.

* * *

Я надеялся, что на этом события вечера/ночи исчерпали себя, но у этого дня еще была в рукаве пара козырей. По дороге домой (а домом я уже уверенно называл цитадель буржуазного Петербурга ЖК «Европа-сити») я зашел в круглосуточный супермаркет, где купил небольшой букет и конструктор «Лего». Это были последние деньги, припасенные от московской заначки. Сумма, эквивалентная стоимости места в купейном вагоне поезда Санкт-Петербург — Москва.

Прижимая коробку «Лего» к груди, шлепая ластами по асфальту, я вспоминал, как сам скреплял между собой эти изящные кубики, безупречно пригнанные друг к другу, чего нельзя было сказать о стенах и потолке и вообще обстановке нашей с родителями коммуналки, какой-то на редкость кривой и непропорциональной. Казалось, что эта кривизна соответствующим образом влияла на лица и мысли моих соседей. Не все мои стройки были завершены. Один несобранный мусоровоз до сих пор прихрамывал в мои сны без переднего колеса и крепления.

Дождь с небольшим добавлением снега колотил в пакет, которым я прикрывал голову, хотя и так уж промок насквозь. Этот день едва не убил меня, но все-таки я был жив. Я думал о том, что сейчас выпью немного вина и улягусь к Лиде. Я представил, как мы, немолодая семейная пара, обнимемся и уснем, просто прижавшись другу к другу без всякого вожделения. Это будет хорошая ночь. А завтра с утра мы с детьми примемся за конструктор.

С улицы я заметил, что во всех наших окнах горит свет, хотя шел уже третий час ночи. Лида стояла в раскрытых в дверях. Меня насторожило ее опухшее, раскрасневшееся от слез лицо, но, как ни цинично это могло прозвучать, я уже стал привыкать к такому виду. Куда выразительней была моя сумка возле двери, набитая доверху. Я спросил Лиду, как это следует понимать, но Лида неподвижно торчала в двери, как одна из тех потемневших от старости кариатид с запылившимися грудями. Мне нужно было хотя бы переменить обувь, и я сделал попытку проникнуть в дверь.

— Забирай вещи и выметайся, — произнесла Лида фразу, явно почерпнутую из мыльных опер российского производства. У нее было достаточно времени изучить их в перерывах между приемами. Ведь, если быть откровенным, и в этот один-единственный присутственный день в неделю пациенты не то чтобы осаждали ее кабинет.

Но в голосе у нее прозвучала настоящая надрывная боль, которую едва ли способны сыграть отечественные актеры. Зато их мастерства вполне хватает на то, чтобы с должным трагизмом прочесть со сцены рассказ Александра Цыпкина «Э-ге-ГЕЙ-карма».

Оказалось, подруга Лиды видела меня с той незнакомкой у Обводного канала. Эта подруга явно имела склонность сгущать краски: с ее слов выходило, что я едва ли не переспал с владелицей греческого путеводителя прямо у клуба, и ложем любви нам стала липкая лужа из тины, пены, блевотины. Я попытался восстановить правду, но Лида перебила меня.

Не в этом случае было дело. Он — только вишенка на том самом торте, а торт — это мои равнодушие с бессердечием. Торт — это также и то, что я бросил ее одну на растерзание собственным детям, не попытался ни разу протянуть руку помощи, шлялся немыслимо где, когда ей была так необходима поддержка, и особенно в последние пару дней. Когда она пережила страшный стресс, я пропал совсем. Я просто гнусный лицемер, я не любил ее ни секунды, я ввязал ее в отношения просто от скуки, а с чувствами одинокой обремененной детьми женщины играть не стоит. Ладно, если б я был безмозглым подростком на побегушках у собственных сперматозоидов, но я зрелый мужчина, который должен просчитывать последствия своих действий хотя бы на шаг вперед.

Этот монолог не был произнесен, а скорее реконструирован мной из бессвязных проклятий и обвинений, на которые мне, в общем, нечего было возразить. Она была права в каждом слове.

И все же было обидно, что в тот момент, когда мной овладели самые чистые помыслы, когда я был готов примириться с такой жизнью и даже найти в ней очарование, ведь я купил подарки на последние деньги, а это о чем-то да говорит, так вот в этот самый момент меня гнали из дома, как надувшую на ковер собаку.

