Элис Бродвей

Вспышка

Книга вторая

Alice Broadway

Spark

Scholastic Children’s Books An imprint of Scholastic Ltd.

Euston House, 24 Eversholt Street, London, NW1 1DB, UK

Registered office: Westfield Road, Southam, Warwickshire, CV47 0RA SCHOLASTIC and associated logos are trademarks and/or registered trademarks of Scholastic Inc.

First published in the UK by Scholastic Ltd., 2018

Text © Alice Broadway, 2018

The right of Alice Broadway to be identified as the author of this work has been asserted by her. All rights reserved.

© ООО «Издательство Робинс», перевод, издание на русском языке, 2019

* * *

Рэйчел, Хейли и Кэрис посвящаю

Глава первая

Прогулка по лесу… Просто так по лесу не гуляют. В сказках уж точно. Брата с сестрой бросают в чаще. Девочка в красном сворачивает не в ту сторону – и встречает волка. Красавица находит замок, а в нём – чудовище. В лесу творятся чудеса и происходит страшное. Интересно, чем кончится моя сказка? Не знаю.

Знаю лишь, что среди деревьев холодно и пахнет сыростью. Невидимые лесные жители разбегаются, заслышав мои шаги, а следом будто кто-то крадётся, не давая спокойно вздохнуть. Не я выбрала эту дорогу, но пройти этот путь я должна до конца. Что ждёт меня? Волк? Злая ведьма? Чудовище? Возвращаться нельзя… Не знаю, что откроется за деревьями, но дома ещё опаснее. Я должна отыскать Фетерстоун – больше мне идти некуда.

Лесной туман пахнет дымом. Такой же смрад окутал меня на церемонии взвешивания, когда сожгли папину книгу. Я упрямо шагаю вперёд. Ботинки, облепленные листьями, скользят по влажной земле, с каждым шагом ноги всё сильнее мёрзнут. Дым… его запах навечно застрял у меня в лёгких. Повернуть бы время вспять и потушить тот огонь во Дворце правосудия! Я думала, что смогу изменить мир, но вышло только хуже.

Обель сказал, что путь свободен и я без труда найду дорогу. Он ошибся. С каждым шагом мне слышится шелест: «Потерялась, заблудилась, потерялась, заблудилась…» Так поют моя душа, и кости, и кожа.

Глава вторая

Я получила официальное приглашение «обсудить недавние события». Однако за вежливыми фразами письма угадывался безоговорочный приказ. У двери в кабинет мэра я немного замешкалась и попыталась успокоиться, положив руку на грудь, где Обель, мой наставник, вытатуировал великолепную, раскинувшую крылья птицу. В тот вечер сила была на моей стороне – я открыла знак во́рона и произнесла вслух имена забытых. В моём поступке увидели угрозу сложившемуся порядку. Этого я и добивалась. И теперь, уже не в первый раз, оставалось только гадать, как повернётся моя жизнь.

Когда я вошла в просторную тёплую комнату, уставленную вдоль стен книжными шкафами, мэр Лонгсайт встал. Он обошёл письменный стол и протянул мне руку. Немного поколебавшись, я её пожала. Возле стола, сбоку, сидела Мел, наша рассказчица. Она не шевельнулась и не произнесла ни слова, но, забывшись на минуту, радостно улыбнулась мне. Неужели она скучала? Покачав головой, я прогнала эти мысли. Мел предала меня – разве такое забудешь?

Мэр Лонгсайт жестом предложил мне сесть и опустился в своё кресло. Теперь нас разделял массивный деревянный письменный стол. Я с облегчением вздохнула – мэр по-прежнему не скрывал своих знаков, рядом с его нагим телом я чувствовала себя неловко. Обтянутый тёмно-бордовой кожей стол был пуст, если не считать ручки с золотым пером, чернильницы и стопки простой плотной бумаги. Мэр Лонгсайт заговорил первым:

– Я рад, что вы согласились встретиться со мной, мисс Флинт.

Можно подумать, у меня был выбор!

– Полагаю, нам следует обсудить тот маленький спектакль, который вы устроили на церемонии чтения имён. Вы не против?

Спектакль! Он что, собирается отчитать меня как непослушного ребёнка? Горячая кровь прилила к моим щекам. Лонгсайт откинулся на спинку кресла, ожидая ответа. Я закрыла глаза и попыталась вспомнить ощущение силы, захлестнувшей меня той ночью. Обель потом уверял меня: «Ты не сделала ничего плохого, девочка моя. Напугала их – вот и всё».

– Мы подробно обсудили твои поступки, Леора, – устало, будто скрывая зевоту, произнёс мэр. – Мел защищала тебя, не жалея сил. Она верит, что в тебе ещё много хорошего.

Его взгляд проникал мне в самую душу. Я опустила глаза.

– Наша рассказчица считает, что мы поторопились, возложили на тебя слишком большие надежды.

Мел почтительно молчала, не поднимая глаз. Как мне хотелось услышать её голос, встретиться с ней взглядом! Заполучить в наставницы Мел – большая честь. Мне всегда казалось, что рассказчица понимала меня, как никто другой. С ней можно было не скрывать мыслей и чувств. Ко мне вернулся голос:

– Вы меня обманули. – Я смотрела на Лонгсайта, но обращалась и к Мел. – Вы дёргали меня за верёвочки как куклу, подбрасывая нужные сведения.

Передо мной снова возник зал во Дворце правосудия, мама, друзья и знакомые, тени, пляшущие на стенах, и я… Я молча смотрела, как Джек Минноу бросил в огонь папину книгу. Как умно они всё устроили! Я по собственной воле отреклась от родного отца. Отвернулась от человека, который меня вырастил и воспитал. Истина открылась мне слишком поздно.

– Вот как? – Мэр подался вперёд, опершись локтями о стол. – А теперь послушай, что я тебе расскажу. Жила-была девушка, дочь и внучка пустых, и знать не знала своих предков. Мы лишь исполнили нашу святую обязанность и открыли тебе правду, уж коли женщина, называвшая себя твоей матерью, не решилась. Мы не только помогли тебе узнать истину, но и предложили достойное место в обществе, право и возможность служить людям. Мы защитили бы тебя от узколобых, недалёких жителей нашего города… Думаешь, всякий примет пустую?

Я – пустая. Вот и всё. Страшное слово произнесено. Я слишком долго не знала правды и привыкала к новому образу болезненно, будто разнашивала тесные ботинки. Моя мать, как оказалось, мне не родная. Жизнь мне дала совсем другая женщина – пустая. Её кровь струится по моим жилам, она живёт в каждой клетке моего тела. Вот почему я так не похожа на всех вокруг. На моей коже есть метки, с этим не поспоришь, но сердце моё наполовину пустое. Я пустая – и всё же покрыта знаками. Таких, как я, больше нет. А в Сейнтстоуне ничего опаснее быть не может.

Лонгсайт сказал правду. Никто – ни мама, ни Обель, ни родители Верити, Джулия и Саймон, – не пожелал рассказать мне правду. И даже Оскар, тот парень, который мне нравился, наверное, знал больше, чем было известно мне самой. В последний раз я видела Оскара, когда он отдал мне клочок папиной кожи – единственный уцелевший после сожжения книги. Мы с Оскаром больше не верим друг другу, нам не о чем говорить, но я часто думаю о нём. Один лишь Лонгсайт рассказал мне то, что я так стремилась узнать. Вот только… что же мне теперь с этим делать?

– Мне никогда не понять, о чём ты думала, выбирая последнюю метку, – прервал мои размышления мэр, кивнув на голову во́рона у моей шеи, так искусно вычерненную Обелем. – Да… мы слишком много на тебя взвалили.

Он не знал. Да и откуда ему было знать, что во́рон возник на моей груди ещё до того, как меня коснулся чернильщик! Знак во́рона много ночей подряд снился мне, и лишь потом его очертания проявились на моей коже. Розовые и лиловые линии засияли на мне как по волшебству – и я всё поняла. По моей просьбе Обель увековечил это послание на моём теле. Меня не запугать.

– Мы ошиблись, Леора. Признаю. – Лонгсайт опустил голову. – Мел горячо, всем сердцем верит в нашу правоту, как и Джек Минноу. Однако сильные чувства… скажем, иногда захлёстывают, застилают глаза.

Мел смущённо заёрзала в кресле. Почему она не добавит ни слова? Рассказчица наделена властью – она выше любого из горожан. Из уст Мел звучат истории, по которым живёт весь Сейнтстоун, и всё же она покорно молчит. Странно. Она что-то скрывает.

– Они глубоко сожалеют, что причинили тебе боль.

От этих слов я дёрнулась, будто меня ударили. Ложь! Да Минноу не знает слова «сожаление».

– Мы не злодеи, Леора, – криво улыбнулся мэр. – И это не сказка. Мы искренне верили, что с твоей помощью жизнь в Сейнтстоуне станет лучше, безопаснее. Ты ведь такая одна, понимаешь? Ты и пустая, и отмеченная. И, несмотря на своё происхождение, ты на нашей стороне, верна нашему учению. Не помешала даже кровь твоей матери-отступницы. – Я покачала головой, но Лонгсайт склонился ко мне, буравя взглядом. – Подумай хорошенько, Леора. От такого дара не отказываются. Да при одной мысли о мужчине, который приводит на своё ложе пустую женщину… – Мэр содрогнулся. – Однако из этого невероятного союза вышло нечто хорошее. Для людей ты символ надежды, новых возможностей. Пустая свернула на дорогу истины… Знаю, знаю, наша дорогая Мел произнесёт речь о мире и согласии, о том, как в тебе сошлись Мория и её сестра, Белая Ведьма. Однако меня детскими сказками не проведёшь. – Мэр взглянул на рассказчицу – на её лице не дрогнул ни один мускул. – На всех не угодишь, Леора. Скажу честно, я нахожусь в крайне неприятном положении. Закон о выселении защитил нас, но лишь на некоторое время. Два города жили мирно, не мешая друг другу. Это непростое перемирие, согласен, но даже такой мир лучше любой ссоры. Однако пустые слишком долго испытывали моё терпение, раз за разом нарушая все пункты нашего договора. Я не стану молча смотреть, как пустые жгут, грабят и унижают наших граждан. Договор должны соблюдать обе стороны. Пустые не слушают уговоров. Их необходимо уничтожить – и так будет. В этом у меня сомнений нет. Сейчас ты особенно нужна нашему народу.

И тогда на меня свалилась огромная тяжесть – я в конце концов поняла, что натворила. Я отказалась от своего места в обществе, собственными руками разрушила право работать, жить и быть счастливой – сломала своё будущее. Я всего лишь хотела быть чернильщицей, учиться, узнавать новое.

– У меня не было выбора, – попыталась объяснить я, даже не задумываясь, сколько правды в моих словах. – Или, по крайней мере, выбор был очень ограничен: либо я работаю на вас, либо меня объявляют изгоем, забытой. – Я посмотрела Лонгсайту в глаза. – И раз уж пришлось выбирать, то я предпочла стать изгоем.

– Это далеко не единственная возможность, – грустно улыбнулся мэр, будто уговаривая капризного ребёнка.

«А если ты действительно всего лишь капризная девчонка, – зашептал мне на ухо едва слышный голосок, – зачем они с тобой возятся?»

Я отбросила с лица чёлку и посмотрела Лонгсайту в глаза:

– Скажите: пустые действительно нам угрожают?

Стало очень тихо. В комнате было жарко натоплено, однако я вздрогнула от озноба.

– И угроза эта куда более реальна, чем ты можешь себе представить, Леора, – тихо ответил наконец Лонгсайт.

Я сглотнула подступивший к горлу ком.

– Чего же вы хотите?

Он вздохнул:

– Всего лишь мира, Леора… для людей. Они доверились мне, и я за них в ответе, я их люблю.

Не понимаю… он действительно любит людей или ему нравится видеть, как мы исполняем его желания?

Мэр снова заговорил:

– Из искры недовольства одной юной чернильщицы быстро разгорится настоящее пламя. Одной твоей выходки было достаточно, чтобы смутить жителей, поколебать их веру. Ты пустая, но на твоей коже есть знаки. Твоего отца объявили забытым, но ты заставила нас его помнить. Ты посеяла семена недоверия. Я хочу, чтобы ты исправила свою ошибку. Вот зачем ты нам нужна. Да, конечно… – Он повысил голос, не давая мне вставить и слова. – Действовать придётся тебе. Люди ждут. Они хотят увидеть, как ты поступишь. Так помоги нашему городу, своей семье и друзьям – покажи свою верность, искупи вину, и мы снова станем едины и сильны духом. Я знаю, как тебе доказать своё искреннее раскаяние.

Чувство вины охватило меня куда быстрее, чем гнев. На плечи мне будто опустился тяжкий груз. Из-за меня дрогнул мой маленький мир – друзья и близкие. Неотрывно изучая выражение моего лица, мэр Лонгсайт произнёс:

– Ты пойдёшь в Фетерстоун.

Бессмыслица какая-то.

– В Фетерстоун? – Я не узнала собственный голос. – За-зачем?

– Потому что моё терпение на исходе. Я устал выносить вероломство и жестокости пустых. Пора с ними покончить. И поможешь нам ты. – Мэр задумчиво улыбнулся. – Поживёшь среди пустых. Сама увидишь, каковы они. А потом расскажешь мне, чего они хотят. И когда придёт время, пустые тебе доверятся, а ты выступишь против них, на нашей стороне. Кое-что нам известно о пустых наверняка, однако о многом мы только подозреваем. Больше всего я боюсь, что противник куда опаснее, чем мы полагаем. Джек Минноу прав: пока жив хоть один пустой, нам есть чего бояться. Джек уверен, что битвы между пустыми и отмеченными не избежать. Жители Сейнтстоуна не хотят войны. Мы привыкли жить в мире. – Его улыбка лучилась великодушием, однако глаза поблёскивали сталью. – Мне нужны доказательства злодеяний пустых, чтобы объединить наших граждан, сплотить их на борьбу. Поверь, Леора, я очень долго терпел. Будь на моём месте Джек Минноу, он бы давно выкурил пустых, вывел их на чистую воду, передавил как паразитов.

– У меня есть выбор? – едва слышно прохрипела я, когда наконец смогла говорить. – Вы требуете, чтобы я уничтожила целый город.

К моему удивлению, ответила Мел:

– Выбор есть всегда, моя милая. – Она вздохнула и словно вернулась из мира безмолвных теней, заняв своё место, ожив до последней клеточки своего величественного тела. – Выбор есть у каждого… и у нас тоже.

Лонгсайт со вздохом откинулся на спинку кресла, однако взмахом руки позволил Мел продолжать. Её голос зазвучал как виолончель – в нежной мелодии переплелись печаль и надежда.

– Леора, ты и сама знаешь, что совсем не похожа на остальных.

Я хмуро смотрела на рассказчицу – ничего подобного я знать не знала, но она улыбалась, и, как раньше, её улыбка лучилась любовью. Верой.

– Не только потому, что ты одновременно пустая и отмеченная, – в тебе есть удивительная отвага.

Мел привычно кивала в такт словам, и я вспомнила, как её рассуждения поддерживали меня раньше, когда рассказчица была моей наставницей. Теперь приходилось держать сердце взаперти, не поддаваясь на сладкие речи.

– В тебе столько огня, столько страсти – я никогда не встречала подобного. Вот почему твоя ошибка так ранила меня. Мы испугали тебя, потребовали слишком многого, и я признаю свою ответственность… В кощунственном чтении имён забытых виновата я.

Я закрыла глаза. Была ли то моя победа или отступничество? Я прочла вслух имена забытых вместе с именами достойных. Я взяла на себя роль судьи, говорила от лица предков, правителей, всего общества.

– Прошлое можно изменить. – Мел произнесла это тихо, глухим голосом. Она наверняка знала, что её слова столь же кощунственны, сколь мои поступки. Однако рассказчица посмела произнести их в присутствии Лонгсайта. – Скажем прямо: ты совершила преступление, и нам не составит труда предъявить тебе обвинение и потребовать суда. Ты знаешь, какая расплата тебя ждёт.

Я вздрогнула, вспомнив Коннора Дрю, отца Оскара, и то, как ему при всех, на площади, нанесли знак во́рона. Знак забытых. В тот день мой мир раскололся.

– Однако правители Сейнтстоуна умеют прощать. – Мел взглянула на Лонгсайта, и он в ответ приподнял бровь. Рассказчица встала. – Всё можно исправить. И только ты можешь это сделать. Ты – наша новая Мория.

У меня перехватило горло. Лонгсайт ничего не знал, но Мел… могла ли она догадаться, что мои знаки пришли изнутри, проявились на коже, совсем как у Мории, прекрасной сестры из сказаний? Мел шагнула ко мне, давая разглядеть рисунки, покрывавшие её тело. Рассказчица – наша живая священная книга. Её голосом звучат сказания, которыми живёт Сейнтстоун. На коже Мел отражена наша история. Она – живое воплощение нашей веры.

– Чтобы преодолеть пропасть, придётся построить мост. – Мел подошла так близко, что я ощутила аромат благовонных масел, которые втирают рассказчице в кожу. – У пустых есть тайны, которые необходимо раскрыть. Нам известно о дерзких набегах на окраины города, и в последнее время наши противники кражами не ограничиваются. Пустые намерены ослабить нас, они выжидают лишь подходящего случая, чтобы напасть. К сожалению, мы не знаем, когда будет нанесён удар. – Мел печально посмотрела на меня. – Мы не знаем, как сохранить мир. Пока не знаем.

При этих словах я взглянула ей в лицо, а потом повернулась к Лонгсайту. Услышав о мире, мэр непроизвольно скривил губы. Казалось, он едва сдерживает нетерпение или даже голод.

– Когда-нибудь пустые и отмеченные снова станут одним народом, – продолжала Мел. – Такой день обязательно наступит. И чтобы приблизить его, Леора, нам следует проявить сострадание.

Я лишь сверлила рассказчицу непонимающим взглядом. К чему она ведёт?

Лонгсайт вздохнул:

– Они украли наши истории, переврали в них каждое слово, превратили их в яд, сводящий с ума. Пустые, как мы их называем, – вовсе не олицетворение зла. Большинство – сами жертвы обмана. Их необходимо вернуть на путь истины, добродетели. Они должны услышать правду.

Мел говорила искренне. Она верила в наше учение, в силу его спасения. Однако Лонгсайт, слушая Мел, вовсе не светился от удовольствия. Подозреваю, что, не будь рассказчица столь уважаема в Сейнтстоуне, мэр давно заставил бы её замолчать. Интересно, что им движет? Похоже, за маской сочувствия он прячет холодный расчёт. Важны ли для него наши истории, как для Мел, или он всего лишь стремится стереть пустых в порошок – раз и навсегда?

Так кем мне предлагают стать: мостом доверия или тайным оружием?

– Есть такая старая-старая сказка. – Нежный голос Мел обволакивает, сопротивляться ему невозможно. – Этой истории не найти на моей коже. В ней говорится о том, что однажды сёстры воссоединятся и принесут всей земле мир. – Мел помолчала, давая мне осознать сказанное. – Есть только два способа исполнить предсказание, моя милая: добром или силой оружия. Пустые должны покориться.

Мэр Лонгсайт сглотнул, как будто предвкушая победу, мечтая утолить голод власти. Мел тоже увидела выражение его лица и едва заметно вздрогнула.

– Леора, – тихо произнесла она. – Я искренне надеюсь, что мы вернём пустых на путь истины любовью, а не силой.

– То есть если мы расскажем им правду и они в неё поверят, то сами захотят покрыть свою кожу знаками?

– Я надеюсь, что так и будет, Леора. Об этом мои молитвы. – Мел опустилась в кресло. – Они не ведают, что творят, и нам это радости не приносит. Несчастные бродят во тьме, но их заблудшие души достойны лучшей участи.

Рискованные слова. Мэр Лонгсайт, покашливая, поднялся. Он вышел из-за стола и встал перед Мел, закрыв её от меня своим украшенным искусными татуировками телом.

– Мы полагаем, если ты попросишь у пустых убежища, они тебя примут. Никому другому это не удастся. Только так мы сможем раскрыть их тайны и защитить наш город. – Мэр сосредоточенно смотрел на меня, его голос звучал сладкой музыкой. – Мы с тобой не видели войны, – говорил Лонгсайт, расхаживая по комнате. – Нам повезло. О смерти и разрушениях мы лишь читали в учебниках. Нам не понять ужаса битвы, потому что для нас это лишь слова. Мы привыкли к безопасности и покою и не представляем себе другой жизни. Однако сражения не избежать – попомни мои слова. Если мы ничего не предпримем, предоставим пустых самим себе, то приблизим собственную гибель. Леора, мы защищаем жителей Сейнтстоуна от худшего, что только можно вообразить, – от страха перед будущим. Сколько ещё детей должно исчезнуть без следа, сколько нам терпеть кражи скота и порчу урожаев? Когда мы найдём в себе силы ответить? Для пустых убийства – забава, и в последнее время эти наглецы ничего не боятся.

Мне вспомнились страшные рассказы о пустых, которые я часто слышала в детстве.

– Мы знаем – как же иначе! – что некоторые жители Сейнтстоуна сознательно помогают пустым. Их имена нам известны.

Я отвернулась, вспомнив о папе, о Конноре Дрю, об Обеле. Об Оскаре.

– Они все ошибаются, однако… – мэр бросил взгляд на рассказчицу, – кое-кто верит, что предателей можно наставить на путь истинный. И если ты нам поможешь, мы не будем их наказывать.

– А если я останусь в Сейнтстоуне?

– Не выйдет, Леора. – Мэр поправил стопку бумаги и ручку с золотым пером, положив их строго параллельно. – Той ночью ты отвернулась от нас. И не надо так наивно распахивать глаза. Как ещё назвать то, что ты устроила на чтении имён? Не пора ли совершить что-то полезное? Например, помочь тем, кого ты, по собственному признанию, так сильно любишь? Отправляйся в Фетерстоун и жди от меня вестей. Можешь рассказать пустым всё, что тебе известно. Не такое уж сложное задание, правда?

– Вы отсылаете меня? Но куда? Я даже не знаю, где находится Фетерстоун. – Мой голос дрогнул, как у готового заплакать ребёнка, и я нервно сглотнула. – Я уже многим пожертвовала.

– Понимаю, – сочувственно кивнул мэр. – Многим… но кое-что ещё осталось.

Пробираясь по лесу, я всё жду, когда же появится неказистый домик из сказки о двух сёстрах. Они жили в нём счастливо, пока не умер их отец-дровосек. И конечно, добрая и справедливая Мория вышла замуж за принца. На её коже появились знаки, оставляя душу чистой и незапятнанной. А другая сестра, Белая Ведьма, скрылась в лесу – её изгнали отовсюду.

Я чувствую, что за мной кто-то следит, но стоит обернуться – за спиной никого.

После разговора с Лонгсайтом я отправилась в студию к Обелю.

– Смотри-ка, выбралась живая-здоровая, – оглядев меня с головы до ног, улыбнулся наставник.

Его серо-голубые глаза могли напугать ученика до полусмерти, однако на клиентов смотрели с неизменной благожелательностью. Обель провёл пальцами по волосам, слегка отросшим с нашей первой встречи.

– И новых знаков на тебе не прибавилось. Что, принуждали к раскаянию?

Я не знала, что ответить.

– Там была Мел. Они сказали, что я должна попытаться… принять себя такой, какая есть.

– Верно. – Обель пристально посмотрел мне в глаза. – А что они ещё сказали?

– Предложили работать на них.

– А именно?

Я отвернулась.

– Мэр хочет, чтобы я пошла в Фетерстоун.

– Вот как, – задумчиво протянул Обель. – А что ты там будешь делать?

Я промолчала, и наставник печально вздохнул:

– Леора, ты изменилась. Утром в тебе клокотал гнев, ты не собиралась проигрывать эту схватку.

Я пожала плечами.

– Можешь забыть то, что я сейчас скажу. Ты мне ничего не должна. Но кое-что тебе следует знать. Я всю жизнь слушал разные варианты одной и той же истории. Всю жизнь мне, как и тебе, говорили, во что следует верить. Так что я успел понять – эти люди очень убедительно жонглируют словами. Ты рассказала им о себе? О том, что твои знаки появились сами собой?

Я медленно покачала головой.

– Если они пока не знают об этом, то наверняка догадываются. Скорее всего, им известно, как ты сильна, и они предпочитают видеть тебя слабой. Власть предержащие забираются на самый верх не потому, что они ужасающе плохи, а потому, что они невероятно талантливы, – они умеют убеждать, извращать значение слов и вырывать согласие даже у несогласных.

– Прекрасно! – воскликнула я, и мой резкий вскрик удивил нас обоих. – Что же мне делать? Я не могу остаться в Сейнтстоуне… – Я уже не кричала, а устало всхлипывала. – Что ты предлагаешь?

Помолчав, Обель откинул волосы на затылок.

– Давай выпьем чаю, – спокойно ответил он.

Я смотрела, как Обель заваривает чай, и устало тёрла виски. Вскоре передо мной появилась чашка, над которой поднимался пар. Обель сел напротив и отхлебнул из своей кружки.

– Пожалуй, оставаться здесь не имеет смысла, – сказал наставник. – Лонгсайт прав: кто-то должен пойти в Фетерстоун.

Я рассмеялась. Он шутит! Хотя… если Обель говорит серьёзно, значит, мы в тупике.

– В Фетерстоун?

– Да, именно туда. – Он посмотрел на меня очень строго и внимательно. – Я не верю, что Лонгсайт заставит тебя сделать что-то против твоей воли. Шпионки из тебя не выйдет, девочка моя. Однако всегда полезно узнать свои истоки. Вспомни, разве ты не хотела выяснить хоть что-нибудь о родной матери?

Я опустила глаза. О матери я думаю каждый день.

– Пустые далеко не идеальны, однако они вовсе не чудовища из детских сказок, и тебе не помешает в этом убедиться. Ты с ними одной крови, и они нужны тебе так же, как ты нужна им. Кто-то должен предупредить пустых о том, что затевают в Сейнтстоуне. Выполнив приказ Лонгсайта, ты отведёшь от себя беду – по крайней мере на время. Будет война, и тебе предстоит сыграть в ней решающую роль. А пока тебе лучше спрятаться, отсидеться в безопасном месте.

У меня даже волосы на макушке зашевелились. Неужели Обель думает, что я стану играть какую-то роль, жертвовать собой ради непонятных мне идеалов?

– Это ты с ними одной крови, а не я! Ты там вырос – вот и отправляйся обратно, – выпалила я, непреклонно выпятив подбородок.

Обель вздохнул:

– Пустые упрямы, они не верят в перемены, совсем как жители Сейнтстоуна. Меня в Фетерстоуне и слушать не станут.

Обель никогда не рассказывал, почему он ушёл из дома. Я собралась было спросить, но снаружи донёсся шум.

Обель оглянулся:

– Странно. На сегодня никто не записан.

Мы встали и тут же подпрыгнули от неожиданности, услышав громкий треск. Кто-то изо всех сил стукнул в дверь.

Обель приложил палец к губам.

– Кто там? – невозмутимо спросил чернильщик.

– Эй, Уитворт! Открывай! Я в гости!

Мы переглянулись. В глазах Обеля я прочла удивление и… неужели страх? Этот голос мы хорошо знали.

Джек Минноу.

– Прячься, Леора, – прошептал Обель. – В чулан, и поскорее. Что бы ни случилось, не высовывайся. Поняла? Что бы ни случилось!

Я бесшумно закрыла за собой дверь и села на пол, обхватив руками колени. Джек Минноу. Помню, как я выводила сову у него на плече, а знаки на его коже вопили, грозно оскалившись. Меня тогда охватил необъяснимый ужас, какого я не испытывала прежде. Я тонула, задыхалась в беспросветной мгле.

В чулане было так тихо… меня оглушал звук собственного дыхания. Я попыталась успокоиться. Лязгнул дверной замок, скрипнула дверь – послышались тяжёлые шаги Минноу.

– Джек Минноу! – отрывисто приветствовал гостя Обель. – Разве мы с вами договаривались о встрече?

– Нет, Уитворт, я не записывался на приём, – дружелюбно отозвался Минноу. – Пришёл поговорить с вашей ученицей. Утром Леору принял мэр, а я хотел бы кое-что добавить к их разговору. Сегодня мне не нужны новые знаки. Хотя, должен признать, в прошлый раз Леора прекрасно выполнила свою работу. И это неудивительно, ведь у неё такой талантливый наставник!

– Спасибо, – негромко поблагодарил Обель. – Леоры нет, и я не знаю, когда она вернётся.

– А вы неплохо разбираетесь в птицах, мистер Уитворт. Ведь так?

В студии стало очень тихо. Я чувствовала шаги Минноу всем телом. Он остановился у двери в чулан, и я затаила дыхание. Он был так близко – я ощущала его присутствие с закрытыми глазами.

Потом задрожала дверь. Не от стука или похлопывания… по деревянной панели резко пробежались костяшками пальцев, медленно царапнули ногтями слева направо. Всего лишь шорох, скрежет, зловещее предупреждение. Как наш гость догадался, что я прячусь в чулане? Кто ему сказал? Ясно одно: Минноу точно знал, где я, и хотел мне об этом сообщить. Джек Минноу приглашал меня внимательно прислушаться к разговору.

– Вы нанесли неоднозначную, даже провокационную татуировку юной, наивной девушке. Как вы думаете, какое наказание вас ожидает?

– Это была неофициальная татуировка, – прервал его Обель. – Преступникам знак во́рона наносят на кожу головы. Правила не запрещают рисовать во́рона на других частях тела.

– Верно, такова буква закона. А вы педант, Обель! Не знал… И знак, естественно, девушка выбрала сама? Без подсказки?

Тишина.

– Она сама выбрала знак во́рона, не так ли? – повторил Минноу. – И ей никто… не посоветовал? Вы её наставник, Уитворт. Она вами восхищается, возводит на пьедестал. Девушка уловила бы ваш малейший намёк…

Как мне хотелось распахнуть дверь и крикнуть, что знак во́рона выбрала я, моё тело, но я только съёжилась и, дрожа, обхватила колени. Обель велел не выходить, что бы ни случилось. Мои чувства обострились, как у мыши, которая прячется от орла.

– Можете обвинить меня, если хотите, – тихо произнёс Обель. – Я её наставник. Она часто следует моим советам, не буду спорить. Однако знак во́рона Леора попросила нанести ей по доброй воле, без принуждения.

Что-то разбилось, потекла вода – со стола упала чашка с чаем.

– Не трогайте, пусть лежит, – со змеиным спокойствием, от которого у меня кровь застыла в жилах, сказал Минноу. – Странное дело, Обель. Рисунки на вашей коже говорят о доброте и благородстве. Чернила не лгут. Но я знаю, что ваши татуировки – обман. Правда где-то прячется, глубоко, под кожей, и я до неё доберусь.

– Так прочтите мои знаки, Минноу, – язвительно ответил Обель. – Проверьте меня всего, до самых печёнок. Докажите, что я отступник. – Чернильщик горько засмеялся. – Мне нечего скрывать.

Послышался скрежет – Минноу наступил на осколки чашки, впечатал их в каменные плиты пола.

– В другой раз. Всему своё время. – Он помолчал. – Пожалуй, мне пора, Уитворт. Наверное, Леора ещё не скоро вернётся. – Голос Минноу зазвучал громче, он явно хотел, чтобы я расслышала каждое слово. – Передадите от меня кое-что своей ученице?

– Конечно.

– Наш мэр умеет убеждать, однако иногда он так наивен.

Я прижалась к двери. Что он там говорит о Лонгсайте?

– Он неколебимо верит в свою власть, думает, что все подчиняются ему без лишних размышлений. Однако отступникам требуется… особое приглашение, уж я-то знаю! Передайте Леоре, что пришло время выбирать. Игры кончились. И я, и все мы ожидаем от неё присяги на верность. – В голосе Минноу звенела сталь. – Скажите ей и объясните как следует, что тот, кто не с нами, тот против нас. Пусть отправляется в Фетерстоун и делает, что было сказано, иначе её друзьям не поздоровится. У пустых её отыщет связной. – Он помолчал и вежливо спросил: – Ну как, чай допили?

Я услышала, как кто-то взял со стола чашку… чашку Обеля… а потом вдруг – глухой удар, щелчок, крик боли… невыносимой боли. Голос Обеля. Наступившую тишину изредка прерывали сдавленные стоны.

– Так передайте Леоре мои слова, Уитворт. Это в ваших интересах.

Послышались шаги. Открылась и тут же захлопнулась дверь. Вскоре раздался голос Обеля:

– Он ушёл.

Дрожа и покачиваясь, я вышла из чулана. Всё было ещё хуже, чем я успела вообразить. Обель сжимал правое запястье левой рукой. Вокруг глубокого пореза уже наливался кровоподтёк. Странно согнутые пальцы Обеля безжизненно повисли.

– Это перелом, – с ужасом произнёс наставник, не веря своим глазам. – Рука сломана.

Я дотронулась до его пальцев. Обель попробовал шевельнуть рукой, и я услышала, как скрежещут друг о друга тонкие кости. Что такое чернильщик без руки? Ничто. На лице Обеля блестели капельки пота или слёз. Он взглянул мне прямо в глаза.

– Пора, Леора.

Глава третья

Ноги у меня замёрзли и промокли, носки – хоть выжимай. Я иду уже два дня, сегодня настал третий. На плече у меня сумка, в тёмном лесу далеко разносится звук моих шагов, вокруг лишь деревья, а впереди – туман.

Из дома я ушла в сумерках, попросив маму передать Лонгсайту моё согласие. Обель написал рекомендательное письмо и объяснил, как найти дорогу «почти до самого города», как он сказал. На прощание он неожиданно обнял меня и вложил мне в ладонь ключ от студии.

– Когда придёт время, ты обязательно поймёшь, как поступить, – сказал он. Потом придержал за плечи и добавил: – Удачи тебе в Фетерстоуне, Леора. Там живут хорошие люди, вот только они всё больше смотрят вглубь, а не на мир, который их окружает. – Обель грустно вздохнул. – Быть может, потому им и нужна ты.

Не хочу вспоминать мамины слёзы. Её испуганное, побледневшее лицо. Она не удерживала меня, даже помогла собраться в дорогу.

– Ты только поосторожнее, – прошептала она, обнимая меня напоследок.

В лесу меня с первых шагов окутал сумрак – солнечные лучи пробивались сквозь плотную листву на рассвете, но отступали перед непроницаемыми тенями. А теперь туман густеет, превращаясь в непроглядную мглу. Значит, скоро опять ночь – кромешная, холодная тьма. Дрожа от озноба, в ужасе оглядываюсь. Опять ночевать в лесу? Третий раз подряд? Прошлой ночью я совсем не отдохнула, как и в первую, – сидела под деревом, сжавшись в комочек и подскакивая от каждого звука. Я так измучилась, что иду будто во сне.

Останавливаюсь на небольшой поляне и оглядываюсь: куда теперь? Я уже давно перешла реку, ступила на земли пустых. Отмеченным здесь не место. Если хоть один житель Сейнтстоуна нарушит границу, перемирию конец. Надеюсь, Обель всё объяснил в письме и пустые меня не тронут. А почему бы мне не заблудиться насовсем? Вот останусь здесь, на полянке, и жизнь пойдёт без меня и у пустых, и у отмеченных.

Я стою неподвижно и пытаюсь различить малейшие шорохи в листве, на земле, в верхушках деревьев. Слышу стук своего сердца и хриплое дыхание. А вот и другой звук. Птица. Мой лоб сам собой хмурится, и я трясу головой, но шум не пропадает. Он раздаётся совсем близко, и, присев на корточки, я оглядываю лес.

Звук раздаётся снова, и на этот раз я уверена: мне не показалось. В кустах бьёт крыльями пернатое существо, и я осторожно иду на шорох, аккуратно ступаю по краю тропинки, где покрытые мхом валуны заботливо не дают путникам соскользнуть с обрыва. Тревожно кричит птица. Она запуталась в ветвях и теперь перепуганно дёргается и бьёт крыльями. В маленьких глазках застыл ужас.

– Знаю-знаю, каково тебе, птичка, – шепчу я.

Малышка забралась под куст, а вылезти не может. В быстро сгущающихся сумерках помочь ей не так-то просто. Клетка из тонких колючих ветвей держит крепко. Я протягиваю к пташке руки. Она, наверное, видит меня или чувствует моё приближение, потому что всё отчаяннее бьёт крыльями.

– Всё хорошо, – шепчу я. – Сейчас я тебя выпущу.

Я раздвигаю сухие, колючие ветви, морщась от боли, а птица неожиданно замирает. Неужели я напугала её до смерти? Однако, едва заметив путь к свободе, сорока – теперь-то я вижу, что это самая настоящая сорока, – бросает на меня хитрый всезнающий взгляд и вспархивает, бешено хлопая крыльями. От неожиданности я шагаю назад, оступаюсь и, не успев схватиться за ветку, падаю навзничь. Пока я лежу, пытаясь перевести дыхание, сорока летит вверх, всё быстрее удаляясь от меня.

Я так устала, что не могу даже пошевелиться. Сверху на меня что-то медленно опускается. Это чёрно-белое пёрышко. Подхватив неожиданный подарок, я кричу сороке, будто лишившись рассудка:

– Подожди! Ты забыла перо!

Птица опускается на ветку над моей головой и рассматривает меня круглыми блестящими глазками. Смешно. Я так устала и измучилась, что сил у меня хватает только на смех.

– Я потерялась. Можно мне пойти за тобой? – спрашиваю я.

Птица вспархивает с ветки, но далеко не улетает. Я слышу, как она садится неподалёку. Медленно поднявшись, я плетусь за сорокой. Подхожу ближе – птица смотрит на меня и перелетает чуть дальше. Не знаю, сколько я так иду, который час… Мой взгляд прикован к белым перьям сороки. Без неё я давно заблудилась бы в темноте.

Иногда попадаются валуны невероятных размеров, как будто много веков назад их уронил здесь какой-то великан. Некоторые рассыпались вдоль тропинки, другие лежат друг на дружке, образуя невысокие стены, через которые мне приходится время от времени перелезать. С каждым шагом всё труднее идти за птицей. Белые перья – как маяк во тьме. Мне чудится, что сорока ждёт и зовёт меня так же, как я иногда зову её. Чёрно-белое пёрышко я зажала в ладони и воображаю, как отдам его птице, а она вставит потерю куда-нибудь под крыло и благодарно мне кивнёт. Где-то журчит вода, туман становится гуще, запах дыма неотступно преследует меня, как чувство вины. Я иду вперёд за чёрно-белым маячком и мечтаю о гнезде, выстланном мягкими перьями.

Голова неумолимо кружится от усталости, я едва держусь на ногах. Но сорока не даёт мне сбиться с пути, птица, которую я выпустила из клетки. Вдруг она останавливается. Садится на гору исполинских камней. Наверное, раньше здесь возвышалось огромное старинное здание. Птица подпрыгивает и хлопает крыльями совсем рядом. Я оглядываюсь, как в полусне, и словно вижу себя со стороны. Неужели передо мной та самая птица, которую я освободила из колючих кустов? Или я шла за разными сороками и теперь окончательно заблудилась? Что, если птицы нарочно заманили меня в эти развалины? Я упрямо моргаю усталыми глазами, пытаясь разглядеть, что скрывает туман. Подобравшись к сороке, я протягиваю к ней руку, но птица с криком взмывает вверх, напоследок стукнув меня в ладонь клювом, и рвётся вперёд сквозь густые тонкие ветви. Я по привычке иду за ней, из последних сил раздвигаю кусты и падаю. Сорока улетает, и я смотрю ей вслед.

И тогда я вижу…

Глава четвёртая

Глаза. Много глаз. И все смотрят на меня. В них отражается пламя костра, пылающего совсем рядом. От едкого дыма слезятся глаза, и я часто-часто моргаю. Слышно только моё быстрое хриплое дыхание, треск сучьев и рёв пламени. Пахнет горелым кофе и древесной смолой, а ещё призраками книг из кожи.

Неопределённость приковывает меня к месту. Прочь толкает страх – постоянное, необъяснимое чувство опасности. Однако держит нежное тепло, исходящее от огня и от людей со мной рядом. Всё кажется до странности знакомым. Моё сердце словно окутано любовью, ощущением дома.

В конце концов, выбирать мне не приходится. Двое – наверное, мужчина и женщина – подхватывают меня под руки и тянут к огню. Мелькают руки, плечи, лица. Все – пустые. Без единого знака. Меня держат крепко, уверенно. Потом бросают на землю. Я откатываюсь к костру – языки пламени тянутся ко мне с жаркими поцелуями, от людей исходит ледяное сияние. Опираясь на дрожащие руки, я поднимаю голову. Волосы падают мне на лицо, шаль свисает, кулон больше не прячется под платьем. И в свете костра я вижу их всех. Всё сборище. Пустых.

Я дико оглядываюсь в поисках малейшего знака, крошечного рисунка, хоть точки на коже… На меня смотрит лишь пустота. Вот малыш разглядывает меня и вдруг заливается слезами. Плач подхватывают другие дети, что-то тревожно шепчут взрослые. Со всех сторон несётся: «Про́клятая!» Женщина закрывает ребёнку глаза рукой.

– Кто это, мама? – всхлипывает девочка.

– Ведьма? – шелестит другой голосок.

Их пустота, небытие – как пощёчина. Они все словно прячут что-то грозное, ужасное. От страха кружится голова, и я сажусь, стараясь не упасть. Я никогда не чувствовала себя такой непристойно, бесстыдно громкой, открытой, обнажённой. И перепуганной – напоминает мне барабанный бой сердца, страх никогда не охватывал меня с такой силой.

Глубокий громкий голос перекрывает плач детей и шёпот родителей:

– Где вы её нашли?

Эти слова произносит человек у меня за спиной. Обернувшись, я различаю в отсветах костра седеющие тёмные волосы, светлые глаза и чёрную бороду с пробивающимися белыми волосками – и больше ничего. Ни знаков, ни единой чернильной метки. Мне нечего читать. В груди волной поднимается раздражение. Я пытаюсь встать, но нестерпимо кружится голова.

Он подходит ближе, наклоняется и тянется высохшей рукой прямо к моей шее. Я застываю на месте, как перепуганная мышь в когтях хищной птицы. А ведь всегда думала, что обязательно стану сопротивляться, попробуй меня коснуться чужой. Человек дотрагивается до моего кулона, внимательно его разглядывает и осторожно снимает шнурок с моей шеи, не сводя с меня удивлённых глаз. Он поворачивается к огню и рассматривает резной листик при свете пламени. И тут ко мне возвращаются силы, из глубины души поднимается храбрость и пересиливает страх. Пошатываясь, я на четвереньках подбираюсь к старику и требую:

– Это моё! Отдайте!

Человек смотрит на меня, приподняв брови. Его неподвижное лицо словно высечено из камня. Ни слова не говоря, он передаёт кулон другому. Вся моя храбрость куда-то улетучивается, и я молча смотрю, как моё украшение, единственное, что осталось на память о папе, переходит из рук в руки. Пустые передают его друг другу, рассматривают, бросают на меня непонятные взгляды.

Как много людей у костра – не меньше двух сотен. Есть и старые, и молодые, но детей совсем мало. Древней старухе помогают провести пальцами по деревянному украшению, шёпотом поясняют, что происходит. Малыш тянет кулон в рот.

Наконец деревянный листик на шнурке возвращается к бородатому. Он кивает и о чём-то советуется с женщиной рядом. Она обращается к нему по имени – Соломон. Мужчина шагает ко мне и глубоким, звучным, как у древнего божества, голосом, от которого дрожит земля и колеблется пламя, спрашивает:

– Флинт?

Откуда он меня знает? Соломон протягивает мне руку и помогает встать. Подняв кулон вверх, он медленно, церемонно надевает его мне на шею. Все глаза устремлены на меня. По толпе проносится глухой ропот – не понять, радостная ли это встреча или объявление войны. На меня наваливается усталость, голова кружится, жар костра обволакивает душным одеялом, и я обессиленно падаю на землю.

Глава пятая

Мне снится, что уже ночь, и во сне я ныряю в чёрное озеро, посеребрённое лунным светом. В тёмной воде мои бледные руки тянутся в глубину. Нет ни камней, ни водорослей… Я касаюсь холодного и скользкого речного дна. Воздух в лёгких заканчивается, и я всплываю, мечтая сделать вдох. Однако вода не выпускает меня, я не могу добраться до поверхности.

Вижу себя откуда-то сверху – я в бутылочке чернил. Распластавшись по стеклянному боку сосуда изнутри, я открываю рот в безмолвном крике. Лёгкие заливает чернилами, и мои слёзы смешиваются с чёрной жидкостью… я тону.

Я вся в чернилах – снаружи и изнутри. Мы – одно целое… и я исчезаю во тьме.

Кто-то теребит меня за плечо. Ещё не открыв глаз, догадываюсь по запаху: я не дома. Пахнет лесной сыростью и дымом, и память услужливо откликается, напоминая, что произошло. Я торопливо проверяю, на месте ли кулон.

– Вставай, – произносит детский голосок. – Тебя ждут.

Повернув голову, я вижу высокую бледную девушку. Она стоит рядом и бесстрастно смотрит на меня. Её светлые волосы коротко подстрижены на висках, а на макушке растут свободно, спускаясь широкой полосой на шею. Девушка вся будто состоит из острых углов, в ней нет мягких округлостей, кожа у неё белая, пустая конечно же. Она стягивает с меня одеяло, и я в полусне сажусь, опускаю босые ноги на холодный деревянный пол. Оглядев себя, я удивлённо моргаю. На мне ночная рубашка. Ногам холодно.

Я встаю, и к горлу подкатывает тошнота. Прошлой ночью я потеряла сознание – это я помню. Голова гудит. Я хватаюсь за кровать, надеясь, что головокружение отступит.

– Кто меня ждёт? – глухо спрашиваю я, разглядывая девушку.

– Одевайся и приходи на кухню, – коротко отвечает она и уходит.

Чуть-чуть раздвинув шторы, чтобы впустить в комнату немного света, я оглядываюсь в поисках сумки. Её нигде нет. Одежда, которую я принесла с собой, лежит на стуле. Выходит, вчера ночью меня кто-то раздел. Не самая приятная мысль. Не хочу даже думать о том, как кто-то касался меня, видел моё тело, рассматривал татуировки. Завернувшись в простыню, я до конца открываю шторы. В запотевшее окно видны деревья. Людей нет – на меня никто не смотрит. Рама по краям покрыта чёрными дорожками плесени, стекло шатается. Голова больше не кружится, и меня вдруг окатывает жаркой волной страха. Что я здесь делаю? Ищу свои истоки, как советовал Обель, или шпионю, как учил мэр Лонгсайт? Прислонившись лбом к грязному стеклу, я встречаюсь взглядом с собакой на улице. Пёс безразлично отворачивается и ковыляет по дороге.

Пожалуй, я попала не к друзьям. Чего от них ждать? Оставят ли меня в живых? Заявись пустой в Сейнтстоун, он бы и до Дворца правосудия не дошёл – линчевали бы по дороге. Неужели со мной случится то же самое?

Покачав головой – болит, никак не проходит, – я медленно натягиваю одежду. Ботинки куда-то подевались. Носки я держу в руке. Такие знакомые – их связала мне мама, – в этом странном доме они кажутся чужими. Я рассматриваю петли, аккуратно вывязанную пятку и манжеты с ребристым отворотом, а в душе разрастается холодное отчаяние. Я здесь совсем никого не знаю! Ни души! Бессильно опустившись на кровать, я смахиваю жгучие слёзы. Надо вспомнить тех, кому я небезразлична. В памяти всплывает густой голос Обеля; вот мы с Оскаром в тёмном зале музея, он держит меня за руку; мамино лицо, её пальцы перебирают мои пряди; Верити смотрит на меня ясным взглядом и хитро улыбается.

Как они все далеко.

Татуировки нам с Верити сделали почти одновременно, в один день. Мы всегда хотели, чтобы так случилось, и даже записались к чернильщику, ещё когда были подругами. В тот день я пошла в студию одна. Это случилось примерно спустя неделю после того, что я натворила на чтении имён. Я сомневалась, что Верити придёт, и, увидев её возле студии чернильщика, очень удивилась. Мне вдруг показалось, что это наша последняя встреча – или одна из последних, – и я смотрела на Верити, буквально впитывая её облик. Стоит закрыть глаза, и я до сих пор её вижу: густые тёмные волосы заплетены в косу, смуглая кожа сияет даже в тени. На подруге великолепное шёлковое платье, однако шея закутана старым шарфом – Верити носит его уже много лет, это её талисман. Она надевает этот шарф, когда особенно волнуется.

– Я думала, ты не придёшь, – пролепетала я.

Верити смерила меня взглядом, в котором смешались недоверие и веселье.

– Я ведь обещала, – пожала она плечами.

И в этом вся Верити. Обещала – значит, не отступится от данного слова.

Обель позволил мне нанести татуировку Верити, а потом сделал рисунок на моей коже. Мы выбрали разные знаки, но смысл у них общий. И место тоже – мы нанесли их на верхнюю часть ступни, чтобы видеть, когда опускаешь голову. У меня теперь маленькое синее яичко, а у Верити – цветочный горшок с зёрнышком. Мы долго искали символы начала для следующих меток. У Верити из горшочка вырастет вьюнок, который обовьёт её тело, а у меня – яйцо, из него появится на свет птица, потому что моё тело выбрало темой для татуировок птиц.

Обель смотрел, как я наносила рисунок. Он ничего не сказал, не исправил, не посоветовал. Верити сидела в кресле, закрыв глаза, как будто наслаждалась прикосновениями иглы – она улыбалась. Это был её первый избранный знак. Я столько лет ждала возможности сделать подруге татуировку… И время пришло, она доверила мне нарисовать чернилами крошечное зёрнышко. Я старалась изо всех сил, даже молилась пращурам: «Оставьте для меня место на вьюнке, который покроет её кожу!»

С тех пор как умер папа, я не возносила молитв. Не знаю, стоит ли, но тогда мне казалось, что обратиться к пращурам за помощью не помешает. Обель разрешил Верити посидеть рядом, пока сам наносил мне татуировку. Боль пронзала меня огнём и холодом. Одновременно. Наконец рисунок был готов. Птичье яйцо – чёрное с серым, испещрённое крошечными точками и всполохами белого цвета. Целое. Идеальное.

– Всё? Готово? – спросила я.

Обель неуверенно нахмурился:

– Сейчас, Леора. Последний штрих.

Я выпрямилась, ожидая последних мгновений татуировки. И она появилась. Трещинка в идеальной скорлупе. Обель посмотрел на меня и широко улыбнулся:

– Я не мог иначе, Леора. Этого просила твоя душа.

Между чернильщиком и тем, на чьё тело он наносит знаки, устанавливается необыкновенная, почти волшебная связь. Некоторые метки куда больше, чем просто чернила на коже.

– Спасибо, – благодарно прошептала я.

Когда мой новый знак закрыли повязкой и Обель принялся убирать рабочее место, я подошла к подруге и, показывая на одинаковые белые бинты на ногах, заметила как можно радостнее:

– Первые знаки! Одинаковые! Как мы всегда хотели!

Верити улыбнулась, однако в её глазах затаилась печаль.

Трещинка в скорлупе. Свет проникал внутрь, а жизнь выходила наружу. Трещинка оказалась для нас шаровой молнией, перепутьем на дороге. Отныне мы пойдём в разные стороны. Прежняя жизнь не вернётся.

Окажись я сейчас в Сейнтстоуне, прежней Верити мне не найти. От нашей близости ничего не осталось. Не знаю, будем ли мы снова вместе. И теперь, в маленькой тёмной комнате незнакомого города, в окружении тех, кого привыкла считать врагами, меня тянет закрыть этот знак на ноге, спрятать его, защитить разбитую скорлупу. Надев носки, я медленно выхожу из комнаты.

Глава шестая

С улицы в открытую дверь тянет холодом. Неплохой путь к отступлению. Вот сбегу – и никто даже не заметит! Но куда же я пойду? Да и моим друзьям и маме тогда не поздоровится.

Пока я раздумываю, кто-то входит и захлопывает дверь. Это широкоплечий парень с грязно-коричневыми волосами, чуть старше меня. Он останавливается и в изумлении оглядывает меня с головы до ног. До двери теперь не добраться, неожиданный гость занял весь коридор. Парень отбрасывает со лба волосы и пристально разглядывает меня холодными – холоднее осеннего ветра, задувавшего с улицы, – глазами. Он чем-то похож на девушку, которая приходила ко мне раньше, такой же резкий и угловатый. Не смотри он так хмуро и неодобрительно, показался бы даже симпатичным.

– Кухня там, – кивает он налево и неподвижно следит за мной, пока я не направляюсь на звон тарелок, вилок и манящий аромат поджаренного хлеба. Даже сейчас, когда мысли путаются от страха, запах выпечки меня успокаивает.

На кухне светло, но почти пусто. Тепло исходит только от плиты. Я искоса оглядываю комнату, а потом девушка за столом поднимает на меня глаза и вскакивает со стула. Шагнув вперёд, я замечаю, что новый знакомый стоит у меня за спиной. Я неловко отступаю, но всё же оказываюсь у него на пути, и с сердитым вздохом темноволосый проходит мимо.

– Я думал, ты за ней присматриваешь, Галл, – говорит он девушке, недовольно сверкая глазами.

На меня он даже не смотрит. Можно подумать, я невидимка, или он очень хочет, чтобы меня не было видно и слышно. Девушка заливается краской и отвечает ему не менее возмущённо:

– Ну да… Но не буду же я смотреть, как она одевается, правда?

Девушка придвигает ко мне кружку с отбитым краем, и я сажусь за старый деревянный стол.

– Хорошо, что я вовремя пришёл, – ледяным тоном сообщает юноша. – Она чуть не сбежала. – Я не успеваю вставить и слова в свою защиту, а он продолжает: – Пойду. Сегодня много дел. – Он берёт с тарелки ломтик поджаренного хлеба. – Мать с отцом на тебя рассчитывают, Галл. Не подведи! – напоминает он, выходя из кухни.

Девушка негодующе смотрит ему вслед, чего он, по-моему, вполне заслуживает.

– Спасибо, что позволили остаться у вас на ночь, – откашлявшись, неуверенно произношу я.

Не знаю, чего здесь стоит бояться, и на всякий случай опасаюсь всего. Девушка по имени Галл смотрит на меня, не скрывая презрительного любопытства. Она рассматривает татуировки у моей шеи, на руках, мятую одежду и носки.

– Я должна накормить тебя перед встречей с остальными, – говорит она, накладывая мне в тарелку что-то из кастрюльки на плите. – Кстати, Фенн прав, – хмуро кивает на дверь девушка. – Следить, чтобы ты не сбежала, тоже моя обязанность.

– Я бы никуда не ушла, – почти искренне отвечаю я. – У меня и ботинок-то нет, – добавляю я, но девушка не улыбается в ответ. – Разве я пленница?

Как глупо это звучит… Можно подумать, я всё ещё ребёнок и играю с друзьями в разбойников. Однако Галл молчит, и мои слова повисают в воздухе. Опустив глаза, я изучаю плошку с жидкой кашей. Поджаренный хлеб мне, очевидно, не полагается.

– Ты не пленница, – с намёком на улыбку отвечает девушка. – Просто… не пытайся бежать.

Что ж, понятно. Галл выливает остатки чая в раковину и моет чашку.

– Моих родителей и так не жалуют за то, что они тебя приютили. А братец так и подавно – безмерно счастлив, – насмешливо приподнимает она правую бровь. – Отца ты видела вчера вечером у костра, его зовут Соломон.

Тот самый великан с бородой и мозолистыми руками?

– А с мамой познакомишься чуть позже, когда тебя примут в Доме старейшин. Её зовут Тания. Давай ешь.

Я помешиваю кашу в надежде разбить комки и сделать эту жижу хоть чуть-чуть съедобной. Чай, который налила мне Галл, совсем слабый, и к нему нет ни капли молока. Закрыв глаза, я отправляю в рот ложку непонятного варева и запиваю горячим чаем. Надо было прихватить одежду потеплее – плита едва греет, и меня всё время знобит. Хотя вообще-то у пустых уютнее, чем я ожидала, кухня – как в обычном доме. Галл выходит и вскоре возвращается с моими ботинками и накидкой, которую вешает на спинку стула.

– Сегодня холодно.

Одним глотком я допиваю чай и торопливо зашнуровываю ботинки – с них кто-то заботливо счистил почти всю грязь. Входную дверь заклинило, Галл раздражённо пыхтит и дёргает за ручку. Наконец створка с недовольным скрипом распахивается и напоследок громко хлопает о стену.

– Пошли.

Галл надела широкое ржаво-коричневое пальто с капюшоном, который закрывает почти всё лицо. Мне остаётся только набросить на плечи шаль и идти следом.

Бывает, мне снятся знакомые места. Вроде бы всё как на самом деле, только чего-то не хватает. В Фетерстоуне меня охватывает именно такое чувство – я почти дома… почти. Здесь многое напоминает о Сейнтстоуне, но расстояния гораздо короче – всего за несколько минут мы доходим по обшарпанным улочкам до центра города. Домишки здесь маленькие и обветшалые, но хозяева их украшают как могут – разноцветные шторы обрамляют запотевшие окна, растрескавшиеся двери аккуратно покрашены. Всё старое, поблекшее, на улицах грязно – дороги покрыты слоем песка, размокшей под дождём глиной, кое-где проглядывают остатки светлых каменных плит. Из-за утреннего тумана всё сильнее кажется, что я брожу во сне, да и очарования улочкам он не добавляет. Мне не попалось ни одной мощёной дороги, всюду под ногами лишь утоптанная земля. Городок будто не достроили – не хватило средств или материалов, а может, и сил.

На центральных улицах людей больше, попадаются магазинчики с едой и одеждой, есть и высокие здания, похожие на амбары. А вот и единственный кирпичный дом – Дом старейшин, как поясняет Галл. Меня преследует странное ощущение – не могу поверить, что мы в городе, а не где-то за полями, на выселках.

Повсюду собаки, каждая с хозяином, но время от времени слышится лай и рычание. Пахнет конским навозом. Наверное, где-то неподалёку конюшни. Заметив меня, встречные отводят глаза, прохожие умолкают. Я вдруг чувствую себя на редкость свободно – здесь никто ничего обо мне не знает и не может узнать. От мысли о том, что за мной следит столько глаз, перехватывает дыхание и сжимается горло.

Эти люди так долго держали в страхе Сейнтстоун. «Не шали, не то достанешься пустым», – слышала я с самого детства. Всякий раз, когда пропадал ребёнок, мы думали, что его забрали враги. Пустые травили наш скот, воду, людей…

Я то и дело натыкаюсь взглядом на совершенно чистую, пустую кожу – как в кошмарном сне. Воздух будто загустел от чужих взглядов; я едва переставляю ноги, разболелась и голова.

– Послушай, – придвинувшись ближе, тихо говорит Галл. Наверное, Дом старейшин уже совсем близко. – Не дай им себя запугать. Говори правду – больше им ничего не нужно.

Смешно. Если бы всё было так просто… Да у меня в запасе куча честных ответов, выбрать бы правильный. Мои мысли перебивает стук копыт. Толпа быстро окружает всадников, остановившихся на другой стороне площади. Там шестеро на лошадях и ещё фургон с пассажирами. Длинноволосый мужчина с перепачканным лицом забрасывает на спину мешок и взбирается на повозку.

– Что это? – шёпотом спрашиваю я Галл, но она не отвечает, поглощённая происходящим.

– Удачи! – кричит кто-то, и возглас подхватывают в толпе – отъезжающих подбадривают и желают всего хорошего.

С повозки машут и прощаются, но, прежде чем кавалькада трогается, всадница на каурой кобыле раздвигает толпу и останавливается, оглядывая площадь. Наши взгляды встречаются.

– Это Сана, – едва слышно поясняет Галл.

Мы пятимся, я смотрю под ноги, чтобы не упасть. Сана понукает лошадь и наступает на толпу. Сапог всадницы оказывается рядом с моим лицом. От лошади исходит тепло, я слышу её дыхание. Стараясь разглядеть всадницу, я выпрямляюсь, и шаль соскальзывает мне на плечи. Люди отшатываются от нас с Галл, по толпе прокатывается неодобрительный рокот.

Женщина на лошади, Сана, деревянным кнутовищем поднимает мне голову за подбородок. Мы молча смотрим друг на друга. У Саны тёмные кудри почти до плеч и яркие, живые глаза, которые светятся ехидством. Наверное, она ровесница моей мамы и моей родной матери. Я держусь уверенно и не отвожу взгляда, но с первыми словами Саны моя храбрость улетучивается.

– Мы уходим! – громко объявляет она. – И скоро вернёмся с добычей! В Сейнтстоуне всего вдоволь, отмеченные не заметят пропажи.

Кое-где в толпе раздаются крики, но большинство молча смотрит на нас с Саной, они ждут моего ответа. Теперь понятно: всадники и люди на повозке спешат в Сейнтстоун – грабить.

– Жаль, что приходится уезжать сейчас, когда к нам пожаловала гостья, – задумчиво добавляет Сана.

В моей груди жарким пламенем вспыхивает ярость. Так вот как они живут – воруют у нас! Лонгсайт не ошибся. Я отвечаю Сане гневным взглядом. Пусть видят – меня так просто не запугать! Придвинувшись ещё ближе, всадница склоняется надо мной и, убедившись, что даже стоящие поблизости её не услышат, тихо произносит:

– Как ты похожа на свою мать! – Её глаза вспыхивают тёплым светом. – Когда я вернусь, мы обязательно с тобой обо всём поговорим. Добро пожаловать, Леора!

Я в изумлении открываю рот, однако Сана отрывисто командует, и всадники исчезают под стук копыт. Я провожаю их взглядом и не сразу понимаю, что Галл тянет меня за рукав.

– Идём, – повторяет она. – Мы опаздываем.

Здание Дома старейшин – самое высокое на площади, построено из серого камня и укреплено толстым, пострадавшим от непогоды деревянным брусом. В высоких узких окнах отражается тёмное, призрачно-неподвижное небо. На верхней ступеньке нас ожидает женщина, её густые волосы развеваются на холодном ветру. При виде Галл она хмурится:

– Галл, сними же ты, наконец, этот капюшон!

Галл стягивает капюшон, насупившись точно так же, как я, когда мама велит мне что-то сделать.

– Мама, – кланяется Галл и тихо произносит: – Я её привела.

– Вижу, – кивает женщина.

В её длинных светлых прядях серебрится седина, щёки покрыты веснушками, а губы, судя по морщинкам, привыкли скорее к улыбке, чем к недовольной гримасе.

– А теперь оставь нас. Проверь, может, Фенну надо помочь. Только будь поблизости. Когда собрание закончится, я тебя позову.

Галл кивает и уходит. Сделав несколько шагов, она вдруг наклоняется, поднимает что-то с земли и прячет в сумке на поясе. Когда она выпрямляется, я ловлю её любопытный взгляд. Интересно, о чём думает Галл, буравя меня взглядом?

Вслед за матерью Галл я иду по сумрачному коридору. Внутри Дом старейшин не отличишь от обыкновенного здания – ни картин, ни статуй, ничего общего с величественным убранством правительственных зданий в Сейнтстоуне. Стены обшарпанные, давно не крашенные, и пахнет как в школе или в той комнате в здании правительства, куда мы ходим для чистосердечного признания. По обе стороны широкого коридора попадаются закрытые двери, а вот лестница, вход на которую закрыт низкой, не выше пояса, стеной – скорее просьба не входить без приглашения, чем запрет. Пол выложен жёлто-красной плиткой. Наверное, когда-то мозаика радовала глаз, а сейчас одни квадратики потрескались, других не хватает. Входная дверь захлопнулась, и в коридоре стало ещё темнее. Мать Галл ведёт меня в первую комнату справа, и я мысленно готовлюсь к суровому допросу.

Первым делом в глаза бросается низкий, грубо сколоченный круглый стол. Комната просторная, а на стульях вокруг стола лежат мягкие вышитые подушки. Хочется взять их в руки, рассмотреть вышивку поподробнее, использовать новые мотивы в татуировках. Издали не видно, что изображено на подушках – картины, слова или просто чередование знаков. Обель наверняка предложил бы мне всё нарисовать. Красивые мотивы, но здесь они никого не удивляют – цвета поблёкли, ткани не радуют глаз.

За столом четверо – среди них и Соломон, отец Галл, – перед каждым чашка кофе. Мать Галл не спеша подводит меня к стулу у окна и жестом предлагает сесть. Все держатся очень спокойно и сдержанно, отодвигаются, уступая моей провожатой место за столом. Сквозь трещину в раме тянет холодом, и я поплотнее закутываюсь в шаль.

Обо мне будто забыли. Наблюдать за пустыми – странно и удивительно. Они пьют кофе и тихо переговариваются. Кто-то украдкой смеётся и кашляет. Пустые не должны быть такими. Они не могут вот так сидеть, пить кофе и вести беседу. Они не… обычные люди. Я закрываю глаза и тут же вижу другого пустого, за стеклом, в музее. Горло сдавливает страх, который всю жизнь преследовал меня в том зале. Я вижу списки убитых, слышу истории о невероятных жестокостях пустых. Повинуясь знаку одной из старейшин, сидящие за столом склоняют головы и закрывают глаза. Скорее всего, молятся.

Дома, в Сейнтстоуне, я бы сразу догадалась, кто есть кто. По меткам и знакам на коже я бы узнала, кто пользуется наибольшим уважением и какой пост занимает. Но здесь все старейшины выглядят одинаково.

В комнате очень тихо, за окном клубится туман, я устала и будто бы впадаю в транс. Мои глаза сами собой закрываются, я растворяюсь в тишине, вдыхая ароматы кофе и древесины. От стен тоже исходит необычный запах. В темноте мелькают искорки – мысли сами собой складываются разноцветным узором. Я прислушиваюсь к разговору старейшин, один из них дышит с присвистом и хрипом. Вдруг раздаётся резкий кашель, и я открываю глаза – все смотрят на меня.

– Собрание объявляется открытым.

Эти слова произносит пожилая женщина, очень прямо сидящая на стуле. Её седые пряди мелкими кольцами спускаются на плечи, а глаза смотрят ласково. Она держится уверенно, видно, что в любую минуту готова принять ответственность и отдать приказ. Её смуглая, изрезанная морщинами кожа напоминает потрёпанное одеяло или вспаханную землю.

– Вчера у костра случилось нечто неожиданное. – Она опускает глаза и украдкой улыбается. – К нам пришла гостья.

– Незачем приукрашивать, Руфь. К нам пожаловала отмеченная беглянка, если не шпионка, – резко произносит мужчина с угрюмым лицом.

Он заправляет за уши давно не мытые волосы и окидывает меня подозрительным взглядом сузившихся карих глаз. Его лицо похоже на сдувшийся мяч – грустное и в намечающихся морщинах.

Руфь кивает:

– Да, Джастус. К нам пришла отмеченная девушка. У неё на шее кулон – знак отличия, которым награждают только наши старейшины, и лишь тех, кто проявил отвагу.

Мужчина хмуро опускает голову. Руфь поворачивается к Соломону:

– Покажи нам её сумку.

Я вздрагиваю от страха. Ну конечно, это они забрали мои вещи, кто же ещё! Вот бы вспомнить, что у меня с собой было. Соломон молча достаёт откуда-то сумку и выкладывает её содержимое на стол. Со своего места у окна я пытаюсь разглядеть, что же им досталось. Вижу блокнот, наполовину изрисованный эскизами, одежду, тёмный металлический ключ от студии, остатки еды и пустую фляжку. И письмо Обеля.

Старейшины передают письмо друг другу, вчитываются в каждое слово. Наконец Руфь поворачивается ко мне.

– Ты пришла из города отмеченных, где, без сомнения, много лет слышала о нас только плохое. Странно, наверное, увидеть, что мы такие… какие есть. – Я опускаю глаза, и старейшина со смехом подбадривает меня: – Не смущайся. Мы все верим учителям, пока не научимся добывать знания самостоятельно. У нас ты узнаешь много нового. Нам тоже не помешает освежить в памяти кое-что известное об отмеченных. А теперь к делу. Вот это, – Руфь обводит рукой сидящих за столом, – и есть наше правительство. С Танией ты уже знакома.

Я киваю матери Галл и Фенна и смущённо улыбаюсь:

– А это её супруг, Соломон.

Великан смотрит на меня с уже знакомым каменным выражением лица. При свете дня Соломон выглядит моложе, не таким страшным, хотя и по-прежнему мрачным. У него ярко-синие глаза, и, судя по вееру морщинок возле них, Соломон часто улыбается. Вот только не сейчас, мне его улыбки пока не досталось.

– Это Джастус Спеллер.

Мужчина с длинными слипшимися прядями бросает на меня холодный взгляд.

– А это Касия Майн.

Полная светловолосая женщина доброжелательно мне кивает.

– Меня зовут Руфь Беккет. Наш совет старейшин меняется каждый год – одни уходят, другие остаются. Неизменны лишь наши ценности. Мы трудимся вместе, меняемся, договариваемся, приходим к общему мнению. В Фетерстоуне нет высших и низших, нет классов и различий. Мы все граждане нашего города, и все – равны. Я объясняю это тебе прежде всего затем, чтобы ты поняла: не нужно производить впечатление на кого-то одного. Когда мы принимаем решение, наши голоса равнозначны. Сегодня мы обсуждаем, что делать с тобой.

Мой взгляд непроизвольно скользит по коже Руфи – мне так хочется поставить на ней знак. Эта женщина одновременно притягивает и отталкивает. Её кожа очень мягкая и не слишком натянута. Что, если украсить её рисунком коры дерева, зарослями мха или потёками вина? Интересно, как чернила лягут в её морщины, как игла чернильщика ощутит её плоть? Руфь – пустая, её кожа молчит, и это безмолвие настораживает. Меня тянет поставить на ней знак, чтобы точно знать, кто она. Я хочу вытатуировать знаки на всех старейшинах, показать всем, какие они.

Охватившее меня беспокойство прорывается дрожью рук. Пусть я сама не понимаю, ради чего заявилась в Фетерстоун: запалить шнур взрывателя или затоптать искры пламени, но догадаться о моих сомнениях не должен никто!

– Видишь ли, дитя моё, – одними глазами улыбается мне Руфь, – мы слишком мало о тебе знаем. Кое о чём нам рассказали твои знаки – значение некоторых меток и их важность нам немного известны. В нашем городе я последняя, кто помнит Сейнтстоун…

Прежде чем с моих губ срывается неизбежный вопрос, она поднимает руку и жестом просит не перебивать.

– Однако мы считаем, что знаки рассказывают не всю правду, а иногда и скрывают истину. Искажают её. Мы все хотим понять, почему ты здесь, а не дома, с отмеченными. И откуда у тебя кулон-перо. А мне лично очень хочется услышать историю о том, как на твоей груди появилась татуировка во́рона.

Под испытующими взглядами старейшин я выпрямляю плечи, и рисунок во́рона у моей шеи проступает явственнее.

– Начнём с самого начала, – предлагает Руфь. – Как тебя зовут?

– Леора. Леора Флинт.

– Сколько тебе лет?

– Шестнадцать. Кажется.

На моих щеках разгорается румянец.

– Тебе так кажется? – подскакивает Джастус, тот самый мужчина с угрюмым лицом. Он записывает наш разговор на бумаге.

– Точная дата рождения мне неизвестна. Скорее всего, мне шестнадцать или недавно исполнилось семнадцать лет. – Я глубоко вздыхаю. – Вполне возможно, что вам мой день рождения известен куда лучше, чем мне. Я пришла в Фетерстоун, чтобы разузнать о моей родной матери – Миранде Флинт.

Старейшины одновременно в изумлении охают и обмениваются потрясёнными взглядами. Джастус хмурит брови, а его щёки окрашивает тёмный румянец.

– Миранда Флинт… – с непроницаемым выражением лица произносит Руфь. – Что ж, к этому мы ещё вернёмся. Ты добралась к нам из Сейнтстоуна?

Я киваю.

– И дорогу тебе показал Обель Уитворт?

Я снова киваю. Мать Галл внезапно закрывает глаза, будто справляясь с приступом боли.

– Так вот куда занесло твоего сына, Тания, – ухмыляется Джастус, но тут же умолкает под грозным взглядом Соломона.

– Почему ты ушла? – задаёт новый вопрос Руфь.

Я пришла вас предупредить: мэр Лонгсайт намерен стереть всех пустых с лица земли, и очень скоро. Я пришла, чтобы шпионить за вами, а потом рассказать обо всём мэру – новые сведения помогут ему поскорее с вами разделаться. Я пришла убедить вас отказаться от ваших легенд и принять наши – и жить в мире с отмеченными. Я…

– Я ушла, потому что мне слишком тяжело жить в Сейнтстоуне. Там меня считают предательницей и полукровкой. Недавно выяснилось, что мой отец когда-то жил в Фетерстоуне, а моя мать – моя настоящая мать – была одной из вас. Судя по тому, что мне рассказали, вероятнее всего, я родилась здесь, среди…

– Пустых – ведь так вы нас называете?

Я киваю. Интересно, а как они называют себя?

– И так ты познакомилась с Обелем Уитвортом? – Голос Руфи успокаивает и ободряет, словно выманивая у меня ответы. – Потому что он тоже живёт в Сейнтстоуне?

Я киваю. Руфь обдумывает мои слова.

– Выходит, тебя изгнали из Сейнтстоуна и ты пришла к нам, чтобы узнать о своём прошлом среди пустых?

В который раз я молча киваю.

– Понятно. – Руфь решительно складывает на груди руки. – Да, Леора, нам есть что обсудить. Принять решение будет непросто. И твои знаки здесь не главное. Твой отец был героем, Леора, и перо – его награда за храбрость. Однако он был и предателем. Он предал нас…

– …Как предавали все отмеченные раньше и как предадут впредь, – перебивает её Джастус звенящим от ярости голосом.

Руфь ненадолго умолкает, ожидая, когда его слова растворятся в напряжённой тишине.

– Я предлагаю, – обращается Руфь к старейшинам, – познакомиться с Леорой поближе, рассказать ей о нашей жизни. Со временем – и нам потребуются дни, а не часы – мы поймём, можно ли ей доверять. – Все, кроме Джастуса, согласно кивают. – Я надеюсь, что мы многому научимся друг у друга.

– День за днём предатель будет жить с нами, в сердце нашего города, – холодно напоминает Джастус. – Кто знает, чем это кончится. Пусть решают все. Брать ответственность на себя слишком опасно.

– Ты прав, – помедлив, отвечает Руфь. – Пусть решает весь город – сло́ва старейшин недостаточно. Поговорим о нашей гостье вечером, у костра. Леора, если ты останешься в Фетерстоуне – на несколько дней или лет, – тебе придётся жить по нашим законам. Мы не признаём знаков на коже, тайн и лжи. Мы живём честно.

Руфь отдаёт мне письмо Обеля и разрешает уйти.

Здесь не признают знаков на коже, тайн и лжи. Говорят только правду. Ледяная рука сжимает мне сердце. Как раз правды-то я никому рассказать не могу.

Глава седьмая

Галл ждёт меня на ступеньках Дома старейшин.

– Сегодня вечером, у костра, старейшины спросят у всех, что со мной делать. А пока, похоже, тебе от меня не избавиться.

Галл молчит, и я глуповато добавляю:

– Уж извини.

– Ничего, – пожимает плечами Галл. – Только будет скучно. Показать тебе город?

Я киваю.

Галл высокого роста, она ходит неторопливо, слегка сгорбившись и глядя в землю. Она похожа на бойца, который пытается избежать драки, однако всегда начеку.

Мы идём рядом, и, раз уж беседа не клеится, я разворачиваю письмо от Обеля.

Он, как всегда, немногословен.

Это Леора.

Она сама расскажет о себе. У неё перо Флинта.

Я ей верю.

Обель

Сколько тепла в его словах! «Я ей верю»… Это послание адресовано и пустым, и мне. Я сворачиваю письмо и прячу его в карман рубашки. Однако ощущение тепла скоро развеивается – ведь мне нельзя доверять. Я пришла в Фетерстоун, чтобы шпионить за пустыми, приблизить их гибель. Мел считает, что пустых достаточно вывести на верную дорогу… Я пытаюсь представить себе мать – женщину, которая дала мне жизнь, – и отца. Когда-то они были вместе. Возможно (и тут мне сложно сказать, чей это голос шепчет мне на ухо, мэра Лонгсайта или мой собственный), я смогу объединить наши города, исправить разрушенное много лет назад.

– А Обель давно ушёл из Фетерстоуна? – спрашиваю я Галл. – Он ведь твой брат, правда?

– Не помню. Я была совсем маленькой.

Снова воцаряется молчание, и я в раздражении кусаю губы.

Мы идём по улице, и в который раз город кажется мне знакомым. Как всё похоже на Сейнтстоун… только старше и меньше, требует ремонта и ухода. Как будто Сейнтстоун пообносился и обветшал. Признаюсь честно, ничего подобного я не ожидала. Я надеялась увидеть совершенно другой город, ничуть не похожий на тот, где я выросла. И ещё одна странность: здесь ничто не говорит о приближающейся войне. Жители Фетерстоуна – усталые, с серыми лицами – даже отдалённо не напоминают коварных похитителей и жестоких разбойников из моих детских кошмаров. Почему Лонгсайт их так боится? А эти всадники, отправившиеся утром в набег на Сейнтстоун? Смех да и только!

– Я и не думала, что вы держите домашних животных.

Я с улыбкой смотрю на собаку, которая трусит нам навстречу рядом с хозяйкой. Женщина прибавляет шагу и отводит глаза.

– Вы? Ты думаешь, мы какие-то не такие? Не люди? – останавливается Галл.

– Ну… я не то хотела сказать. – Сердце у меня падает, а щёки заливает румянцем. – Извини, пожалуйста.

Галл пожимает плечами:

– Мы такие же, как вы, только в Фетерстоуне обходятся без этих… глупостей.

Галл кивает на мои знаки, и я поплотнее запахиваю на груди шаль.

– Глупостей? – ошарашенно переспрашиваю я. – Для тебя мои знаки – глупости?

Теперь краснеет Галл, однако глаз не отводит и даже снимает капюшон.

– Хочешь честно?

– Да.

– Твои метки – грязь. Вы покрываете себя татуировками – идёте против природы.

Мне есть что ответить. Мои метки отражают мою сущность. Они чисты и священны. А вот Галл с её безмолвно вопящей пустой кожей совершенно, абсолютно, бесспорно не права. Вот только… пройди мы с моей пустой спутницей сквозь зеркало и окажись на главной площади Сейнтстоуна, там нас одарили бы похлеще, недовольными взглядами дело бы не ограничилось.

– Потому-то все на меня так смотрят, – только и отвечаю я на выпад Галл.

А не поговорить ли нам о другом?

– У тебя есть собака?

– Да, – радостно улыбается Галл. – Днём она всегда с Фенном. Такая славная…

– Как её зовут?

– Лаго. Ты скоро с ней познакомишься.

– А где сейчас Фенн?

– Работает. Его часто посылают в поле. Правда, там мало что растёт.

– Выходит, урожай вы продаёте? – киваю я на небольшой рынок неподалёку.

У длинного прилавка с фруктами и овощами толпятся покупатели.

– Мы ничего не продаём – мы делимся тем, что есть, со всеми. Если бы не наши охотники, мы бы не выжили.

– Всадники, которых мы видели утром?

– Да. – Галл смотрит мне в глаза. – Они добывают для нас еду, одежду, лекарства.

– Ты хочешь сказать: крадут? – едва скрывая раздражение, уточняю я.

В Сейнтстоуне, Мортоне и Ривертоне жители упорно трудятся, а пустые приходят и берут, что плохо лежит?

– Тебя послушать, так мы в Фетерстоуне все лентяи… У нас просто нет выбора.

Я скептически поднимаю брови – Галл произнесла вслух то, что вертится у меня на языке. Однако… Женщина за прилавком с овощами такая худая и измождённая, да и остальные… у всех впалые щёки и голодный взгляд.

– Если бы отмеченные не забрали у нас землю, мы жили бы иначе, – хрипло защищается Галл. – Нас изгнали, вынудили переселиться на бесплодные земли. В неурожайный год мы все голодаем. Если бы не наши охотники и не добрые люди в ваших городах – мы зовём их во́ронами – мы бы не выжили.

Так вот как пустые называют своих друзей в наших городах… Отважные или просто безрассудные помощники пустых… Среди них были и папа, и Обель, и Оскар, и Коннор. Мою улыбку при воспоминании о добрых друзьях Галл принимает за насмешку.

– Ты думаешь, нам нравится такая жизнь? – возмущённо спрашивает она.

Что тут ответишь… В школе мы учили совсем другую историю. Как же договор о переселении? Разве пустые не ушли из Сейнтстоуна по доброй воле, чтобы жить отдельно? Задать эти вопросы я не успеваю. С весёлым смехом Галл наклоняется к подбежавшей тёмно-коричневой собаке и треплет её за ухом. Наверное, это Лаго. Неподалёку Фенн отделяется от небольшой группки парней и медленно, нехотя бредёт в нашу сторону. Я протягиваю к Лаго руки, желая познакомиться, и лицо Фенна мгновенно каменеет от сдерживаемого гнева.

Я смотрю ему прямо в глаза – меня не испугаешь, я не отвернусь и не заплачу. Что ж, даже хорошо, что брат Галл не прячет свои мысли за хитросплетениями вежливости. Не придётся терять времени на разгадывание тайн. Мысли и чувства Фенна написаны у него на лице. Я читаю их почти так же легко, как читала бы знаки и рисунки на коже жителей Сейнтстоуна.

– Оставь в покое собаку, – впившись в меня взглядом, требует он.

Я молча убираю руку.

– Отец зовёт обедать, – сообщает Фенн. – Галл, ты идёшь?

Вот такими, как Фенн, я и представляла себе пустых: холодными, злыми, надменными. Галл совсем другая – спокойная, добрая. Она смотрит на меня и неуверенно улыбается, как будто пытаясь успокоить.

– Мы скоро придём. Ты нас не жди.

– И не собирался, – фыркает Фенн и уходит, свистом подзывая Лаго.

Он чем-то неуловимо напоминает Джастуса. Фенн ненавидит меня так сильно, что не может даже смотреть в мою сторону. И он прав. Разве мне сто́ит верить?

Обед очень похож на завтрак. В мисках жидкая похлёбка, к которой каждому полагается половина сероватой лепёшки. Однако на кухне тепло, и еда на удивление сытная. За одним столом с Галл, Фенном, Соломоном и Танией мне не по себе. Не знаю, как они обычно обедают, но сегодня все напряжены, едва сдерживаются. Фенн скребёт ложкой по дну и крошит лепёшку. Наконец Соломон, откашлявшись, поднимает на меня глаза:

– Почему он поручился за тебя?

– Кто?

Я даже опускаю ложку, чтобы понять вопрос.

– Обель. Почему он поручился за тебя?

Фенн и Галл не скрывают удивления, и Соломон терпеливо поясняет:

– У Леоры было с собой рекомендательное письмо. От Обеля.

Галл удивлённо взвизгивает, а Фенн роняет лепёшку на стол.

– Он… был моим наставником, – неуверенно поясняю я. Что они знают об Обеле и его жизни в Сейнтстоуне? – Он помогал мне, учил меня.

– Чему?

Галл ждёт моего ответа, широко раскрыв глаза, Фенн – презрительно сжав губы, Тания застыла в недоумении, а Соломон смотрит на меня с непроницаемым, но не враждебным видом.

– Понимаете, я – чернильщица. Ну или была ею.

– Обель стал чернильщиком? – недоверчиво переспрашивает Соломон.

Похоже, они ничего не знают о жизни старшего сына.

– Да, он очень знаменит.

Фенн со скрипом отодвигает стул и встаёт. Он грустно и разочарованно смотрит в сторону:

– Мне пора работать.