Прощание вышло скомканным. Я все же пролез в коридор, чтобы надеть сухие кроссовки, и Никита прыгнул на меня с подставки для обуви, как шимпанзе, и принялся бить кулаками. Он целился в пах, а его удар мог оказаться по-настоящему неприятным, и мне пришлось обороняться в полную силу. Но все равно этому типу удалось расцарапать мне через брюки бедро — какая животная ярость, какой поистине богатырский напор! Не пытаясь смягчить удар, я отоварил этого паренька своей сумкой. Попал я как следует, даже сбил его с ног, но вместо того, чтобы зареветь, он схватил меня за штанину и чуть не вцепился зубами в щиколотку. Малыш в ту секунду напоминал одну из тех прóклятых кукол, в которых вселяется злая сущность — демон или душа убийцы, я пытался стряхнуть его, но это не удавалось. Впрочем, и укусить меня как следует он не мог.

Я выбежал из квартиры, волоча за собой сумку и большого теленкообразного ребенка. Лестничная клетка была чиста и светла, из отверстия в двери бил яркий свет, это был свет свободы, передо мной был снова открыт миллион дорог. Я видел, как Петербург тянет ко мне свои холодные зеленоватые руки.

Мне было жаль Лиду. Как же она будет справляться одна, если даже не может выйти за дверь из-за стерегущего ее призрака. А значит, она не сможет купить продуктов, вывести детей погулять, а без свежего воздуха они совсем сатанеют. Но в то же время многие наши слабости, фобии, комплексы, кажущиеся непреодолимой преградой, перед лицом реальных проблем, в том числе и голодной смерти, не кажутся такими уж непреодолимыми. А кроме того, ведь у нее был отец. Она не пропадет, это совершенно точно.

Разрешив для себя эту не такую уж и простую моральную дилемму, я почувствовал небывалое облегчение. Все-таки никакой любви у нас с Лидой и не могло быть, ее сразу же подменили взаимные обязательства. Как хорошо, что это разрешилось так быстро, хотя и болезненно, но чем дальше, тем было бы тяжелей. В поисках утешения совести я дошел в своем иезуитстве до мысли о том, что разрыв произошел предельно удачно для Лиды. Ведь всегда важнее уйти самому, чем быть брошенным, — если мы говорим о той стадии в отношениях, когда они начинают напоминать карточную игру в дурака. А в ней, как известно, побеждает тот, кому удается первому сбросить карты.

29

На следующий день я зашел к врачу. Тот же карлик, еще сильней покрасневший и облысевший, снова долго таращился мне в глаза, долго щупал, потом долго смотрел на бумажку с моими анализами, явно не понимая в ней ни единого слова. Он провел меня в комнату для УЗИ, водил датчиком, щедро намазанным гелем, после чего сообщил, что ничего особенного у меня нет. На вопрос, что он имел в виду под неособенным, он, как и в прошлый раз, пожал плечами.

— А что насчет крови в моче?

Врач почесал свой непристойный нос и ответил, что я, наверное, налегаю на свеклу. И действительно — что на улице Комсомола, что в ЖК «Европа-сити», среди всех прочих салатов я отдавал предпочтение винегрету, а среди супов моими явными фаворитами были борщ и свекольник.

Конечно, это признак некоторых проблем в почках, но ничего страшного, попейте шиповник и еще вот эти таблетки, два раза в день, и все, скорее всего, придет в норму, заверил меня врач, и мне ничего другого не оставалось, как, попрощавшись, уйти, оставив врача наедине с его носом и мыслями.

* * *

Пока меня не было на Комсомола, в квартире переменилась жизнь. Теперь квартира на улице Комсомола была наводнена жизнью. Костя завел отношения с дамой, Сашей, она поселилась с ним в комнате, перевезя из Москвы кота по имени Эдельвейс. Назван он был, всего вероятнее, в честь знаменитой дивизии вермахта.

Эдельвейса следовало считать котом только с долей условности. Скорее он был шерстяной змеей с лицом сонного человека. Такие лица бывают у средневековых животных с фресок. Он никогда не мяукал и большую часть времени сохранял свое равнодушное сонное выражение, с которым время от времени набрасывался на Марселя со спины, пытаясь впиться в загривок.

Теперь у Марселя началась беспокойная жизнь. От такой жизни он похудел и слегка запаршивел. Желтые пятна появились на белом и мягком брюхе, он перестал умывать себя.

Марсель был уже не в том возрасте, чтоб приноравливаться к переменам, он уже слишком привык к тихому плаванию по иным мирам. Саше и Косте было жаль Марселя, но они не теряли надежды, что коты найдут общий язык. Надежду усиливало их внешнее сходство — почти идентичный окрас, а кроме того, одна на двоих привычка сдирать и сжирать куски обоев. Может, со временем это хобби сумеет их объединить.

Но пока что ситуация выглядела не лучшим образом. Выглядела она скорее так, как если бы к Косте подселили дагестанского бойца ММА, который бросался бы на него, пока Костя спал, мечтал или читал книгу и, быстро переведя бой в партер, душил и бил кулаками.