Щёлкнув пальцами, он подзывает Лаго. Собака срывается с тёплого местечка у плиты и бежит следом, тихо цокая коготками по деревянному полу. Соломон что-то говорит вслед сыну, но в его голосе не слышно настойчивости. Тания молча выливает остатки похлёбки в кастрюлю, собирает пустые миски и относит их в раковину. Галл поворачивается ко мне.

– Пойдём со мной, Леора, – тихо приглашает она.

У себя в комнате Галл садится за письменный стол, а мне достаётся место на кровати. Совсем недавно точно так же мы с Верити готовились к экзаменам у неё дома. Я тогда ещё расплакалась, рассказывая о наказании на площади, о том, как отцу Оскара наносили знак во́рона. Кажется, это было не со мной.

Галл снимает с пояса кожаный мешочек и переворачивает его над столом. Белые камушки рассыпаются во все стороны, и Галл аккуратно раскладывает их рядами и кучками. Я искоса наблюдаю, не решаясь задать прямой вопрос. Да, шпион из меня никудышный!

Я достаю из сумки альбом и осторожно раскрываю его на коленях. Описать бы всё словами… Однако рисунки получаются у меня гораздо лучше, чем рассказы. Мои наброски – почти поэзия. Стоит мне замечтаться, отпустить мысли на волю, и перед глазами встаёт лицо Оскара. Его-то я и нарисую. Умные глаза за очками сияют, волнистые волосы взъерошены, рисунки чернильщика подчёркивают гладкость смуглой кожи. Я рисую его сильные и нежные руки, не прикрытые рукавами запястья. Уголок губ Оскара чуть-чуть приподнят, словно всегда готовый к улыбке.

Усилием воли я заставляю себя отвлечься и рисую другое лицо: с нахмуренными бровями и решительно сжатым ртом. Таким я его помню. Таким он был до последней встречи с Минноу. Обель. Я рисую его за работой – чернильщик творит.

Следующим на белой бумаге появляется темнокожий, очень красивый мужчина с обнажённым торсом. Он смотрит серьёзно, как будто беспокоится за меня. Когда-то мне казалось, что он – сама доброта, а его глаза светились сочувствием. Лонгсайт.

А потом появляется рассказчица. Карандаш будто рисует сам, не спрашивая моего согласия. Мне не передать ярко-рыжего оттенка кудрей Мел, но показать, как они тяжёлыми волнами струятся по её спине, в моих силах. Серые и чёрные линии карандаша никогда не расскажут, как прекрасна Мел в переливающихся золотом юбке и нагруднике, как восхитительны истории, записанные на её коже. Почему… почему я до сих пор думаю о Мел?! Рассказчица мечтает соединить разорванные нити. Она надеется, что пустые забудут свои истории и примут наши легенды. Вернутся к истине. Пустые надежды. Здесь, в Фетерстоуне, я понимаю это особенно отчётливо. Достичь цели ей поможет только чудо. Или страшное кровопролитие.

Карандаш скользит по бумаге и выдаёт мои тайные мысли прежде, чем я успеваю их додумать, превратить в законченные образы. Он трепещет, будто пламя свечи или крылья мотылька, шелестит едва слышным шёпотом. Что, если истина не только на нашей стороне? Что, если легенды Фетерстоуна имеют право на жизнь?

Ложь, ересь! Хуже… даже думать так – кощунство.

Глава восьмая

– Так и знала, что мы опоздаем, – шепчет Тания нам в затылки, торопливо шагая к огню.

Костёр пылает, к нему со всех сторон спешат люди. Сегодня вечером, как и обещали старейшины, жители Фетерстоуна решат, будет ли мне позволено остаться в их городе хотя бы на время. Мне вынесут приговор.

Я обязательно должна найти себе место среди пустых. Скоро сюда заявится связной от Лонгсайта и потребует сведений. Я будто снова слышу, как хрустят кости сломанной руки Обеля, и вздрагиваю от озноба даже рядом с жарким костром.

– Мы собираемся здесь каждый вечер, – объясняет Галл. – Ужинаем, делимся новостями, принимаем важные решения, говорим о нашей вере.

Пламя и правосудие. Что ж, с ними я уже сталкивалась.

Каждому находится место у огня. Почти все держатся семьями. Фенн сидит рядом, и, устраиваясь на земле поудобнее, я случайно задеваю его колено своим. Он тут же отшатывается, будто обжёгшись. Когда все усаживаются, Соломон встаёт и произносит звучным голосом:

– Мы едины. Одна семья. Один народ. Одно сердце. Одна душа. Мы греемся у одного костра, мы питаем его пламя и живём его теплом. Пламя нуждается в нашей любви и заботе, и нам не прожить без его жара. Мы едины. У нас нет тайн.

Соломон обводит взглядом лица, освещённые золотистым пламенем костра. Жители счастливо улыбаются ему в ответ, и я вдруг вспоминаю, как в дни рождения папа всегда произносил речь, говорил радостно и гордо.

Голоса пустых у костра звучат в унисон:

– Мы питаем огонь. Огонь греет нас. Мы связаны. Мы одно. У нас нет тайн.

Здесь особая атмосфера: все, кроме меня, знают, что и когда говорить, впитывают тепло пламени и доброе отношение соседей.

Сначала я тоже с удовольствием греюсь у огня, но вскоре становится слишком жарко. Лицо будто горит, и я осторожно отворачиваюсь, усаживаясь боком. Рядом со мной устроилась Галл. Она собирает с земли кусочки коры и листьев, что-то чертит в пыли, накалывает сухой лист на тонкую палочку, будто крошечный парус. Мама давно напомнила бы мне, что отвлекаться на посторонние развлечения нельзя, однако у этого костра правила гораздо свободнее. По крайней мере для своих. Я поплотнее закутываюсь в шаль, чтобы спрятать метки на коже, воображаю, каково это – быть пустой, прятать свои секреты. Впервые в жизни мне хочется поступить как пустая – скрыть тайны.

Соломон поднимает руки и снова оглядывает собравшихся.

– Сегодня мне выпала честь и обязанность напомнить вам о нашем прошлом и позволить прошлому осенить благодатью наше будущее. Меня попросили рассказать вам историю, и скоро вы её услышите. Однако сначала мы должны принять важное решение. О нашей гостье.

– Гостье? – бормочет Фенн. – Вот уж кого не ждали.

Галл недовольно толкает его локтем. На многих лицах я читаю беспокойство – Фенн не единственный мне не верит.

– Утром старейшины посовещались и решили обратиться к вам. Нашу гостью зовут Леора Флинт, она пришла из Сейнтстоуна. – Соломон ненадолго умолкает, дожидаясь, когда стихнет возмущённый шёпот. – Да, она из города отмеченных, и её отец – Джоэл Флинт. Герой и предатель. Вы все помните её мать. – Всё больше голосов присоединяется к хору недовольных, однако Соломон продолжает, не повышая голоса: – Леора принесла с собой письмо. От Обеля Уитворта. – Он опускает голову и тяжело вздыхает. – Обель ручается за неё.

Джастус сплёвывает прямо перед собой. Опираясь на крепкую палку, поднимается Руфь.

– Леору изгнали из Сейнтстоуна, потому что она встала на сторону забытых. Среди них есть и во́роны, много лет тайно помогавшие нам. Леора пришла налегке, у неё ничего нет. Она просит милосердия, желает узнать как можно больше о своих корнях, о своей матери. – Снова поднимается глухое ворчание. Немного тише, чем раньше, если меня не обманывает слух. – Я предлагаю принять эту девочку, показать ей, как мы живём и во что верим. Поделимся нашими историями! – Руфь бросает взгляд на Джастуса, который слушает её с каменным лицом. – Если мы узнаем, что Леора пришла в Фетерстоун с камнем за пазухой и несёт нам зло, я первая потребую изгнать её. Но сейчас… давайте вспомним о самом важном – добре, доверии и милосердии. Прошу вас, подумайте: позволим ли мы Леоре остаться жить в Фетерстоуне, по крайней мере пока она этого достойна? Если вы против, поднимите руку.

Целый лес рук. И Фенн тоже голосует против. А потом раздаются тревожные голоса:

– Она принесёт нам зло!

– Она отмеченная, ей нельзя доверять…

– Земля уже негодует, с отмеченной будет только хуже!

– Наши легенды исчезнут!

– Она украдёт наших детей, расскажет им лживые сказки…

Все говорят по очереди. Умолкает один – вступает другой. Слушают даже маленькие дети, сонно привалившись к матерям.

К каждому, кто делится своими страхами, подходит один из старейшин и садится рядом. Люди говорят негромко, глядя в лицо старейшинам и держа их за руки. Соломон снова жестом призывает к порядку. Голоса умолкают.

– Я понимаю ваше беспокойство, но скажу только одно: страх – плохой советчик, и мы не должны ему покориться. Слишком долго мы прятались от мира – и что с нами стало? Что? – спрашиваю я вас.

В тишине Соломон поворачивается ко мне.

– Дитя, – тихо произносит он, – что скажешь нам ты?

Все глаза обращаются ко мне. Я сглатываю подступивший к горлу ком. Сейчас всё решится. Как мне найти самые нужные слова?!

– Вы мне не верите – и вы правы, – наконец выговариваю я, ощущая вдруг вспыхнувший интерес слушателей. – Вы ничего не знаете обо мне, кроме того, откуда я пришла. Я из города, где вас ненавидят и мечтают при первой возможности уничтожить. – Соломон морщит лоб, будто пытаясь мне сказать: «Так ты никого не переубедишь». – Я пришла, чтобы узнать, кто я и откуда. Других причин нет. – «А вот и врёшь, Леора!» – шелестит в голове тихий голосок. – Если вы позволите мне остаться, я стану работать вместе с вами. Буду уважать ваши легенды и вашу веру. Я никогда не скажу, что мои истории лучше ваших, и не стану ничего рассказывать. Я прошу только об одном – позвольте мне пожить в Фетерстоуне и узнать, кто я и откуда.

Мой голос срывается на последних словах, и я умолкаю.

Сколько правды в том, что я сказала? Не знаю. Я должна остаться в Фетерстоуне, чтобы спасти друзей, и за это я готова драться. А ещё я, кажется, научилась врать. Ведь я почти готова поверить собственным словам. Соломон мрачно кивает и снова оглядывает собравшихся у костра:

– Голосуем ещё раз. Если вы не желаете, чтобы Леора осталась, поднимите руку.

На этот раз руки поднимают только двое: Фенн и Джастус, чему я ничуть не удивлена.

– Вы поступили отважно, открыв ваши сердца, и мы благодарим вас, – обращается Соломон к Фенну и Джастусу. – Согласны ли вы, что решение было принято честно и Леора может остаться в Фетерстоуне? – Фенн через силу кивает, и вскоре Джастус следует его примеру. – Руфь расскажет Леоре наши легенды, объяснит, как мы живём.

Руфь согласно кивает и произносит те же слова, которые я уже слышала утром.

– Помни, Леора: мы говорим нет знакам на коже, тайнам и лжи.

Все, как один, повторяют, будто заклинание: «Нет знакам на коже, тайнам и лжи». Когда голоса стихают, вперёд выступает Соломон.

– Вот и хорошо, – улыбается он. – А теперь вернёмся в прошлое.

Вдруг поднимается странный шум, похожий на шорох дождя или дуновение ветерка, – это люди у костра дробно постукивают пальцами по земле. От этого звука становится уютно и спокойно. Соломон поднимает руку, и шорох мгновенно стихает. Раздаётся тихий гул – все поют не открывая рта. Звук путешествует по кругу, всё быстрее перетекая от одного к другому, будто кубок, который передают из рук в руки. Я присоединяюсь к хору, чувствуя, когда моя очередь прозвучать, как струна, всего мгновение. Мы все будто струны, на которых играет неизвестный дух.

И когда мне кажется, что быстрее и громче звучать нельзя, голоса стихают. Не знаю, кто подаёт знак, но мы все умолкаем одновременно. В тишине я различаю новые шорохи, которых не замечала раньше: наше с Галл дыхание, треск сучьев в огне, шёпот листьев в лесу – они тоже с нами. И в этой паутине единения я особенно остро ощущаю: я здесь чужая.

Я буду ждать… и следить. А потом… Однажды я сделаю то, что должна. Я выживу. И спасу друзей.

– А теперь… – голос Соломона звучит как тихие шаги в лесу, – послушайте историю.

Глава девятая

Сёстры

В лесу, неподалёку от города, жил дровосек. Домик у него был маленький, но гостеприимный. Под каждым окном с яркими ставнями цвели в ящиках незабудки и маргаритки. К стене привалился топор, под навесом виднелась ровная поленница. Даже в самый жаркий день путник видел весёлые колечки дыма над печной трубой, и его издали манили ароматы свежеиспечённого хлеба, остывающих пирогов и вкуснейшего жаркого. И если путник ступал бесшумно, то мог услышать голос неземной красоты, подобный пению птиц или ангелов небесных.

А если на его стороне была удача, путник видел открытую дверь и если он был храбр, то заглядывал внутрь. И если путник был добр – его приглашали в дом, если голоден – кормили, а если устал – усаживали на кресла с мягкими подушками. Если же путешественник желал услышать рассказы, он находил их под этой крышей. Хозяин лесного домика был мастер рассказывать истории. Слушая его, любой переносился в недостижимые сказочные миры. И было у дровосека две дочери. Одна – прекрасна, как ясный день, с голосом, подобным ангельскому. Другая – незаметна, как сумерки, и тиха, как лесная полночь.

Путникам домик представлялся уютным, дровосек и его дочери – добрейшими на свете, а истории – захватывающими и необычными. Однако, когда путники уходили, дровосек сбрасывал маску. Он заставлял дочерей работать с раннего утра до поздней ночи. Девушки готовили, убирали, шили, сажали цветы и ухаживали за садом. Каждый вечер, возвращаясь домой, дровосек ругал дочерей, называл их бессердечными лентяйками. Он превратил свою жизнь в удивительную историю, жил напоказ.

В глубине самой мастерски сложенной поленницы вы бы увидели муравьёв, пауков и древесных червей. Точно так же под маской доброты и сказочной жизни в лесном домике скрывались страшные язвы. Однако путники, зачарованные удивительными историями, красотой и дивным голосом прекрасной девушки, вглубь не заглядывали.

– Пой! – шипел дровосек красавице Мории.

– Пиши! – скрежетал он, оборачиваясь к другой дочери, Белии.

Дровосек твёрдо верил, что однажды истории принесут ему богатство. Король поедет на охоту и услышит в лесу пение Мории, войдёт в домик и, очарованный красотой девушки и удивительными историями, пригласит дровосека во дворец – королевским сказителем. Но дровосек откажется, конечно, из притворной скромности. Кто же согласится променять свободу на жизнь придворной мартышки! Только в лесу дровосек мог делать что пожелает, обращаться с дочерьми без жалости.

Нет, он не поедет во дворец, но покажет королю книгу, в которой записаны все истории. Все, ни одна не забыта. «Не знаю, смогу ли я расстаться с ней. Назначить цену? Что ж…» – так скажет дровосек. И король предложит ему золото, много золота, и дровосек разбогатеет.

И каждый день Белия садилась рядом с отцом и записывала его истории. Дровосек то и дело проверял, не пропускает ли дочь по глупости слова или целые фразы, не переделывает ли его истории. Однако Белия писала слово в слово. Дровосек был доволен – не зря он отправлял эту дочь в школу. Хоть одна из них научилась читать и писать – всё польза. Мории, с её красотой, учиться было ни к чему. Ею и так все восхищались.

Мечтая о будущем богатстве, дровосек совсем позабыл о смерти – а это самый верный способ напомнить о себе старухе с косой. Однажды ночью дровосеку приснилось, что он проклят. Открыв глаза, он уверился, что сон был вещим. Дровосек стал ещё суровее с дочерьми. Он вообразил, что Белия и Мория хотят его отравить, и отказался от пищи. В лесу ему повсюду чудились голоса, и дровосек перестал рубить деревья. Он совсем позабыл о доброте, даже напоказ. Его истории становились всё страшнее и страшнее, и путники обходили лесной домик стороной.

– Кончена моя жизнь, – стонал он. – Ничего у меня не осталось: ни вкусной еды, ни любимого дела… даже истории мои никому не нужны.

Дочери пытались успокоить отца.

– Поешь хоть немного, – уговаривали они. – Ты моришь себя голодом!

Но он только зло усмехался:

– Неблагодарные… Я столько для вас сделал, а вы принесли мне лишь горе. Я умираю!

– Отец, поешь – и ты будешь жить!

– Все смеётесь… ведьмы!

И вскоре пришла к дровосеку смерть. Той ночью разразилась небывалая гроза, и силы тьмы вырвались на волю. Последние слова дровосека долетели до преисподней и обратились тяжким проклятием.

– Я камнем повисну на ваших шеях. Я крысой вгрызусь в вашу плоть. Не видать вам покоя нигде, даже на краю света. Мои истории навечно опутают вас сетями, и, познав невыносимую тяжесть моего бремени, смерть вы встретите в печали и нищете.

И с проклятием на устах дровосек испустил дух.

Мория и Белия плакали по отцу, но не от любви, а лишь по доброте. Каждая втайне надеялась обрести со смертью отца свободу.

И года не прошло, как сбылись мечты дровосека, и в лесной домик явился самый настоящий принц. Очарованный красотой Мории, юноша тут же попросил её руки. Мория беззаботно согласилась. Она приказала сестре молчать и не вспоминать об отцовском проклятии.

– Всё будет хорошо, – убеждала красавица Белию. – Со смертью отца жизнь стала только лучше. Если проклятие и было, то ушло за ним в могилу.

Белия радовалась счастью сестры, однако, прощаясь с ней, украдкой утирала слёзы. Оставшись одна, Белия не находила себе места. Однажды ей приснилось, что Мория тонет в озере чёрных-пречёрных чернил. Утром Белия решила разыскать красавицу сестру.

Много дней шла Белия и наконец добралась до королевства, где жила её сестра. И отшатнулась в испуге от первых встречных. Смотреть на жителей этого города было страшно: их лица и тела покрывали тёмные знаки и рисунки. Когда Белия отыскала дворец и увидела сестру, то в ужасе упала на колени и разрыдалась.

Проклятие поразило Морию подобно отвратительной болезни. Истории дровосека лишили её красоты. Они проявились на коже Мории рисунками, выдавая все секреты миру. Самые страшные истории о смерти матери и жестокости отца тоже появились, но в укромных уголках тела принцессы. Подняв на сестру заплаканные глаза, Белия увидела на губах Мории коварную улыбку.

– Проклятие всё же настигло тебя, – прошептала Белия. – Сестра, позволь помочь тебе.

– Мне не нужна твоя помощь, – фыркнула Мория. – И не смей говорить о проклятии! Никто не называет меня проклятой! Когда на моей коже появились первые рисунки, все решили, что это очень красиво и необычно. Жители королевства сами покрыли свои лица и тела рисунками и метками. Мною все восхищаются! Люди готовы расстаться с последним, лишь бы попасть во дворец и взглянуть на истории на моей коже.

Белия смотрела на обезображенную сестру и горько плакала. Ведь пройдёт совсем немного времени, и такая же судьба постигнет и её. Белия умоляла сестру вернуться в лес и попытаться сбросить проклятие, но Мория лишь злилась всё больше и больше.

– Я велю тебя казнить! – наконец вскрикнула принцесса.

Белию выдворили из королевства. По приказу Мории злые собаки, дикие вепри и верные принцессе охранники загнали её в тёмную чащу, в непроходимые болота, но, слыша лай собак и крики преследователей, Белия бежала всё дальше и дальше. Когда ноги отказались её нести, а голова закружилась от голода и усталости, Белия села на поваленное дерево и горько заплакала.

Вдруг что-то небольшое и твёрдое упало ей на голову. Потирая ушибленный затылок, Белия огляделась и увидела на земле круглый белый камешек, а в ветвях дерева – чёрного ворона. Птица подобрала ещё один камень, взмахнула крыльями и бросила его на землю, приглашая Белию идти вперёд. Вскоре Белия набрала целый карман белых камешков и оказалась на берегу лесного озера. Перед ней расстилалась водная гладь, ровная как стекло.

Ворон подобрал последний белый камень и полетел на другой берег. На середине озера птица открыла клюв и уронила камень в воду. Белия застыла от страха. Разве может она пройти через всё озеро и не погибнуть? Однако ворон настойчиво хлопал крыльями, и Белия решилась. Она медленно вошла в озеро. Вода пропитала её одежду, камни тянули всё глубже. Когда голова Белии скрылась под водой, девушка рванула материю и оторвала тяжёлый карман. Белые камешки один за другим опустились на дно озера.

Выбравшись из воды, Белия отошла подальше, оставив едва не погубившие её белые камни за спиной, в чёрной глубине. Она с удивлением почувствовала, что проклятие отца рассеялось. Что помогло? Долгий путь сквозь лесную чащу или белые камни, выброшенные в воду? Как бы то ни было, силы добра вмешались и освободили дочь дровосека.

Белия осталась в лесу, и вскоре её отыскали другие жители королевства, бежавшие от принца и принцессы, – не все желали пачкать свою кожу рисунками и знаками и выставлять напоказ сердечные тайны. Белия учила новых друзей и читала им истории из книги дровосека. Раз в год они все вместе опускали в лесное озеро белые камни – в память о старом проклятии, которое над ними не властно.

Глава десятая

Я внимательно слушаю Соломона. Сначала мне хочется радостно воскликнуть: «Я знаю эту историю!» Но вскоре на смену радости приходят раздражение и ярость. Да как они смеют говорить такое о нашей прекрасной королеве Мории! Называть её чуть ли не прокажённой! Неужели и я для них такая же – испачканная, а мои метки – грязь? Жар от костра душит меня всё сильнее, голова кружится, хочется встать и уйти. Однако я сижу неподвижно и держу рот на замке, низко склонив голову. Вот зачем Мел отправила меня в Фетерстоун! Я должна увидеть и услышать извращённую истину и указать пустым единственно правильный путь.

Рассказчик умолкает, и наступает тишина. Слушатели довольно улыбаются и тихо переговариваются. Повинуясь знаку Соломона, все встают. Меня кто-то буравит недобрым взглядом. Это Джастус. Он едва заметно усмехается уголком рта.

От каждой семьи кто-то подходит к костру с палочкой, обмотанной куском просмолённой ткани. Палочки одновременно, как по команде, опускаются в огонь. Когда пламя охватывает концы импровизированных факелов, семьи расходятся по домам, каждая – со своим огоньком. Мы идём за Фенном. Он высоко держит факел, освещая дорогу. Мы летим на огонь будто мотыльки.

Вдали от костра нас окутывает кромешная тьма. Когда мы наконец входим в дом, я дрожу от холода. Фенн опускает факел на каминную решётку, под которой тлеют и перемигиваются угольки. На лицо Фенна в свете огня ложатся густые тени – тёмные брови, тёмные круги под серо-голубыми глазами; пламя выхватывает из темноты его скулы.

– Мы все поддерживаем огонь, – шепчет мне Галл. – Приносим его частицу домой, а следующим вечером возвращаем её в общий костёр. Пламя всегда где-то пылает.

– Как красиво! – вздыхаю я, отгоняя воспоминания о негасимом огне во Дворце правосудия. Огонь в Фетерстоуне тоже горит непрестанно, но немного иначе.

Галл громко выдыхает, её лицо в отсветах пламени лучится нежностью.

– Очень красиво… – тихо отвечает она. – Но это не просто красота – это жизнь. Огонь – начало всему.

Мы в молчании уходим в комнату Галл.

Ночью мне снится сон.

Озеро. Я ныряю, и на этот раз прохлада касается моей щеки нежным поцелуем, я вижу в прозрачной воде свои руки, плыву легко и свободно, будто лечу. Солнечные лучи зовут меня, и я возвращаюсь к неподвижной, будто стекло, поверхности. На берегу ласковое солнце принимает меня в тёплые, нежные объятия. Оглядевшись, я вдруг понимаю, что стою у воды совершенно обнажённая. Даже больше… чем просто без одежды, – с половины моего тела пропали все метки и рисунки! Правая сторона выглядит по-прежнему, а на левой – пустота!

Я медленно свожу руки. На одной – знакомые метки, на другой – ничего. Пальцы дрожат, ладони покрываются липким потом, и за мгновение до хлопка́ между ними вспыхивает огонёк. Крошечная, яркая, как звезда, молния.

Искра.

Глава одиннадцатая

На следующее утро мы с Галл снова идём в Дом старейшин, там меня ждёт Руфь на первый урок. Кожаный мешочек, как всегда, болтается у Галл на поясе и с каждым шагом бьёт её по бедру. Очень хочется спросить, что это за камни, но я никак не могу решиться. С Галл нельзя так сразу, надо сначала завоевать её доверие.

Мел, наверное, тоже захочет узнать о камнях, постараться понять легенды пустых, увидеть, насколько они изменились и отличаются от наших. Возможно, найдётся способ показать заблудшим душам дорогу к истине.

По пути к Дому старейшин нам то и дело попадаются дети: несут сено наравне со взрослыми, поят лошадей, подметают улицы.

– Разве они не ходят в школу? – спрашиваю я Галл, едва увернувшись от малыша в лохмотьях, который мчится за собакой.

– Занятий давно нет, – пожимает плечами Галл. – Раньше у нас была школа, но сейчас все работают. Иначе не выжить.

Представив на секунду, каково это – провести детство, копая картошку вместо учёбы, я грустно качаю головой. Без школы я не стала бы чернильщицей, а это единственная профессия, которой я хочу посвятить жизнь. Интересно, когда меня отыщет связной от Лонгсайта? Наверное, потребует какой-то информации, новостей… Пока я могу рассказать ему только о всадниках, направившихся в Сейнтстоун, – а что ещё? Шпион из меня не очень…

В Доме старейшин Галл ведёт меня в комнату, где вдоль стен тянутся неровные полки, уставленные деревянными ящичками и книгами. Книг, впрочем, совсем мало. На каждом ящичке – этикетка с надписью, сделанной от руки.

– Что там хранится? – шёпотом спрашиваю я Галл, кивая на полки, но она лишь молча качает головой, широко распахнув глаза.

За квадратным столом меня ждёт Руфь, перед ней графин с водой и два стакана. Она ласково улыбается мне и жестом приглашает сесть рядом. Проходя мимо книжной полки неподалёку от стола, я успеваю прочесть на ящичках несколько имён: Питер и Мэри Ньютон, Тед Йорк. На других чернила выцвели, издали ничего не разглядеть. Взять бы эти странные коробки в руки… При виде их мне вспоминается история о прелестной девушке, которой дали запертую шкатулку и запретили её открывать.

Едва слышно попрощавшись, Галл уходит и закрывает за собой дверь. Шторы на окнах задёрнуты, в комнате горят свечи: одни почти догорели, другие зажгли совсем недавно. В их призрачном свете морщины на лице Руфи кажутся глубже и строже, а глаза почти исчезают, когда пожилая женщина улыбается.

– Добро пожаловать, Леора.

Руфь ласково похлопывает меня по руке. Как давно никто не касался меня так благодушно и непринуждённо, не смотрел на меня без подозрений! У меня на глаза наворачиваются нежданные слёзы.

– Я очень рада, что тебе разрешили остаться в городе. Нам с тобой о многом нужно поговорить. Это – Комната памяти, – добавляет Руфь, почтительно указывая на книги и ящички.

– Спасибо, – неуверенно отвечаю я, оглядывая комнату с нескрываемым любопытством. – Я очень хочу узнать о Фетерстоуне как можно больше. О чём вы расскажете мне сегодня?

Слегка дрожащими руками Руфь наливает в стаканы воды и делает долгий глоток.

– Я долго раздумывала, с чего нам с тобой лучше начать.

Её взгляд устремлён вдаль, будто она старается разглядеть нечто скрытое от глаз пеленой времени. Улыбка постепенно тает, теперь Руфь смотрит на меня задумчиво и грустно.

– Помнишь легенду, которую рассказал вчера у костра Соломон? Что ты о ней думаешь?

Да, жаль, что Руфь прочесть невозможно. По её знакам я бы догадалась, что можно ответить, а о чём лучше промолчать.

– Было… интересно. Хорошая история. – Руфь пристально смотрит на меня, ожидая пояснений, и я, поколебавшись, добавляю: – У нас тоже есть легенда о сёстрах. Вот только в ней всё немного не так.

Руфь многозначительно кивает:

– Я слышала историю, о которой ты говоришь. Давным-давно. Может, расскажешь её мне сейчас? Напомнишь?

Я неуверенно качаю головой, однако Руфь ободряюще мне улыбается.

– Хорошо…

И я рассказываю знакомую с детства легенду о сёстрах: оставшаяся в лесу была проклята, а Мория, красавица принцесса, на чьей коже проявились удивительные рисунки, показала нам путь к истине, к вечности. Не забываю упомянуть и о стене, которую построила Мория, чтобы отгородиться от пустых, не допустить их, будто заразу, в пределы королевства отмеченных.

Но вот история окончена, и я поднимаю глаза на Руфь. Она по-прежнему ласково мне улыбается:

– Да, Леора, всё верно. Я понимаю, что ты чувствуешь. Когда я слышу твою историю, меня охватывает невыразимый… ужас. Наверное, ты испытала то же самое вчера, у костра, верно? – Руфь удовлетворённо кивает, отметив моё согласие. – Я бы убила того, кто так извратил нашу легенду, – кем бы он ни был…

– Наша история появилась первой! – не сдержавшись, прерываю я собеседницу. – Мы были прежде пустых. Правдива наша легенда!

Руфь молча подливает воды в стакан:

– Теперь твоя очередь слушать.

Понятно. Мой первый урок начинается.

– Вы проходили в школе Закон о переселении пустых? – спрашивает Руфь, с трудом выговаривая горькие слова. Дождавшись моего кивка, она продолжает: – Мы называем то событие гораздо проще и честнее: истребление. – Руфь снова умолкает, переводя дыхание. Она ждёт, когда до меня дойдёт смысл сказанного. – Ты наверняка слышала, что давным-давно пустые и отмеченные мирно договорились жить отдельно. Такие разные люди не могли существовать рядом и вынуждены были разойтись и не мешать друг другу. Хорошо звучит, правда? Все сели, поговорили, решили поступить по справедливости. Однако на самом деле нам не дали права выбора, нас никто ни о чём не спрашивал.

Последние слова Руфь произносит хрипло, с усилием. Отдохнув и сделав глоток воды, она продолжает:

– Я была совсем маленькой, младше тебя, и потому воспоминания о тех днях словно подёрнуты дымкой. Но кое-что я помню очень ясно. Сейнтстоун был нашим домом, и мы никуда не собирались уходить. Мы верили, что пустые и отмеченные могут жить рядом, мирно и честно. Когда же закон был принят – совершенно неожиданно! – мы взбунтовались. Наивные… мы и думать не могли, что отмеченные предусмотрели такой поворот.

Дрожащей рукой Руфь обводит комнату, показывая на ящички.

– Наше сопротивление было жестоко подавлено. Я видела, как наш сосед отказался уезжать, вышел против отмеченных – его избили, проломили голову. Я не бросилась на его защиту, я убежала, скрылась прежде, чем он свалился под градом ударов.

«Всё это ложь, обыкновенное враньё», – думаю я. Пустые сами хотели уйти. Они сами хотели жить отдельно. Это они устроили восстание, они напали на нас – так сказано в музее!

– В тот день погибло очень много мужчин, женщин и детей. Всех, кто не успел скрыться, убили. Лишь некоторым удалось бежать и добраться сюда. Многие годы я удивлялась, почему нас не преследовали? Почему не убили всех сразу? – Мгновение Руфь пристально вглядывается мне в лицо, а потом отвечает на свой вопрос: – Однажды я поняла. Это был очень дальновидный ход. Нам оставили жизнь, потому что мы нужны отмеченным. Нас пощадили, чтобы было кого ненавидеть, – с горькой улыбкой завершает Руфь.

Глава двенадцатая

– Вот так в Фетерстоун пришла вторая волна поселенцев. – Руфь снова показывает на ящички. – Здесь всё, что нам удалось спасти. Память о погибших, которые навечно остались в Сейнтстоуне. В каждой шкатулке крошечные сувениры, воспоминания о родных и друзьях.

Я молча оглядываю полки, тщетно пытаясь сосчитать шкатулки и ящички. Сколько же их? Заговорить я не решаюсь. Да и что тут скажешь! Что отвечать, когда тебе в лицо бросают такую чудовищную ложь?! Всё это неправда. Хитрая паутина вранья! Что же ещё?

– Фетерстоун основала Белия. В этом сходятся и наши, и твои легенды. Тогда это был маленький городок, куда бежали пустые, спасаясь от жестокости вашей королевы Мории. После истребления поселение за ночь выросло в три раза. Здесь приняли всех. Никому не отказали. Вновь прибывшие принесли с собой горе и нужду, которых жители Фетерстоуна не знали прежде. Наши жизни были сломаны, а такие раны быстро не затягиваются. Спасшихся нужно было где-то поселить и чем-то кормить. Маленькому городку пришлось непросто. Мы искали помощи и принесли с собой один лишь голод.

Похоже, наш урок подходит к концу, а у меня ещё столько вопросов!

– В наших историях – только правда, Леора, – говорит Руфь, на секунду сжав мою руку. – Так же как и в твоих.

Тяжело опираясь на толстую палку, Руфь выбирается из-за стола и медленно ковыляет к двери.

– Руфь!

Она останавливается, но головы не поворачивает.

– Вы расскажете мне о маме? Ведь вы были с ней знакомы, правда?

На мгновение Руфь застывает, но почти сразу уходит, так и не обернувшись.

Первый урок окончен.

Глава тринадцатая

В небе угрожающе шепчутся тяжёлые грозовые тучи, воздух густой и вязкий. Я снимаю шаль и затягиваю её на талии, выставив голые руки на обозрение прохожим. Я понемногу учусь смотреть на себя со стороны, глазами пустых. Никогда не любовалась своим отражением в зеркале, но здесь я будто превращаюсь в чудовище. В Фетерстоуне никто не прочтёт моих знаков, как дома, и всё же я чувствую себя выставленной напоказ. Вот уж не думала, что рисунки на коже выдадут мои тайны, и чужаки узнают обо мне правду.

Руфь предложила мне работать наравне с жителями города, чтобы лучше понять их заботы, и у меня теплится надежда выяснить что-то важное для Лонгсайта. Однако неделя проходит скучно. Я тенью следую за Галл и во всём ей помогаю. Мы строим и белим забор, копаемся в огороде, вытаскивая из земли горстку мелких картофелин, которые относим в длинный сарай – хранилище для самых разных продуктов. Однажды нам доверяют испечь лепёшки, и я замечаю, что в мешке совсем мало муки.

– Скоро печь будет не из чего, – говорю я Галл, но она ничего не отвечает.

Каждый день жители выстраиваются в длинную очередь у прилавка, где выдают еду. В день можно получить немного вялых овощей – даже фруктов почти не осталось.

– Плохи наши дела, – говорит женщина у прилавка. – Если земля не даёт нам пищи, значит, мы виноваты. Или прокляты.

С последним словом она поднимает глаза и с упрёком смотрит на меня. Галл молча тянет меня в сторону. Я всё время прислушиваюсь, выискиваю крупицы сведений, которые заинтересуют Лонгсайта. Но если честно, мне просто нужна причина, чтобы не доверять пустым. Я ищу оправдание всем годам страха, оправдание своему будущему предательству. Я выросла в Сейнтстоуне, меня так просто не переубедишь.

На другой день нас зовут в городскую больницу помочь Тании. Я с удивлением и ужасом оглядываю пустое помещение. Здесь почти ничего нет, совсем мало лекарств и инструментов, не сравнить с Сейнтстоуном. Нет вакцин, нечем стерилизовать инструменты. Боюсь, что и настоящих врачей здесь нет.

Маленький мальчик задыхается в кашле, на его щеках пылает лихорадочный румянец, а глаза слезятся. Лекарь что-то взволнованно говорит отцу маленького пациента. Казалось бы, ничего страшного, всего лишь кашель, но в Фетерстоуне любая болезнь, даже обычная простуда, может обернуться смертью.

Конечно, Галл и не думает, чему посвятить жизнь. Здесь все слишком заняты – пытаются выжить.

Спустя несколько дней на завтрак подать совсем нечего.

Однажды утром, полусонная, с ноющим от голода животом, я засовываю ноги в ботинки и, вскрикнув, отдёргиваю правую ступню. Из перевёрнутого ботинка следом за острым белым камешком и лесным мусором вылетает тонкая полоска бумаги. Я успеваю спрятать её прежде, чем в комнату заглядывает Галл:

– Что-то случилось?

– Ничего. Камень попал в ботинок, – улыбаюсь я, ощупывая в кармане записку.

Надо прочесть её, но так, чтобы никто не заметил. Выходит, этот листок мне подсунул один из жителей Фетерстоуна? Кто-то знает, зачем я здесь.

В понедельник. Когда стемнеет.

Возле синего амбара будет гореть фонарь.

Белые камни укажут дорогу.

В понедельник. Осталось два дня. Всего два дня, чтобы собрать сведения для Лонгсайта и спасти друзей.

Через два дня я предам пустых.

– Когда вы расскажете мне о матери?

Сегодня Руфь велела мне принести воды из колодца. (Уже понедельник. Тот самый понедельник, а до сих пор ничего не произошло.) Это тяжёлая и нудная работа, однако по крайней мере воды у жителей Фетерстоуна достаточно. Колодец находится неподалёку от города. Жители называют его «колодец Белии». Я опускаю ведро и жду, пока снизу не донесётся плеск. Неужели это тот самый колодец, где Святой встретил Белую Ведьму? Легенда (наша легенда) гласит, что Святой пересёк границу, оставив позади тихую, безопасную жизнь среди отмеченных. Он пошёл к пустым в надежде спасти их, указать несчастным душам путь к истине. Наш Святой был так добр, а Ведьма… о, как жестоко она с ним обошлась! Ведьма сняла с него кожу. Но даже это не остановило нашего Святого.

Я устала, хочу есть и дрожу от нетерпения и недовольства собой. Уже воскресенье, поздний вечер, а я до сих пор ничего не выяснила – мне нечего передать Лонгсайту, чтобы утолить его жестокий голод.

Руфь сидит на большом квадратном валуне. Её глаза закрыты, а веснушчатое лицо повёрнуто навстречу солнечным лучам. Давно собираюсь спросить у неё, откуда эти камни. Я много таких видела по дороге от Сейнтстоуна. Вот и возле колодца лежит несколько поросших мхом глыб. Быть может, это развалины старинного здания? Однажды я спрошу об этом Руфь, но сегодня хочу выяснить что-нибудь о маме.

– Я всё тебе расскажу, когда придёт время. – Руфь говорит хрипло, как будто простыла.

– Пожалуй, я спрошу кого-нибудь ещё. – Вцепившись в верёвку, я тяну полное ведро наверх, ладони горят. – Поговорю с Танией.

Я никогда не отличалась терпением, а сейчас солнце палит мне прямо в затылок, плечи ноют, в пустом животе урчит, а Руфь безразлично смотрит в сторону, и очень хочется излить на кого-нибудь раздражение. Скоро встречаться со связным, а мне и рассказать-то ему нечего. Вытаскивая ведро из колодца, я нечаянно брызгаю водой на Руфь, но не извиняюсь.

– Лучше бы тебе подождать, – говорит Руфь, вытирая капли воды с предплечья.

Она права. Что ж, подожду, хоть и жаль терять время. Скорее всего, Руфь знает гораздо больше остальных.

Я несу тяжёлые вёдра в город и не останавливаюсь, даже когда Руфь замирает на дороге, чтобы откашляться.

Вечером я возвращаю вёдра на полку в амбаре, когда до меня долетают звуки шагов. Дверь открывается, и я торопливо отступаю в тень, прячась за сломанной телегой, – встречаться и разговаривать с жителями Фетерстоуна я совершенно не в настроении, друзей среди них у меня так и не появилось.

– Так дальше нельзя, – тихо произносит чей-то сиплый голос. Да это Фенн! – Мы ждём, как крысы в западне. Нас морят голодом. Я… если бы я мог хоть что-нибудь изменить!

– Наше время пока не настало. – В тусклом свете, пробивающемся сквозь грязное окно, я вижу лицо Джастуса. – Терпение…

– Сколько ещё ждать?!

Фенн швыряет на землю лопату, и она устрашающе звенит о камни.

Горестно вздыхая, Фенн опускается на деревянный ящик. Джастус садится с ним рядом.

– Знаю, ожидание выматывает, но спешить опасно, – склонившись к Фенну, криво ухмыляется Джастус. – Охотники своё дело знают. Придёт и наш черёд…

– Сколько лет я слышу от тебя одно и то же! – Фенн упирается лбом в сжатые кулаки.

– Иногда мне хочется взять вечером факел у костра, пойти прямо в Сейнтстоун и сжечь этот город дотла!

Я сглатываю подступивший к горлу ком. Мне вдруг кажется, что я сделала это так громко, что меня невозможно не услышать.

– Я всё понимаю, мой мальчик, – отвечает Джастус. – Сказать по правде, ты не одинок в своих желаниях. Сана и её охотники тоже устали ждать. Они приготовили отмеченным сюрприз.

– О чём ты? – Тёмные брови Фенна вопросительно взлетают к вискам. – Всадники отправились за припасами, как обычно. Собирались ещё на этот раз достать лекарств…

Джастус многозначительно кивает.

– Больница? – взволнованно спрашивает Фенн. – Они хотят напасть на больницу отмеченных?

– Я ничего тебе не говорил, – с раздражающей вкрадчивостью шепчет Джастус. – Сам понимаешь. Всадники прихватили на этот раз взрывчатку. Ну хватит об этом. Двигаться надо медленно, шаг за шагом. Новые времена не за горами, уж ты мне поверь.

– Но… значит, всё изменится! – взволнованно выдыхает Фенн.

Они говорят о чём-то ещё, но за шумом передвигаемых ящиков и инструментов мне ничего не слышно. Пожалуй, достаточно и того, что я так удачно подслушала. Пустые планируют нападение на Сейнтстоун – на больницу! От мыслей о том, что это действительно может произойти, меня охватывает озноб.