По вечерам Марсель горько выл. Ему вторила чайка, кружившая над помойкой. Марсель был заключенным, тюрьма для него имела ясные очертания и источник пагубы был перед ним, а чайка в небе была свободнее самого свободного человека, но точно такое отчаяние рвало и ее крик.

Вскоре наша квартира на улице Комсомола пережила наводнение. Изношенная труба прорвалась, и за считаные минуты вода поднялась до пояса. Это ускорило гибель и без того погибавшего на глазах жилья. Штукатурка сыпалась уже большими кусками, ванная и туалет окончательно вышли из строя, и теперь не только кухня, но и вся квартира превратилась в пристанище бога подводной вони Дагона. А жуки, вылезшие из подсолнухов, расплодились так, что целыми стаями перемещались по стенам.

Один только Костя был островком спокойствия в этом бушующем море мусора и гнилой воды. Его жизнь не менялась ни в одной мельчайшей детали. Та же марка овсянки, та же часовая зарядка, тот же кофе, готовившийся на самом медленном из огней.

Но я с не меньшим спокойствием наблюдал умирание нашей квартиры, я готов был уйти под воду вместе с этой Венецией, воздвигнутой из дерьма и яичных коробок. Тем более что я твердо усвоил — процесс угасания, погружения на дно может растянуться на многие десятилетия. И только энергия молодой жизни, которая еще бушевала в Саше, не дала нам уйти под воду, она настояла, чтобы мы как можно скорее искали другое жилье.

* * *

Мы отправились навестить Женю в сумасшедший дом. В дороге я выяснил, что в последние пару недель Женя донимал друзей звонками, письмами, сообщениями. Он твердил о каком-то расколе в пространстве, о демонах, массово прорвавшихся в нашу реальность, о необходимости укреплять сигнализацию. А на самом пике болезни в голове у него поменялись местами мертвые и живые, и он пытался звонить Марату, мертвым членам семьи, другим мертвецам, которых знал лично, а вот с живыми друзьями общался одним способом: приходя в церковь и ставя каждому свечи за упокой. Единственным другом, которого все это обошло стороной, оказался я. А значит, и в состоянии бреда Женя не забывал моего предательства, боялся открыться мне или же, в его логике, не хотел меня спасти.

* * *

Мы шли по улице из сплошных заброшенных заводских зданий, почти в точности воспроизводившей улицу Комсомола. Приходилось месить ногами пышную снеговую кашу, ежесекундно стирать снеговую кашу с лица, эта каша висела в воздухе густой пленкой. Мои карманы были набиты упаковками конфет «Скитлс», шоколадок и мармеладок, приобретенных по просьбе Жени.

С ворот больницы свисала колючая проволока, разорванная и распущенная, она вилась по стене, как виноградный лист. За весь путь мы не встретили ни одной вывески, но вот появилась первая — «Центр принудительного психиатрического лечения». Женю держали в соседнем здании, имевшем и без таблички уныло-жуткий вид.

Свидания проходили в душной комнатке без окон, заставленной школьными партами. Больные и посетители очень тихо, как во время контрольной, переговаривались. В углу стоял аквариум, покрывшийся тиной и желто-белым налетом. Я вспомнил, что точно такой же налет был и на губах моих родственников, которых круглосуточно пичкали медикаментами.

Женя вышел навстречу к нам в застиранной полосатой пижаме, с лицом, как будто бы тоже пережившим массу стирок. Глаза не выражали ничего, кроме вялого недоумения. Шаркая, он упал на стул, и, хотя скелет вроде был при нем, показалось, что он растекся на стуле желейной массой.

Разорвав пачку «Скитлс», он принялся сыпать конфеты в рот, не слыша вопросов. Наевшись, он стал жаловаться на то, что ему запрещают гулять, на чудовищную кормежку, в которой нет ничего веганского, даже картофельное пюре тут со свиным жиром. А на днях один сумасшедший старик наделал в штаны, а второй пациент попытался того старика изнасиловать. Но главное, что Жене не место здесь — ведь он абсолютно нормален, в отличие от всех остальных, в особенности санитаров. Его кололи какой-то тяжелой дрянью, и он был не в состоянии ни читать, ни думать. А Женя прежде всего деловой человек, его время — деньги, кто оплатит ему гонорар за концерт, который должен пройти уже через неделю? Судя по всему, врачи не торопились его выпускать и даже вовсе хотели отправить по месту прописки в родное Кемерово, этапировать в сопровождении конвоиров, как террориста.