Фенн прав. Скоро всё изменится.

Встречу со связным от Лонгсайта мне ни за что не проспать – сна ни в одном глазу. Я лежу и в тишине думаю о Сане, всаднице с вьющимися волосами и лукавым взглядом, которая набила седельные сумки взрывчаткой. Что, если пострадают мои друзья и родные? Когда тьма за окном сгущается, я выскальзываю из комнаты, оглянувшись на мирно спящую Галл. У двери снимаю с крюка чью-то куртку и, осторожно ступая, чтобы не насторожить Лаго, выхожу на улицу.

Входная дверь бесшумно закрывается за моей спиной, и я опускаю на лицо капюшон. Куртка пахнет Фенном – смесью льда и дыма, сухой глиной и влажной корой и воздухом после грозы. Я застёгиваю верхнюю пуговицу и грустно улыбаюсь: подходящую одежду я выбрала – куртка Фенна станет свидетельницей моего предательства… Её хозяин никогда мне не верил.

Фонарь ждёт меня у амбара, как и предупреждал неизвестный автор записки. Место выбрано очень умно – фонарь не видно ни от домов, ни с тропинок.

Белые камни укажут дорогу.

Подняв фонарь повыше, я вглядываюсь в темноту. Ничего. Вот только… Что это там белеет в темноте на тропинке? Я мягко ступаю по сухой земле. И правда – камень. Белый, точно такой же я вытряхнула тогда из ботинка вместе с запиской. Такие камни собирает в свой мешочек Галл. А чуть поодаль – ещё один камень… и ещё. Так я и иду почти час – от камня к камню. Луч фонаря выхватывает из темноты причудливые тени, при виде которых я то и дело подпрыгиваю от страха.

Мои тяжёлые шаги распугивают лесных животных, с дороги шарахаются то лиса, то кролик. Что, если пустые меня обманули и всё это придумала Руфь? Вдруг они подозревают о моём задании и сами заманили меня в лес навстречу гибели? Камешки на тропинке у меня за спиной по-прежнему белеют в темноте. Вот и хорошо. Без них мне ни за что не отыскать дорогу домой.

Резко кричит птица, и от неожиданности я роняю фонарь. Шорох крыльев, чёрно-белые пятна – сорока улетает, и я остаюсь в кромешной тьме. Пошарив по земле, я натыкаюсь на горячий бок фонаря и отдёргиваю руку. Камней больше не видно, и я не знаю, куда идти. Густые кроны деревьев и облака не пропускают лунный свет. Ноги у меня промокли до колен, глаза от безысходности и страха наполняются слезами. Почти ослепнув, я неподвижно стою в полной темноте.

– Ах, Леора! Какая на тебе элегантная попона для прогулок!

Голос звучит так тихо, что я не сразу понимаю – это не галлюцинация. Как я скучала по этому голосу, при его звуках болит сердце. Это Верити.

– Иди сюда, я зажгу твой фонарь.

У неё такой тёплый, ласковый голос… в нём прячется нежный смех, дружеская улыбка и искреннее сочувствие. Неподалёку разгорается факел, и я вижу её – мою Верити. Со смехом и слезами я подбегаю и зарываюсь лицом в знакомые кудри, от которых так тяжело оторваться. Ошарашенная Верити не сразу, но всё же обнимает меня в ответ.

– Как ты сюда попала?

Я жадно и недоверчиво вглядываюсь в её лицо, будто впитывая родные черты.

– Прискакала с парой охранников Лонгсайта. Верхом, представляешь, Лор?! Я же до чёртиков боюсь лошадей! – Верити берёт меня за руку, но почти сразу же выпускает мою ладонь, вспомнив, что мы уже не те закадычные подруги. Она ведёт меня на маленькую полянку, где сложены кучкой толстые ветки и тонкие прутики, только и ждущие искры. Верити дрожащими пальцами чиркает спичкой и разжигает костёр. Подцепив длинным прутиком уголёк, я возвращаю к жизни потухший фонарь. – Мы скакали весь день.

– Где твоя охрана? – оглядываюсь я.

Неужели нас подслушивают?

– Мы разбили лагерь неподалёку, они придут за мной через час. – Она ласково похлопывает меня по колену. – Не беспокойся. Эти храбрецы будут держаться от Фетерстоуна подальше – боятся. Кроме нас с тобой, здесь никого нет.

– Как ты?

Два коротких слова… Но в них заключены все невысказанные вопросы: как дела у Верити, не страшно ли ей, что говорят её родители, а как все остальные – моя мама, Обель, Оскар?.. Особенно Оскар.

– Нормально. – Верити прячется в раковину будто моллюск. – Представь, я и не знала, что меня выбрали для участия в таком важном деле! – В её голосе явственно звучит сарказм. – Мне сообщили сегодня утром. На рассвете к нам домой заявился сам Джек Минноу и осчастливил меня новостями.

Верити протягивает озябшие руки к огню, и я вспоминаю выпускной вечер в лесу, после окончания школы. Нам только-только выдали дипломы, мы узнали, где и каким профессиям будем учиться дальше. В тот вечер мы сидели у костра. Верити пила пиво, а потом едва не вывихнула ногу, ковыляя по лесу в туфлях на высоченных каблуках.

Слишком многое с тех пор переменилось.

Лёгкий ветерок направляет дым мне в лицо. Когда я наконец вытираю выступившие слёзы, настроение Верити неуловимо меняется.

– Ты ни слова не сказала мне о своём отъезде, – тихо, не глядя на меня, упрекает подруга. – Я обо всём узнаю последняя.

Знай, с кем мне предстоит увидеться, я бы подготовилась, что-то придумала бы, но сейчас остаётся только бессвязно лепетать:

– Понимаешь… совсем не было времени, я просто ушла. – Брюки постепенно сохнут у огня, грязь, налипшая у коленей, отваливается кусками. – Чем меньше все знали обо мне… Я просто не могла рисковать!

Как бы мне хотелось рассказать ей всё без утайки – но кто знает, поверит ли мне подруга?

– Жаль. Я и представить не могла, что ты меня опасаешься, – холодно бросает Верити. – Надеялась, наверное, что мы с тобой друг другу не чужие.

– Прости, – выдавливаю я. Как я устала извиняться! Однако конца этому не видно. – За меня всё решил Лонгсайт.

В наступившей тишине слышен только тихий треск сучьев в костре, похожий на ехидный смех. Верити вздыхает.

– Понятно. – Она бросает в огонь сухой лист, но он медленно опускается на землю, не долетев до жадных языков пламени. – Ты, кажется, должна мне что-то сообщить? Сведения о пустых? Ну, храбрая шпионка Леора, что ты разузнала? Рассказывай! – Верити говорит лаконично, как на деловых переговорах.

– Знаешь, Ветти, всё не так, как нас учили, – шепчу я. Мне страшно, я боюсь рассказывать всю правду о пустых. – Они – некоторые из них – очень добры ко мне.

Верити недоверчиво кривит губы. Да, убедить подругу непросто. Понадобится нечто большее, чем мои слова.

– Они вовсе не жестокие дикари, какими мы их воображали. В городе почти нет припасов, жителям едва хватает еды, а они делятся со мной всем, что у них есть!

Верити нетерпеливо передёргивает плечами.

– Вряд ли Лонгсайта заинтересует рассказ о еде. Разве за этим тебя посылали в Фетерстоун?

– Кое-что я выяснила. – Собравшись с силами, я буквально выдыхаю следующие слова: – Всадники пустых сейчас в Сейнтстоуне.

– Какие всадники?

– Охотники… они совершают набеги на окрестности в поисках еды и лекарств.

– Ты хочешь сказать: воруют?

– На этот раз они затевают кое-что пострашнее. Я слышала, будет нападение на больницу. У одного из всадников с собой взрывчатка.

Верити быстро поворачивается ко мне. Я знаю, о ком она думает: о родителях, они оба врачи.

– Мама на этой неделе дежурит в ночную смену. – В глазах Верити плещется тревога. – Когда? Ты знаешь, когда они нападут?

– Я больше ничего не знаю.

Верити вскакивает и бросается затоптать костёр.

– Но они же не взорвут родильное отделение… – беспомощно лепечу я.

– Ты сама-то понимаешь, что несёшь? – Голос Верити срывается. – Если они намерены атаковать больницу, значит, пострадают все! Или, может, пустые бросят бомбу в отделение травматологии, а малышей оставят в покое? Не важно. Мне пора. – Подруга окидывает меня презрительным взглядом. – Лонгсайт будет тобой доволен.

– Подожди, Верити, не уходи! – умоляю я. – Ты не знаешь, как тяжело мне пришлось, даже представить себе не можешь!

– Не могу представить? Ты уверена? – язвительно шепчет Верити.

– По-твоему, мне живётся легко? Меня бросили, забыли. Мне пришлось отвоёвывать право на работу, пока Лонгсайт прыгал вокруг тебя! А теперь из меня сделали пешку в чужой игре – отправили к тебе за сведениями! Я вынуждена сидеть тихо и не высовываться, выполнять приказы Джека Минноу, пока ты играешь главную роль!

– Думаешь, я сама сюда попросилась? – уязвлённо восклицаю я. – Ты и половины не знаешь… Всё так запуталось. Знаешь что? Ты просто завидуешь! В кои-то веки внимание досталось мне, а не тебе! – Лицо Верити наливается гневом, но я уже не могу остановиться. – И не отвоёвывала ты своё право на работу! Твои родители поговорили с твоим начальником – и тебя тут же взяли обратно. Попробуй вообразить, каково живётся обычным людям! Это твои родители высоко взлетели – и ты идёшь по проторённой дорожке! Все знают, что твой отец занимается секретными исследованиями о кожных болезнях по приказу самого Лонгсайта. Ты привыкла к восхищению: ах, наша милая, прелестная Верити, такая красивая, такая талантливая, не то что зануда Леора! Если для тебя поиск работы – самое трудное в жизни, то я тебе очень завидую!

Что на меня нашло?! Я в ужасе зажимаю ладонями рот… Слишком поздно. Глаза Верити блестят, она смотрит на меня как на чужую. Как на врага! Отступив на шаг, подруга почти скрывается за стеной дыма, а когда появляется снова, на её покрытых пылью и сажей щеках белеют дорожки слёз. Она молча вкладывает мне в руку конверт из плотной бумаги и, пока я рассматриваю личную печать Лонгсайта, исчезает.

Я снова одна. Лишь светит фонарь да уходит ввысь дым от почти погасшего костра.

Помни: не оправдаешь надежд – и твоя подруга пострадает наравне с другими.

Я вскоре пришлю за тобой. Жди.

Закутавшись в одеяло, в тёплой безопасности постели, я до самого утра невидящим взглядом упираюсь в письмо Лонгсайта. От мучительного голода и усталости у меня кружится голова.

– Где моя куртка?

Из коридора доносится голос Фенна, и я подскакиваю на постели, торопливо пряча письмо под подушку. Галл нетерпеливо закатывает глаза и выходит из комнаты.

– На твоём крючке, где же ещё! – кричит она брату.

– Нет, на твоём! – слышу я после короткой паузы. – Ты что, надевала мою куртку?

– Зачем мне твоя одежда? Не понимаю, как ты вообще носишь эту кошмарную тряпку!

Я быстро натягиваю рубашку. Носки и брюки, промокшие на ночной прогулке, высохли – повезло! – грязь ниже коленей не слишком бросается в глаза.

На холодной кухне меня пробирает озноб, однако взгляд, который Фенн устремил на Галл, заморозит кого угодно.

– Посмотри! Что это?

Фенн разворачивает куртку и показывает сестре пятно грязи посреди спины.

Галл безразлично отворачивается, чтобы поставить чайник.

– Наверное, отец перепутал – подстелил эту тряпку Лаго вместо одеяла.

Девушка говорит легко и беспечно, что только разжигает гнев Фенна. Швырнув куртку на спинку стула, юноша бросается к сестре.

– Перестань! Какой ты нервный…

Фенн не отступает. Он нависает над Галл, высокий, широкоплечий, его глаза мечут молнии, однако девушка его не боится. Она гораздо храбрее, чем я думала.

– Да что с тобой?! Может, Джастус тебя прогнал и ты не знаешь, куда себя деть?

– Куда ты ходила, Галл? – тихим, взволнованным голосом спрашивает Фенн, будто не слыша её вопроса.

– Никуда… – хмуро отвечает она и отворачивается.

– Врёшь! – Фенн бросает взгляд на меня. – Эта отмеченная тебя до добра не доведёт. Джастус предупреждал, что ты от неё только зла наберёшься. Куда ты ходишь по ночам? Смотри, расскажу старейшинам…

– Глупости! – Побледневшая, возмущённая Галл смотрит брату в глаза. – Леора самая обыкновенная, как я. И мы никуда не ходили.

Однако Фенна переубедить нелегко. Ещё минута – и он, похоже, помчится к старейшинам. Этого допустить никак нельзя. Он не должен догадаться, куда я ходила, и смотреть, как обвиняют Галл, я больше не могу.

– Кхм… Фенн, – откашлявшись, обращаюсь я к возмущённому юноше. – Ты извини… так получилось. Это и вправду моя вина. – Я стряхиваю засохшую грязь с его куртки. Фенн оборачивается.

– Мне не спалось, ну и… ещё Лаго скулила, и я вывела её прогуляться. Вот и набросила твою куртку. Присела на камень, а он, наверное, был грязный.

Фенн вопросительно оглядывается на Галл.

– Я не слышал, как скулила Лаго, – тихо отвечает он.

Не поверил. Ни единому слову. Интересно, расскажет он о своих подозрениях кому-нибудь из старейшин?

– Крепко спишь… – как можно беззаботнее отвечаю я и вешаю его куртку на крючок. – Ты прости, я всё почищу.

– Вы двое… – выдавливает Фенн, – меченая и Галл, стоите друг друга. Чокнутые! Я с вас глаз не спущу, так и знайте.

И, сорвав с крюка куртку, Фенн выскакивает из кухни. Входная дверь с силой хлопает о косяк, и Галл, вздохнув, поворачивается ко мне с неуверенной улыбкой.

– Хочешь чаю? – спрашивает она.

На завтрак у нас только чай. Работы тоже совсем мало, и Соломон отпускает нас – сегодня мы не понадобимся. Я так устала ночью, что не против вернуться в постель, отоспаться и разобраться в мыслях. Однако у Галл другие планы.

– Пойдём, – заговорщически шепчет она.

– Куда?

– Увидишь.

Конечно, я устала, но Галл смотрит на меня так открыто, по-дружески – я просто не могу ей отказать. И мы идём в лес. Не так, как я шла ночью, – другой тропой, но пахнет здесь похоже: набухающими почками и гниющими листьями. На мгновение мне чудится что-то белое среди деревьев. Неужели сорока? Та самая, что привела меня в Фетерстоун и напугала прошлой ночью?

– Ты лучше не ходи в лес одна. Здесь опасно. Только со мной, – едва слышно говорит Галл. Потом вдруг широко улыбается: – Да ладно, не бойся! Я тебя в обиду не дам.

Мы входим под кроны деревьев. Галл поднимает с земли белый камешек и аккуратно кладёт его в мешочек у пояса. Камень с тихим стуком ложится рядом с собратьями. Чем дальше мы углубляемся в лес, тем свободнее держится Галл. Она расправляет плечи и даже будто становится выше ростом. Вдруг она останавливается и снимает ботинки, а потом вешает их на шею, связав шнурки.

– У тебя ноги заледенеют, – усмехаюсь я.

– И у тебя, – загадочно улыбается Галл. – Снимай ботинки. Если хочешь бродить по лесу, ступать надо бесшумно, не то нас обнаружат. Даже если б той ночью, когда ты к нам пришла, тебя не выдала птица, я бы всё равно тебя услышала – ты шла напролом, как медведь.

Я хочу оправдаться, что-то объяснить, но не нахожу слов и просто смеюсь. Сейчас я совсем другая, во мне не осталось ничего от той гостьи, вывалившейся из леса прямо к костру пустых.

– Наверное, я была похожа на лесное чудище, – смеюсь я.

– Да ты и сейчас не лучше, с твоими метками, – посмеивается Галл.

У неё странный смех – почти бесшумный, прерываемый вздохами и всхлипами. Такого забавного смеха я в жизни не слышала. Впервые за много дней у меня появился настоящий повод повеселиться, мне действительно смешно, и я хохочу до колик в животе. Не знаю, как я жила раньше. С тех пор как я пришла в Фетерстоун, мне наконец-то дышится легко и свободно.

– А ты ничего, – наконец переводит дыхание Галл. – Для лесного чудища, конечно.

Между нами рухнула невидимая стена. Мы даже смотрим друг на дружку иначе.

– Берегись, пустая! – хихикаю я. – Будь ты пониже ростом, я бы тебя одной левой!

Галл снова заходится смехом, и я отвечаю тем же. Не говоря ни слова, она тянет меня за собой, время от времени тоненько всхлипывая. Мы выходим на поляну под высокое чистое небо. Я потуже стягиваю на плечах шаль, а Галл надевает капюшон. Перед нами расстилается лесное озеро.

У дальнего берега пробегает едва заметная рябь, но у наших ног водная гладь чистая и неподвижная, как стекло. У самого берега вода прозрачная, но дальше, в глубине, темнеет до густой черноты, при мысли о которой меня пробирает дрожь.

Я уже видела это озеро – во сне.

– Это Галочье озеро.

Галл искоса поглядывает на меня, хочет понять мои мысли. Я вежливо улыбаюсь, как будто восхищена лесным чудом. А на самом деле мне хочется бежать отсюда со всех ног. Эта вода… она какая-то странная. Меня тянет войти в озеро, влечёт в глубину невидимым приливом.

– Ты что, боишься воды? – спрашивает Галл. – Или, может, все отмеченные боятся воды?

Качая головой, я пытаюсь растянуть губы в улыбку – не получается. От озера исходит волна горя, оно пульсирует болью. Это не вода – слёзы.

– Мы не боимся воды. Просто озеро такое… пугающее, – нерешительно признаюсь я. – Очень грустное.

– Нет здесь ничего грустного и тем более страшного! – отмахивается Галл. – Ничего подобного! Это очень красивое место. Здесь Белия освободилась от проклятия, помнишь историю? Мы приходим сюда соприкоснуться с вечным совершенством – природой. В день рождения Фенна ты сама убедишься: озеро – источник красоты и надежды.

Галл стоит у самой воды, но не позволяет волнам касаться своих ног. Странно. Достойного ответа в голову не приходит, и я молча поднимаю с земли плоский белый камешек, собираясь пустить его по воде. Галл с ужасом в глазах перехватывает мою руку.

– Нет! – вскрикивает она. – Нельзя.

Её тонкие пальчики с неожиданной силой стискивают моё запястье, и я разжимаю руку – белый камень с тихим стуком падает на землю.

– Наверное, я привела тебя сюда слишком рано.

Галл дышит тяжело, как будто ей посчастливилось предотвратить ужасное происшествие. Она внимательно оглядывает берег и, обнаружив камень, который я выронила, со знакомой осторожностью кладёт его в кожаный мешочек на поясе.

– Прости. Я виновата. Всё из-за меня… – тихо говорит она, обращаясь скорее к себе, чем ко мне.

Мы медленно идём в лес, оставив озеро позади. Наверное, надо извиниться, спросить, что я сделала не так, но я просто не понимаю, чем провинилась, и молча ковыляю по тропинке следом за Галл.

От нашей весёлости не осталось и следа. Галл ступает уверенно, ставит босые ноги твёрдо и грациозно, обходя камни и ветки. Лёгкая походка даётся ей без видимых усилий. Галл то и дело поглядывает вверх, на кроны деревьев и кусочки неба среди ветвей. Мы всё глубже забираемся в лес. Куда ни глянь, кругом деревья, все одинаковые, но Галл, похоже, точно знает, где мы находимся. Она останавливается, не сводя глаз с ветвей.

– Ты умеешь лазать по деревьям? – спрашивает Галл, мельком взглянув на меня.

Глава четырнадцатая

С тех пор как я в последний раз лазала по деревьям, с ними что-то случилось. Раньше я не задумываясь взлетала вверх и спускалась вниз, а теперь кора впивается мне в ладони и царапает кожу. И ещё: прежде я не боялась свалиться. Галл уютно устроилась на ветке где-то у меня над головой и советует, куда ставить ноги и за что хвататься руками.

– Может, спустишься? – спрашивает она, сдерживая смех.

Я задыхаюсь, сил на ответ не осталось, и я карабкаюсь всё выше и выше, пока наконец ноги Галл не оказываются у меня прямо перед глазами. Похоже, она цепляется за ветку всей ступнёй, по-обезьяньи. Ещё разок подтянуться – и вот я рядом с Галл, усаживаюсь на толстую ветку.

– А я приготовила тебе отличное местечко, – улыбается Галл.

– Ну ты и затащила меня… – отдуваясь, бормочу я. – Обратно мне не слезть, буду здесь жить.

Приподняв брови, Галл заботливо берёт меня за руки. Как по волшебству, боль в моих покрасневших исцарапанных ладонях проходит, и к глазам подступают слёзы. Знай она, что я сделала прошлой ночью, столкнула бы меня сейчас вниз. И поделом мне.

– Спасибо, – заливаясь горячим румянцем, прерывисто выдыхаю я.

Я отнимаю руки и крепко хватаюсь за ветку. Хорошо, что Галл не умеет читать мысли.

– Значит, это и есть твоё укромное местечко? – как можно беззаботнее спрашиваю я.

– Я ни от кого не прячусь, – уверяет Галл. – Но ты права: это мой любимый уголок. Вообще-то в лес ходить запрещено, так что никому не рассказывай, где мы побывали.

– Но почему?

– Говорят, опасно. Конечно в Фетерстоун отмеченные не полезут: мы очень хорошо спрятались. Да и если Лонгсайт со своими людьми перейдёт реку, это будет объявлением войны. Все это знают. Вот только пару лет назад в лесу пропали мальчишки, из наших. Поговаривают, что их забрали отмеченные. – Галл запрокидывает голову и смотрит сквозь густые ветви в небо. – А здесь меня никто не найдёт.

– Ничего удивительного. Я даже не представляю, где мы находимся, – смеюсь я, и Галл улыбается в ответ.

Она мечтательно оглядывает лес.

– В восемнадцать лет нам разрешается выбрать наше древо жизни – дерево, под которым нас похоронят. Вот это будет моим. Обещай, что никому не расскажешь, ладно? – с неожиданной серьёзностью просит Галл. – Мне пока нельзя выбирать.

– Кому я расскажу? – хмыкаю я. – Да со мной никто и не разговаривает. А почему вам нужно обязательно выбрать дерево?

– Так мы заботимся о природе, о лесе. Земля даёт нам столько всего, кормит нас, и после смерти наши тела возвращают природе частичку жизненной силы.

Я неуверенно киваю, впитывая новые сведения. Напомнить бы Галл, что в последнее время земля не особенно щедра, но мне не хочется полететь вниз, получив пинка.

– Ничего, ты скоро привыкнешь, – говорит Галл. – Поживёшь с нами подольше – и привыкнешь.

– Если разрешат старейшины и жители города, – напоминаю я.

Галл долго сидит молча, будто собираясь сказать что-то важное.

– Значит, ты знакома с Обелем? – наконец спрашивает она.

При мысли об Обеле я улыбаюсь. Интересно, какой он был в детстве? Похожий на Галл?

– Он мой наставник. Учит меня ремеслу чернильщика. То есть учил… – поправляю я свою оговорку. – Скорее всего, моя карьера чернильщицы окончена. Здесь что-то не видно желающих сделать татуировку. – Я улыбаюсь своей неуклюжей шутке, но Галл отвечает мне серьёзным взглядом.

– Будь всё иначе, Обель, возможно, остался бы с нами, – шепчет она.

Я никогда не спрашивала Обеля, почему он ушёл из родного города. Да, он как-то признался, что всегда хотел быть чернильщиком, но оставить родных… Что заставляет нас бросать семью, любимых, знакомый с детства мир? А ведь я сделала то же самое.

– Обель очень хороший, просто замечательный, – уверяю я Галл.

В этом у меня сомнений нет. Я хорошо помню своего наставника. Стоит закрыть глаза, и я вижу его: коротко остриженные волосы – сейчас они немного отросли и слегка вьются, его прекрасные, нечитаемые рисунки на коже. Я вижу, как он расхаживает по студии в своей серой униформе, как разминает руки, держит правой рукой машинку чернильщика и разглаживает кожу клиента левой. Обель нигде не смог бы держаться в тени. Он слишком заметная личность. Как мне его не хватает!

– Обель почти ничего не рассказывал о доме, – продолжаю я. – Но уж если заговаривал о прошлом, то смотрел куда-то вдаль, так задумчиво… Он очень скучает.

– Однако о семье он тебе ничего не рассказывал, – резко возражает Галл. – Он нам не пишет. Наверное, совсем забыл. Меня-то он почти не знал… а вот Фенн его помнит.

Я вспоминаю свой дом, ароматы свежего хлеба и кофе, будто воочию вижу, как мама варит какао, чувствую, как она нежно гладит меня по голове. К горлу подкатывает ком.

– Знаешь, иногда от воспоминаний очень болит душа.

Мы молчим, погрузившись каждая в свои мысли, и смотрим, как листья трепещут на ветру.

– Странно… – медленно выговаривает Галл. – Мы знакомы меньше двух недель, а я уже показала тебе своё тайное убежище и говорила с тобой об Обеле больше, чем с другими за все годы после его ухода. Очень надеюсь, что ты не шпионка отмеченных. – Галл смеётся своим последним словам.

– Шпионка из меня никудышная! – Только бы Галл не заметила, как алеют мои щёки! – Врать я не умею, а все мои тайны – здесь.

Я протягиваю Галл свою руку с метками. Как всё-таки хорошо, что некоторые секреты я сохранить ещё могу. Сейчас у меня просто нет выбора, успокаиваю я себя.

– Твои метки? Я не представляю, что означает и половина из них. Или некоторые – просто рисунки, для красоты?

– Почти все изображения на коже имеют особое значение. Я тебе когда-нибудь расскажу обо всех. А вот этот… – подняв босую ногу, я показываю на крошечный рисунок возле большого пальца, – эту метку мы поставили одновременно с… моей лучшей подругой.

Галл зачарованно разглядывает маленькое яйцо. Она протягивает руку, чтобы коснуться рисунка, но тут же отдёргивает её. Боится, что подцепит заразу?

– Знаешь, мне жаль, что тебя отправили скучать со мной, – говорит Галл, не поднимая глаз. – Фенн прав: я слегка чокнутая. Наверное, мне позволили приклеиться к тебе из жалости. – У неё вырывается горький смешок. – Даже родители рады, что вместо подруги у меня отмеченная предательница. Значит, дело плохо.

– Я бы и сама выбрала тебя из всех жителей. Одной мне на новом месте не справиться. И вовсе ты не чокнутая. Не хуже меня, уж точно.

Галл удивлённо поднимает брови и тихонько смеётся:

– Да уж, мы друг друга стоим. Обе безнадёжны.

Она вздыхает и неожиданно откидывается назад, исчезая где-то в ветвях. Я в ужасе вскрикиваю – разобьётся! – но Галл покачивается вниз головой, широко раскинув руки и крепко обхватив ветку коленями.

– Галл! У меня чуть сердце не разорвалось!

Сердце у меня в груди действительно частит в бешеном ритме. Мне хочется накричать на Галл, но она так заразительно смеётся в ответ, что я только качаю головой. Непоседа подтягивается и запрыгивает обратно с улыбкой до ушей.

– Чокнутая, – хмыкаю я.

– Кто бы говорил! – отвечает Галл, и мы покатываемся со смеху.

– И всё же – почему так вышло? – сочувственно спрашиваю я, помолчав. – Разве у тебя совсем нет друзей?

– Это долгая история… Ты не замёрзнешь, слушая её до конца? – Я мотаю головой, и Галл смотрит вверх, выискивая кусочки неба среди ветвей. – Понимаешь, некоторые рождаются не вовремя. Просто не везёт. – Она медленно гладит ладонью шершавый ствол дерева. – У нас считается, что явившиеся на свет во время вечерней встречи у костра принесут городу благословение или проклятие. Ну вот, со мной так и случилось. Сначала все обрадовались… но никакого благословения на город не снизошло, и многие подумали о другом…

– Они считают, что ты проклята? – недоверчиво переспрашиваю я.

Галл пожимает плечами:

– Вслух не скажут, но я чувствую, что меня боятся. Ты же слышала: земля перестала давать урожай, нас судят высшие силы. Вот и ищут виноватого.

– Получается, для вас природа – это высшая сила, которая наказывает или оберегает?

– Силы природы описывают по-разному: кто-то говорит – бог, мать-природа, силы добра и созидания… Мы все должны поддерживать равновесие. Нельзя брать больше, чем отдаёшь, а если не получается…

– То наступает голод? Никто не заслуживает такого наказания, Галл. Ни одно живое существо.

– У тебя ноги посинели. – Галл неуверенно касается моей ступни. – Что ж ты молчала? А я забыла, что ты неженка, тебе ещё долго привыкать к нашим обычаям. – Она перевешивает мои ботинки себе на шею и лениво шевелит пальцами ног. Нам всё равно пора возвращаться. Ты пойдёшь первой или за мной? Спускаемся так же, как поднимались. Только не видно, куда ставить ногу. Проще простого.

Когда мы спрыгиваем на землю, начинается дождь. Капли звонко стучат по листьям над нашими головами. Я протягиваю руку, чтобы забрать у Галл свои ботинки и надеть их, но она отступает на шаг.

– По лесу мы всегда ходим босиком – из уважения к деревьям.

– Это правило Фетерстоуна?

– Нет, это моё личное правило. Очень справедливое. В лесу мы такие же его жители, как олени, кролики или птицы. Здесь их дом, а по дому нельзя ходить, круша всё на своём пути, оставляя следы и обломки ветвей. К тому же так нас гораздо сложнее выследить.

– Откуда взялись эти камни? – спрашиваю я, указывая на огромные глыбы, которые я встречала ещё по дороге в Фетерстоун.

– Это обломки стены, – удивлённо отвечает Галл, как само собой разумеющееся.

– Той самой, которую построила Мория? – недоверчиво уточняю я.

Галл уверенно кивает, ни на мгновение не замедляя шага. Я то и дело спотыкаюсь о корни и размышляю, о какой стене говорит Галл. Неужели о той самой, легендарной, которую построили, стремясь отгородиться от пустых? Не может быть. Для меня стена из истории о двух сёстрах всегда была скорее символом, чем реальностью. Где же правда? Однако Галл ничего не объясняет.

Капли дождя почти не проникают сквозь густые кроны деревьев, их шум напоминает постукивание пальцем по стеклу. В прохладном воздухе разлиты ароматы влажных листьев и лесной земли. Я стараюсь прибавить шагу, догнать Галл, подражая её походке. Ничего не получается. Она здесь своя, лесное создание, а я без конца спотыкаюсь и подпрыгиваю, наступив на острый сучок или камень. Галл смотрит только вперёд, не оборачиваясь на мои вздохи и стоны. Это мне урок. Или проверка.

На опушке я вытираю ступни об узловатый корень и натягиваю носки и ботинки. В обуви тепло и тесно. Мы бросаемся вперёд, сквозь дождь – Галл прячет лицо под огромным капюшоном.

– Что за капюшон! – смеюсь я.

– Ах, какая шаль! – отвечает Галл. – Как раз для старушки лет восьмидесяти!

– Какая наглость! Да это последний писк моды!

– Для тех, кто одной ногой в могиле?

Позабыв о голоде, мы заливаемся смехом, и я ненадолго забываю обо всём на свете. Даже о самом важном – зачем я здесь… и что я успела натворить.

Глава пятнадцатая

– Куда вы подевались?

Тания встречает нас у двери, когда мы врываемся в дом, промокшие, но весёлые. Мать Галл оглядывает нас с беспокойством. Наших беззаботных часов вдвоём с Галл как не бывало.

– Где ты была, Галл? Я искала тебя повсюду.

Тания притягивает дочь к себе, бросая на меня насторожённый взгляд. Я грустно вздыхаю. Как же я забыла, что меня в Фетерстоуне боятся и ненавидят? И как здорово было погулять с подругой. Неужели Галл стала мне подругой? Раньше я так называла только Верити.

И ещё… можно ли назвать другом Оскара? Перед глазами снова встаёт его лицо: смуглая кожа, ироничные искорки в глазах, губы, готовые растянуться в улыбке. Нет, Оскар мне не просто друг. Когда-то я мечтала, чтобы он стал для меня чем-то большим, но с тех пор многое изменилось. Первый поцелуй, первая любовь, первое… Да что бы ни было первое – все эти глупости теперь не для меня. Наверное, они имеют значение для тех, кому больше не о чем тревожиться. А я пока подожду. Мне есть чем заняться.

– Они вернутся, – уверяет собравшихся Джастус, откидывая с лица неопрятные пряди. – Охотники всегда возвращаются, – сердито добавляет он.

– На этот раз их нет слишком долго, – подаёт голос мужчина по имени Тед, я видела его в больнице, он приводил сына, когда я помогала Тании. – Откуда мы знаем, что с ними ничего не случилось? А что, если всадников взяли в плен?

В толпе согласно шепчутся.

– Что, если их захватили отмеченные?! – напряжённым голосом выкрикивает женщина.

– Никто их не захватил! – Джастус пытается перекричать испуганные голоса. – Они очень осторожны…

– Так когда же они вернутся, Джастус? – спрашивает Блейк. Он добрый… подхватил меня, не дав упасть, когда я споткнулась на дороге. – Пенни ждёт ребёнка, ей нужна настоящая еда!

После этих слов собравшиеся сбивчиво выкрикивают просьбы, молят о помощи, словно устали сдерживаться. Однако в людской гомон вклиниваются и другие тихие голоса.

– Дайте сказать старейшинам. Послушаем старейшин!

Джастус – растрёпанный, с пылающими щеками – оборачивается к старейшинам. Он поднимает руки, словно сдаваясь, и на его место по знаку Руфи встаёт Касия. Руфь вздрагивает от натужного кашля, и меня охватывает стыд – как глупо и мелочно я вела себя с ней в прошлый раз, у колодца! Завтра Руфь ждёт меня на следующий урок. Я обязательно извинюсь и попробую загладить вину. Джастус отходит от костра и мрачно смотрит на жителей Фетерстоуна.

– Я всем вам очень сочувствую, – говорит Касия. – Блейк, я понимаю, как тяжело приходится твоей семье, как необходима Пенни еда. Мы пытались – и вы тому свидетели – мы составили списки самых отчаянно нуждающихся и выдавали вам больше припасов, всё, что возможно. – Люди кивают в ответ, что-то тихо говоря себе и соседям. – Но продуктов на всех не хватает. А вскоре нужно будет кормить новые рты. – Касия кивает на Блейка, однако все глаза устремляются на меня, обжигают моё лицо с метками. Неужели я забираю чью-то еду? Из-за меня кто-то голодает?

– Это испытание для всех нас, – продолжает Касия. Она говорит мягко, негромко, и люди слушают её, ропот постепенно смолкает. – Мы знаем, что нам обещано изобилие – земля обетованная ждёт нас, и лишь наши грехи не дают дотянуться до её плодов.

Да, похоже, Галл сказала правду.

– Если жить честно, безгрешно, благословение природы низойдёт на наш город. Голод – это предупреждение. В наших рядах есть отступники, но, если мы найдём виновных, очистимся от скверны, земля вознаградит нас.

– Мы все знаем, кто виноват! – слышится голос. – Предательница принесла с собой чуму! Она проклята, как все отмеченные, и проклятие коснулось всех нас!

И опять, как в первый вечер у костра, все смотрят на меня. Фенн и Джастус удовлетворённо кивают – наконец-то они услышали то, с чем согласны. Однако Руфь с помощью Тании поднимается на ноги и тяжело опирается на толстую палку. Жители Фетерстоуна снова умолкают.

– Голод начался задолго до появления Леоры. – Сегодня Руфь говорит тише обычного, она очень слаба. – Леора разделила с нами наши страдания.

– Разделила… и едой мы с ней тоже делимся! – издевательски выкрикивает какая-то женщина.

– Мы только зря тратим на неё запасы! Ей не место в городе! – Джастус и Фенн одобрительно гудят, и я в отчаянии опускаю голову.

– Глупо обвинять в наших бедах гостей. Так мы выглядим не лучше дьяволов в Сейнтстоуне. Разве можем мы отказать страннику в пище и крове? – Руфь снова заходится кашлем, и Тания поддерживает её, давая время отдышаться. – Быть может, в нашем городе и есть отступники, но мы должны следовать закону предков. Если мы останемся верны традициям, будем и впредь отмечать наши грехи белыми камнями и просить искупления в день рождения, у нас останется надежда – наказание не будет длиться вечно.

Руфь поворачивается, услышав недовольный шёпот – Фенн, Джастус и их дружки переговариваются за её спиной.

– Фенн Уитворт, твой день рождения совсем скоро, не так ли? – спрашивает она.

Фенн поднимает глаза на Руфь и бледнеет.

– Да, – еле слышно выдавливает он.

– Что ж, давайте вместе надеяться, что этот день станет нашим общим искуплением грехов, и нам откроются новые пути. Посмотрим, что произойдёт после церемонии. Не подведи город.

Руфь искоса бросает на меня взгляд. Похоже, её слова обращены не только к Фенну, но и ко мне. Фенн покорно кивает, и собрание у костра заканчивается.

Мы снова вдвоём в комнате Галл. Колышется пламя свечей, Галл читает и мурлычет под нос какую-то песенку. Я рисую. Мне хочется запечатлеть на бумаге вечерние собрания у костра. Закрыв глаза, я вызываю в памяти лица. Сегодня жители Фетерстоуна спорили друг с другом, но в одном они были едины – на всех лицах я увидела печать страха – бесконечного и непреходящего. Их страх и голод напугали меня.

Когда я рисую, ко мне понемногу приходит спокойствие, безмятежность. Мне так хочется снова работать, делать татуировки, но у меня есть только карандаш и бумага – я довольствуюсь малым. В глубине души растёт потребность творить, создавать нечто, заполнять пустоту.

– Галл, Руфь что-то сказала сегодня о камешках. Что в них особенного? – решившись, спрашиваю я. – И что должно случиться в день рождения Фенна?

Галл так долго молчит, что я и не надеюсь услышать ответ. Может, она задумалась и не расслышала вопроса? Однако Галл опускает книгу на колени и отбрасывает одеяло, в которое уютно закуталась на кровати. Осторожно нагнувшись, она поднимает с пола кожаный мешочек, распускает завязки и высыпает камешки на кровать, как монеты, которые ждут, чтобы их посчитали.

– Ты видела, как я собираю эти камни?

Я киваю.

– И ты помнишь историю о Белии? О том, как она вошла в озеро с карманом, полным камней, а потом камни упали на дно и проклятие растаяло? – Галл берёт гладкий белый камень большим и указательным пальцами и рассматривает так внимательно, как будто надеется услышать от него нечто интересное. – Каждый камень – это память о совершённом грехе, об ошибке, дурном или бесчестном поступке, за которые на нас может обрушиться проклятие.

Крепко сжав губы, она роняет камень на кровать.

– Но… Галл, у тебя так много камней! Они все твои? Не может быть…

– Конечно мои, – удивлённо поднимает брови Галл. – Я собирала их почти год. Мне подарили этот мешочек на прошлый день рождения, и, когда год завершится, я тоже с ними расстанусь. Очередь Фенна придёт на следующей неделе.

– Ничего не понимаю, – качаю я головой. – Объясни как-нибудь попроще.

– Ладно… – Галл закрывает глаза и напряжённо хмурится. – У тебя есть метки, так?

– Да, – улыбаюсь я.

– И этими знаками тебе записывают на коже грехи и проступки, правильно? – Я согласно киваю. – А мы считаем ошибки камешками. С четырнадцати до двадцати пяти лет мы собираем камни – по одному в память о каждом плохом поступке, а в день рождения несём полные кошели к Галочьему озеру и опускаем камни в воду. С ними уходит всё плохое. Как у Белии, помнишь? Такова наша обязанность – мы расплачиваемся не только за свои грехи, но и за весь город, за всех.

Я изо всех сил пытаюсь проникнуть в смысл этого странного обряда.

– Хорошо. Но почему камни собирают и отдают озеру только юноши и девушки? Взрослые тоже небезгрешны.

Галл усмехается, и я с облегчением перевожу дыхание – странный разговор у нас получается.

– Так уж заведено. Каждый вносит свою лепту. Взрослые тоже когда-то собирали камни и приносили их к озеру.

Она сгребает камни и ссыпает их обратно в мешочек. Дробный перестук камешков звучит нежной музыкой – разве грехи так поют? Галл вдруг прыскает со смеху и тут же зажимает рот ладонью.

– Обель однажды сказал Фенну, что взрослым просто нравится смотреть, как подростки дрожат, входя в холодную воду.

– Да, это в его стиле, – усмехаюсь я в ответ и помогаю Галл собрать камни.

Странно… Белые камни указывали путь Белии и мне, птица привела Белию к озеру, а меня – в Фетерстоун. Совпадения. И всё же мы с Белией из разных миров. Ведь так?

Глава шестнадцатая

Галл спит очень крепко – пушкой не разбудишь. Вот и сейчас: у меня сна ни в одном глазу, а Галл дышит ровно и глубоко – как назло! Мы с бессонницей давние подруги. Ещё с тех пор, как заболел папа, мне стало трудно засыпать по ночам. Казалось, стоит уснуть, и случится нечто ужасное. К бессоннице привыкнуть невозможно. Бродишь целыми днями в туманном полусне, ежеминутно сражаясь с усталостью, и не ждёшь ночи, надеясь уснуть. А когда советуют лечь пораньше и как следует выспаться – не удивляешься. Полночь бьёт больно… и не важно, как часто вы с ней раскланиваетесь. В темноте время течёт гораздо медленнее, я точно знаю. И все важные вопросы приходят мне в голову по ночам.