Мы попытались развлечь Женю. Михаил Енотов рассказал историю о нашем общем знакомом, измученном одиночеством. Недавно он завел «тиндер», который, как он решил, был сломанным: парень лайкал всех женщин подряд, но у него не выпадало ни одного мэтча. А потом он получил от одной симпатичной девушки суперлайк. Оказалось, что через него она хотела познакомиться с Костей. Все стали смеяться. Санитар, приставленный к нам, смотрел неподвижным взглядом убийцы. Входили и уходили медсестры, юные и пожилые, но у всех на лицах застыло одинаковое выражение какой-то свирепой веселости.

— Сами видите, дорогие ебаные друзья, что я куда нормальнее вас, так что решайте уж как-нибудь это недоразумение. — Женя обвел визитеров усталым взглядом и попытался встать. Но сил не было.

Время визита тянулось медленно. Женя поговорил по телефону с отцом, потом с Дашей, с которой, кажется, снова воссоединился. Мы помогли ему открыть пакет с мармеладом. Женя повторил свою мысль о том, что его пора вызволять. Когда я поднялся, чтобы уйти, он взял меня за руку. Склонившись к самому уху, прошептал: «Со мной в палате сидит Сатана». Я слышал, что у попавших в психушку такие встречи случаются регулярно, но все же спросил:

— Это он тебе сам сказал?

— Да.

— И как же он выглядит?

— Седой и с усами, кореец вроде. Ему на вид под полтос.

Хотя мой поклонник не походил на немолодого корейца, об одном упоминании усов, в особенности в сочетании с седыми волосами, меня охватило такое волнение, что я вынужден был встать и сделать пару кругов по комнате. Санитар со взглядом убийцы с интересом следил за мной.

— Как ты понял, что он Сатана?

— Он читает мысли. Просчитывает меня на десять шагов вперед. Он может менять будущее и даже прошлое. Еще он работает на скотобойне. Я не понял, зачем это ему. Наверное, для прикрытия. Я сказал ему: меня живым не возьмешь!

— А он?

— Посмеялся.

По дороге обратно мы выяснили, что все телефоны врачей, указанные при входе, были ненастоящими. Как и фамилии. Было нельзя понять, кто Женин лечащий врач и как с ним связаться. Казалось, что Женю уже не вызволить из этой бюрократической паутины ни через неделю, ни вообще когда-либо в обозримом будущем. И его так и будут держать под надзором санитара-убийцы, пока он окончательно не превратится в желе. Но уже через пару дней Женя был на свободе — стоило подключить Валеру с его врачебными связями и харизмой величиной с мир.

30

Ветер на набережной поутих, и птицы двигались по Неве на последних льдинах. В основном утки и чайки, но попалась и пара ворон, пустившихся в несвойственное для этих рассудительных тварей романтическое приключение. Весной даже район улицы Комсомола переживал преображение. Из всех тюремных и заводских развалин, как волосы из ушей и ноздрей стариков, поползла растительность. К апрелю я наконец нашел подходящее жилье — переделанную из коммуналки однушку-студию на Васильевском острове, оказавшуюся, по забавному совпадению, в паре минут ходьбы от Смоленского православного кладбища.

Хозяйкой была очаровательнейшая старушка с безвольно повисшими на лице щеками, которые она щедро пудрила. Выражение доброй беспомощности на ее лице вселяло доверие. Она не хотела брать аванс, потому что верила моим честным глазам, но все же с огромною неохотой разрешила себе буквально всучить пятитысячную купюру в доказательство, что я никуда не денусь.

— Место здесь почти идеальное, — уверяла хозяйка, — круглосуточный магазин в доме, много зелени, не очень далеко от метро. Вот только один недостаток: кладбище рядом.

— Для меня это не недостаток, а даже достоинство, — улыбнулся я, но не увидел ответной улыбки.

— Дело не в суевериях. Это криминальное место. Буквально вчера опять труп нашли.

— На кладбище? Труп? — опять улыбнулся я, хотя в этот раз улыбка была вымученной.

— Парень твоего возраста, между прочим. Его по запаху там нашли, в каком-то ничейном склепе. Женщина прогуливалась с коляской и унюхала вот. Приятного мало.

— В одеяло завернутого? — сразу спросил я, не успев совладать с собственной тупостью.

— Вроде бы нет. А что, ты эту историю слышал? Да, много писали о ней.

На том разговор кончился, но весь остаток дня я не мог укротить волнения. Вернулись чесотка и неприятная тяжесть в боку. События и той ночи, и вообще тех времен казались игрой перегревшегося ума, причем чужого. И то, что кроссовки, в которых я пересек кладбище, на следующий день были совершенно сухи и чисты, меня тем сильней убедило.