Я вспоминаю, что говорит мэр Лонгсайт о пустых, об ужасающей армии, которую они собирают, о близкой войне. Он говорит, что пустые убивают наших детей и крадут скот. Тянут время и копят силы, чтобы разрушить наш город. А мы должны быть всегда настороже и не забывать о страхе, который внушают пустые.

А теперь, лёжа в темноте, я допускаю, что нам, возможно, лгут. Оборванные, ослабевшие, исхудавшие, усталые и едва живые люди в Фетерстоуне ничем нам не угрожают и не угрожали никогда.

«Не забывай, что они хотят сделать с больницей в Сейнтстоуне!» – напоминаю я себе. И всё же… пустые несут зло. Так говорили мне много лет подряд, рассказывали о невероятных жестокостях, но впервые я спрашиваю себя: чьи же истории правдивы? Кого мне слушать?

– Давай, старушенция, просыпайся! – Галл трясёт кровать, пытаясь разбудить меня на следующее утро. – Вставай! Тебя сегодня ждёт Руфь, помнишь?

Я с трудом усаживаюсь на кровати и тру глаза, прогоняя сон.

– Ну ты и растрёпа! – смеётся Галл. – Открывай оба глаза, одного маловато будет!

Я грозно смотрю на неё одним полуоткрытым глазом и приглаживаю перепутанные пряди. Волосы отросли. Скоро можно будет собрать их в хвост на затылке, а пока я заправляю чёлку за уши и надеюсь позже расчесать колтуны. Одеваюсь я очень быстро, даже не помышляя об умывании – холодно… и касаться ледяной воды совсем не хочется.

У Галл в животе бурчит, и мой желудок откликается похожим звуком. Мы смеёмся, но, вспомнив, что еды нет, я грустно жалуюсь:

– Холодно и голодно…

Галл кидает в меня скатанной в комок ночной рубашкой и плюхается рядом на кровать.

– Чаю не желаете? – любезно предлагает она.

Я спрыгиваю с кровати.

– Чай решает все проблемы, – вздыхаю я, и мы отправляемся на кухню.

Руфь дожидается меня в Комнате памяти. Перед ней на столе книга. В этой комнате собраны воспоминания о погибших, даже воздух здесь пропитан пережитым страхом. В музее Сейнтстоуна есть похожий зал – в нём хранятся книги тех, у кого не осталось родственников. В чём-то мы с пустыми очень похожи… Или нет?

– Проходи, Леора, садись. У нас мало времени. – Руфь улыбается, её лицо прорезают глубокие морщины, и я вспоминаю, как тяжело она кашляла прошлым вечером у костра. – Сегодня я расскажу тебе одну историю. Но сначала попрошу тебя раскрыть своё сердце. Выслушай меня без предубеждения. Ощути каждое слово нашей легенды, пусть она проникнет в твою душу. Пусть рухнут стены, которые ты возвела, оберегая свой мир. Пришло время взглянуть вокруг без помех. – Руфь усмехается. – Ну как, справишься?

– Не знаю, – честно отвечаю я.

– Хорошо. Давай хотя бы попробуем.

Руфь берёт меня за руку, как в прошлый раз, и я глубоко вздыхаю, пытаясь выполнить её просьбу.

Глава семнадцатая

Гость

Принцесса Мория изгнала сестру из королевства, однако вскоре забеспокоилась, что Белия вернётся и расскажет всем о проклятии отца. Сердцем Мория чувствовала, что с метками на её коже отразилось тёмное проклятие, страшная болезнь. Однако принцессе нравилась жизнь во дворце и власть над людьми. Она ни за что не позволила бы Белии вмешаться и всё испортить. Слишком долго Мория ждала лёгкой и безбедной жизни. И тогда она решила построить стену.

Жители города повиновались и принялись возводить каменную стену, отгораживая земли, где поселилась Белия. Стена вознеслась выше деревьев. На самом верху строители воткнули острые пики и рассыпали битые стёкла. И преодолеть ту стену было невозможно.

Но был один секрет. Строители сделали скрытую от глаз дверь, ключ от которой отдали Мории, а уж она позаботилась, чтобы все посвящённые встретили безвременную смерть. Принцесса лучше многих знала, как трудно хранить тайны.

Белия и её друзья не сидели сложа руки – пока шло строительство, они разрушали фундаменты и растаскивали камни. Однако Мория велела выставить у стены охрану, и солдаты оружием прогнали пустых. Многие из сторонников Белии погибли. Незадолго до того, как последние камни легли на место, через проём из королевства Мории пробралось несколько семей – они бежали от злой принцессы и её знаков на коже.

Соратники Белии жили бедно и голодно. Земля давала скудный урожай, а скота у них почти не было. Выйти за пределы стены они не могли и изменить что-либо тоже были не в силах. Но Белия говорила, что знает, как справиться с невзгодами, к тому же вдали от Мории люди чувствовали себя в безопасности. Или им так казалось.

Мория надеялась, что стена, как острый нож, отрежет пустых от её королевства, отсечёт навсегда, как гангрену, и яд не проникнет в город. Принцесса знала, что Белии и её приспешникам за стеной не выжить, их ждёт мучительная смерть от голода. Однако она ошибалась – её невзрачная сестра обладала непонятной волшебной силой. Мория посылала к стене шпионов, требовала, чтобы они взбирались на высокие лестницы и заглядывали за стену. Однако посланцы возвращались с плохими вестями: за стеной все жили в счастье и довольстве.

– Что это за магия?! – не выдержав, воскликнула однажды принцесса. – Что это за тёмное волшебство?!

Мория завидовала сестре и хотела украсть её силы, обречь пустых на голодную смерть. И принцесса отправила за стену другого соглядатая – ему она дала ключ.

Это был её лучший и самый хитрый из всех дворцовых шпионов. В королевстве его звали Святой, но за стену он отправился, взяв себе имя Нейт. Он был мастер перевоплощений. Нейт умел так сгорбиться, что не отличить от древнего старика. Его лицо казалось то красивым и мужественным, то уродливым и безвольным. Он то дрожал от слабости, то поднимал тяжеленные брёвна.

На пути к тайной дверце в стене Нейт составил хитрый план. В заросшей плющом стене он нащупал замочную скважину. Ключ подошёл и повернулся в замке, даже не скрипнув. Шпион толкнул дверь, пробрался сквозь колючие кусты чертополоха, оставив на ветках клочья одежды и специально расцарапав кожу, и снова закрыл дверь, аккуратно запер замок и поправил плющ. Теперь никто бы не догадался, как Нейт проник в земли пустых.

Он изорвал одежду и заранее припасённой бритвой порезал себе руки. Никто не должен был усомниться, что Нейт перелез через опасную высокую стену, располосовал руки и ноги о битое стекло и свалился на землю, в колючие кусты чертополоха. Едва не теряя сознание от боли, Нейт поковылял в ту сторону, откуда поднимались к небу столбы печного дыма. Он подходил всё ближе и ближе, слабея с каждым шагом. Нейт слышал весёлые разговоры, смех, добродушные подтрунивания и язвительно усмехался. Скоро он принесёт в этот благословенный город горе и смерть.

Маленькая девочка заметила на опушке человека в крови и лохмотьях. Малышка была очень доброй, и, хотя мужчина не был ей знаком, а на его коже виднелись непонятные знаки, девочка позвала на помощь. Нейту промыли и перевязали раны, выстирали и залатали одежду, его накормили, напоили и устроили на ночлег. Жители города встретили путника добром. Нейт поведал спасителям, что восстал против Мории и её охранники вышвырнули его из королевства, перекинули через стену. Он признался, что мечтал перейти на эту сторону прежде, чем достроят стену, однако ему помешали. В королевстве за его голову была объявлена награда – он боролся против Мории, за свободу. В город пустых пришёл друг, хоть и покрытый метками. Он не был первым, кто стремился уйти от Мории, и его рассказ ни у кого не вызвал подозрений. Его разбитое лицо сияло добротой, и люди приняли Нейта, позволили ему остаться в городе.

Когда Нейт поправился и к нему вернулись силы, он предложил жителям города свою помощь.

– Я мог бы охотиться, работать в поле или готовить еду, – сказал он, мечтая выведать, где они берут вдоволь пищи.

Но в ответ ему лишь улыбались и говорили:

– Спасибо, мы справимся.

Нейту доверили присматривать за детьми. И он оказался прекрасным учителем. Он научил детей читать, писать и рисовать, рассказал им о звёздах, показал, как предсказывать погоду. Каждый день дети приходили к Нейту, и он учил их. Каждый вечер дети возвращались домой, полные новых знаний и радости. Это было счастливое время. Люди благодарили судьбу, подарившую им Нейта. Но он по-прежнему настойчиво предлагал свою помощь.

– Я могу пахать, сеять, косить траву, – говорил он, но в ответ видел лишь улыбки.

Самой важной тайной жители города делиться с ним не хотели.

Однажды ночью Нейт притворился, что спит, а сам тайком выбрался из города и спрятался на опушке, среди деревьев. С рассветом он едва не задремал, но его разбудил далёкий шум, похожий на рокот грома. Он запрокинул голову, но не обнаружил на небе ни облачка. И вдруг небо закрыла туча – прилетела стая воронов. Птицы держались над лесом, потому-то Нейт прежде и не слышал по утрам шума их крыльев.

Во́роны полетели к озеру, и Нейт осторожно двинулся за ними. Птицы сбросили на поляну свёртки и улетели. Нейт развернул те, что успел, и увидел хлеб, копчёное мясо, сыр и овощи. Была ли то магия пустых или предательство отмеченных, Нейт не задумывался. Посмеиваясь про себя, шпион вернулся в город и улёгся спать. Во сне он решил, как поступит дальше. Зло затаилось в городе, выжидая удобного случая, чтобы нанести удар.

Нейт продолжал учить детей. Он пел им песни, рассказывал сказки и легенды. Дети обожали своего учителя и доверяли ему, как доверяли родителям. В городе все верили друг другу.

Они были едины.

Они ошибались.

У Нейта был ещё один секрет. Каждый день он записывал самые важные сведения на своей коже, как велела ему Мория. И однажды его заметили. Случайный прохожий увидел Нейта в лесу, когда тот вычернял на своей коже очередную историю. Путник бросился в город и закричал:

– Он шпион! Нейт записывал наши секреты на своей коже! Надо спешить! Отыскать его! Он прячется в лесу!

Люди бросились в лес, родители строго-настрого приказали детям сидеть дома.

– Он не мог уйти далеко, – говорили они. – За стену ему не выбраться.

Когда все взрослые ушли из города в лес на поиски Нейта, он вернулся в город и засвистел весёлую песенку, одну из тех, которые так любили дети. Он частенько насвистывал эту мелодию, собирая детей на урок, приманивал их магией отмеченных. И дети пришли к нему. Они шли как во сне, держась за руки. Дети последовали за Нейтом в лес, мимо озера, к самой стене. Нейт достал ключ и отпер замок, открыл дверь и вывел детей за стену. Они шли, зачарованные волшебной музыкой. И за мгновение до того, как последний малыш прошёл в дверь, из леса донёсся страшный крик. Нейт умолк и захлопнул дверь, повернув в замке ключ.

Лишь один ребёнок остался у стены, заплаканный и дрожащий от страха. Малыш жалел, что не поспешил, отстал от друзей и любимого учителя.

А родители взвыли от горя. Они кричали, надеясь обрушить стену. Всё было кончено. Предатель украл их тайну. И что хуже всего – он украл их детей.

На другой день еды на поляне не было, жители города услышали лишь странные всхлипы, похожие на детский плач. К верхушкам самых высоких деревьев были привязаны во́роны – они били крыльями, но улететь не могли.

Жизнь по эту сторону стены была кончена. Отмеченный лишил их всего.

Глава восемнадцатая

Глаза Руфи закрыты, на щеке блестит слезинка. Услышь я эту историю раньше, в первые дни в Фетерстоуне, я бы не стала молчать – указала бы на несовпадения и нелогичные мелочи в рассказе. Сказала бы: «Вы ошиблись, всё не так! Пустые обвинили не того!»

Но я уже не та, что раньше. «Она знает, – проносится у меня в голове. – Руфь всё обо мне знает».

– Это легенда о Фетерстоуне? – только и спрашиваю я.

Открыв глаза, Руфь молча кивает.

– Мы поселились здесь давным-давно, ещё при Белии. Всегда найдутся храбрецы, бегущие от зла, и не все они… – Руфь показывает на мою руку, – не все приходят к нам с чистой кожей.

– Эта история… из-за неё на меня так подозрительно смотрят? – Руфь молча склоняет голову к плечу. – Но я не Нейт! Я никому не принесу горя!

Ещё не договорив, я понимаю: у нас со Святым куда больше общего, чем я думала.

– Я тебе верю, милая. – Дрожащей рукой Руфь гладит меня по щеке. – Многие видят твою чистую душу. Ты пришла залечить свои раны, а не растревожить чужие.

Я молча смаргиваю слёзы. Она ничего обо мне не знает!

– Люди опасаются не тебя, они боятся прошлого. – Руфь умолкает и пристально вглядывается мне в лицо, тщательно выбирая слова. – Тебе сказали, что твой отец ушёл от нас? – Я киваю. – Но знаешь ли ты, почему так произошло?

– Затем я и пришла. Мне очень нужно узнать всё от начала и до конца. – От внезапно вспыхнувшей надежды громко стучит сердце.

– Ты уверена?

Руфь без улыбки смотрит на меня и потирает лоб. Как она устала… Над бровями у неё блестят капельки пота. Ей пора отдохнуть.

– Иногда мы привыкаем к удобной лжи – так живётся проще и безопаснее. Готова ли ты узнать, каким был твой отец на самом деле, даже если окажется, что для тебя он был совсем другим?

– Уж лучше правда, даже самая неприятная, чем удобная, приглаженная ложь, – отвечаю я, вытирая слёзы.

Я сейчас, как заблудившаяся в лесу девочка в красном плаще, готова ступить на неизвестную тропинку. Кто ждёт меня? Волк или дровосек, враг или друг? С глубоким вздохом, не произнося ни слова, Руфь придвигает ко мне книгу.

Это дневник моей мамы – той, что дала мне жизнь.

Глава девятнадцатая

Понедельник, 1-е

Сегодня вернулся Халид. Он вышел к костру из темноты, грязный и усталый. Месяц или два назад он отправился в Ривертон. Я думала, он погиб или попал в плен к отмеченным.

Халида окружили, забросали вопросами, крича всё громче, а он пытался отвечать. Выяснилось, что Халида схватили вместе с другими охотниками, когда они пытались добыть в Ривертоне еды, но ему удалось сбежать.

– Но как ты сбежал? – слышалось отовсюду.

Халид поднял руки, требуя тишины, и сказал, что его спас отмеченный.

В мёртвой тишине у костра Халид тихо позвал кого-то, и в круг света вступил человек. Я никогда не видела ничего подобного: гость склонил голову, но его глаза смотрели прямо на нас. Он напомнил мне бродячего пса, в любую минуту ожидающего нападения. Так ли он ошибался? Его кожа была испещрена знаками. У меня даже глаза заслезились, когда я охватила его взглядом. Мне хотелось отвернуться, спрятаться от этой грязи и греха.

– Этот человек – настоящий герой! – провозгласил Халид. – Он обманул палача и вытащил меня из петли, а потом спрятал и помог бежать из города. И вот мы здесь.

Зачем отмеченному помогать нам? Не понимаю. Они нас ненавидят, хотят всех перебить. Но так сказал Халид.

– Его зовут Джозеф Эллиот. Когда власти Ривертона узнали, что он сделал, его взяли под стражу и нанесли ему знак проклятия. Мы бежали вместе. Ему некуда возвращаться. В Ривертоне он всем чужой. Теперь Джозеф мой брат. Я обещал ему защиту и крышу над головой здесь, у нас.

Вторник, 2-е

Старейшины совещались весь день. Халида вместе с отмеченным не выпускали из Дома старейшин. Зато остальные наговорились всласть. И было о чём. Некоторые считают, что отмеченного надо казнить, пока он не убил кого-то из нас.

Не знаю, что и думать.

Сегодня собрание у костра было совсем коротким. Руфь и Грета говорят, что пока ничего не решили.

Среда, 3-е

Ему разрешили остаться. Сегодня у костра спорили всю ночь. А потом тянули жребий – у кого поселится наш гость, и Джастус выиграл. Или проиграл. Теперь отмеченный живёт в нашем доме, в доме моего кузена, спит в соседней комнате. Если коснуться рукой стены, можно почувствовать, как его знаки распространяют заразу. Почти. И мне страшно. Кажется, меня не беспокоит, что он меченый.

Пятница, 5-е

Сегодня провели церемонию – такую же, как для тех, кто пришёл к нам после ночи истребления. Гостю дали новое имя – он начнёт новую жизнь здесь, с нами. А ещё его чествовали за спасение Халида, наградили. Он может сам выбрать себе дерево и будет всегда носить кулон-перо.

Он обещал почитать старейшин и стать с нами единым. Голос его не дрогнул, когда он произносил клятву. Никаких знаков, никаких тайн, никакой лжи. Только честность.

Его будут звать Джоэл. Джоэл Флинт. Новое имя, новое начало, новая жизнь.

Я встречаю его повсюду: на улице, за ужином, в коридоре, на лестнице. Я отвожу глаза, чтобы не видеть его меток. Отворачиваюсь. Возможно, он один из нас, но рядом с ним мне неуютно. Джастус предупредил, чтобы я держалась от гостя подальше.

Но по ночам я вижу его, даже закрыв глаза.

Четверг, 18-е

Мне не собрать довольно камней, чтобы искупить грех. Он поцеловал меня. И я поцеловала его в ответ. Быть может, это правда – их метки вводят нас в ступор. В его рисунках можно потеряться. Но я сама этого хочу.

Среда, 24-е

У него есть метки, о которых знаю только я.

Здесь дневник обрывается, как раз когда я рассмотрела за словами человека мою настоящую мать. Я раздражённо листаю пустые страницы и наконец у самой обложки встречаю несколько отчаянно нацарапанных строк.

Я больше не могу вести дневник. Слова потеряли всякий смысл. Он хочет вернуться туда, откуда пришёл. Он видит наши страдания и хочет помочь. Он говорит, что мы не должны прозябать в нищете – это несправедливо.

Он уверен, что сможет убедить остальных. Пустые и отмеченные могут жить рядом. Он добрый человек.

Джоэл хочет взять меня с собой, но любого, кто оставит город, в Фетерстоуне назовут предателем. И если я пойду с ним, меня тоже проклянут. Многие видят в нём только отмеченного – и ничего больше.

Малыш у меня в животе шевелится.

Это дитя станет благословением для всех – не только для нас с Джоэлом, а для всей земли. Мы оба это чувствуем. Грядут перемены, которых мы так долго ждали. Между нашими вечно воюющими лагерями наступит мир. Я знаю: все матери верят, что их дети особенные, но на этот раз всё действительно по-другому. Мне каждую ночь снятся Белия и Мория. Они мирно идут рядом, держась за руки.

Кожаные сумки с камнями у меня на поясе тяжелеют день ото дня. Я перевернула бы землю, если бы это помогло мне навсегда остаться с ним.

На этих словах дневник заканчивается, оставив многое недосказанным. У меня дома, в Сейнтстоуне, осталась другая книга, исписанная той же рукой. Следующую главу этой истории я уже читала.

Руфь рассказывает то, что не записала моя мать.

– Когда Джастус обнаружил, что твоя мать ждёт ребёнка, он потребовал, чтобы Джоэла изгнали. – Она берёт книгу у меня из рук. – Твоего отца приняли, когда он пришёл как спаситель одного из наших. Но предрассудки живучи. Когда стало известно, что твоя мать и Джоэл полюбили друг друга, многие сочли это посягательством на наши традиции. Джастус не хотел ничего плохого, Леора. Поверь мне. Он пытался защитить твою мать, и многие встали на его сторону. Теперь я знаю, что мы были не правы. Твой отец не ушёл. Он скрылся в лесу и писал твоей матери письма. Он уверял, что никогда не бросит её, вернётся за ней и ребёнком. Об этих письмах знали немногие. Остальные были уверены, что очередной отмеченный оказался предателем и уполз, как змея, унося наши секреты. Появись Джоэл в городе – его могли бы убить.

В моей груди разгорается пламя, и я безотчётно стискиваю зубы. Джастус. Никто не должен знать, как жарко пылает моя ярость. А я не забуду. Неужели он не мог позаботиться о моей матери? Разве никто не видел, как ей плохо?

– Когда ты появилась на свет, твоя мать заплакала. – Эти слова впиваются мне в сердце как острый нож, и Руфь торопливо протягивает ко мне руку: – Нет, не из-за тебя. Что ты, милая. Для тебя у неё были только самые нежные поцелуи и ласковые слова.

По моим щекам струятся слёзы, и Руфь умолкает, давая мне выплакаться. Мама… Она подарила мне жизнь, первой обнимала и целовала меня, а я даже не помню её лица. Страшно болит сердце, разламывается голова. Я всхлипываю, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Впервые мне так остро не хватает мамы. Пусть я не знала её, не знала даже о том, что она была на свете, но она любила меня ещё до того, как я сделала первый вздох. Я вытираю потрёпанным рукавом слёзы и громко бью ладонью по столу. Мне вдруг становится кристально ясно, что произошло тогда, давно, и гнев ищет выхода.

– Почему она умерла? – всхлипываю я, но жгучая ярость разрывает мне горло, хочется вскочить и разнести эту комнату по кирпичику. Разбить на куски всё, что так бережно хранят старейшины. Моей мамы здесь нет. О ней забыли, а я хочу произнести вслух её имя. Вернуть её.

– Джастус… Это всё он. Он убил её. – Я ни капли не сомневаюсь в этом. – Скажите, Руфь. Скажите мне правду!

– Ты родилась с меткой на коже. Её увидели все. Я была повитухой, помогала тебе появиться на свет. – Руфь сжимает в руках книгу и закрывает глаза, вздрогнув от воспоминаний. – И Джастус тоже увидел. Он побежал к костру, где собрался весь город, и закричал, что ты принесёшь нам проклятие.

Мои губы сами собой изгибаются в жестокой усмешке.

Джастус. На мою мать донёс её двоюродный брат! И я с ним в родстве… Меня передёргивает от этой мысли. Мама была слишком слаба – что она могла поделать? Значит, пришло моё время отомстить Джастусу за ту боль, которую он принёс нашей семье.

– Он обвинил твою мать. Сказал, что это возмездие, она родила новую Морию. – Руфь сглатывает, откашливается и продолжает рассказ. – А его глаза… Он всегда горячо верил в нашу правоту, но в ту ночь я испугалась, что он убьёт вас обеих – тебя и твою мать. Если бы не вмешалась Сана…

– Сана?

Руфь кивает:

– Сейчас она предводительница наших охотников; они ускакали на следующий день после того, как ты пришла к нам. – Я вспоминаю сильную женщину на лошади, которая шепчет, наклонившись ко мне: «Ты так похожа на мать». – Скорее всего, именно Сана посоветовала твоей матери бежать из города. Тебя завернули в пелёнки и одеяло, и, ещё не оправившись после родов, Миранда ушла. С собой она взяла только тебя, свою драгоценность, сокровище. Она называла тебя «благословением», всей душой верила, что ты необычное дитя.

Галл рассказывала мне что-то о детях, родившихся во время собраний у костра. По традиции считалось, что такой малыш несёт или благословение, или проклятие. Мама и Джастус явно видели меня по-разному. Мама жила надеждой, которую давала ей я. Я должна поверить, как верила мама, и принести на нашу землю мир. Пусть Фетерстоун станет моим домом. Я помогу этим несчастным, я сумею.

– Те, кто любил твою мать, отправились на поиски. На следующий день, на закате, мы нашли её тело. – Руфь горестно вздыхает. – Она была так слаба, после родов началось воспаление… Она бы не выжила. Мы думали, что ты тоже погибла – попала в зубы к лесным зверям. Мы даже не предполагали, что ты осталась жива. И только когда ты пришла к нам, я поняла, что же произошло той ночью. Тебя спас твой отец. Миранде он помочь не мог, но тебя забрал.

– А её тело оставил в лесу?

– Если она умерла, то ты тоже вскоре могла погибнуть без пищи. Задержись он, чтобы выкопать могилу, это могло бы стоить тебе жизни. Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов. Так говорят. Он сохранил тебе жизнь, Леора. И я безмерно благодарна ему за это. С того самого дня, как мы похоронили Миранду под её любимым деревом, я мучилась, винила себя в твоей смерти. Не суди нас слишком строго, дорогая. Джастус просто не понял, с чем столкнулся. Он потерял голову от страха. Каждый по-своему, мы пытались пережить случившееся, и, когда я решила, что прошлое осталось позади и мы готовы жить дальше, пришла ты. – Руфь ласково улыбается мне. – Вышла из тьмы на свет костра, так похожая на свою мать. Твои волосы такие же нерешительные – не то прямые, не то вьющиеся; кожа такая же бледная, а в огромных глазах притаились тревога и удивление. У тебя даже походка Миранды.

Задумчиво глядя на меня, Руфь откидывается на спинку стула.

Я мысленно собираю историю своего появления на свет по кусочкам, как мозаику, складываю картинку и смотрю на неё с точки зрения жителей Фетерстоуна. Наверное, теперь я понимаю, что же тогда произошло. Стоит ли удивляться, что пустые мне не доверяют! Мой отец повёл себя как воплощение зла из легенды, почти как Нейт. Отмеченный, который пришёл, чтобы красть и разрушать. Он украл их женщину и разрушил её жизнь.

Но он не был злодеем! До самого конца отец боролся за право пустых на достойную жизнь. В Фетерстоуне все думают, что я такая же, как он. А мне только хочется быть такой же храброй и доброй, как папа.

Мама и папа искренне верили, что я необычный ребёнок. Малышка, появившаяся на свет у пустой матери, но отмеченная с рождения, может принести мир. И Мел говорила о том же. Теперь я знаю, чего хочу. Я должна быть достойна своих родителей, доказать, что они были правы. Конечно, благословением для города меня назвать сложно, но по крайней мере я сделаю всё, чтобы не стать проклятием.

И, глядя на Руфь сквозь слёзы, я клянусь, что не принесу Фетерстоуну зла. Я не Нейт – я не разрушу жизнь города. Я хочу быть достойна своих родителей. А себе я безмолвно обещаю, что Лонгсайт от меня ничего не дождётся. Я не могу спасти родных и друзей среди отмеченных, но я хотя бы не предам пустых. Я останусь здесь и никого не собью с пути. От солёных слёз щиплет глаза и щёки, но я принимаю эту боль.

– Я передам твои слова старейшинам. Ты очень храбрая, огонёк! – Я неслышно охаю: так называли меня родители! – Я была рядом с твоей матерью, когда ты родилась. – Руфь ласково смотрит на меня, и в её глазах пляшут тёплые искорки. – Мне посчастливилось первой увидеть твою метку. Я знала твоё имя прежде, чем его произнесли вслух твои родители. – Руфь прижимает меня к груди так крепко, что я слышу, как бьётся её сердце. – Твоя мать была бы счастлива узнать, что ты вернулась, – шепчет Руфь, щекоча мне ухо дыханием. – Теперь ты дома, Леора.

Глава двадцатая

Вечером у костра Руфь сообщает, что я делаю большие успехи и всё лучше понимаю, чем живёт Фетерстоун. Слушая одобрительную речь старейшины, я невольно улыбаюсь.

– Леора очень быстро учится и уважает наши традиции. Мы позволим Леоре остаться с нами, если она пообещает жить по нашим законам и хранить наши тайны. Помни, Леора: здесь нет места лжи и знакам на коже. Возвращение потерянного дитя – это благословение, добрый знак. Мы должны принять Леору. Это самое меньшее, что мы можем сделать в память о её матери.

Когда я встаю, все разговоры стихают. Что ж, буду надеяться, что все, кто смотрит на меня сейчас, поверят, что я говорю искренне.

– Руфь рассказала мне легенду о Нейте, о том, сколько зла он принёс городу. Я знаю, что и мой отец показался вам предателем. Отмеченные обошлись с вами жестоко, обрекли на голод и страдания. Но я обещаю не делать вам ничего дурного. Клянусь быть верной Фетерстоуну и защищать, любить и уважать его жителей. – Подняв руку, я произношу клятву: – Я говорю нет знакам на коже, тайнам и лжи!

Решено: мне позволили остаться в городе. Доверие стольких людей ложится мне на плечи тяжким грузом. Я должна найти в себе силы выдержать и не сломаться.

Когда мы возвращаемся домой, Фенн, как обычно, разводит огонь в очаге, а потом старшие зовут нас на кухню поговорить перед сном.

– Мы с Соломоном очень рады, что тебе разрешили остаться, – говорит Тания. – Леора, мы хотим тебя поблагодарить. Ты помогала нам, принесла в наш дом радость, несмотря на все трудности, которые выпали на твою долю. – На лице Галл расцветает широкая улыбка. – Считай, что наш дом теперь и твой. Мы принимаем тебя в нашу семью.

Соломон, Тания и Галл радостно улыбаются, их глаза светятся любовью. А Фенн… Он отвечает мне горьким взглядом потемневших глаз. И тогда что-то в самой глубине моей души, обычно твёрдое и неприступное, ломается, рассыпается в щепки. Я мысленно ставлю коробочки с надписями «Верити», «Обель», «Мама» и «Оскар» на полку, как ящички в Комнате памяти. Теперь они для меня персонажи другой истории, и та история закончилась.

– С-спасибо, – дрогнувшим голосом благодарю я. – Жить в вашем доме для меня большая честь. Я с радостью принимаю ваше приглашение.

Галл вскакивает из-за стола и хлопает в ладоши. Соломон смеётся.

– Тогда тебе надо подготовиться к завтрашнему дню, – улыбается Тания. – У Фенна день рождения, в ритуале участвует вся семья.

Фенн встаёт и уходит к себе, не попрощавшись; верная Лаго спешит следом. Яснее и не скажешь: если бы решал Фенн, меня и близко не подпустили бы ни к нему, ни к этому дому, ни к празднованию дня рождения. Фенн уходит, однако Тания смотрит на меня по-прежнему – тепло и ласково. Мне хочется впитать, навсегда запечатлеть в памяти эти мгновения, по-настоящему войти в новую семью. Я должна защитить этих людей, стать для них благословением, отыскать дорогу к миру. Но даже сейчас, охваченная надеждой, я слышу, как тихо звенят колокольчики, напоминая: «Ты виновата». Рано или поздно я предаю всех, кого люблю. Я несу проклятие. Я – проклятие.

Глава двадцать первая

Сегодня день рождения Фенна. Мы встаём до восхода солнца и в предрассветных сумерках идём к озеру, где собирается весь город.

– Похоже, это очень важный день для всего Фетерстоуна, – роняю я.

Прохладно. От воды тянет сыростью, и мы с Галл зябко кутаемся в тёплую одежду. Дома, в Сейнтстоуне, на день рождения мы получаем новую метку, сладкий пирог, друзья поют друг другу песенки-поздравления.

Галл сегодня полна сил, торопится, едва не срываясь на бег.

– Это единственный день в году, когда мы чувствуем себя по-настоящему свободными. В день рождения мы заново начинаем жить, будто бы снова приходим в этот мир – очищенными от грехов. Это очень важный день для всего города.

Волнение Галл заразительно, и я улыбаюсь вместе с ней. Мы спешим через лес, держась за руки, и моё сердце подпрыгивает от нетерпения. На берегу уже собралось несколько человек, нас с Галл пропускают в середину, но мне ничего не видно за высокой женщиной, которая стоит прямо передо мной. Вскоре, повинуясь знаку кого-то невидимого мне, мы садимся, и я наконец вижу у самой воды Фенна. Рядом с ним Тания и Соломон, оба очень серьёзные, даже взволнованные. Фенн стоит, опустив голову, сегодня он одет в белое.

На нём простая льняная туника, немного мятая, длинная, чуть ниже колен. Ноги у него босые – у единственного из всех собравшихся на берегу. Голые лодыжки Фенна беззащитно торчат из штанов. Он переступает с ноги на ногу, и подол туники колышется на ветру. Фенн беспокойно – или даже смущённо – оглядывается, и на мгновение его тёмные глаза встречаются с моими. Впервые он позволил мне посмотреть на него спокойно, не скрещивая взглядов, как на поединке, впервые его глаза не пылают гневом. Фенн как будто пытается мне что-то сказать. «Смотри внимательно», – требует он.

Интересно, каково это – оказаться в такой день в центре внимания. В Сейнтстоуне весь город собирается только на церемонии нанесения знаков. Меня вдруг пронзает страх за Обеля и Оскара. Надеюсь, с ними не случится ничего плохого. Они справятся. Сейчас не время отвлекаться на мысли о Сейнтстоуне. Теперь мой дом здесь.

– Начинается, – шепчет Галл, прерывая мои размышления. – Слушай.

Соломон и Тания гордо и в то же время как будто защищая его берут Фенна за руки, и Соломон произносит короткую речь:

– Белия, основательница нашего города, показала нам, как отбросить старое и войти в новую жизнь, оставив позади ошибки прошлого и глядя только вперёд. Так же, как она вошла в эти воды, Фенн окунётся в озеро. И так же, как волны пробежали над головой Белии, они омоют Фенна. И так же, как Белия бросила тяжёлые камни в озеро, Фенн, отягощённый грехом, оставит в воде эти одежды вместе с ошибками прошлого. Он вернётся к нам свободным. И когда его глаза устремятся к берегу, мы благословим его. Ибо он завоюет для нас свободу и благословение, которых мы жаждем.

Грех, грех, всюду грех. И Галл всегда с таким застывшим лицом поднимает с земли камни, нагружая и без того полный мешочек у пояса. Сегодня сомнения надо гнать подальше. Я должна попытаться понять, а не критиковать обычаи. Кстати, а что сказала бы об этом Мел? Поняла бы она эту традицию? В Фетерстоуне любят свои истории ничуть не меньше, чем Мел любит наши.

Тания и Соломон кладут ладони на склонённую голову Фенна.

– Собирал ли ты свои грехи, сын? – спрашивает Тания.

– Да.

– Носил ли ты их с собой – тяжесть собственных ошибок?

– Да.

– Вложил ли ты их в свои одежды, как символ греха, отягчающего душу?

– Да.

– Намерен ли ты жить, следуя законам добра и справедливости до конца жизни?

– Да.

Люди придвигаются ближе, и стоящие рядом тоже кладут руки на голову Фенна.

– Как мы разделяем с тобой наши грехи, так мы разделяем твоё искупление. Как мы разделяем с тобой наши грехи, так мы разделяем нашу славу.

Потом все отходят, и Фенн поворачивается к воде.

– Да будем мы все свидетелями дня возрождения Фенна. Взглянем, как он войдёт в воды. Помолимся за его успех и обретение свободы. Возрадуемся искуплению для всех.

Все стоят неподвижно. И только вода шелестит по камням, то накатывая на берег, то отступая. Фенн сжимает руки в кулаки, и я невольно вздрагиваю. Он входит в воду, словно не замечая холода, не останавливаясь и ни разу не вскрикнув. Подол его туники темнеет от воды, но Фенн идёт дальше – шаг за шагом. Метрах в десяти от берега вода доходит ему до плеч. Он не останавливается. Вот бы увидеть его лицо! Фенн на мгновение замирает, потом делает глубокий вдох и скрывается под водой.

Мы ждём.

Ждём, пока волны от того места, где нырнул Фенн, доходят до берега. Ждём, пока задержанное дыхание не вырывается из моей груди. Ждём… И я хватаю Галл за руку, в полной уверенности, что больше ждать нельзя. Но она отвечает мне спокойным взглядом на невысказанное «Его надо спасать!». И в это мгновение голова Фенна появляется над водой.

На берегу все облегчённо вздыхают, у многих по щекам струятся слёзы. Фенн плывёт к нам и встаёт на дно, не отводя глаз от берега, и вместе со всеми я вижу его плечи и грудь – сначала тонкую полоску кожи, потом всё шире и шире – Фенн выходит из воды без туники.

Галл с обожанием смотрит на брата, её лицо сияет. Опустив голову, я замечаю под ногами белый камень, и на меня нисходит озарение.

Камни.

Туника не зря так странно покачивалась над коленями Фенна. В день рождения здесь зашивают камни в подол туники и погружаются в воду. И те, кто достоин, готов отринуть грехи, сбрасывают тяжёлые одежды в озеро и выходят к новой жизни. Как Белия, которая когда-то разбила в этом озере своё проклятие.

Фенна закутывают в разноцветные полотенца и одеяла, и я вдруг вспоминаю папу и синее покрывало, которым его накрыли после смерти. Фенн согревается, и его кожа розовеет, но мне видно, как дрожит его подбородок. Наверное, у него зуб на зуб не попадает от холода. Фенну вкладывают в руки зажжённый факел, и он ведёт нас обратно в город. Юноша идёт как победитель, облачённый в праздничные одежды, очищенный от грехов. Он един со своим народом.

У меня в груди разрастается странное чувство. Такая искренняя вера в чудо и чистая радость заразительны. Фенн словно родился заново.

«Всё это ложь и чепуха, – скажет Лонгсайт. – Это неправильный путь. Так нельзя». Но, глядя на Фенна, которого переполняет счастье, мне хочется спросить: «А кто решает, где истина, а где ложь?»

Чуть позже, стягивая одежду и дрожа в нетопленой спальне, я смотрю на свои метки. Наверное, я не так уж отличаюсь от Фенна. Мои грехи всегда со мной, а на коже отображены далеко не все из совершённых ошибок. Перед глазами встаёт лицо Фенна: он сиял от счастья, выходя из озера, ступал легко, будто собираясь взлететь. Так я чувствовала себя лишь однажды. В тот день, когда вышла на заснеженную площадь с татуировкой во́рона на груди. Тогда меня пьянил покой. Но тот день стал началом войны.

Я не знаю, во что верить. Знаю только, что сегодня я испытала настоящее потрясение. Мои грехи никогда не оставят меня, мне никогда от них не освободиться. Эти ошибки не вычернить на коже и не сложить в мешочек у пояса. Мои грехи – в моей душе, они сжимают моё сердце, пускают корни в моей груди, опутывают всё моё тело злом и бесчестьем.

Глава двадцать вторая

Вечером у костра говорят только о Фенне и его дне рождения. Праздник уже начался. Собравшиеся ритмично хлопают в ладоши и приветствуют Фенна радостными криками. Я тоже невольно улыбаюсь, забыв даже о ноющем от голода животе. Когда у огня собирается весь город, Соломон встаёт, и каждая семья приветствует Фенна своим ритмом, хлопая по земле ладонями. Это звучит как биение сердца, ноги сами рвутся танцевать.

Галл тоже отстукивает свой ритм, и я присоединяюсь к ней. Она дружески улыбается мне, но глаза её устремлены на Фенна, который переходит от семьи к семье как особый подарок. Он улыбается, разговаривает со всеми, танцует и идёт дальше. Сегодня он смотрит открыто, щедро делится со всеми радостью. Когда Фенн поворачивается к огню и испускает первобытный рёв в золотистых отсветах пламени, ему вторят радостные крики друзей.

Позабыв обо всём, я тоже радуюсь, подставляя тёплым поцелуям огня глаза, губы и щёки. Дрова трещат, пламя гудит, и на мгновение я с ужасом вспоминаю Дворец правосудия и языки пламени, пожирающие книгу отца. Тряхнув головой, я прогоняю видение и напоминаю себе, что тогда сгорела не папина книга. Я даже не знаю, что случилось с книгой моего отца. Не знаю, сказали ли мне правду Мел и мэр Лонгсайт. Если они не солгали, для папы не всё потеряно. Даже рядом с жарким костром я вздрагиваю от холода. Я отвернулась от Сейнтстоуна. Что, если этим решением я навсегда лишила папу последней надежды на спасение и память потомков? Да и важно ли это теперь?

Кто-то проталкивается к нам сквозь толпу. Это Касия, её глаза поблёскивают от волнения. Заметив Танию, она хватает её за руку.

– Идём со мной! Скорее! – кричит она. – Там Руфь…

Тревожно переговариваясь, мы толпимся возле дома. Здесь собрались все, в темноте перемигиваются огоньки факелов, люди жмутся небольшими группками, надеясь узнать новости о здоровье старейшины. Из дома выходит Джастус, за ним идёт Тания. Джастус вскидывает руки:

– Мы едины в жизни, и мы едины в смерти. Руфь сегодня ступила на путь к священному дому, и мы проводим её в последний путь.

Я ошеломлённо оглядываюсь. Нет, этого не может быть! Только не Руфь! Тания обнимает меня за плечи, в её глазах стоят непролитые слёзы.

– Она была очень стара, Леора, и начала уставать от жизни. Её измучила тяжёлая болезнь. Каждый день был для Руфи сражением за жизнь.

Она была моей союзницей в Фетерстоуне. И единственной, кто рассказал мне о моей матери. Руфь столькому научила меня всего за несколько встреч! Благодаря ей я узнала, что меня любили, у меня было своё место в мире, что истории и легенды – всего лишь истории и легенды и рассказчики вкладывают в них разный смысл.

Люди рядом со мной опускают головы. Каждый поднимает правую руку, и я осторожно следую общему примеру. И тогда начинается траурный плач.

Глава двадцать третья

Весь следующий день меня преследует боль в горле, и я чувствую себя обманщицей. Кто я такая, чтобы плакать о Руфи? Ведь я едва была с ней знакома. А вот Руфь хорошо меня знала – она помогла мне появиться на свет. Не знаю, о чём я больше печалюсь: о том, что Руфь умерла, или о том, что могло быть, но не сбылось? Мы с ней могли сблизиться, стать почти семьёй.

Наверное, я не заслуживаю права носить по ней траур. Глядя в покрасневшие глаза тех, кто хорошо её знал, работал с ней рядом всю жизнь, я чувствую острый укол вины. Руфь была так добра ко мне, а я отплатила ей предательством. Хорошо, конечно, что я поклялась больше не иметь дела с Лонгсайтом, но это не отменяет нашей встречи с Верити. Ведь я сделала то, чего веками боялся Фетерстоун, как я теперь понимаю после рассказов Руфи. Мне остаётся только опустить голову, держать рот на замке и заниматься своим делом. Мама мною бы гордилась, думаю я с горькой улыбкой.