Но теперь мы все трое, я, Максим и его водитель, оказались в большой опасности. В голове рисовались картины разоблачения, одна нелепей другой. У Максима на одеяле, как у школьника из пионерлагеря, была вышита его фамилия и инициалы. Или он обронил в дыру экземпляр своей книги, что сыпались из него, как песок из песочного человека. А может, я обронил паспорт? Однажды я его уже потерял. В таком случае, что же я предъявил хозяйке квартиры, кроме своей кривой ухмылки? И чьи данные она переписала себе в блокнот со столь не шедшей ее наивному и беспомощному лицу кропотливостью?

Слегка успокоившись, я подумал, что найденный труп совсем не обязательно принадлежит моему поклоннику. Очевидно же, что подобная утилизация трупов здесь поставлена на поток, а если мама с коляской забралась в такой дремучий уголок кладбища, то уже к ней возникала масса вопросов. Так или иначе, больше об этом случае мне вспоминать не пришлось.

* * *

Уж не знаю зачем, но я продолжил рыскать по кладбищам. Оказалось, этот досуг затягивает не хуже ставок на спорт и выпивки. Я стал вести что-то вроде кладбищенского дневника, записывая странные имена, фотографировал памятники, венки и мусор. Систематизируя эти записи, я чувствовал, что вношу упорядоченность и в свою жизнь.

Уже несколько дней стояла жара, но у меня и в мыслях не было ехать на пляж, я упорно таскался с одного на другой некрополь. Очередь дошла и до Богословского кладбища.

Оказалось, что шизофреническая идея провести жаркий, созданный для пляжного отдыха день среди могил пришла не только мне, но и огромной массе людей, большей частью подвыпивших и молодых, с сальными гривами. У входа на кладбище стояла толпа, из которой повсюду торчали, как головы длинношеих птиц, гитарные грифы. Двое крепких парней быстро передавали друг другу бутылку дешевого российского коньяка. Когда первый закашлялся и от страдания у него перекосило лицо, второй объяснил, что нужно собраться, сжать волю в кулак и допить коньяк здесь и сейчас, потому что внутри его отнимут.

Трудно было понять, кто или что способно отнять у этих громил полупустую бутыль мерзейшего коньяка, да еще на старинном кладбище, и от этого сделалось немного не по себе.

Но стоило переступить порог главного входа, как я сразу же понял, чего эти двое боялись. По тенистой аллее, ведшей к церкви и конторе продажи венков, шатались сущности, раскрывавшие смысл слова «говнарь» с предельной наглядностью. Это были навозные груды в лохмотьях истлевших косух и футболок с принтами рок-групп, сквозь которые буйно росли во все стороны разом седые волосы. И когда одна из таких сущностей остановилась, завидев меня, я мгновенно свернул с проторенной дороги в заросли, рассудив, что при любом взаимодействии с навозной грудой останусь в проигрыше.

Я сразу же очутился в густом лесу, среди берез с широко разверстыми дуплами, давно упавших оград и колючих кустов, вцепившихся злобно друг в друга. Кое-где из-под этих кустов выглядывали смиренные и испуганные глаза с фотографий советских покойников.

Пройдя метров двадцать, я наткнулся на полосу полированного серого камня. На нем были выгравированы имена мертвецов, снова абсурдные и загадочные: Варлаам Зогенфред, Гильберт Петушков, Клаус Ж. Кропивницкий. А дальше шел ряд подростковых могил: родившихся значительно позже меня и значительно раньше меня легших в землю. За одной из них я увидел черный крест со снайперским прицелом посередине, под которым было написано: «Рикошет». Я подошел поближе к кресту и услышал чавкание и хрипы. От креста открывался вид на большую компанию говнарей, возившихся у памятника, очертаниями походившего на секиру. Только теперь до меня дошло, что на Богословском лежит лидер группы «Кино» Виктор Цой, а сегодня, должно быть, я оказался на кладбище в его какую-то годовщину.

Я открыл страницу кладбища в «Википедии» и узнал, что деятели русского рока лежат в этих местах очень кучно. О прорыве к могиле Цоя помышлять не стоило — это был бессмысленный героизм. Но я решил, что тогда уж пойду погляжу на могилу безумного всклокоченного мужика по кличке Горшок из группы «Король и Шут», чей концерт мне довелось посетить еще в школьные годы.

Я обошел ее с разных сторон, сделал несколько фотографий венков и камня и сел на скамейку выпить воды, когда услышал из зарослей какое-то трудно определимое громыхание. Как будто с рельсов сошла и заплутала среди берез дрезина. Через секунду я различил две мужских фигуры, низкую и высокую, они проламывались ко мне через зеленые насаждения. Сперва из кустов выкатился мужчина в хаки-комбинезоне на инвалидном кресле. Он выехал триумфально, как ассирийский воин на колеснице, под скрип спиц, забитых травой и обломками веток. Следом за ним показался высокий сутулый мужчина с костылем в руке, на который он не опирался, а держал, как биту. У того были широкие кожаные штаны и засаленная тельняшка.

Что ж, этот день не задался сразу — вместо зубной пасты я начал чистить зубы кремом для рук; в автобусе на меня накричала кондукторша — видимо, по ошибке приняв за кого-то другого. А теперь еще эти вот говнари. Можно было подумать, что некая сила задалась целью сделать этот июньский день худшим днем в моей жизни.

Пару секунд я просто глядел на них, сжимая пластиковую бутылку. А эти двое стояли напротив меня, один — вцепившись в поручни кресла так, как будто планировал разорвать его пополам и метнуть в меня обе части. Второй — легонько отшатываясь назад, пытаясь прислониться к чему-то невидимому в жарком густом воздухе, но не находя этой опоры. Два их немытых лица были ни в чем не схожи — у одного как будто смазано тряпкой, толком ни носа, ни губ, ни глаз. Второй — с крючковатым кривым носом, со сводами надбровных дуг и покатым лбом — слишком выламывался в пространство из границ, отведенных для одного стандартного человеческого лица. Возникло чувство, что я видел этих двоих многие сотни раз, чаще любого друга или знакомого. Голова пошла кругом от этого странного появления и жары.

— А ну удали фотки, быстро, — приказал мужчина из кресла, а второй, как лошадь копытом, ударил по земле костылем. Удалить фотографии могилы панк-музыканта Горшка мне ничего не стоило, не знаю, зачем вообще они мне были нужны, а если б они мне даже зачем-то понадобились, я мог зайти в телефоне в раздел «недавно удаленные», о нем эти двое едва ли подозревали, и легко их восстановить. Но я покачал головой и отвернулся.

Я думал, что эта странная парочка или отступится, или перейдет к невнятным угрозам, в которых запутается сама, но тип в тельняшке без всякого перехода махнул костылем мне в голову.

Костыль прошел близко, задел волосы на виске, я отшатнулся и, забыв и про телефон, и про честь, и воду, перевалился через скамейку и бросился прочь с могилы. Таким образом я спасался бегством дважды за десять минут, да и не от мужчин, а от каких-то вонючих, едва шевелящихся коряг, — уже очень давно я не знавал большего унижения. Сцена происходила на глазах у цоевских говнарей и случайных зрителей, и я ожидал услышать смешки за спиной, но смешков не было, была гудящая тишина, и солнце било в затылок, я снова проламывался через кусты, себя не помня. Раньше я старательно обходил могилы (кроме случая на Смоленском кладбище), но теперь шагал прямо по ним, с ненавистью давя венки и камни. Этот костыль меня едва не убил: вот это был бы номер, погибнуть из-за довольно сомнительных представлений об этикете на кладбищах, едва ли разделяемых кем-то еще, кроме этих двоих подвыпивших инвалидов. Пора бы уже найти не такой опасный и извращенный досуг, как ведение кладбищенского дневника, сколько хороших хобби на свете, которыми можно заняться, не покидая дома.

Я вышел к ограде и долго брел, пытаясь найти выход или хотя бы аллею к выходу. Наткнулся на заброшенный ржавый киоск, на нем сидели крошечные, как насекомые, воробьи, где-то рядом звучала пила, которой кромсали ветви, в нос ударил сладковатый жасминовый запах, издаваемый кустом чубушника. Из-за куста показался черный пес, подбежал ко мне и уткнулся носом в ногу.

За псом вышла девушка в легком платье и с поводком — с него, как язык, свисала красная лента пакетиков для сбора собачьих фекалий. Она что-то сказала, пес удостоил ее беглым взглядом и снова приложился к моей ноге, точно мое колено было чем-то вроде собачьей подставки для носа. «Наверное, я вкусно пахну», — пробормотал я. Я очень ослаб от жары и готов был просто упасть на землю.

Взгляд девушки сперва изобразил брезгливость, дескать, «чего тут шатаешься, обрыган», но потом она что-то вспомнила и начала твердить про какого-то белого пса, и тогда я понял, что ведь это девушка с Обводного канала, с которой мы провели несколько прекрасных, столь успокоительно на меня подействовавших минут, когда мы болтали про Грецию. Воистину странное совпадение — ведь где Обводный канал, а где Богословское кладбище и тем более его малоизученный закуток, где она меня поджидала. Но я не стал подыскивать объяснений, да и подыскивать их было нечем — мозг функционировал на минимальной мощности.