Церемонию прощания проводят не откладывая, во время следующего собрания у костра. Я не боюсь смотреть на мёртвые тела. Жаль, что у меня не было возможности сделать Руфи красивые метки, а папа не снял с неё кожу, которую потом превратили бы в книгу как вечный памятник Руфи. От мысли о том, что дела отпечатались на её душе, меня тошнит. Говорят, что Руфь уходит в последний путь. Но что, если этой церемонии недостаточно? Что, если она не безгрешна? Неужели и правда можно искупить грех, выбросив камни в воду, и встречать смерть без трепета? Колени у меня дрожат, и на этот раз не от голода, а от страха. Я не знаю, во что верить, но чернила глубоко проникли в мою кровь, и мне непросто избавиться от мысли, что рисунки на коже спасают наши души.

Что, если её душа не готова к смерти? Я – не готова.

Сегодня у костра все стоят, никто не садится. Я не занимаю своё обычное место рядом с Галл, а стою сзади, надеясь скрыться за спинами. Но сегодня все собираются не группами, а становятся в круг по одному. Круг получается такой большой, что мне плохо видно противоположную сторону. В мареве над огнём лица дрожат, теряют чёткость. Я чувствую себя здесь чужой. К глазам подступают слёзы, и я их не сдерживаю.

Откуда-то из-за спины раздаётся музыка. Я оглядываюсь – идёт похоронная процессия. Родственников у самой пожилой из старейшин не было, её несут соседи. Руфь покоится на носилках, завёрнутая в белое льняное покрывало. Одежда Фенна, в которой он входил в озеро, была сшита из такого же материала. Галл рассказала мне, что Руфь похоронят завтра под деревом, которое она давным-давно выбрала. Носильщики тихо напевают незнакомую мелодию. Когда они приближаются, в кругу образуется проход, а к пению присоединяются все собравшиеся у костра. Я тоже пою, и у меня в груди будто бьётся птица, не находя выхода. Круг смыкается, и носильщики опускают тело на землю; лица у них совсем мокрые от слёз, но они продолжают напевать мелодию.

Странно… никто не всхлипывает, прерывая мелодию, слёзы как будто придают певцам сил. Наше общее горестное пение отдаётся в груди, в горле, звучит в головах и сердцах. Тания выходит вперёд, и носильщики встают в круг, рядом со всеми. Тания очень взволнована, это отражается в каждом её движении. С печальной улыбкой она поднимает руки, и мелодия затихает – пение не прекращается, но звучит тише, как колыбельная.

– Друзья мои! – Она на мгновение умолкает и сглатывает слёзы. – Дорогие мои друзья. Руфь, наша старейшина, благословила своим присутствием каждый день нашей жизни. Завтра наступит первый рассвет без неё, и мы должны верить, что солнце взойдёт и без Руфи.

Тания умолкает, печально опустив голову, её плечи дрожат. Песня звучит громче, давая Тании время справиться со слезами.

– Руфь прожила долгую и, думаю, все мы согласимся, если я скажу, хорошую жизнь. Её история полна радости, благодеяний, счастья и прежде всего – доброты. Многим из нас она помогла появиться на свет.

Я вздрагиваю, подумав о маме. Той ночью, когда я родилась, ей было так плохо, так одиноко.

– Многие из нас помнят, как Руфь приходила к молодым матерям, утешала и успокаивала малышей, укачивала плачущих детей и обнимала молодых родителей. Я помню день, когда Руфь принесла мне шоколад. – Тания широко раскрывает глаза и улыбается. В ответ мелодия немного меняется, становится яснее. – То был единственный раз в моей жизни, когда я попробовала шоколад. Ни до, ни после того случая я его не видела. Уверяю вас, если бы мне в руки попал хоть кусочек шоколада, я бы им не поделилась. – Она пожимает плечами, и по кругу пробегает тихий смех. – Однако Руфь с радостью делилась всем, что у неё было. Истинным счастьем надо делиться – так считала Руфь. Такой я её и запомню – щедрой, готовой делиться, всегда исполненной добра и мудрости. Принцесса с морщинистой кожей.

Я изо всех сил сдерживаю слёзы. Руфь сделала всё, чтобы мне позволили остаться в городе. Никто, кроме неё, не верил, что во мне есть добро. И теперь она умерла. Пение становится громче, руки взмывают вверх, открытыми ладонями к Руфи: отдавая, принимая… всегда отдавая, без колебаний.

– Касия, принеси её кошель.

Касия берёт с тела кожаный мешочек и передаёт Тании, взвесив его в руках. Мешочек конечно же пустой – взрослые не собирают камней, но я не могу представить Руфь, совершившей неправедный поступок, даже когда она была совсем юной.

– Руфь была очень доброй. Её история прекрасна и чиста, и мы прощаемся с ней. Руфь уходит по дороге света, не отягощённая злом, которое преследовало её до последних дней.

Тания распускает завязки на мешочке и переворачивает его. Пустой мешочек передают из рук в руки. Некоторые прижимают его к груди, другие подносят к губам.

– По старой традиции мы приветствуем новую жизнь даже перед лицом смерти. И потому, с благословения старейшин… – Тания смотрит на меня и идёт в мою сторону: – Это тебе, Леора. Мы знаем, что Руфь считала тебя своей младшей сестрой. – Она вкладывает мешочек в мои открытые ладони. – Мы передаём тебе надежды Руфи и уверяем, что будем любить тебя так же, как любили Руфь. Она бы этого хотела.

Я не знаю, что сказать. Это огромная честь и священный дар. Я чувствую себя частью города даже сильнее, чем два дня назад. Меня приняли по-настоящему. Мне не только разрешили остаться в Фетерстоуне, но и позволили как равной участвовать в традициях и древних обрядах. Мне, отмеченной, из стана врагов, позволено искупить грехи. Я крепко держу мягкий кожаный мешочек, и он уже оттягивает мне руки – он полон. Полон надежд. Окружающие надеются, что я приму их верования и подчинюсь правилам и обрядам. Меня как будто заманили подарком в клетку, и, пока я собираю в мешочек камни, чтобы заплатить выкуп, я останусь в рабстве. Я держу кошель осторожно, как живое существо.

Тания, выступая вперёд, громко произносит:

– Руфь! Наша мать, сестра, подруга! Мы провожаем тебя в иной мир. Мы отпускаем тебя с нашим благословением и уверенностью, что в твоём новом жилище трава будет зелёной, вода – чистой, а солнце согреет тебя теплом своих лучей.

С каждым словом Тании мы всё выше поднимаем руки, открытыми ладонями к небу, и наконец застываем в тишине. Наши руки смотрят в небо, наши сердца разбиты от горя.

И в это мгновение, когда жизнь и смерть смешались, тишина разлетается, как осколки разбитого зеркала.

В город возвращаются всадники.

Глава двадцать четвёртая

Это чудо, иначе и не скажешь, – прощальный подарок от Руфи. Еда. Мы садимся, не сходя с места, и едим. У меня в глазах стоят слёзы, и я не знаю, плачу ли я по Руфи, радуюсь ли, что сейчас поем.

– Выпьем за Руфь! – восклицает кто-то.

Семьи усаживаются тесными кружками и принимаются за еду. Некоторые встают на колени рядом с телом Руфи и высоко поднимают чаши с вином.

У меня в руках сыр и хлеб. Самый настоящий сыр! Я откусываю хрустящую корочку и вдыхаю нежный аромат. Под корочкой хлеб мягкий и сладко-солёный, наполненный пузырьками воздуха. Неподалёку Сана, предводительница охотников, снимает шляпу и встряхивает локонами. Тания что-то тихо говорит ей – наверное, рассказывает, что у нас произошло. Я ищу в душе воспоминания о том, как я злилась, узнав, что пустые грабят Сейнтстоун, и отстранённо думаю, напали ли всадники на больницу. Сейчас это совершенно не важно. Меня захлестнула благодарность к охотникам. Они рисковали, были готовы жертвовать собой, чтобы привезти нам – и мне! – еды.

В свете костра Сана находит меня взглядом и приветственно кивает. Мамина лучшая подруга. Они были как мы с Верити, только Сана не предавала Миранду.

Когда все едят, удобно устроившись у костра и весело переговариваясь, всадники привязывают лошадей и подходят к огню. Кто-то встаёт и разливает вино в подставленные стаканы. На лицах расцветают улыбки, с губ срываются слова искренней благодарности.

Ночью я сплю плохо, как часто со мной бывает, то и дело просыпаюсь. Короткие сны, как кусочки мозаики, не складываются в общую картину.

У меня в руках холодная склянка. Я встряхиваю её, но чернила и растительное масло никак не хотят перемешиваться. Я снова резко встряхиваю склянку, и она выскальзывает у меня из рук. Среди осколков на полу лужицы чернил и масла по-прежнему стынут отдельно, чёрные и жёлтые капельки стремятся прочь друг от друга. Пытаясь собрать осколки, я натыкаюсь пальцем на острый край – кровь течёт на пол, и капли чернил, масла и крови сплетаются в крошечный водоворот, будто так и было предназначено.

Галл будит меня утром, тряхнув за плечо. Я медленно просыпаюсь, не сразу понимая, что происходит.

– Отец говорит, что тебе нужно идти в Дом старейшин. За тобой прислали. Завтракать будем, когда ты вернёшься.

Завтрак. Какое до неприличия прекрасное слово! Я торопливо натягиваю одежду и спешу в центр города, протирая по пути глаза. Интересно, зачем я понадобилась старейшинам, да ещё в такую рань? Дверь Дома старейшин полуоткрыта, и, вежливо постучав, я вхожу, не дожидаясь ответа.

От горячего, острого запаха свежесваренного кофе едва не слезятся глаза. Когда пищи почти нет и приходится довольствоваться малым, знакомые ароматы забываются. Запах жареных кофейных зёрен пьянит, у меня – сколько бы я ни напоминала себе об осторожности – кружится голова.

Когда я вхожу в комнату, то первым делом замечаю не собравшихся за столом старейшин, а блюдо с печеньем и булочками посреди стола. Выпечка не самая свежая, булочки помяты, печенье раскрошилось, но я узнаю эти лакомства где угодно – они из булочной, в которой работает Себ, брат Верити. Я словно переношусь в дом Верити, где мы столько раз сидели все вместе на кухне, вижу Себа – он улыбается и подаёт мне шаль, предлагает взять с собой печенье. Аромат свежего хлеба напоминает, как каждое утро по дороге в студию чернильщика я проходила мимо той самой булочной и заглядывала в окно, отыскивая Себа. Эти воспоминания для меня священны. Я не хочу ими делиться. Это только моё прошлое, и в Фетерстоуне ему не место.

Мне подают чашку кофе и приглашают сесть. Собравшиеся за столом по очереди берут с блюда булочки и со вздохами восторга откусывают сладкие кусочки. «Не выдумывай то, чего нет! Это просто печенье», – говорю я себе. Но меня всё равно гложет печаль. Я очень скучаю по дому.

От кофе у меня внутри всё горит – я слишком долго жила впроголодь… Мне нужно время, чтобы привыкнуть даже к знакомой пище, и я ставлю чашку на стол и оглядываю собравшихся. Сегодня здесь большинство старейшин. Тания ласково улыбается мне, Соломон кивает. Сана и двое охотников сидят вместе со всеми. Джастус называет их имена: Рори и Хелина. По-видимому, Джастус лучше других старейшин знаком с нашими всадниками. Огонь у меня в сердце горит по-прежнему ярко: однажды Джастус заплатит за то, как он обошёлся с моей матерью, я его не прощу. Когда Джастус пытается представить мне Сану, она прерывает его, взмахнув рукой.

– Мы уже знакомы, – говорит она, глядя на меня с улыбкой, от которой в уголках глаз у неё собираются морщинки, и берёт меня за руку.

Сана такая хрупкая, воздушная, и всё же рядом с ней я чувствую себя ниже ростом. Встряхнув головой, она отбрасывает назад тугие завитки тёмных волос, её подбородок чуть приподнимается, придавая ей властный вид. В Доме старейшин, где все равны, такое явное проявление харизмы бьёт будто током. Сана ярко выделяется среди собравшихся, не заметить её невозможно. Лукаво приподняв брови, предводительница охотников обращается ко мне:

– Леора Флинт! – улыбаясь и не выпуская моей руки, произносит она. – Я с нетерпением ожидала возвращения в Фетерстоун, чтобы познакомиться с тобой.

Её белозубая улыбка напоминает оскал лесного зверька, и я смущённо отнимаю руку. На меня устремлены все взгляды, а мне бы хотелось только услышать новости из Сейнтстоуна. Успела ли Верити сообщить Лонгсайту о готовящемся нападении на больницу?

Заседание Совета открывает Сана. Она встаёт и обращается к старейшинам, которые слушают её, как школьники учительницу.

– У меня плохие новости, – начинает Сана. – Наши глаза и уши в Сейнтстоуне встревожены: нам советуют быть более осторожными, чем обычно. И я согласна – у меня есть на то важные причины. Не раз и не два в последние дни наши планы неожиданно перечёркивались.

Никто не произносит ни слова, но настроение в комнате заметно меняется. Улыбки уступают место озабоченности и тревоге.

– Для наших помощников в Сейнтстоуне, во́ронов, настали тяжёлые времена. Отмеченные стали гораздо осторожнее, не желают мириться с небольшими пропажами. Ходят слухи, что мы не только крадём еду, но и уничтожаем посевы и убиваем скот.

Да, Лонгсайт говорил именно так, это его рук дело.

– А ещё говорят, что мэр берёт под стражу всех во́ронов, до которых может дотянуться. Теперь никто не может чувствовать себя в безопасности. Никто.

Оглядев комнату, Сана останавливает взгляд на мне.

«Кто? – бьётся у меня в голове вопрос. – Кто там не чувствует себя в безопасности? Я пришла сюда, чтобы защитить родных и друзей! Лонгсайт обещал оставить их в покое!»

– Но вы всё сделали и вернулись благополучно! Вы принесли столько еды! – благодарно восклицает Касия, и мы все киваем и тоже благодарим Сану за вчерашний ужин.

– Касия, задумайся! – Сана говорит мягко, но настойчиво, в её голосе звенит сталь. – Мы уже много лет так не голодали. Нельзя сказать, что продуктов у нас когда-нибудь было в избытке, но на этот раз закончилась даже мука, и мы несколько дней не могли печь хлеб! Тропы, по которым мы обычно пробирались в Сейнтстоун, оказались утыканы капканами и ловушками. Одна из наших лошадей сломала ногу. Другие мэры Сейнтстоуна боялись и презирали нас, позволяя всё же брать понемногу припасы. Однако Лонгсайт не таков. Он разжигает ненависть к нам, чтобы оставаться у власти. Нам казалось, что это пустые разговоры, однако так к нам относятся многие. Например, Джек Минноу. И Лонгсайт прислушивается к его словам. Мне кажется, нас – вас, всех нас – намерены уморить голодом.

После короткой паузы Касия произносит:

– Это наказание. Силы природы…

– Нет! – Сана прерывает старейшину так резко и отрывисто, что я подскакиваю на стуле. – Нас никто не наказывает! Силы природы вовсе не обернулись против нас. Мы не сделали ничего дурного, кроме того, что посмели появиться на свет и пытаемся выжить. Теперь у нас есть еда, но вскоре снова наступит голод. Полагаю, вы все прекрасно знаете, что будет дальше: что бы ни случилось у отмеченных плохого, они обвинят нас. Уже сейчас нас представляют ужасными и жестокими, чтобы люди в Сейнтстоуне привыкли к этой мысли, чтобы, когда придёт время, их можно было убедить выступить против нас с оружием в руках – стереть нас с лица земли. Конечно, стены, о которой рассказывают легенды, вокруг наших земель больше нет, но ничто не помешает отмеченным развязать войну.

Сана права. Пропавший скот, плохой урожай – Лонгсайт в последнее время не гнушается ничем, чтобы обвинить пустых. В Сейнтстоуне мы никогда не знали нужды. Нам никогда не приходилось голодать. А что говорит Лонгсайт? Он рисует устрашающую картину: кровожадные пустые мечтают подняться и разрушить Сейнтстоун! Кто на них нападёт? Исхудавшие и оборванные жители Фетерстоуна? Смех да и только. Да эти несчастные иногда и собственных детей не могут поднять на руки! Мне жаль их, и страшно подумать, что их ждёт. Мой дом теперь здесь, и нам угрожают войной.

– Что скажешь, Леора? – спрашивает Соломон, и я с удивлением поворачиваюсь к нему. Я не ожидала услышать своё имя. – Что ты обо всём этом думаешь?

Откашлявшись, я отвечаю, не поднимаясь с места.

– Вы правы… почти во всём, – признаю я, взвешивая каждое слово. – Мэр Лонгсайт действительно говорит, что жители Фетерстоуна угрожают отмеченным и намерены вскоре объявить Сейнтстоуну войну.

Я беспокойно оглядываю собравшихся. Мне страшно посмотреть им в глаза.

– Но он же не может верить в это? – спрашивает Тания.

– Скорее всего, Лонгсайт хочет, чтобы люди думали, будто вы угрожаете нашему… то есть их образу жизни, – пожав плечами, поясняю я.

– Проще говоря, Лонгсайт ничего так не жаждет, как истребить всех пустых, – произносит Сана. – Время нашего мирного сосуществования с отмеченными закончилось. К чему всё пришло? Мы сидели тихо – и чего добились? – Её голос становится твёрже: – Для них переселения… – это слово она произносит как жестокую шутку, – простого переселения недостаточно. Мало было нас изгнать. Они хотят, чтобы нас не было вовсе! – Глаза Саны горят гневом. – Вы действительно верите, что мы переживём ещё одну голодную зиму?

– А что там с больницей? – Голос Джастуса пробивается сквозь тихий ропот. – Как всё прошло?

Я незаметно перевожу дыхание. То самое нападение на больницу. В комнате становится очень тихо. Неужели все старейшины знали, что готовили всадники? Неужели все одобрили?

– Не знаю, что и сказать. – Сана мрачнеет, а надежда в моей душе разгорается всё ярче. – Всё было… Они как будто знали, что мы придём. Нам едва удалось спастись.

– Откуда они могли знать? – восклицает Тания, и Джастус поворачивается и сверлит меня напряжённым взглядом. Я неотрывно смотрю прямо перед собой.

– Значит, среди во́ронов есть предатель, – охает Соломон.

– Нет… вряд ли… – задумчиво отвечает Сана. – Об этом нашем плане никто не знал. Да если бы и знали… – тихо добавляет она. – Разве во́роны отказали бы нам в лекарствах? – Сана печально качает головой. – У нас ничего не вышло. Простите нас. Если бы мы добыли лекарства и вернулись чуть раньше, то, возможно, спасли бы Руфь…

Я ошарашенно слушаю Сану, силясь понять, о чём она говорит.

– Что ты, Сана, не надо, – утешает её Касия.

– Мы ничего не смогли привезти, – шепчет Сана. – Ни лекарств, ни бинтов, ни хирургических инструментов… – Она тяжело вздыхает. – Даже обезболивающих не нашли. На каждом шагу нас поджидали патрули отмеченных.

Густой сумрак, в котором бродили мои мысли, вдруг развеялся, и вдали вспыхнули лучи рассвета. Никто не собирался взрывать больницу. Охотники пытались лишь добыть лекарства и всякие медикаменты. Меня омывает волной облегчения, по пятам за которой спешит раскаяние. Тания подходит к Сане и берёт её за руки.

– Ты не виновата. Твои ребята сделали всё что смогли. Лонгсайт не позволил вам приблизиться к цели. – Она устало потирает виски. – Знаешь, Сана, наверное, ты права. От Лонгсайта мы милостей не дождёмся.

– И это ещё не всё. – Сана отстраняется от Тании. – Хелина, расскажи всем, что мы видели.

Высокая темнокожая женщина в экипировке всадников неуверенно поднимается и оглядывает комнату. Она явно предпочла бы оказаться в седле, чем стоять здесь перед старейшинами.

– На обратном пути за нами следили.

У собравшихся одновременно вырывается тревожный вздох, и Хелина поднимает руку, прося тишины.

– Нам удалось оторваться, но только после того, как мы переправились через реку. Они приближаются. Раньше отмеченные не пытались отыскать наш город. А теперь они опасно близки к этому. И когда нас обнаружат… защищаться нам будет нечем.

Как им это удалось? Разве может кто-нибудь пройти через лес, не зная тайных тропинок, которые ведут к Фетерстоуну? И тут я в ужасе вспоминаю белые камешки, которыми неизвестный отметил для меня дорогу к поляне, где меня ждала Верити. Я и не подумала их собрать, возвращаясь в город. Будто в тумане, я ищу ответ на вопрос: неужели я сама привела отмеченных в город пустых? Нет. Здесь есть по крайней мере ещё один предатель. Тот самый пустой, который служит Лонгсайту. Иначе откуда бы взялась та записка в моём ботинке? Кто бы это мог быть?

Все молчат, ошарашенные новостями, а потом поднимается Соломон:

– Ты права, Сана. Твой рассказ… многое меняет. Когда нас изгнали из Сейнтстоуна, мы надеялись, что отмеченные оставят нас в покое, позволят жить по нашим правилам. Река всегда служила границей между нашими мирами. То, что случилось, – вторжение, иначе не назовёшь.

Старейшины согласно кивают, и Соломон снова обращается к Сане:

– Люди должны узнать, что произошло, но не сегодня, не вечером у костра. Иначе поднимется паника. Нам нужно всё обдумать и принять решение. – Он оглядывает старейшин за столом и спрашивает их: – Друзья мои, вы согласны?

И, несмотря на рассказы о честности и открытости, все старейшины кивают и соглашаются держать последние новости в секрете от горожан. Но кто я такая, чтобы возмущаться! Мне никогда не приходилось руководить людьми в тяжёлое время. Откуда мне знать? Голос Джастуса перекрывает тихие взволнованные разговоры старейшин.

– А что нам делать с Леорой? – спрашивает он, устремив на меня пронзительный взгляд. – Неужели никто из вас не признаёт очевидного? Отмеченная гостья явилась к нам как раз в то время, когда Лонгсайт решил окончательно доконать нас, уморить голодом. Неужели это простое совпадение? А в Сейнтстоуне выставили дополнительную охрану и патрули как раз тогда, когда туда направились наши всадники. Отмеченным известен каждый наш шаг, и они не боятся преследовать наших охотников – и это всё совпадения?

В наступившей тишине мне сложно понять, о чём думают члены Совета, что собираются сказать. Никто из них не поднимается на мою защиту. Придётся отвечать самой.

– Я ни в чём не виновата.

Как тихо и неуверенно звучит мой голос!

– Конечно, Леора сама сбежала из Сейнтстоуна, – тепло поддерживает меня Соломон. – Разве стала бы она помогать отмеченным?

– А вы спросите её! – Джастус с ехидной усмешкой поворачивается к Соломону: – Спросите, куда она ходила в понедельник ночью!

В ту ночь я встречалась в лесу с Верити. От страха у меня кружится голова. Не знаю откуда, но Джастусу всё известно. Вероятно, он знает давно, и только выжидал удобного случая, чтобы обрушиться на меня с обвинением.

– Она была дома, с нами, крепко спала в своей постели, – с негодованием отзывается Тания.

– Неужели? – переспрашивает Джастус. – А вот мне кажется, что Леора в ту ночь встретилась в лесу с посланцем из Сейнтстоуна и передала ему кое-какие сведения. Рассказала о наших планах, о том, что мы голодаем и жители очень слабы. И наверняка показала тайные тропы к городу.

– Это только твои предположения, Джастус, – холодно отвечает Тания.

– А вот и нет! – триумфально восклицает Джастус. – Её видели! Видели, как Леора выходила ночью из вашего дома.

Фенн. Значит, он всё рассказал.

– Я… – смущённо начинает Тания, нахмурив лоб, но её прерывает громкий, уверенный голос. За меня вступается Сана:

– А видел ли кто-нибудь, как Леора выходила из города? Как она встречалась в лесу с твоим воображаемым связным от Лонгсайта?

По лицу Джастуса пробегает облачко сомнений.

– Я… Нет. Никто не видел. Но что ещё она могла делать в ту ночь на улице? Зачем выходить из дома Уитвортов тайком? Только чтобы шпионить против нас!

– Давайте спросим Леору, – предлагает Сана. По её лицу ничего нельзя прочесть.

– Я… – Я с трудом нахожу в себе силы ответить. – Я очень проголодалась и не могла уснуть. У меня часто бывает бессонница. – Я просто тяну время, и все наверняка это понимают. – Я вывела собаку погулять… и всё. – Я пожимаю плечами. – Мы прошли с Лаго по улице, глотнули свежего воздуха и вернулись домой.

К моему удивлению, произнесла я эти слова вполне естественно. Немного нервно, но честно.

– И что, вы ей поверите? – Джастус обводит взглядом старейшин.

– У этой девушки нет причин нам лгать, – мягко напоминает Соломон. – Руфь верила в неё. Руфь, наша старейшая и самая мудрая из всех, верила, что Леора принесёт нам добро, а не зло. Я верю Руфи.

Джастус язвительно усмехается:

– Значит, вы с радостью позволите этому… недоразумению… – я вздрагиваю: так меня никто не смел называть, – разгуливать по городу, подслушивать наши секреты и передавать их отмеченным? Вы сами идёте в силки, расставленные Лонгсайтом!

– Наше доверие не даётся бездумно, – спокойно и уверенно отвечает Соломон. – Мы приняли Леору с условием, что она будет учиться, узнает нашу историю и традиции и будет вести себя честно. Руфь верила, что это правильный путь, и этой дорогой мы будем следовать. – Соломон снова оглядывает собравшихся. – Кто желает стать наставником Леоры?

Тания собирается ответить, но её опережает Сана.

– Позвольте мне стать наставницей Леоры, – говорит предводительница охотников, бесстрастно глядя на меня. Понять, о чём она думает, невозможно. – Я почту ваше разрешение за честь.

Глава двадцать пятая

– Скоро твой день рождения, – напоминаю я Галл чуть позже утром, когда мы собираем постельное бельё в стирку. – Ты рада? Волнуешься?

Галл бессильно падает на кровать – в кучу простыней и наволочек. Её камешки в мешочке у пояса жалобно перестукиваются. Она со вздохом отвечает не открывая глаз:

– Моя туника и наполовину не готова. – Она пробегает тонкими пальцами по тяжёлому мешочку с камнями. – А мне ещё зашивать в подол камешки.

– Знаешь, камней для туники у тебя уже достаточно. – Я кидаю в Галл подушку. – И если ты хочешь знать моё мнение, твоих камней хватит, чтобы построить целый дом!

– Ой, перестань, – устало откликается Галл.

– Хочешь, я помогу тебе зашить камни в тунику? Можно?

Галл задумчиво качает головой:

– Не знаю. Но вдвоём мы закончим гораздо быстрее.

– Если правила этого не запрещают… – Я вопросительно поднимаю брови и с улыбкой смотрю на Галл.

– Ты странная, Леора. – Галл с усилием поднимается на ноги. На её губах мелькает неуверенная улыбка. – Наверное, поэтому ты мне и нравишься.

Сана начинает наши занятия не откладывая. Мы вместе ходим по городу и разговариваем, разговариваем… Жители просматривают и раскладывают по местам добычу, которую привезли охотники. Город воспрял в надежде на лучшее. Никто пока не слышал плохих новостей, которыми Сана поделилась со старейшинами. Предводительница охотников сегодня в хорошем настроении, она улыбается и обменивается весёлыми замечаниями с прохожими. Её все знают, многим она внушает уважение пополам с благоговением.

– Представляю, как ты удивилась, – говорит Сана, провожая взглядом малыша, играющего со щенком. – Шла к дикарям, а мы, оказывается, не такие и страшные. – В её словах звучит вызов, но нет вражды.

– Мне уже давно кажется, что в жизни всё не так, как я думаю, – смущённо улыбаюсь я.

Сана тихо посмеивается и искоса смотрит на меня. Я не поворачиваюсь к моей новой наставнице, смотрю вперёд, чтобы она не заметила, как я волнуюсь.

– Как ты похожа на Миранду! – наконец говорит Сана.

Обель тоже об этом упоминал. Но он был уверен, что я удивительно похожа на Белую Ведьму. То есть… пора бы называть вторую сестру Белией даже про себя.

– У тебя такие же тонкие черты лица, высокие скулы. Твоя мама носила длинные волосы, они были у неё лишь чуть светлее твоих, но точно так же спутывались в колтуны. Ты унаследовала её светлую кожу и голубые глаза, с неизменным любопытством глядящие на мир. Ты удивительно на неё похожа. Твой настоящий дом здесь.

– Помните, в тот день, когда всадники собирались в поход, вы сказали мне эти же слова.

– Мы с Мирандой… Мы были подругами. Я так и не свыклась с мыслью, что её больше нет. А когда я увидела тебя той ночью у костра, когда ты вывалилась к нам из леса… – Сана берёт меня за руку. – Я подумала, что это вернулся призрак Миранды. – Её глаза блестят от непролитых слёз, голос звучит мягче, чем вначале.

– Я не знала… Мне никто ничего не рассказывал о маме. Только Руфь. – Я печально прерывисто вздыхаю. – Мне так хочется почувствовать себя чуть ближе к ней. Понять, кто я.

Сана молча распахивает объятия, и я жадно приникаю к её груди. Она гладит меня по голове и, наверное, утешает и меня и себя одновременно.

– Извини. Я не знала, что это время наступит. Я и вообразить не могла, что увижу тебя снова, – печально улыбается Сана, когда я размыкаю объятия. – А теперь мне нужно войти в роль твоей наставницы и научить тебя, как стать одной из нас. Вряд ли у меня всё получится с первого раза, но я постараюсь. Мой долг перед Мирандой – заботиться о тебе.

В тот вечер у костра мы ужинаем вместе, лакомимся спелыми помидорами с липким, плавящимся на жару сыром. Каждый получает кусок пирога, пропитанного мадерой. Пирог до того сладкий, что у меня на глаза наворачиваются слёзы.

Старейшины встревоженно переглядываются, когда Сана поднимается, готовясь произнести речь. Что их так взволновало? Они не знают, что она хочет сказать? Или, наоборот, знают? Ведь Соломон просил сохранить в тайне сведения об отмеченных, нацелившихся на Фетерстоун.

– Мы воздаём благодарность за эту пищу, – тихо произносит Сана. – Однако, друзья мои, пришло время сообщить вам вот что: я не знаю, когда мы в следующий раз сумеем добыть в Сейнтстоуне пропитание.

Среди сидящих у огня слышится постепенно нарастающий ропот. Люди так давно не отдыхали, не ели вкусного сыра и сладких пирогов, а Сана говорит им, что время радоваться прошло.

– Полагаю, эта новость пришлась вам не по вкусу. Однако поверьте мне, от Сейнтстоуна исходят невыдуманные угрозы. Опасность близка. Лонгсайт уже давно пичкает отмеченных ложью о том, что мы готовим нападение на их город. – При этих словах она безрадостно усмехается. – Но правда в том, что Лонгсайт хочет лёгкой победы. Он намерен сломить нас. И мне кажется, что он преуспел. Я никогда не видела жителей Фетерстоуна такими слабыми, в такой нужде, жаждущими надежды.

У костра взволнованно переговариваются.

– Выслушайте меня и поймите правильно: они убили Руфь. – Люди в замешательстве умолкают. – Да, убили! Уморили голодом. Она была больна. Ей нужны были лекарства и еда, которых ей не дали отмеченные. Они никогда не желали нам процветания, но теперь они хотят видеть нас всех в могиле. Понимаете? – Сана пристально вглядывается в напряжённые лица. – Они убивают вас, медленно, так медленно, что вы и не замечаете. Да, они погубили Руфь. И это только начало!

Кто-то из слушателей – не могу разглядеть кто – восклицает:

– Она права! Мы для них хуже чем скот!

– Нас хотят превратить в покорное стадо, – почти шепчет Сана. – И я вас не пугаю, о нет! Страх замораживает души, лишает сил. – Она оглядывается на старейшин, которые отвечают ей тревожными взглядами. – А когда мы окончательно ослабнем, они нападут и уничтожат нас одним ударом. Ответьте: почему Лонгсайт вздумал помешать нам взять немного еды и лекарств? До него все правители Сейнтстоуна делали вид, будто ничего не замечают. Почему Лонгсайт ищет дорогу к Фетерстоуну? Потому что он намерен напасть! И этой атаки стоит ждать в любую минуту. Нам пора действовать, и быстро! – Сана ненадолго умолкает, давая всем обдумать услышанное. – Отмеченные рассказывают, что мы, как голодное чудовище, растём и становимся всё сильнее с каждым годом. Лонгсайт решил выступить в роли сказочного героя – спасителя нации. Отмеченные жаждут убить дракона и освободить королевство, как в сказке. Они будут счастливы, только когда мы исчезнем с лица земли. А те среди них, кто просит отнестись к нам с уважением, получают знаки забытых.

Я смотрю прямо на Сану. «А ведь она права, – проносится у меня в голове. – Отмеченные не знают, что настоящие чудовища – они сами!»

Фенн поднимается первым, к нему присоединяются друзья. Вскоре уже многие стоят вокруг костра, отбивая ногами особый ритм.

– Конечно, я всего лишь принесла вам дурную весть, – говорит Сана. – Не моё дело указывать вам, что нам теперь делать. Но знайте: Лонгсайт уверен, что сметёт нас одним ударом. Он надеется застать нас врасплох. – Сана обводит всех пылающим взглядом. – А мы встретим его во всеоружии!

На следующее утро, натягивая ботинки, я натыкаюсь в одном из них на новую записку. Некто с очень аккуратным почерком вызывает меня на следующую встречу с посланцем Лонгсайта – с Верити. Кто подбрасывает мне эти записки? В ушах у меня всё ещё звучат воинственные крики, которыми закончился вчерашний ужин у костра. Глубоко вздохнув, я бросаю листок на тлеющие угли и смотрю, как он превращается в пепел.

Глава двадцать шестая

Первым умер мальчик, которого я уже встречала в больнице, когда мы с Галл помогали Тании. Тот самый малыш с огромными глазами и спутанными вихрами. Он долго болел. Лихорадка его измучила. Врачи – наверное, правильнее назвать их знахарями – забрали его в больницу и присматривали за ним. Но, несмотря на все их усилия, ему становилось всё хуже. Его постоянно тошнило. А потом он умер.

И это только первая жертва. В последние дни многие жалуются на боли в желудке, тошноту и слабость. Тания по вечерам подолгу задерживается в больнице, она работает день и ночь, пытаясь помочь горожанам. И только после того, как умирает третий заболевший, из горя рождаются подозрения.

Сегодня у костра все молчат. Пенни – она ждёт ребёнка – полулежит в объятиях Блейка, и он гладит её по голове. Она очень бледна. Фенн на этот раз не садится вместе со всеми – он обходит костёр по кругу, сжав кулаки. А когда Соломон призывает к тишине и готовится рассказать легенду, Фенн внезапно прерывает отца.

– У всех заболевших очень похожие симптомы. – Юноша оглядывает собравшихся. – Разве вы не понимаете?! Это не просто болезнь! Это яд! Нас травят!

Я и раньше видела, что делает с людьми страх, но слова Фенна вызывают мгновенную панику. Сана поднимается и с упрёком качает головой:

– Фенн, не стоит так всех пугать. Мы должны быть сильными, а ужас ослабляет. Какие у тебя доказательства? У нас и раньше случались эпидемии…

Но переубедить Фенна не так-то просто. Он встречает взгляд Саны, уверенно вздёрнув подбородок.

– Это не просто болезнь, – утверждает он. – Я предлагаю с первым лучом солнца проверить колодец.

У костра разгорается жаркий спор, то и дело слышатся язвительные обвинения. Передо мной разворачивается страшная картина – будто вздымается, трескаясь, лёд. Семьи откалываются от общины у костра, отдаляются, уходят в темноту. Трещины. Осколки. Оказывается, единство жителей Фетерстоуна призрачно, поколебать его очень просто.

На рассвете Фенн первым направляется к колодцу, за ним спешат ещё несколько человек. Он прихватил длинную верёвку, а рядом с ним верная Лаго. У Фенна такое странное выражение лица, что я не знаю, надеяться на лучшее или опасаться того, что принесёт проверка колодца.

– Вы только зря потратите время, – взывает к Фенну и другим Сана. – Идите по домам, займитесь делом. Надо позаботиться о больных. Лонгсайт хочет, чтобы вы испугались, видели врагов друг в друге. Разве вы не понимаете?

Некоторые возвращаются, послушавшись Сану, но мне необходимо увидеть колодец собственными глазами. Это недалеко. Мрачно переглядываясь, мы быстро добираемся до источника воды. Наше дыхание тёплыми облачками пара повисает в прохладном утреннем воздухе. Фенн с помощью другого юноши снимает с колодца крышку и привязывает к своему поясу конец верёвки. Глядя, как Фенн перелезает через край сруба, я невольно задерживаю дыхание. Он скоро исчезает из виду. Верёвка толстая и крепкая, а Фенн очень сильный, но мне кажется, будто он снова уходит под воду, как тогда, на озере. Из глубины колодца доносится эхо его шагов и ворчание. Вдруг Фенн вскрикивает, видимо поскользнувшись на стене старого колодца, но верёвка держит крепко, и он продолжает спуск.

А потом все звуки стихают. Никто не произносит ни слова. Кажется, все затаили дыхание. Мы все ждём хоть какого-то знака, что Фенн жив. Я слышу, как стучит моё сердце, а гул в ушах нарастает с каждой минутой.

А потом из колодца медленно вылетает муха. Всего одна. Гул у меня в ушах становится всё громче, нестерпимее – гудит не у меня в голове, звук идёт из колодца. И над срубом медленно поднимается тёмное облако. Это мухи, целая стая мух, зловещее облако тьмы, при виде которого мы разбегаемся с бессильными криками. Друзья Фенна бросаются к верёвке и наваливаются изо всех сил, вытягивая Фенна на поверхность шаг за шагом. Верёвка явно привязана к поясу Фенна, однако от него не слышно ни звука. Я не в силах отвести глаз от чёрного провала колодца, над которым поднимается отвратительная, чернильно-чёрная масса – её держит над головой Фенн.

Ворон. Огромный чёрный ворон. Он погиб уже давно, от птицы остались лишь перья и кости, да ещё клюв и когти. Труп кишит насекомыми: отвратительными жирными мухами, жуками и личинками. От него исходит невообразимая вонь, как в самом жутком кошмаре; мне её никогда не забыть.

Самые храбрые и выносливые, кого не отпугнул запах, вытаскивают Фенна из колодца. Он падает на землю, и его тут же выворачивает наизнанку.

– Кто это сделал? – выдыхает он.

Ответить никто не решается. Люди слишком напуганы – и ужасной находкой, и яростью, пылающей в глазах Фенна.

– Вы знаете ответ. Вы все знаете, кто виноват. Так скажите! Кто это сделал?!

Сначала слышится только один голос, но вскоре к нему присоединяется целый хор:

– Отмеченные! Отмеченные! Отмеченные!

Не дожидаясь, когда толпа обратит на меня внимание, я бросаюсь прочь. Бегу со всех ног.

– Возможно, это случайность, несчастный случай, – увещевает собравшихся в ту ночь у костра Касия. Она всегда надеется на мирное разрешение любых неприятностей. – Это ужасная ошибка. Что, если кто-то забыл закрыть крышку на колодце?..

У костра поднимается недовольный ропот, и Касия печально опускается на своё место. Джастус с ненавистью смотрит на меня, и я отвечаю ему таким же гневным взглядом. Вот бы крикнуть ему, что мне всё известно – это он убил маму! Только когда к костру выходит Сана, люди умолкают.

– Это отвратительное преступление мог совершить только тот, в чьём сердце не осталось ни капли милосердия. Тот, кто нацелился на слабейших среди нас, тот, кто хочет лишь одного – войны.

От воинственных криков огонь как будто разгорается ещё жарче. Кто-то произносит моё имя, и Сана, подняв руки, отвечает:

– Леора Флинт здесь ни при чём.

Дождавшись, когда умолкнут самые нетерпеливые крикуны, она хладнокровно поясняет застывшим в ужасе слушателям:

– По пути из Сейнтстоуна за нами увязались преследователи. Я надеялась, что мы сбили их со следа. Очевидно, я ошиблась.

Сана расхаживает вокруг костра, вглядываясь в обращённые к ней лица. Неужели старейшины позволили ей вот так просто взять всё в свои руки?

– Отмеченные всего лишь ступили на длинный путь преступлений, и умершие в эти дни – первые плоды их страшной жатвы. Они знают, где мы живём, и не оставят нас в покое. Пришло время действовать.

С другой стороны костра доносится одинокий вскрик.

– Да, я знаю: мы не готовы. – Сана говорит громко и уверенно. – Но мы соберёмся с силами. – Она поднимает руку, останавливая воинственные восклицания. – Не обвиняйте невинное дитя. – Сана бросает взгляд в мою сторону. – Обратите свой гнев на тех, кто мечтает стереть наш город в пыль. Потерпите, ждать осталось недолго.

Домой мы возвращаемся вдвоём с Галл держась за руки. Фенн остался у костра, а Соломона с Танией нигде не видно. Ночь холодная и тёмная, и я рада, что Галл позволила мне держаться за её уверенную тёплую руку. И всё же мне никак не избавиться от мыслей о предательстве. Я предала Галл. Предала. Предательница.

Больше никто не умирает. Мы живём как живётся, но меня не покидает ощущение, что маятник качнулся и мы застыли вместе с ним в высшей точке. Сейчас всё спокойно, но вскоре события понесутся вскачь с нарастающей силой. Жители Фетерстоуна готовы сражаться, они не испугаются и не убегут, но на душе у меня тяжело. Они не знают, кто выходит против них. В сражении с отмеченными Фетерстоуну не победить. Никогда.