* * *

Девушка жила где-то возле кладбища, потому что стоило нам протиснуться в боковую калитку, как мы уже зашли в лифт, дребезжавший и поднимавший нас, казалось, столетие.

Она говорила что-то язвительное про Цоя, должно быть, решив, что и на Богословское кладбище меня привел мой музыкальный вкус, не развившийся с восьмого класса.

В квартире было очень темно, ноги еле передвигались, я не понимал устройства этой квартиры, не нашел ни ванны, ни туалета и умылся в кухне холодной водой. Стало немного легче.

Гостиная была прохладной, просторной и темной. Пара кожаных кресел и громадный кондиционер, взвывавший и плевавшийся пылью, придавали всему оттенок тяжелого люкса из девяностых. На стене висела картина с непередаваемо жутким уродливым существом, с щупальцами и рогами — по виду даже порождением не ада, а мест, расположенных значительно ниже него. Тех мест, от выходцев из которых в аду запирались бы на железную дверь и прятались под кроватью.

— Что это? — уточнил я.

— Мой приятель-художник нарисовал. Говорит, что это автопортрет.

Когда мы сели в глубокие кресла напротив друг друга, я рассказал о том, что случилось на кладбище, умолчав об обоих бегствах — сперва от пьяного, едва стоявшего на ногах говнаря без определенных свойств, а потом от парочки говнарей, одного в инвалидном кресле, а другого сутулого и с костылем. Из-за этого в моем рассказе образовалась дыра — между ситуацией с костылем и моим появлением возле куста чубушника.

Моя знакомая расхохоталась и сообщила, что мне встретились местные знаменитости. Того, что был с костылем, звали Гамлетом. И он вечно сидел в засаде, как тролль, возле могил Цоя и Горшка, чтоб, улучив момент, напасть на всякого, кто желал бы сфотографировать их или же сделать селфи. Интересно, что побуждало этих немолодых и нездоровых людей раз за разом рисковать и своей, и чужими жизнями ради того, чтобы не допустить фотографирования надгробий. Я снова задумался, откуда так хорошо помнил физиономии этих двоих, и высокого, и того, что сидел в инвалидной коляске.

Молчаливый и мускулистый пес, все это время с испугом смотревший на меня из угла, подошел и принялся лизать пол возле кресла. Я хотел рассмотреть пса получше и попытался убрать от виска руку, но она не сразу же подалась, как будто чем-то приклеенная. Я поглядел на пальцы — они были в крови, и когда дотронулся до виска, обнаружил, что и все вокруг него было мокрым от крови.

Моя знакомая с Обводного канала вскочила с места и бросилась в ванную — я решил, что за спиртом и пластырем, но она моментально вернулась с куском окровавленной кожи в руке и задумчивым выражением. Мои линзы были достаточно четкими, чтобы заметить на этом куске несколько темных волос, явно с моего черепа.

— Так. И зачем ты положил кусок своей кожи на раковину? — спросила она, как будто не замечая, что я истекаю кровью.

— Я ничего не клал… я не был в ванной, я даже ее не нашел! Понятия не имею, откуда он взялся… Пластырь… И спирт…

Пес лизал кровь на полу вдумчиво, как гурман, я попытался встать, но голова чересчур кружилась. Я наконец вспомнил, где видел этих двоих. Эти двое из моего кошмарного сна, сидящий мужчина и мужчина, который стоит, с кожей лица, превращающейся в пакеты. Я вспомнил, как видел их во дворе на улице Комсомола, они рыгали по очереди — соревновались, кто громче рыгнет. Я вспомнил, как воняло тогда прокисшим грибным супом. Я вспомнил, какое сегодня было число — 21 июня. Я вспомнил, что пес моей новой знакомой — Гермес, проводник в мир мертвых.

Девушка принесла водку, и пластырь, и медицинский клей, но кровь не переставала. Пес Гермес, нализавшись крови, вдруг стал надсадно кашлять, как туберкулезный больной.

Вот как распорядилась судьба, нагромоздила столько всего, воскресила меня из мертвых, чтобы вскоре наслать на меня карающих говнарей-инвалидов. Я принадлежал к той горстке избранных, которым провидение позволило заглянуть в будущее и узнать судьбу, но воплотить ее были посланы эти два несуразных уродца, два пузыря земли. А дата смерти, сообщенная мне эксклюзивно, попросту вылетела из головы. Можно ли быть настолько рассеянным, чтобы забыть информацию о собственной смерти? И за что я погиб — за право фотографировать могилу Горшка, который мне был почти безразличен. Хотя все же есть у него пара хороших песен: например, песню, посвященную покровителю кухни на улице Комсомола Дагону, так и называющуюся, «Дагон», я много раз переслушивал.

Только все устаканилось, все причитал я про себя, только я овладел искусством жить, а ведь жить нужно чем тише, тем лучше, чтоб ненароком не вызвать зависть богов, как эти самые боги обрушили на меня свои молоты — точнее говоря, костыли. И упаковали все это в сюжет какого-то Дэвида Линча для бедных.

Значит, эта девушка с псом — что-то вроде предсмертной галлюцинации, которую мне соорудил мозг. Что ж, с его стороны это очень мило — ведь та беседа на Обводном канале, пожалуй, единственный по-настоящему приятный эпизод среди либо беспокойных, либо совершенно невыразительных эпизодов, составлявших мою жизнь многие месяцы. В таком случае надеюсь, что эта галлюцинация продлится достаточно долго. Хочется верить, мой мозг сродни мозгам сценаристов сериала «Лост», растянувших предсмертную галлюцинацию на шесть полноценных сезонов.

— Я умираю… Гермес… дата… Дагон… шесть сезонов, — все это время лепетал я.

— Боже ты мой, в кои-то веки привела мужика, а он всю хату забрызгал кровью, — сообщала она кому-то по громкой связи, и из динамика раздавался смущенный смех — было понятно, что она звонила не в скорую, а решила поговорить с подружкой. Вот так, я помираю от костыля бомжа под хохот двух бессовестных баб в качестве траурного аккомпанемента.

— Скорую, — бормотал я, все еще не оставляя надежды остановить поток крови.

— Какую скорую, у тебя просто царапина, кровь уже не течет, — увещевала она, сопровождая меня в кровать, которая была, под стать креслам, гигантской.

Пес, нализавшийся моей крови, шел по пятам и продолжал кашлять.

— А вот если с псом что случится, тебе и скорая не поможет, — услышал я откуда-то с потолка, удобно расположив голову на подушке.

Неторопливые действия, снисходительная улыбка моей знакомой с Обводного канала действовали седативно. А ведь как выглядела ситуация с ее стороны — неизвестный мужик с улицы, едва проникнув в твою квартиру, оторвал от себя кусок кожи (хотя ничего я не отрывал, но предположим, что сделал это) и принялся истекать кровью у тебя на глазах, заляпал кровью паркет и, главное, — кожаную материю. Мало кто был бы способен действовать на ее месте с таким хладнокровием.

Но ведь и правда, кровь перестала и, кажется, я был еще жив. Ее лицо, усталое, оливковое, округлое, напоминало маску, если не считать насмешливых серо-зеленых глаз.

— Если хочешь, можешь поспать, — предложила она, и веки, не дожидаясь соответствующего распоряжения из моей головы, сразу закрылись.

Внезапно я вспомнил о своей первой любви. Я вспомнил Таню из параллельного класса. Год набиравшись смелости, я позвал ее погулять, а она неожиданно согласилась. Черноволосая роковая красавица, я и не думал, что ее может заинтересовать паренек, еще недавно страдавший от энуреза.

Но в последний момент я струсил, решил, что в одиночку не справлюсь, и позвал с собой четверых друзей, отборнейших неудачников, презираемых не только девчонками, но и учителями, соседями, дворовыми псами и даже собственными родителями. Вшестером мы долго бродили по лабиринтам спальников, пока один из друзей не предложил зайти к нему, чтобы поговорить с попугаем. Попугай, впрочем, так ни слова и не произнес, скорее всего из презрения, и мы стали играть в карты на раздевание, роковая красавица Таня и пятеро маргиналов в громоздких очках. Таня проиграла первую партию и решилась снять свитер, но только с условием, что прежде мы все разденемся догола. Все сразу же согласились, а один уже через пару секунд стоял без трусов, без всяких специальных сигналов или согласований. Но я отказался и, в общем, был прав. Мы учились классе в пятом или шестом, так что едва ли Таня без свитера представляла хоть сколько-нибудь интересное зрелище. Но тот смельчак разозлился, и дело кончилось дракой, он подбил мне глаз, я сломал ему очки, и с Таней мы вне школьных стен никогда не встречались. Но похоже, что это и была та самая первая и до недавнего времени главная в моей жизни любовь. Которая, вероятно, даже не стоит упоминания.

«Скорую», — зачем-то в последний раз повторил я, а уже через пару секунд погрузился в самый безмятежный из снов, под убаюкавший меня песий кашель из-под кровати.

Content

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30