Фенн, Галл и я разбираем в амбаре добычу охотников. Они привезли не только продукты и еду; здесь и туфли, и ботинки разных размеров – все поношенные. Есть кое-какие старые садовые и столярные инструменты, даже слесарная ножовка, но без половины лезвия – и что нам с ней делать? Неподалёку свалены в кучу одеяла, скатерти и простыни. Их надо рассмотреть, перестирать и залатать наверняка имеющиеся дыры. В Сейнтстоуне эти ткани назвали бы тряпками и бросили бы на подстилку собакам и кошкам. При мысли об этом я вздрагиваю от острого укола вины. Здесь на такие подарки смотрят иначе: Блейк и Пенни только обрадуются лишнему одеялу для будущего малыша. Опустившись на колени рядом с Галл и Фенном, я принимаюсь за работу, пряча виновато пылающие щёки.

– Представляю, как вы веселились у себя в городе, когда замечали, что мусор исчезает сам собой, – горько вздыхает Галл. – Пожертвования нищим за рекой!

Она говорит грустно и смущённо, не поднимая глаз, и аккуратно складывает старую одежду.

– Галл, я ничего об этом не знала. Никто не знал.

– Мы бы и сами справились, если б могли, – ледяным тоном бросает Фенн.

Неужели он обращается ко мне? Я даже подскакиваю от неожиданности. Обычно Фенн делает вид, что не замечает моего присутствия. Он выуживает из кучи пару брюк и начинает их аккуратно сворачивать.

– Думаешь, нам нравится жить вот так? Ходить в ваших обносках? Но что у нас есть? Кусок бесплодной земли – на ней ничего не вырастишь. А у вас и мельница, и свет, и школа, и сколько угодно еды. Отличная плодородная земля. А нас вы держите в чёрном теле, вечно голодными и слабыми. Сана всё правильно говорит о вас. – Его лицо пылает от сдерживаемого гнева.

– Я не такая.

Поднявшись, Фенн раздражённо отбрасывает ногой старое одеяло.

– Думаешь, мы поверим тебе? Ты пришла из стана врагов, – прищурившись, язвительно бросает мне он. – А если ты действительно хочешь стать одной из нас, пора бы это доказать.

И Фенн уходит, засунув руки глубоко в карманы. Мы с Галл молча смотрим ему вслед. Я успокаивающе касаюсь локтя Галл. Какая она всё-таки худая и хрупкая!

– Можешь сколько угодно обвинять меня, – тихо говорю я. – Отмеченные обошлись с вами ужасно. Но я вам не враг. Я – с вами.

И в это я верю всем сердцем.

По дороге домой я замечаю в пыли маленький алебастрово-белый камешек и, поколебавшись, поднимаю его и кладу в кожаный мешочек у пояса, который совсем недавно носила Руфь. Мой первый камень.

На следующий день Галл приносит домой белую тунику, в которую надо зашить камни. Она протягивает мне иголку, и мы принимаемся за дело. Я выбираю рукава: нужно подшить их так, чтобы получились карманы, достаточно широкие для камней. С каждым камешком туника всё тяжелее ложится мне на колени. Не представляю, как кто-то мог столько нагрешить, тем более Галл!

Следующий урок Сана устраивает мне в конюшне. Она подаёт мне гребень с гнутыми зубьями, и мы вместе чистим лошадей и расчёсываем им гривы. Я никогда не подходила близко к таким крупным животным и не представляю, как себя вести. Когда одна из кобыл фыркает, я вздрагиваю от неожиданности, едва не выронив гребень. Сана заговаривает первой:

– Говорят, Руфь рассказывала тебе наши истории. Это правда?

– Да, – односложно отвечаю я, вычёсывая колтун из густой лошадиной гривы. – Некоторые из историй очень похожи на наши… то есть на те, что рассказывают в Сейнтстоуне.

– Понятно! – Сана смеётся, и лошадь наклоняет к ней свою умную голову. – До этого мы ещё дойдём. А сейчас я, наверное, продолжу там, где остановилась Руфь. В последний раз она рассказала тебе о Нейте, да? У вас его называют Святой. – Я молча киваю, и Сана оценивающе смотрит на меня, пытаясь найти правильные слова. – Я расскажу тебе другую легенду. Её мало кто знает. Это будет наш с тобой секрет. Договорились?

Я снова киваю. Приятно, что Сана мне доверяет. Похлопав кобылу по крупу, Сана тихо, будто напевая колыбельную, произносит первые слова священной легенды.

Глава двадцать седьмая

Возлюбленные

Что делать, если твоей землёй правят голодные до власти, самовлюблённые маньяки? А что делать, если один из них – твой родной брат?

И конечно, если этому брату, Метеусу, мать каждый день говорила, что он свет её очей, яркое солнце, источник жизни для всех вокруг, – Метеус не мог в это не поверить. Земля вращается вокруг Солнца. Вот и Метеус возжелал, чтобы мир вращался вокруг него. А когда он встретил девушку по имени Луна, стало ещё хуже. Ведь луне положено светить только отражённым светом – светом солнца. Но Луна и не возражала.

Выходит, оставались только народ и ты. И все вместе вы были землёй, на которую солнце лишь по случайной прихоти обращало животворящие лучи.

Солнце и луна объявили себя несущими истину, лишь к их гласу следовало прислушиваться, лишь им повиноваться. Они требовали, чтобы все любили их, боготворили, подчинялись им и склонялись при виде их в угодливых поклонах. И правили они с жестокостью солнечного огня и безразличием холодной луны.

Люди покорились их власти. И дела шли не так уж плохо. В головах чего-то не хватало, но хоть животы были набиты. Однако тебя тянуло к другому. Может, он и был солнцем, а она – луной, но ты-то был ветром! Да… ты был ветром. Ты умел незамеченным нашёптывать что-то в уши покорных подданных, подталкивал их к дороге правды, кружил вихрем, пока ложные покровы не разлетались, и люди наконец видели истину. И у тебя, свободного ветра, скоро появились соратники – верные братья и сёстры. Те, кто увидел свет и понял, что исходит он вовсе не от Метеуса.

Однажды Метеус устроил пир горой, он часто закатывал пиры. И на праздник пришли некоторые из твоих друзей. Вино лилось рекой, и Метеус становился всё хвастливее и надменнее. Он издевался над гостями, не забывая и твоих друзей. В твоём сердце зажглось желание справедливости.

В пиршественный зал внесли великолепный сундук. Никто не знал, кто прислал такой богатый подарок. Он был наполнен дюжинами бутылок лучшего терпкого вина. Бутылки опустошались, Метеус пьянел, и вдруг пророкотал на весь зал:

– Я так любим предками, что они не позволят мне состариться! – объявил он. – Вот какой у вас правитель – мудрый и великолепный!

– О да, мудрейший, – с ненавистью пробормотал ты.

Метеус ударил кулаком по стенке подаренного сундука.

– Сказать по правде, – загрохотал он, – я здесь единственный, кто достаточно гибок и силён, чтобы уместиться в этот сундук.

Ты, не сдержавшись, с отвращением закатил глаза. Братец от скромности не умрёт. А его жена, Луна, только покорно улыбалась.

– Ты радость для всего света, любовь моя, – уверяла она мужа. – Всё, что ты говоришь, верно.

– А ты, наверное, и бессмертный? – тихо спросил ты. – Переживёшь любую напасть? Даже… целый день сможешь просидеть в этом сундуке – и ничего тебе не сделается?

– Три дня! – воскликнул твой брат. – Или вообще положите меня в этот сундук, отнесите к реке и утопите. А через три дня я вернусь к вам – вечно живой!

Ты взглянул на друзей, и они кивнули. Правитель сам просил себя убить, а кто вы такие, чтобы ослушаться властелина?

Метеус улёгся в сундук, обняв бутылку вина («Это мне на дорожку», – подмигнул он), и вы с друзьями вбили по гвоздю в крышку сундука под странно-безмятежным взглядом улыбающейся Луны. Вам пришлось нелегко: сундук с правителем был очень тяжёл, и вы с трудом, то и дело оступаясь, втащили его все вместе на холм над рекой. Оттуда сундук столкнули в стремнину. Ты молча смотрел, как правитель уплывал всё дальше по течению, как один конец сундука начал тонуть. И вот уже весь ящик ушёл под воду, булькнув на прощание среди бурных волн.

Ты молился. Весь свет слышал хвастовство солнцеликого, знал, что таково было его желание. Ты спустился к реке, воздел руки, призывая в свидетели предков, и омыл ладони в водах. На тебе не было его крови. Судьба дурака всегда в его собственных руках.

И когда ты увидел его на третий день траура, то подумал, что перед тобой призрак. Бледный и худой, он казался пришельцем из загробного мира. Но глаза его смеялись, а на лице расцветала знакомая улыбка, и ты понял, что его злокозненная душа по-прежнему обитала в этом теле. Луна встретила мужа как героя, вернувшегося с победой. Ведь он сразился со смертью и выстоял! Он получил благословение предков, и в жилах его теперь текла кровь бессмертных. Ты никогда не любил его, но сегодня впервые брат внушил тебе настоящий страх.

Однажды ночью, проходя через тронный зал, ты услышал голоса и остановился, чтобы узнать, о чём говорят. Ты часто так поступал.

– О, как прекрасно быть обласканным богами, дорогая, – донёсся до тебя торжествующий голос брата сквозь трещины в двери.

Ты замер и прислушался, стараясь различить тихий ответ королевы.

– Ты не ударился головой, пока лежал в сундуке, милый? Божественно, поистине божественно! Ты помнишь, как всё случилось?

– Расскажи мне ещё раз, милая Луна. Мне так нравится слушать эту историю.

Ты мог бы поклясться, что расслышал вздох правительницы.

– История самая обыкновенная, ангел мой, Метеус, свет мой, – снисходительно ответила она. Иногда её голос так походил на голос твоей матери! – Мы сами спланировали каждый шаг, даже количество гвоздей, вбитых в крышку сундука, помнишь? А твой несчастный брат… – И они зашлись отвратительным смехом. Вскоре Луна заговорила снова: – Любовь моя, ты, конечно, овеян славой, но божественного в тебе нет. Под водой ты пробыл совсем недолго. Как только сундук отплыл подальше, твой верный слуга, поджидавший ниже по течению, вытащил тебя на берег. И ты вовсе не был утопленником.

– Что ты, но я же утонул и потом восстал из мёртвых, спасённый волшебным нектаром. Я прекрасно помню.

– Нет, дорогой, – бесстрастно ответила Луна. – Я сама сбила крышку сундука обычным молотком и напоила тебя чаем, припоминаешь? Осторожней, не то поверишь в сказку, которую сочинили мы сами!

– Я и не знал, что бессмертных мучает усталость, – зевнул он. – Мои мысли путаются. Посплю, пожалуй.

– Да, дорогой, конечно, – ответила она.

И ты крадучись ушёл. А вскоре ты устроил пир. И позвал на него брата – как дорогого гостя. А жену его не пригласил. И рассказал друзьям о том, что услышал в тронном зале. Предложил напоить правителя вином, а когда он опьянеет, заставить его признаться, при всех! Пусть скажет, что он не обласкан богами и не бессмертен. Пусть все увидят, что он всего лишь обыкновенный лгун.

И вино лилось рекой, и твои друзья сидели за столом, те, кому ты доверил тайну. И снова твой брат заговорил.

Метеус говорил о многом. О ненависти к бедным и больным, которые разоряют королевство. Хватит! Не будет больше больниц и бесплатных школ! Пусть останутся на его земле только сильные и смелые, а нищие глупцы исчезнут.

– Мы станем проверять их силу особым образом, – сверкая глазами, рассказывал он. – А те, кто не выдержит испытания… Что ж, значит, нет им места на этом свете.

Ты возвёл глаза к небу и взмолился, чтобы предки увидели его жестокость и твоё неведение.

– От бессмертия так устаёшь, – зевая, пожаловался Метеус. – Вы даже не представляете, какое это наказание – жить вечно. Я каждое утро выбираю одежду и удивляюсь: а зачем надевать то, что однажды придёт в негодность? Моя кожа надёжнее любого шёлка и бархата!

– Так сними свои одежды! – потеряв терпение, взорвался ты. – Освободи тело из плена покровов!

Он так и сделал. Принялся стягивать одежду, постепенно обнажаясь.

– Да! К чему украшать себя яркими тряпками, если моё тело так прекрасно? Я несокрушим! К чему навешивать на себя покровы смертных?

И Метеус принялся нагишом скакать по пиршественному залу, а верные слуги тщились его прикрыть. Твои друзья заходились от смеха, да и ты порадовался: братец показал себя сумасшедшим, как ты давно надеялся.

– Почему мы едим это животное? – Он показал на баранью ножку на столе. – К чему пожирать низменную плоть, когда есть я – бесконечный источник жизни. Я накормлю вас. Я стану вам и пищей, и питьём!

– Так давай! – плача от смеха, воскликнул ты. – Покажи нам, как это делается!

И он принялся срезать с себя кожу. Лоскут за лоскутом. Ты закричал. Вцепился ему в руку и потянул к себе нож, но брат был силён… очень силён. Охваченный безумием, в котором он не чувствовал боли и не видел крови, Метеус кричал:

– Подходите! Попробуйте мою плоть! Ешьте и пейте! Вы больше никогда не будете голодать. Моё тело вечно и нетленно. Оно восстанет в истинной красе, и вы увидите, как любят меня боги.

Ты всё же дотянулся до ножа в его руках, мокрого и липкого от крови, и вырвал наконец его из ослабевших пальцев. Ты только хотел послушать, как брат хвастается, как низко он пал в своём безумии. Ты никогда не желал такого унижения и боли. А Метеус всё хватался за нож, тянул его к себе, пока кровь не унесла с собой его душу. И ты опустился на пол и обнял тело брата, глядя на пол, усеянный лоскутами кожи. И видел ты лишь кровь на своих руках.

Когда Луна проснулась и отправилась завтракать, она заметила на полу алые отпечатки голых ступней. Дойдя по этим следам до пиршественного зала, королева увидела тебя с телом брата. Ты всё так же обнимал его, пытался вернуть на место отрезанные лоскуты кожи и взывал к предкам, умоляя о милосердии. И тогда она закричала.

Королева призналась, что они с мужем дурачили подданных. Что смерть и воскресение Метеуса были просто шуткой. Король не был бессмертным… не более чем любой другой житель королевства. Она сняла с головы корону и положила её в могилу к усопшему супругу. В тот же день королева покинула те земли, и больше её никогда не видели.

А ты пришёл к власти. И правил мудро и осторожно. Ты объяснил людям, что с той поры никто не смеет искать бессмертия. Ни один мужчина не будет солнцем, и ни одна женщина не будет луной. Никто не сочтёт себя лучше других и не позволит собой командовать. Не будет в этой земле королей и королев. Все люди будут едины. А их кожа, прекрасная и чистая, станет знаком того, что все принадлежат земле и никогда не возжелают превратиться в солнце, луну или звёзды. И каждый год в день смерти брата ты падал на колени и оплакивал горькую потерю – своего брата, сбросившего кожу и утратившего бедную, заблудшую душу.

Глава двадцать восьмая

Слова этой легенды жгут, будто с меня сдирают кожу, но я слушаю. «Рассказ о влюблённых читали на прощании с папой», – хочу я сказать Сане. Вот только в этой истории всё перевёрнуто. На самом деле это рассказ о любви, прекрасной и бессмертной. О том, что кожу можно снять, но любовь будет жить вечно, как душа. А сейчас я слушаю леденящее душу сказание о жадности и властолюбии.

Наши легенды такие разные… Если бриллиант поднести к свету, он рассеет лучи в разных направлениях. Каждый луч, как дорога, поведёт путников в разные стороны, и со временем они всё больше отдалятся друг от друга.

Мел мечтала выяснить, как легенды пустых влияют на их жизнь и уводят всё дальше от истины. Наша рассказчица полагала, что, стоит ей понять пустых и их истории, и она найдёт способ их спасти. Рассказчица искренне верит в силу наших легенд. Возможно, Мел даже надеется, что, выслушав её, пустые передумают. Волшебные слова нашей рассказчицы развеют злое заклятие, наложенное на этих несчастных, и они увидят свет истины.

Сана смотрит на меня совершенно бесстрастно. Понять, о чём она думает, невозможно. Но я не готова отвечать на её безмолвный вопрос. Какая история правдива, а в какой ложь? Наша или чужая? Или, может быть, они обе в чём-то правдивы и лживы одновременно?

– Эту легенду мне рассказывал отец, – наконец решаюсь я нарушить молчание. – Только немного по-другому.

– Твой отец начал рассказывать ту историю и нам, – отвечает Сана, не глядя на меня. – Однако старейшины велели ему замолчать. Какой смысл слушать ложь, если знаешь правду?

Слова Саны мне что-то напоминают. Или кого-то. Её рот кривится в угрюмой усмешке.

Мне хочется разговорить наставницу, но я не знаю, с чего начать, и прячу свои мысли поглубже, как одинокий камень на дне глубокого кожаного мешочка. Подумаю об этом после.

– Он вам нравился? – спрашиваю я Сану, когда мы убираем скребки на место. – Мой отец… нравился?

Похлопав на прощание по шее лошадь, Сана отряхивает одежду.

– Пойдём прогуляемся, – отвечает она с натянутой улыбкой.

Мы идём на холм, где всегда горит огонь. Сана так долго молчит, что я уже и не надеюсь дождаться ответа, но она всё же поворачивается ко мне и произносит:

– Нравился ли он мне? Не знаю. Он любил мою лучшую подругу. Почти так же сильно, как я. – Глаза Саны блестят от слёз. – Он как будто зажёг в ней огонь. Высек искру – и она стала ещё прекраснее, чем была. Её радость и смех были заразительны. – Сана улыбается и медленно направляется к огню. – Когда она отдала своё сердце Джоэлу, то лишила меня частички своей души. Наверное, так всегда бывает.

Мы останавливаемся у костра, глядя на языки пламени. При свете дня костёр выглядит по-другому: его таинственные силы тают в дневном свете. Даже ароматы поленьев и запах дыма сейчас слабее, чем в темноте.

– А потом вы потеряли её окончательно, – едва слышно говорю я в такт потрескивающим в огне дровам.

– Смерть Миранды – это самое страшное горе в моей жизни.

Мне хочется рассказать, поделиться – я тоже знаю, что значит терять лучших друзей. И хоть Верити жива, но её нет рядом, как и мамы, и Оскара, и других. В Сейнтстоун меня влечёт любовь. Непреодолимая тяга увидеть людей, с которыми остались частички моего сердца. А теперь и в Фетерстоуне у меня появились новые друзья, близкие, о которых болит душа.

Любить тяжело. Очень. Не знаю, почему мы не откажемся от любви. Разве только… Ответ подсказывает выражение на лице Саны. Мучительные страдания любви сродни боли от укола иглы чернильщика, когда тёмная капля попадает в кожу с острым кончиком иглы, давая жизнь прекрасному рисунку.

Глава двадцать девятая

– Галл, а ты помнишь, откуда они все у тебя? – спрашиваю я на следующий день.

До дня рождения Галл осталось две недели, и мы терпеливо вшиваем камни в её тунику. Я задаю свой вопрос в шутку, но Галл отвечает мне лишь слабой улыбкой.

– Хм… я собирала их, когда говорила неправду, делала то, что не следовало, и не делала того, что надо было сделать, – отвечает она нараспев, как будто повторяя чужие слова. – Знаешь, я стараюсь не запоминать, почему у меня оказались камни. В этом весь смысл: поднять камень, опустить в кошель – и забыть. Каждый камень – это и кара и искупление. Одновременно.

– Как серьёзно ты об этом говоришь.

– Но это очень важно. Разве нет?

– Не знаю, Галл. Я больше не знаю, во что мне верить.

– Но ты же собираешь камни? – хмуро уточняет она. – У тебя есть кошель?

Я киваю. Конечно, у меня есть кошель, и я выгляжу такой же искренне следующей заветам предков, как Галл. Вот только в моём кожаном мешочке всего один камень. В память о Руфи, наверное. Не знаю, как объяснить… Нельзя отказаться от того, во что искренне веришь, за одну ночь.

Галл пристально смотрит мне в глаза, ожидая ответа.

– Мне трудно определить, когда и за какие проступки нужно собирать камни, – оправдываюсь я. – Неужели я должна всегда и во всём искать свою вину? Не такое уж я чудовище.

– Каждому есть что в себе исправить, – тихо напоминает Галл.

– Откуда ты знаешь? – смеюсь я, пытаясь превратить всё в шутку, но Галл мрачнеет.

– Это очень важно, Леора. Нельзя относиться к этому обряду так… легко. Мы ищем очищения.

– Да, но дома самым главным для меня были метки на коже, – показываю я рисунки на руке.

– Твой дом теперь здесь. С нами.

– Прости, Галл. – Я откладываю иголку и беру подругу за руку. – Мне тяжело к этому привыкнуть. Всю жизнь я думала, что пустые – грешники, а мы – праведники. Мне каждый день говорили, что, если я стану такой, как ты, то погублю свою душу. А здесь, у вас, я слышу знакомые с детства легенды. Только они немного другие. И я не знаю, кто прав. А вдруг мы все ошибаемся?

Конечно, на этот вопрос ответа нет. Никто – ни пустые, ни отмеченные – не может доказать своей правоты. Могут ли все истории быть правдивыми? Могут ли мои метки быть прекрасными, а слова Лонгсайта – отвратительными? Должна ли я безоговорочно верить всему или выискивать скрытые обрывки правды?

Глава тридцатая

– Хорошо. Признаю.

Сана копает грядку в огороде, а я загружаю тачку компостом. Интересно, останься я в Сейнтстоуне, чем бы я сейчас занималась? Уж точно не возилась бы с гнилыми овощами.

– Что вы признаёте?

Сана усмехается:

– Твой отец действительно вызвал у меня зависть… и ревность с первых минут нашей встречи. Как только я поняла, что они с Мирандой полюбили друг друга. Хотя началось всё с физического влечения – и несложно догадаться, почему так случилось. Даже со всеми татуировками твой отец…

– Наверное, некоторые подробности мне лучше не знать.

Сана смеётся, и в уголках её глаз собираются морщинки.

– Они идеально подходили друг другу, Леора, хоть и принадлежали к разным мирам. Когда я увидела их вместе, то поверила в родство душ. – Сана поднимает голову, смахивает слёзы и улыбается мне смущённо и весело. – Когда ты родилась, я взяла тебя на руки. – Она прерывисто вздыхает. – Я качала тебя и шёпотом обещала, что стану оберегать тебя от зла и никогда не оставлю… – Сана печально умолкает.

– Но мне было опасно оставаться в городе. – Эти слова Сана встречает с удивлением. – Руфь рассказала мне, что Джастус убил бы нас обеих, если бы мама не убежала той ночью.

Сана удивлённо поднимает брови. Видимо, она не ожидала, что мне известны такие подробности.

– Верно. Я хотела помочь, но подвела вас и никогда себе этого не прощу. Надеюсь, что во искупление той ошибки я смогу помочь тебе сейчас. И пока ты со мной, ты будешь в безопасности. И Миранда, как бы странно это ни прозвучало, – тоже.

Скользя в жидкой грязи, перемешанной с гравием, к нам спешит Хелина, одна из всадниц.

– Сана, идём со мной. Скорее!

Меня сразу же охватывает липкий страх, даже прежде, чем я срываюсь с места, чтобы бежать следом за Саной на площадь. Неизвестно откуда моя душа знает: случилось что-то страшное.

Лаго стоит, по-волчьи оскалив зубы и рыча. Сейчас это настоящая волчица, а не домашняя собака. Другие псы лают и скребут когтями землю, пытаясь сорваться с поводков. Белые зубы блестят, как обнажённые клинки, грозным рычанием они требуют крови. Все собаки повернулись к центру площади.

Там стоит Фенн, крепко обхватив одной рукой за шею и выворачивая правую руку какому-то парню. Пленник согнулся, очки едва держатся на носу, его лицо покраснело от натуги, он весь в крови. И даже таким я узнаю́ его в одно мгновение.

– Оскар! – кричу я.

Отмахнувшись от Саны, которая пытается меня удержать, я бегу к нему, и Фенн от неожиданности разжимает руки, ошеломлённо раскрыв рот. Оскар падает на колени, но я успеваю подхватить его и закрыть собой от Лаго. Острые зубы смыкаются на моём плече, пусть – до Оскара ей не дотянуться.

Оскар. Я почти не чувствую боли и мало что слышу. Кто-то кричит и оттаскивает Лаго. Потом чьи-то руки тянут меня, но я чувствую только его, накрепко прижатого к моей груди, в моих объятиях. Его щёку у моей щеки.

Глава тридцать первая

Каким-то чудом мы оказываемся в доме Уитвортов. Как в тумане я вспоминаю: на площади появился Соломон и чуть ли не силком утащил нас оттуда. Оскар лежит на диване, а я всё не могу оторваться от него. Не знаю, куда пропал Фенн, но здесь его нет. Нет и Лаго.

Галл приносит кипяток и чистые лоскутки ткани, чтобы промыть раны Оскара. Он без сознания, но дышит ровно. Тания говорит, что он просто измучен и очень испугался, а больше волноваться не о чем. Но мне всё равно тревожно.

– Что с тобой сделали? – шепчу я как молитву, надеясь услышать ответ от предков или природы… во что мне там положено сейчас верить… кто-то же ответит.

Перед глазами встаёт воспоминание из далёкого детства: мама промывает рану у папы на голове. Ту самую, страшную рану, которая чуть было не открыла всем тайный знак. Кто-то нежно касается моих дрожащих рук, и Тания забирает у меня мокрые комочки ткани.

– Давай я, Леора. Позволь мне.

И она осторожно и умело промывает его ссадины. Я покачиваюсь из стороны в сторону, сидя на корточках у кровати, и отстранённо замечаю, что Галл гладит меня по голове и аккуратно перевязывает рану у меня на плече, которую оставили острые зубы Лаго.

Утром Галл приносит мне в спальню (я сплю в её постели, как и в первую ночь в этом доме) чашку чая и ломтик поджаренного хлеба. Она протягивает мне чай, но я выскальзываю из кровати и босиком ковыляю в комнату, где устроили на ночь Оскара.

В кровати его нет, и у меня вырывается стон разочарования.

– Леора, – слышится знакомый голос, но я боюсь повернуться и взглянуть на его обладателя.

Кто знает, вдруг это сон?

– Леора. – Голос уже совсем рядом, моей шеи касается тёплое дыхание, от близкого жара его тела руки у меня покрываются мурашками.

Всего одно прикосновение – кончики его пальцев встречаются с моими – и я знаю: он настоящий. Повернувшись на месте, я обнимаю его так крепко, что мы оба вскрикиваем от боли. Слегка отстранившись, он смотрит на меня тёмно-карими глазами и качает головой:

– Леора. Поверить не могу…

Нашу бурную встречу прерывает Тания.

– Иди позавтракай, – недовольно обращается она ко мне, входя в комнату. – А ты… – Тания притворно сурово поворачивается к Оскару. – Я ещё не закончила тебя перевязывать. Возвращайся на кухню.

– Мама говорит, что тебе досталось даже больше, чем ему, – говорит Галл, ставя передо мной завтрак. – Он просто хуже выглядит. Ну, из-за крови и синяков. – Отпив глоток из кружки, она хмурится. – Не понимаю, что нашло на Лаго? Она никогда так себя не вела.

Я выдавливаю слабую улыбку, поглубже заталкивая воспоминания о пережитом страхе.

– Лаго защищала Фенна, – осторожно ощупывая плечо, отвечаю я. – И очень рьяно. – Вспомнив вчерашний вечер, я удивлённо спрашиваю: – Ты пропустила собрание у костра?

– Да, – кивает Галл. – Мама с папой тоже не ходили. Но ты не волнуйся, Касия у костра всё объяснила. То, что сама поняла, конечно.

– Откуда ты знаешь? – устало спрашиваю я.

Голова кружится, плечо нестерпимо ноет…

– Фенн рассказал, когда вернулся после собрания у костра.

Я вздрагиваю, чувствуя, как глубоко в груди пузырится ненависть, но Галл успокаивающе вскидывает руку:

– Он сказал, что ничего не сделал твоему другу. Только придержал, не давая сбежать. Избил его кто-то другой. Фенн говорит, что нашёл его на опушке, он бродил там как потерянный.

Я молча скептически поднимаю брови.

– Я ему верю, – упорствует Галл. – И вообще, мы же сами спросим у… как его зовут, кстати?

– Оскар.

– Мы скоро сами обо всём узнаем у Оскара. – Галл задумчиво смотрит на меня. – О Верити я слышала… а вот об Оскаре ты мне никогда не говорила.

– Я…

– Ничего, не беспокойся, – улыбается Галл, тихонько хихикая. – Мне пора идти. А ты доедай тост. Договорились?

– Это он отравил колодец! Он убийца и должен заплатить за свои преступления! – громко произносит пожилой мужчина вечером у костра.

В ответ ему несётся одобрительный гул. Страсти у огня накалились ещё до нашего появления. Мы приходим все вместе, Тания и Соломон идут рядом. Я знаю, что лёгкого разговора не получится. Возмущение накапливалось слишком долго и может выплеснуться на нас в любую минуту. И всё же я счастлива, что Оскар здесь, со мной, и все тревоги отступают в тень. Бросив украдкой взгляд на его избитое лицо, я чувствую, как сердце у меня в груди на мгновение замирает.

– Мои дети спрашивают, когда им будет позволено сделать татуировки. Дать приют беглянке из Сейнтстоуна – это одно, а то, что творится теперь, – недопустимо. Неужели старейшин не волнует чистота наших традиций? – Это говорит женщина, распределяющая по утрам еду у склада. Рядом с ней её дети, маленькие и беспокойные.

– Если один отмеченный до нас добрался, то что помешает другому? Разве это не очевидно? Оба шпиона отмеченных должны отправиться туда, откуда пришли, и передать наше послание Лонгсайту! – восклицает Джастус.

За его спиной с абсолютно бесстрастным видом стоит Фенн.

В конце концов, когда все, кто хотел, излили горечь обвинений и ненависти на наши с Оскаром головы, Сана призывает к порядку.

– Понимаете… – Она говорит тихо, задумчиво скользя взглядом вокруг. – Именно этого я от вас и ждала – гнева, ярости. – Её слова пульсируют жарким огнём. – Наконец-то вы разозлились! Наконец-то вы не просто ноете и жалуетесь, а готовы сражаться! Вот только воевать вы собрались не с тем врагом. Требуете крови мальчишки – бессмысленно, без веских причин. Что с вами случилось, друзья мои? Где ваша мудрость и честность? Помните, что это такое? Мы всегда жили честно и открыто. Давайте выясним, что случилось, или признаем, что стали ничем не лучше отмеченных. Если бы Руфь дожила до сегодняшнего вечера, ваши призывы свели бы её в могилу.

Те, кто только что громогласно требовал крови, смущённо опускают головы.

– Так давайте же узнаем, что произошло. Согласны? – спрашивает Сана. – Ты… – показывает она на Оскара, и он выступает вперёд, – иди сюда и скажи нам правду. Если солжёшь, я ничем не смогу тебе помочь.

Оскар оглядывает собравшихся у костра – это его первая встреча с жителями Фетерстоуна. Закусив губу, он глубоко вздыхает и наконец тихо произносит:

– Я пришёл из-за Обеля.

Даже сказанные тихо, эти слова грохочут, как взрыв огромной бомбы. Соломон и Тания застывают, нетерпеливо ожидая пояснений.

– Мы с ним друзья. Я один из… во́ронов, как вы нас зовёте. Дела в Сейнтстоуне идут неважно. Обеля арестовали, и в тот же вечер я отправился к вам.

Это расплата, отчётливо понимаю я. Я не пошла на встречу со связным, и Лонгсайт наказывает меня. Как и собирался, он дотянется до всех, кто мне дорог. Действует мэр быстро и жестоко, как и следовало ожидать.

– Обель долгие годы жил среди отмеченных, но кожа его осталась чистой, – продолжает Оскар. – Только мы с Леорой знали, что все рисунки на его теле фальшивые, – недрогнувшим голосом сообщает Оскар. – Теперь говорят, что Обелю публично нанесут знак. Он давно рассказал мне, как найти дорогу в Фетерстоун, если что-то случится. Я не предполагал, что мне действительно придётся сюда идти, но, когда я увидел, как Обеля забрали, он попросил меня попрощаться с вами за него.

Горестный стон Соломона перекрывает мой вскрик ужаса. Жители Фетерстоуна медленно, каждый по-своему, осознают услышанное.

Попрощаться… Вот о чём просил Обель. За все прошедшие годы он не сделал себе ни одной татуировки, оставляя открытой дверь к возвращению домой. Если ему нанесут настоящий знак, он навсегда станет для родных чужим.

– Он ушёл от нас! – восклицает Джастус. – Умыл руки, и мы ему ничем не обязаны!

Некоторые поддерживают Джастуса аплодисментами. Это невыносимо. Схватив Сану за локоть, я шепчу ей:

– Сделайте что-нибудь! Пожалуйста! Вас они послушают.

Сана качает головой:

– Мы решаем по-другому, Леора. Право голоса есть у всех. Я никого не могу заставить что-то сделать или не сделать.

– Вы не понимаете! – отчаянно шепчу я. – Это я во всём виновата!

Сана хмурится и отводит меня в сторону. У костра все так заняты обсуждением, что никто не обращает на нас внимания.

– О чём ты, Леора? Почему ты считаешь, что виновата?

Убедившись, что нас никто не подслушивает, я смотрю Сане в глаза.

– В Фетерстоун я пришла по приказу Лонгсайта. Он прислал меня сюда шпионить. Я должна была встречаться с его связными и передавать им сведения. Лонгсайт предупредил, что если я ослушаюсь, то пострадают мои родные и друзья. Я выполнила его приказ, но только однажды. Вот почему вас поджидали в больнице.

Сана ошеломлённо качает головой.

– Пожалуйста… простите меня. Я знаю, это хуже, чем предательство. На вторую встречу я не пошла, и Обеля арестовали. Так Лонгсайт мстит мне за непослушание. Если бы не я…

Как мне повезло, что лучшая подруга моей матери оказалась удивительно понимающей. Сана ничего мне не сказала, хоть в её глазах и отражались печаль и отчаяние пережитого предательства. Она просто встала на мою защиту.

– Не говори остальным, – предупредила она. – Пока не время.

Никто в городе не знает о моём предательстве. Все уверены, что мы отправляемся спасать Обеля просто из сострадания. Только я знаю, что это моё искупление. Я должна всё исправить сама. Мы выезжаем с первыми лучами солнца – Сана, двое её тщательно выбранных охотников, Оскар и я. Мы выручим Обеля. Обязательно.

Мы с Оскаром ждём Сану у костра, как договорились, очень рано – даже солнце ещё не показалось над горизонтом. На Сане экипировка всадников: кожаная светло-коричневая одежда, в которой легче скрыться в лесу. Она сидит на лошади, а в поводу держит ещё двух – для меня и Оскара. Всадники помогают нам с Оскаром забраться в сёдла и уверяют, что делать нам ничего не придётся, только сидеть поровнее – лошадей поведёт Сана. Когда охотники, которых взяла с собой Сана – крепкий и мускулистый Рори и уже знакомая мне Хелина, – убеждаются, что всё готово, наш маленький отряд трогается. На прощание нам никто не машет. Тания и Соломон проводили нас до двери.

– Передай, что мы его любим, – сказала Тания, вкладывая мне в руку письмо для сына. – И всегда будем ему рады. Всегда.

Они пожелали нам удачи, я положила в карман ключ от студии Обеля, заправила папин кулон-перо под рубашку, и мы ушли.

Сначала, пока Фетерстоун ещё виден, мы едем в тишине. Если смотреть на лес, проезжая по нему верхом, он кажется невероятно таинственным, однако Сана знает здесь каждую тропинку. Мы скользим неслышно, как лёгкий ветерок. Сана рассказывает мне о лесе, показывает на тайные знаки, по которым можно найти дорогу. Вот поваленное дерево, а там, в ветвях, почти незаметный старый ботинок, тут кучка белых камней. Ночью мы устраиваемся спать в шалашах. Плечо, в которое так яростно вцепилась Лаго, никак не проходит.

Дождавшись, когда все разделаются с ужином и усядутся у костра, я объявляю то, что давно хотела сказать, как только мы выехали из города:

– В Сейнтстоун я пойду одна.

Все смотрят на меня с нескрываемым удивлением.

– Леора… – начинает было Сана, но я не даю ей договорить.

– Лонгсайт ждёт меня. Он арестовал Обеля, чтобы выманить меня, заставить слушаться. Я пойду в Сейнтстоун, встречусь с мэром и приму наказание за свои ошибки. Если он узнает, что со мной пришли пустые, вам не поздоровится.

Оскар вздыхает. Наверное, он давно чувствовал, что я скажу что-то подобное. В лесном сумраке его ссадины почти не видны, лицо полускрыто в тени. Все молча переглядываются, и Сана наконец кивает, печально глядя на меня в свете костра.

– Мы сделаем, как ты просишь, Леора. Твоя храбрость достойна восхищения. Но если мы не дождёмся от тебя вестей, то сами придём за тобой.

Это честно. Я боюсь только одного: они никогда не дождутся от меня вестей, потому что я исчезну в Сейнтстоуне бесследно. Но об этом я не скажу им ни слова.

Когда костёр догорает и остаются лишь последние тлеющие красные угольки, Сана притягивает меня поближе и рассказывает о себе. Удобно положив голову к ней на плечо, я сонно слушаю.

– Мой отец был охотником. Давным-давно, когда я была маленькой, наши всадники встречались с во́ронами на полпути к Сейнтстоуну, в лесу, неподалёку отсюда. Так было гораздо безопаснее для нас. – В догорающем костре потрескивают угольки, и голос Саны доносится как сквозь сон: – Тогда всё было иначе: меньше страха, меньше разных сложностей. Встреча в лесу напоминала праздник, и отец часто брал меня с собой. Я поняла, что хочу быть с охотниками, как только впервые оказалась в седле. Наши всадники иногда проводили в лесу несколько дней, пили и пировали, рассказывали у костра истории. Один из во́ронов приводил с собой сына, мальчика немного моложе меня, и мы с ним часто сбегали, устав от взрослых разговоров. Он мне нравился, несмотря на его метки. Мы говорили обо всём на свете: о родителях, о мечтах, рассказывали друг другу легенды.

– Что с ним стало? И почему вы больше не встречаетесь в лесу?

– Отец того мальчика погиб в одной из поездок. Обвинили пустых… – Я киваю, не поднимая головы с плеча Саны. – И потом всё изменилось. Во́роны помогали нам, но уже не верили, как раньше. А мальчик? Он ушёл от во́ронов. Так всё и кончилось. Мне остались только воспоминания и легенды.

Я проваливаюсь в беспокойный сон, раздумывая о том, что рассказала мне Сана, но вскоре меня будят. Всадники отправляются к ручью наполнить водой фляги, и мы с Оскаром остаёмся вдвоём – впервые с того дня, как он пришёл в Фетерстоун.

– Ты не можешь пойти туда одна, – очень серьёзно говорит он, не заботясь о вежливом вступлении. – Я не стану сидеть в лесу, пока ты идёшь к волку в зубы.

У него такое хмурое, встревоженное лицо… Мне хочется коснуться его, сказать, что всё будет хорошо, но надо говорить правду.

– Я должна всё сделать сама. Ты передал нам слова Обеля, этого вполне достаточно. Ты не обязан защищать меня. Ты мне ничего не должен.

– Так ты обо мне думаешь? Что я пришёл сюда… по обязанности? – уязвлённо спрашивает Оскар. – Я здесь, потому что меня попросил об этом Обель. И потому что так надо было поступить – это правильно. И ещё потому… – Он крепко сжимает зубы и прерывает себя на полуслове. – Потому что при нашей последней встрече я наговорил такого… Я был не прав и не хотел, чтобы между нами всё так закончилось. Я пришёл, потому что мне очень нужно было тебя увидеть.

Оскар опускает голову, скрывая пылающее румянцем лицо. Он совсем рядом: его лицо, очки с треснувшими стёклышками, губы, которые двигаются так аккуратно, будто придавая правильную форму каждому слову… Не сдерживаясь больше, я медленно касаюсь кончиками пальцев его губ. Глаза Оскара закрыты, мои пальцы согревает его горячее дыхание. Я нежно обвожу его губы, представляя, что может случиться, если он опустит подбородок чуть ниже. Рука Оскара накрывает мою и притягивает меня поближе. На моей ладони остаётся след нежнейшего поцелуя.

Где-то ржёт лошадь, и тишину разрывает голос Саны:

– Ну что, вы, двое, готовы?

Сана смотрит на нас со странным выражением лица: одновременно весёлым и странным, незнакомым. Мы не одни. Я должна верить, что Оскар не выкинет ничего неожиданного. Сжав руку в кулак, я вспоминаю ощущение его губ на моей ладони и представляю, что могло бы случиться, не помешай нам Сана.

Мы решаем, что лучше всего мне войти в город ночью, и потому минуем окраины Мортона перед наступлением сумерек, стараясь оставаться незамеченными. Сколько же времени я не была дома?

Когда мы пересекаем реку на границе Мортона, я вижу вдалеке небольшой дом, и память подсовывает неожиданное, очень яркое воспоминание. В тот день я не пошла в школу – наверное, болела или у нас были каникулы, – а маме надо было на работу, и она взяла меня с собой в Дом чтецов в самом центре Мортона. Я и сейчас узнаю некоторые улицы. В последний раз я была здесь лет пять назад, но с тех пор мало что изменилось.

Теперь я вижу, что отец тогда был для меня почти божеством, а мама – просто мамой. Я даже не думала о том, что она выполняет очень важную работу – читает чужие знаки. Но, когда мы пришли в дом, где нас ждали, мама переменилась, стала выше ростом и пошла к двери уверенно и грациозно. Подгонять меня не пришлось. Я сразу поняла, что надо держаться рядом и вести себя очень тихо. Мама встряхнула локонами и постучала. Дверь открыла пожилая женщина с потускневшими метками на морщинистой коже. Она задержала мамину ладонь в руке чуть дольше, чем требовалось, и я с интересом заглянула ей в глаза. Из-за спины женщины выглядывал раздражённый молодой человек с аккуратно прилизанными тёмными волосами. Её сын. Он то и дело приглаживал густые усы и даже не пытался скрыть неудовольствие при моём появлении. Но мама сказала:

– Она останется с нами.

И сын хозяйки не стал спорить.

Дом принадлежал пожилой женщине, но юноша не раз и не два напомнил, что маму пригласил именно он и он заплатит за чтение. А раз он платит, то он и главный. Мама ничего ему не сказала. И если бы он знал её получше, был бы её сыном например, то заметил бы складки в уголках губ. Он не произвёл на неё особого впечатления.

– Покажите мне, пожалуйста, книгу, – очень чётко выговаривая слова, попросила мама, когда все уселись за небольшой обеденный стол.

Хозяйка остановила молодого человека, который дёрнулся было вскочить с места, и хрипло произнесла:

– Он был моим мужем. Я сама принесу его книгу.

Мамино лицо смягчилось, и она кивнула. Пожилая женщина на дрожащих ногах подошла к полке и нежно взяла в руки новую книгу. Один из рисунков на её предплечье – портновская игла – вспыхнул в луче солнца, и я увидела, что в морщинистой коже игла превратилась в крючок, и женщина на мгновение показалась мне водным созданием, рыбой, попавшейся на крючок. Она так и не привыкла к своей жизни в этом доме. Женщина вернулась за стол, и я торопливо отвела глаза.

– Как давно он умер? – сочувственно спросила мама.

– Всего месяц назад, – ответила женщина.

– Наверное, вы по нему очень тоскуете.

Я удивлённо взглянула на маму. О чём она говорит? Разве можно расстраивать клиентов? Однако женщина ответила, рассказывая о муже с улыбкой, хоть в её глазах и блестели слёзы. Молодой человек нетерпеливо покачивался на стуле, но мама не сводила глаз с женщины. А я смотрела на хозяйку и думала: может ли пойманная на крючок рыба искренне полюбить рыбака?

Когда женщина выговорилась, мама пододвинула к себе книгу.

– Вот что, – тихо сказала мама. – Я прочту для вас книгу вашего мужа. Некоторые подробности, которые я увижу, необязательно были вам известны, но я хочу напомнить… – мама взяла женщину за руку, – что по-настоящему своего мужа знали только вы. Я могу прочесть его книгу, но вы знали его лучше всех. Ваши воспоминания истинны, и ничто их не принизит и не разрушит.

Женщина кивнула.

– Обычно я читаю книгу страница за страницей, но вы, по всей вероятности, – мама бросила взгляд на молодого человека, – хотите меня о чём-то спросить.

Юноша заговорил сбивчиво, перебивая сам себя. Он был уверен, что в завещании отец упомянул не все накопленные деньги, что часть спрятана и он очень хотел их отыскать. Пожилая женщина грустно, с каменным лицом смотрела вдаль.

Мама кивнула и отпила воды. Листая книгу, она рассказывала о том, что видела, толковала знаки. Я тоже читала, про себя, глядя на метки и рисунки, которые оживали и открывали мне свои секреты. Мама читала, чётко и ясно выговаривая каждое слово, но, когда дошла до семейного древа, на мгновение запнулась и наступила под столом мне на ногу. Я поняла: мама пыталась мне что-то сказать. Она продолжила читать, рассказывая о семейном древе. Я слушала и у самых корней древа вдруг заметила небольшую ямку. Однако, стоило мне моргнуть, ямка исчезла.

Я ждала, что мама расскажет об этом знаке, но она перевернула страницу, не упомянув о тайном сокровище. Потом она отпустила под столом мою ногу.

Когда мама прочла всю книгу, молодой человек разочарованно вздохнул и отправился за деньгами, чтобы заплатить маме за чтение. Когда он вышел, мама отвела женщину в сторону и тихо сказала ей, что деньги были спрятаны, но предназначались они только ей одной. Мама добавила, что покойный копил эти деньги для них обоих. Глядя на женщину, я поняла, что она снова поплывёт свободно, освободившись от крючка.

– Чтение знаков – очень важная работа, – сказала мне мама по дороге домой. – Надо уметь одинаково хорошо читать и мёртвых, и живых.

Я так давно никого не читала, что уже забыла, как просто мне это давалось. Я привыкла жить рядом с пустыми и научилась читать другие знаки. Но теперь мне очень хочется увидеть маму, точнее, ту женщину, которую я всегда буду называть мамой. Хочу сказать ей, что, хоть я и узнала, что смогла, о Миранде – женщине, которая дала мне жизнь, никто не заменит мне той, что вырастила меня. Сейчас я сказала бы ей, что понимаю, почему она не отвечала на мои расспросы, не обращая внимания на моё раздражение, – так она пыталась меня защитить.

Когда мы переходим лесной мост между Мортоном и Сейнтстоуном, меня снова охватывает страх. Я распрямляю плечи и говорю себе, что стала другой – менее доверчивой и более любопытной. Такую Леору Лонгсайт ещё не встречал. Сана натягивает поводья и ждёт, когда я подъеду.

– Остановимся здесь, – говорит она, бросая взгляд на лоскутки темнеющего неба, которые виднеются среди густых крон. – Спешимся и поужинаем. Скоро стемнеет.

Зима почти закончилась, наступила весна. Из-под деревьев выглядывают первые цветы, листья и пока не раскрывшиеся бутоны. Это чудо рождения каждый год восхищало маму, темой своих личных меток она выбрала растения. Она знала названия всех цветов и деревьев и собирала букеты, чтобы поставить дома в баночке от варенья. А я гадала, какой цветок следующим украсит её кожу.

Глава тридцать вторая

– Вы не пойдёте за мной?

У меня получается скорее приказ, чем вопрос, и Сана улыбается моей настойчивости.

– Леора, я ведь пообещала, а я слов на ветер не бросаю. Не надо бы тебя отпускать, – вздыхает она, – но я понимаю… этот шаг ты должна сделать сама.

Когда я обнимаю Оскара на прощание, он успевает шепнуть мне на ухо:

– Я буду присматривать за тобой. Каждую минуту.

Ответить, попросить его не рисковать я не успеваю – Сана настойчиво советует поторопиться. Я закатываю рукава, чтобы обнажить руки почти до плеч, накрываю голову шалью и вспоминаю, каково это – быть отмеченной. Я так привыкла прятаться, скрывать свои метки, что открыть их, выставить напоказ нелегко. Сумерки сгущаются, и я надеюсь, что на меня никто не обратит внимания. А если всё же заметят? Обычная девушка с метками, как все, ничего особенного.

Первым делом я направляюсь в студию. Обель не зря дал мне ключ. Наверняка там меня что-то поджидает, я чувствую. А потом… что ж, Лонгсайт хочет меня видеть, получить информацию о пустых. Если я приду к мэру, он отпустит Обеля, я уверена. И я иду в студию. Сколько раз я мечтала: вот вернусь домой, пройду по знакомым улицам… Только в мечтах я никогда не пряталась в переулках и не выбирала улицы потемнее. Холодно. Редкие капли дождя падают с неба, как слёзы. От усталости я еле переставляю ноги, а идти ещё далеко. В каждом звуке – будь то кошачьи драки или грохот мусорных баков – мне слышится угроза. Что, если вообразить, будто всё происходит со мной во сне и я в любую минуту могу вернуться домой, забраться в постель и встретить за завтраком маму?

Неподалёку от центра города меня обгоняет прохожий. Мужчина проходит так близко, что до меня долетает аромат его одеколона. Искоса взглянув на меня по пути, он не оглядывается. Да и на что смотреть! Во мне нет ничего особенного, даже метки – самые обыкновенные, я такая, как все. На узкой улочке я останавливаюсь у знакомой двери – чёрного хода в студию. Свет не горит, что само собой разумеется. Интересно, давно ли здесь никого не было? Ключ подходит, как всегда, и я вспоминаю историю о Нейте, как он ключом отпер тайную дверь в стене и попал в земли пустых легко и просто. Скользнув внутрь, я запираю за собой дверь и вешаю ключ на длинном шнурке обратно на шею.

Нигде ни пятнышка, ни соринки. Я не раздумывая включаю чайник. Мы всегда так делали, и Обель, приди он сюда, первым делом вскипятил бы чайник. Насколько я знаю Обеля, он наверняка догадывался о скором аресте и постарался бы оставить мне какую-нибудь записку. Но нигде не видно ничего похожего на адресованное мне послание. Я снимаю с полки «Энциклопедию сказок» и осторожно разворачиваю защитную обложку. Это очень старая и дорогая книга. В энциклопедии собраны все наши истории и легенды. Можно сказать, это бумажная версия нашей рассказчицы Мел.

Если бы Обель не показал мне эту книгу, я бы никогда не узнала о её существовании. Открыв обложку, я рассматриваю страницы в поисках особого знака, вложенной записки, которую мог оставить Обель. Пергаментные страницы на ощупь тяжёлые, покрыты искусными рисунками, каждая буква историй выписана вручную, с любовью. Я переворачиваю страницу за страницей, пока не останавливаюсь при виде Белой Ведьмы – прекрасной Белии, на которую я похожа, как сестра-близнец. Когда я училась у Обеля, он велел мне перерисовать Белую Ведьму, я прекрасно помню тот день. Я пытаюсь перевернуть страницу, но она выскальзывает из книги и остаётся у меня в руке. Невероятно! Кто-то вырезал страницу! Намеренно испортил бесценную книгу! Даже подняв страницу выше, чтобы осветить её со всех сторон, я не вижу в ней ничего необычного.

– Что это значит? – шепчу я. – Неужели это ключ к какой-то тайне?

Я приподнимаю книгу и собираюсь встряхнуть её, чтобы проверить, не выпадут ли другие страницы, но замираю на месте. В студии кто-то есть. За мной явно наблюдают. Скатав страницу с Белой Ведьмой в трубочку, я прячу её в сумку и крадучись выхожу из задней комнаты в студию. Просторное помещение освещено фонарями, свет проникает с улицы, оставляя углы утопать в темноте. Знакомый запах – в студии чернильщика пахнет антисептиком – вызывает в памяти прошлое: мой первый знак, день, когда Карл сделал клиенту татуировку, не спросив разрешения у наставника, тихое жужжание машинки чернильщика, когда Обель рисовал мне метку, холодный ужас в тот день, когда Джек Минноу приказал мне нанести ему знак. Свист вскипевшего чайника отзывается у меня в ушах как раскаты грома. Я делаю ещё один осторожный шаг вперёд. И только когда раздаётся человеческий голос, я убеждаюсь, что не сошла с ума.

– А ты быстро явилась, Флинт. Не заставила себя ждать.

Джек Минноу удобно развалился в кресле чернильщика, заложив руки за голову и скрестив ноги. Он похож на сытого льва. Я, спотыкаясь, начинаю отступать, но останавливаюсь, повинуясь властному голосу Минноу:

– Не заставляй меня гоняться за тобой, Леора!

Я поворачиваюсь к нему лицом. Он спускает ноги с кресла и смотрит на меня, склонив голову набок.

– Поверь, это бесполезно.

В его улыбке нет ни капли радости, а глаза поблёскивают в сумраке, как неживые.

– За что вы его арестовали? – спрашиваю я, стараясь говорить спокойно и уверенно. – На каком основании?

– Кого? Обеля? – Минноу медленно встаёт и одёргивает пиджак, расправляя несуществующие складки. – Мы нашли причину. Всегда можно найти причину, если постараться. – Он омерзительно ухмыляется. – Мы знали, что ты придёшь, чтобы выручить его. Можно было забрать ту девчонку, Верити, – но кинулась бы ты спасать её? Вы уже не так дружны, как прежде. Верно? – Слышать об этом от Минноу особенно горько. – И я не был уверен, что ты придёшь на помощь своей так называемой матери. У тебя ведь теперь новая семья. Потому и… выбрали Обеля. И ты прискакала даже быстрее, чем я надеялся.

Минноу вытаскивает из кармана часы. Чайник уже не посвистывает, а грозно завывает.

– Нам пора. Нельзя заставлять мэра ждать. Час поздний.

Я замираю, будто прилипнув к полу, и Минноу без малейших усилий хватает меня за руку и тянет за собой в заднюю комнату. Там он выключает чайник и вдруг, рассмеявшись, останавливается. Пар от кипящего чайника осел на выложенной плиткой стене, и на ней проявились два слова. Вырезанная страница из книги была только первым посланием от Обеля. Второе он оставил здесь, возле чайника.

ЛЕОРА. БЕГИ.

Пока Минноу возится с замком на задней двери, я безуспешно пытаюсь вырваться. На все мои усилия он лишь вздёргивает бровь и миролюбиво советует:

– Перестань, Флинт. Ты же не хочешь себе что-нибудь сломать? Руки чернильщице ещё пригодятся.

Когда мы с Минноу идём в свете луны через широкую центральную площадь, со стороны нас, наверное, легко принять за счастливых возлюбленных.

Глава тридцать третья

Яркий свет в здании правительства режет глаза. Джек Минноу ведёт меня по коридору, не выпуская моего запястья из цепких пальцев. По-моему, я узнаю некоторые двери и коридоры – понятно, куда он меня тащит. Перед дверью в кабинет мэра Лонгсайта мы останавливаемся, и Минноу взмахом руки приглашает меня войти. Первым внутри я вижу Карла, моего старого знакомого, мы вместе учились у Обеля искусству чернильщика. Карл держится очень прямо, его светлые волосы аккуратно зачёсаны назад. Он одет в чёрное, как все, кого принимает на службу лично Лонгсайт. И меток у него на коже прибавилось с нашей последней встречи. Теперь на его мускулистых голых руках несколько знаков, повествующих о новых достижениях. Появилась татуировка на запястье. Когда-то у нас с ним были одинаковые знаки чернильщиков, а теперь, судя по всему, Карл – личный охранник мэра. Таким, как он, всё сходит с рук. Вот и Карл снова пробрался наверх и уже на хорошем счету у главы правительства. Люди не меняются.

При виде Минноу Карл распрямляет плечи и сжимает руки за спиной. А когда его взгляд падает на меня, в его глазах вспыхивает знакомый огонь. Я отвечаю таким же враждебным взглядом, и Карл отступает, пропуская нас с Минноу в глубь кабинета.

– Какая приятная встреча! – восклицает Лонгсайт из-за письменного стола. Сегодня у мэра усталый вид, хотя обычно он так и пышет здоровьем. – Выходит, моё послание дошло до адресата?

Лонгсайт говорит спокойно и даже ласково, жестом предлагает мне сесть. Минноу выпускает мою руку и встаёт сзади, за стулом для посетителей.

– Я не получала никакого послания, – глупо отрицаю я.

Лонгсайт, конечно же, смеётся – арест Обеля и был посланием. Узнав о том, что моего наставника взяли под стражу, я тут же примчалась домой.

– Мои дозорные сообщают, что ты даже привела с собой друзей. Как мило с твоей стороны, Леора! Интересно, они всё ещё дожидаются тебя в лесу?

Он берёт в руки лист плотной бумаги и начинает его аккуратно сворачивать. Я не говорю ни слова, хотя сердце у меня стучит так, будто сейчас вырвется из груди. Мне и должно быть страшно – и за друзей, да и за себя тоже.

– Если тебя это интересует, Обель жив и здоров. Ведёт себя хорошо – так мне докладывают тюремщики. Наверное, ему требовалась небольшая… помощь.

Вспомнив о сломанной руке Обеля, я вздрагиваю. Лонгсайт продолжает складывать лист бумаги, сгибая его снова и снова. Сколько времени пройдёт, прежде чем нарисованные знаки Обеля потускнеют и сотрутся, открыв его самый главный секрет?

– Итак… Ты не пришла на вторую встречу. Твоя подруга Верити очень неохотно мне об этом сообщила. Полагаю, она беспокоилась о тебе. – Лонгсайт смеётся. – Но я уверил её, что на то у тебя наверняка была важная причина и глупо даже предполагать, что тебя переманили на сторону врага. Вот мы и решили вызвать тебя в Сейнтстоун, чтобы выяснить всё до конца. – Он откидывается на спинку стула, держа в руке свёрнутый лист бумаги, и смотрит на меня, с любопытством подняв брови. – Ну что, Леора. Что интересного ты мне расскажешь?

Я молчу, торопливо соображая, что же ответить. Лонсайт поднимает руку, и я вздрагиваю от неожиданности, хотя он всего лишь кладёт на стол бумажную игрушку, которую удивительно искусно сделал только что на моих глазах. Это птица. Ворон.

– Вы говорили, что если я стану шпионить для вас в Фетерстоуне, то вы не тронете моих друзей и родных, – откашлявшись, выговариваю я. – Однако вы забыли, что среди моих родных есть и пустые. – Подбородок Лонгсайта напрягся, стал квадратным. – Вы всегда говорили, что пустые несут страшную угрозу нашей жизни, хотят развязать войну любой ценой. Вы говорили, что они разрушат Сейнтстоун, если мы не ударим первыми и не сотрём их в пыль. Я отправилась к пустым, ожидая увидеть целую армию жестоких дикарей, а нашла… – я на секунду умолкаю, чтобы перевести дыхание, – маленький полуразрушенный городок, жители которого одеты в лохмотья. О какой войне вы говорите?! У них нет ни еды, ни лекарств! И вам это отлично известно! Потому что именно вы довели их до такой нищеты.

Лонгсайт пристально смотрит на меня, склонив голову к плечу и часто-часто моргая.

– Вы лгали, – тихо заключаю я. – Сделали из пустых чудовищ, в то время как единственная угроза нашей жизни исходит от вас.

Над этими словами Лонгсайт, не стесняясь, смеётся.

– Так вот во что ты уверовала, Леора! Поборница справедливости! Это ты угроза нашей жизни, понимаешь? Как приятно встретить юную девушку, преисполненную искренней страсти! В наше время это большая редкость, – вздыхает он. – Больше всего мне по душе твоя честность, твоя наивная уверенность, что ты выступаешь за правое дело. И стоит тебе крикнуть погромче, как всё изменится. Это достойно восхищения.

Джек Минноу за моим стулом переступает с ноги на ногу, и его губы наверняка расползаются в омерзительной усмешке.

– Видишь ли, Леора, ничто не ново под луной. Мы можем предсказать твой увлекательный путь на десять шагов вперёд. Конечно ты отправишься к пустым, чтобы спасти родных и друзей. Конечно ты проникнешься жалостью к пустым и встанешь на их сторону, несмотря на все мои предупреждения. И конечно, в этом не может быть никаких сомнений, ты тут же вернёшься домой, стоит тебе вообразить, что в твоих силах спасти твоего драгоценного Обеля.

Произнося эту речь, Лонгсайт обводит пальцем кожаную поверхность стола и искоса наблюдает за мной.

– Всё очень просто.

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть Минноу в лицо. Он улыбается, восхищённо уставившись на Лонгсайта, будто перед ним святой. Оба так откровенно наслаждаются этими минутами, что мне становится страшно – боюсь, они меня убедили.

– Я не стану молчать, – говорю я. – Я всем в Сейнтстоуне расскажу правду. Пустые боятся нас не меньше, чем мы боимся их. А вы держите их в голоде и нищете. Вы обманули нас, чтобы добиться власти!

– Ах, дитя моё! Расскажешь – и что? Разве кто-то поверит твоим стонам о том, как страдают несчастные пустые? Или кто-то им посочувствует? – Я с трудом перевожу дыхание. – А может, граждане нашего города поверят своему мэру, чьи знаки столь великолепны и кто всегда боролся за их процветание?

Я опускаю голову под его взглядом. Он прав. И я это знаю.

– Знаешь, Леора, я предлагаю тебе поступить иначе. Честно говоря, я уже давно это задумал, потому и отправил тебя в Фетерстоун. Какая из тебя шпионка? Подумай сама. Ты, дорогая Леора, та самая искра, из которой разгорится пламя войны.

Я в ужасе поднимаю глаза на мэра.

– О чём это вы? – шепчу я в ответ.

– Сделаем вот что: первым делом я соберу всех на площади. Добрые жители Сейнтстоуна сразу же поймут: что-то неладно. – Мэр улыбается, и я вздрагиваю от страха. – Ты выйдешь к людям вместе со мной, и я расскажу, как ты, рискуя жизнью, отправилась к пустым и принесла нам правду о них. А потом ты сама поведаешь ту самую правду: пустые рвутся в бой, изголодались по бойне, исполнены ненависти к нам и мечтают уничтожить всех отмеченных. Дети, пропавшие в прошлом году, – это дело рук пустых, правда? Мальчик, который не вернулся домой месяц назад, а потом его тело нашли в старой каменоломне, – это тоже пустые. Посевы, сгоревшие на корню… Продолжать можно бесконечно. А в последние дни пустые особенно разбушевались. – Лонгсайт тихо смеётся. – Тебе понравится, вот увидишь. Возвращение отважной героини! Мы развесим твои портреты с воззванием спасать Сейнтстоун на каждом углу. Конечно, тебе придётся выступить, сказать своё слово. Пусть все узнают правду.

Мне нечего ответить. В голове пусто – не осталось ни словечка. Потому что Лонгсайт прав. Абсолютно прав. Поверят ему, а не мне. Значение имеет не правда, а сила, власть. Побеждают те, кто говорит людям то, что они хотят услышать.

– Я не стану врать, – дрожащим голосом лепечу я.

– Ну-ну, не выдумывай. Ты скажешь то, что нужно. И знаешь, что радует меня больше всего, Леора? – Я бессознательно качаю головой. – Ты не можешь просто взять и сбежать к пустым. – Я хватаюсь за сиденье, чтобы не упасть. – Потому что, когда они узнают правду – о том, что в Фетерстоун ты пошла по моему приказу, тебе будут совсем не рады.

Руки у меня дрожат, и мне всё труднее держаться с достоинством. Галл, Тания, Соломон, Фенн – все они услышат о моём предательстве и поверят, потому что именно это они и ожидают услышать. Я – новый Нейт, Святой, явилась ударить по Фетерстоуну изнутри. И хуже всего то, что это правда.

Глава тридцать четвёртая

Посреди площади для нас с мэром возвели небольшую сцену. Расположили этот помост рядом со статуей Святого. Мне выдали текст речи и без экивоков пояснили, что произойдёт, если я изменю в ней хоть слово. Лонгсайт надевает жилет, который подносит ему Джек Минноу, и разглаживает на груди невидимые складки.

– Сегодня мои метки не главное, – подмигивает он мне, застёгивая пуговицы. Толпа увидит знаки только на его лице и обнажённых руках. – Мы объявили, что ты вернулась. Не хочу отвлекать зрителей от главной героини нашего представления.

Мы ждём выхода в полутёмном вестибюле здания правительства, глядя в окно на площадь, где собираются жители. Возле сцены замер Карл, покачиваясь с пятки на носок. Вид у него встрёпанный и беспокойный. Наверное, переживает, как бы такое важное мероприятие вдруг не пошло наперекосяк, да и перед начальством хочет выслужиться. Карл вдруг смотрит мне прямо в глаза, и я отворачиваюсь.

Джек Минноу стоит столбом слишком близко ко мне – отвратительно близко, а мэр Лонгсайт устроился на шаг позади. С каждой минутой меня всё сильнее охватывает страх, я едва сдерживаю дрожь, глядя на всё прибывающих зрителей. Люди в толпе весело здороваются, переговариваются. От липкого ужаса и усталости меня покачивает. Я кручу головой, отыскивая в море людей маму. Мне так хочется найти её, убедиться, что с ней всё в порядке, и в то же время нестерпимо стыдно – ведь она увидит моё предательство. Смогу ли я выступить так, как требует Лонгсайт, стать его рупором? Или всё же найду в себе крупицы храбрости и откажусь говорить его словами? Сколько человек пострадает, если я не выполню приказ Лонгсайта?

В толпе мелькает красный платок, и я изо всех сил вглядываюсь туда – мама часто носит красную шаль. Но это ребёнок в красном пальтишке на плечах у отца. При виде счастливой улыбки на детском личике я с трудом сдерживаю слёзы. Меня бросает в жар от мысли, что все мои надежды рухнули. Вот ещё красное пятнышко – на другом конце площади, но это не мама, просто кто-то в похожей шали.

Один из членов правительства, лично следивший за положением дел на площади, заглядывает в вестибюль. По его знаку Минноу открывает двери и выходит первым. Лонгсайт и я следуем за ним, проходя сквозь толпу к сцене. Мэр, как всегда, показывает жителям Сейнтстоуна, что он не какое-то божество, а обычный человек, один из них, совсем рядом – только руку протяни.

Сцена с каждым шагом приближается, и я слышу, как в толпе шёпотом произносят моё имя. Леора Флинт. Ступеньки, ведущие на помост, кажутся мне склоном неприступной горы. Лонгсайт легко взбирается на сцену, но, когда я ставлю ногу на первую ступеньку, рука Минноу тяжело опускается на моё плечо.

– Подожди, – бормочет он мне на ухо. – Пусть он разогреет толпу. Их надо подготовить. – От его прикосновения меня бросает в дрожь.

Собравшиеся умолкают, и Лонгсайт протягивает к ним руки. Его улыбка, по обыкновению, полна тепла, но вскоре она уступает место серьёзному взгляду.

– Жители Сейнтстоуна! Друзья мои. – Ему нет нужды кричать, голос мэра гулко разносится по площади. – Я созвал вас, чтобы поделиться срочными новостями, и услышать эти новости вам будет нелегко.

Мэр умолкает, и тут же стихает осторожный шёпот и покашливания в толпе. Люди больше не улыбаются, они с тревогой смотрят на Лонгсайта. Страх никогда не отступает слишком далеко, он всегда рядом.

– Как вам известно, мы давно заключили с пустыми мир, позволили им жить по собственным правилам, верить в свои легенды. Но с одним условием: мы требовали, чтобы они не вмешивались в нашу жизнь. Так было при моих предшественниках… – мэр умолкает, но лишь на мгновение, – даже когда пустые не выполняли свою часть договора. Они жестоки и воинственны по своей сути и вскоре принялись вторгаться в наши пределы. Сначала понемногу. Там украли корову, здесь отравили пса… Устраивали засады и крали еду, когда её везли к нам в город.

А у меня перед глазами проносятся воспоминания: голодные и нищие пустые в Фетерстоуне, слишком слабые, даже чтобы стоять.

– Мои предшественники делали вид, что ничего не замечают. Мы жили сами и давали жить другим. – На губах Лонгсайта мелькает грустная улыбка – уж он-то лучше всех знает, как надо поступать. – И при таком попустительстве, друзья мои, пустые стали ещё наглее. Опаснее. Стали пропадать наши дети. Где они? Без сомнения, пополнили ряды пустых! – В толпе раздаются горестные всхлипы. – До меня дошли слухи: пустые планируют настоящую войну, нападение, от которого мы не оправимся. Нам стало известно, что они собрали силы и оружие невероятной мощи. И тогда я принял решение послать в Фетерстоун верного человека. – Лонгсайт бросает взгляд в мою сторону. – Её вера была поколеблена, но по размышлении она решила искупить свои грехи не только нанесением новых меток, но и участвуя в важнейших делах. Она согласилась подвергнуть опасности свою жизнь, чтобы принести нам ценнейшие сведения о пустых и об их намерениях.

Лонгсайт умолкает и следующие слова произносит чуть тише, заставляя толпу придвинуться ближе, впитывая каждое слово, ловя каждый взгляд.

– Друзья мои, пустые планируют поистине страшное. Чтобы выстоять, защитить нашу свободу и наши ценности, нам понадобится собрать все силы, быть отважными и смелыми! Но пусть она всё расскажет сама. – Он поворачивается ко мне и окидывает полным сострадания взглядом. – Друзья мои, встречайте с любовью в ваших сердцах – Леора Флинт.

И мэр протягивает ко мне руку.

А потом одновременно происходят два события: во-первых, я вижу маму. Она стоит на другой стороне площади, и я вижу её совершенно ясно, как если бы она была рядом. Сегодня на ней не красная, а лиловая шаль и волосы распущены по плечам.

Толпа напирает всё сильнее, как будто на площади вдруг стало гораздо больше народу. Кажется, места не хватает, как в тот день, когда здесь прилюдно наносили знак Коннору Дрю. Но я не смотрю по сторонам. Я вижу только маму. Она совсем рядом, пробивается ко мне. Мама не видит меня, а я не могу крикнуть, позвать её – мой голос всё равно потонет в гуле толпы, она ничего не услышит. И я смотрю, впитываю каждую чёрточку дорогого лица. Мама идёт ко мне. Она любит меня… она меня всё ещё любит.

И тут же случается кое-что ещё. Толпа, будто единое существо, замирает, делая глубокий вдох, и я вижу происходящее с двадцати разных точек. Человек в чёрном, даже лицо закутано чёрной тканью, взлетает на сцену и мгновенно оказывается рядом с Лонгсайтом, взмахивает рукой, в которой что-то блестит, но я не могу понять, что происходит, не вижу ни малейшего смысла в этой картинке. Человек в чёрном выкрикивает несколько слов:

– Наше время пришло! Мы восстанем! Мы, пустые, больше вас не боимся!

Какой хриплый голос… Мне кажется, я когда-то его уже слышала, но не могу вспомнить когда и где. А потом раздаётся другой крик:

– Мэр Лонгсайт!

И тогда я вижу… клинок пропарывает жилет на груди Лонгсайта и погружается глубоко в тело мэра. Кровь бьёт фонтаном. Я и не знала, что из человека может вылиться столько крови. Лонгсайт падает на колени. В его глазах удивление сменяется невыразимым ужасом – и выражение его глаз пугает даже больше, чем река крови. Минноу с воплем бросается к поверженному мэру, закрывая его собственным телом. Рядом со мной кричат. Я оглядываюсь, но человек в чёрном исчезает как тень.

Толпа рассеивается, подобно вспугнутой стае птиц, люди бегут во все стороны, словно зная, где их ждёт спасение. Человек в чёрном пропадает, затерявшись в обезумевшей толпе. Поймали его или он спасся? Всё движется, все бегут. Кто-то спешит за убийцей, кто-то направляется к сцене. Лонгсайт лежит, залитый кровью, и она продолжает течь рекой, как будто в теле мэра её скопилось слишком много. Минноу склонился над упавшим, его руки испачканы кровью, лицо застыло маской ярости.

Я отступаю на шаг, не отрывая взгляда от сцены. «Надо бежать, прямо сейчас», – проносится в застывшем мозгу. Но стоит ли? И куда? Где мама? Повсюду люди, ужасающий рёв и вопли толпы. Я встаю на цыпочки, верчу головой, но мамы нигде нет. Куда она пропала? Кто-то задевает меня за плечо и втягивает в поток бегущих людей. Из этого сильного течения мне не выбраться, а предательских скал я разглядеть не успеваю. Я тону, как утлая лодчонка. Меня пинают, чужие ноги придавливают меня к земле, ступая по спине, лодыжкам, голове – я как песчинка в песочных часах, которую неумолимо сжимают со всех сторон равнодушные собратья. На губах солёный вкус крови, нечем дышать… Вот и всё.

А потом меня выдёргивают со дна чьи-то сильные руки; тело нестерпимо ломит, и я успеваю подумать, что смерть ничуть не легче жизни, и слышу голос:

– Очнись, открой глаза!

Я оглядываю площадь, огромное пустое пространство, и вижу маму: из ссадины на голове у неё течёт кровь. И она видит меня. Её глаза потрясённо раскрываются, она протягивает ко мне руку и что-то бессвязно кричит. А меня уводят. Прочь от мамы и долой с её глаз. Мы снова порознь, далеко друг от друга, и, сколько я ни молю, упираюсь, бессильно повисаю на его руках, Оскар тащит меня за собой. Оскар… мне так хочется коснуться его лица, от его взгляда всегда становится спокойно и немного грустно… И я иду за ним, и бегу, бегу, бегу, даже когда грудь разрывает от боли. Когда мы добегаем до леса, я даже думать не в состоянии.

Глава тридцать пятая

Мы выбираемся из города, и я пытаюсь остановить Оскара. Но он на бегу отвечает, что это опасно, нельзя. И мы вслепую забираемся всё дальше в лес, оступаясь и скользя по мокрым листьям. Наконец мы чуть ли не вываливаемся на поляну, где ждёт Сана, держа в поводу двух лошадей. Она смотрит на нас широко раскрытыми глазами, на её щеках алеют пятна лихорадочного румянца.

– Что… что произошло? – запинаясь, охает она.

Оскар сгибается пополам, пытаясь отдышаться.

– На мэра напали. С ножом. Возможно, убили. Не знаю.

– Кто… как… – беспомощно оглядывает нас Сана.

– Это не наши, – выдыхает Оскар.

– И не наши… – Сана постепенно успокаивается, она явно находит объяснение последним событиям. – Это Минноу. Точно. Он убедил Лонгсайта вызвать тебя в Сейнтстоун, собрать толпу, а потом… Как же я не догадалась?! Не надо было тебя отпускать. Это всё было подстроено.

– Так напали не вы? – Я едва выговариваю короткие слова, зубы стучат, язык заплетается. – Не вы?

– Нет! Я никуда не уходила, всё время была здесь! – Сана почти стонет, и ужас, проступивший на её лице, сметает последние частицы храбрости, которые ещё теплились в моём сердце.

– Зачем нам убивать Лонгсайта? Они специально подстроили… чтобы все подумали на нас. – Не в силах стоять на месте, она яростно расхаживает по поляне. – Это кто-то из людей Минноу. Уже давно ходят слухи, что Лонгсайт лишь пешка, а Минноу использовал его, чтобы добраться до власти, и дожидался удобного случая, восстанавливая всех против нас… – Сана тяжело вздыхает. – Лонгсайт всего лишь политик. Он пришёл к власти, используя ненависть людей к пустым. Ему на нас плевать. А вот Минноу действительно хочет нас уничтожить, и смерть Лонгсайта ему на руку. – Она мрачно ухмыляется. – Все желания Минноу исполнятся. У него развязаны руки. Лонгсайт – священная жертва!

– Кровь… – шепчу я. – Сколько там было крови…

Сана протягивает нам флягу с водой, и мы с Оскаром делаем по несколько жадных глотков.

– Как ты оказался на площади? – поворачиваюсь я к Оскару. – Откуда ты узнал, где меня искать?

– Карл рассказал, – отвечает Оскар. Он дышит глубоко, пытаясь прийти в себя, успокоиться. – Он давно уже с нами. С во́ронами. – Встретив мой изумлённый взгляд, Оскар широко улыбается. – Знаю-знаю, но мы убедились, что ему можно доверять. Он очень изменился в последнее время. Как бы то ни было, Карл подслушал ваш разговор с Лонгсайтом и пришёл прямо к нам. Сана отправила меня в город – посмотреть, что происходит, и я оказался на площади перед самым нападением.

– Надо уезжать, – резко прерывает его Сана, показывая на лошадей. – Я отправила Рори и Хелину вперёд, в Фетерстоун. Быстрее, нам нельзя здесь оставаться.

В молчании мы отправляемся в Фетерстоун, в город, который совсем недавно – и ненадолго – стал мне домом. Сана погоняет лошадей. Я с содроганием воображаю наше возвращение. Разве утаить правду о том, зачем я пришла в Фетерстоун, и тот ужас, который я несу им снова? Кошмар войны. Представляю себе тёмное от ярости лицо Фенна, гнев и боль во взгляде Тании… Думать о Галл у меня нет сил.

Как тяжело… Пока мы скачем, я делаю вид, что меня нет, я исчезла. А если меня нет, то можно ни о чём не думать, не чувствовать боли и усталости, не замечать холода, который пробирает всё глубже. Я крепко держу поводья и смотрю только на тропинку прямо перед копытами лошади, но в мечтах я высоко – среди крон высоких деревьев. Я Галл, сижу в вышине и просто смотрю на всё, что происходит внизу. Я птица – вижу из поднебесья город, куда мы направляемся, и пою: «Уже близко, уже близко». Я ветер, лечу свободно, у меня нет ничего ни в прошлом, ни в будущем; нет ни тревог, ни волнений.

Пронзительно кричит птица – среди деревьев мелькают белые и чёрные перья. Я не хочу возвращаться на землю, но улететь ввысь, даже мысленно, больше не удаётся. Делать нечего – надо просто идти вперёд.

Глава тридцать шестая

У костра сегодня очень тихо. Такой глубокой тишины я и не припомню. Мы подошли к огню, когда все только собрались, и теперь Сана рассказывает всем страшную правду. Она начинает с моего предательства (ещё в дороге Сана предупредила меня, что умолчать об этом не удастся) и заканчивает смертью Лонгсайта.

– Это был заранее разработанный план отмеченных, – говорит она.

Сана очень устала, её голос едва не срывается на последних словах, и лишь силой воли она заставляет себя ответить на вопросы перепуганных жителей Фетерстоуна.

– Он мёртв? – восклицает Бен. – Лонгсайт умер?

– Я не видел его мёртвым, – поясняет Оскар. – Но было очень много крови.

Подавленное молчание нарушает хриплый голос Саны:

– Устроил всё Минноу со своими подручными. Они искусно раздули панику на площади и обвинят во всём нас. Хелина сказала, что их с Рори преследовали. Рори ещё не вернулся.

– Ты предала нас, – тихо произносит Джастус, глядя мне в глаза. – Я всегда знал, что тебе нельзя верить.

Больше он ничего не говорит, и я на мгновение закрываю глаза.

– Простите меня, – устало отвечаю я. У меня только один выход: говорить правду. Снять все покровы. – Да. Я предала вас. Мэр Лонгсайт действительно отправил меня в Фетерстоун. – Я опускаю глаза на сложенные на коленях руки. Смотреть людям в глаза – выше моих сил. – Он требовал сообщать ему всё, что я выясню о пустых.

– И ты это сделала? – спрашивает Соломон так тихо, что на глаза у меня наворачиваются слёзы.

– Я только один раз встретилась со… связной. – Подняв голову, я понимаю, что лучше бы мне этого не делать. На меня устремлены печальные и суровые взгляды. – Я сказала ей правду. Сообщила, что у вас нет и не будет армии, ведь в такой нищете…

– Ах ты змея! – кричит Джастус. – Ты выдала им, как мы слабы!

– И ещё она передала им наш план о нападении на больницу, – медленно, будто каждое слово даётся ей с трудом, произносит Сана.

– Смерть Руфи на твоей совести! Предательница! – гневно восклицает кто-то, и я ещё ниже опускаю голову, стыд давит мне на плечи.

Джастус поворачивается к Сане:

– И давно ты знала обо всём?

Она спокойно встречает его обвиняющий взгляд.

– Леора мне всё рассказала. Мы надеялись спасти Обеля, – не повышая голоса, отвечает она. – К тому времени Леора уже отказалась иметь дело с Лонгсайтом. Мы можем ей доверять, Джастус.

– Доверять?! Ей?! – безжалостно вопрошает Джастус. – Доверять предательнице?!

– Я только хочу сказать… – сбивчиво начинаю я. – Я действительно встречалась с посыльным отмеченных и рассказала то, о чём следовало молчать: о голоде и болезнях в Фетерстоуне. Но я надеялась их убедить, что вы не хотите и не можете воевать. Верила, что они оставят вас в покое. Я ошиблась. – Подняв голову, я обвожу взглядом знакомые лица – Галл, Тания, Соломон. Они верили мне, приняли меня в свой дом, в свою семью. – В Сейнтстоун я пошла только затем, чтобы спасти Обеля, вашего сына. Я бы с радостью поменялась с ним местами, сделала бы всё что угодно, лишь бы его отпустили. Я никогда бы вас не предала… теперь… – У меня перехватывает горло. – Не теперь. Здесь мой истинный и единственный дом. Не прогоняйте меня, прошу вас.

Мне никто не отвечает, тревожное молчание затягивается; в глазах Галл блестят непролитые слёзы.

– Леора, – наконец угрюмо обращается ко мне Соломон. – Тебе лучше уйти. Нам надо всё обсудить – без тебя.

Я встаю, чувствуя, как подгибаются колени. Меня не хотят видеть у общего костра. Низко опустив голову, я одна возвращаюсь в дом Уитвортов. Когда в спальню входит Галл, я прячусь под одеялом – не могу видеть её разочарование и боль. Слышу, как возвращаются Соломон и Тания; до меня доносится и голос Оскара. Его тоже устраивают на ночь.

У меня такое чувство, будто я больше никогда не сомкну глаз. Плечо болит, сердце стучит слишком быстро. Очень много всего произошло, в голове калейдоскопом вертятся разноцветные картинки. Вот мама кричит мне что-то через площадь. Лонгсайт падает, удивлённо раскрыв глаза. Минноу ревёт от ярости. Сана тяжело дышит, ошарашенно глядя на нас. Я переворачиваюсь на спину, заставляя себя дышать ровно, и наконец усталость берёт своё. Я засыпаю с мыслями о родителях – Джоэле и Миранде.

«Не бойся, – говорят они. – Страха нет. Страха…»

Той ночью мне снится, что я в небольшом доме, как две капли воды похожем на пряничный домик – красивый и приветливый. В дверь стучат, и я ясно слышу голос Мел:

«Скорее, Огонёк!» – своим звонким напевным голосом просит она.

Однако за дверью никого нет. По обе стороны от моего домика я вижу ещё два, совершенно одинаковых. Из кукольного строения справа доносится плач, и я иду туда – быть может, нужна моя помощь.

Дверь не заперта и открывается, стоит её толкнуть. В доме плачет отмеченная девушка. Мы с ней почти ровесницы, она лишь немного старше меня. Искусно выполненные татуировки на её коже рассказывают историю её жизни, не скрывая ничего.

Она сидит за столом, спрятав лицо в ладонях. Перед ней кусок сырого мяса, из которого по капле сочится кровь, несколько картофелин, тыква и мешок муки. Девушка отрывает руки от лица и ошеломлённо смотрит на меня.

«У меня всего в изобилии, а есть я не могу – кусок в горло не лезет, – плачет она. – Помоги мне, прошу тебя!»

Взглянув в окно на третий домик, я прошу её подождать.

В третьем доме меня встречает пустая женщина, тоже лишь немного старше меня. Она как две капли воды похожа на ту, что плачет неподалёку. Только кожа у неё совершенно чистая, розоватая, покрытая капельками пота от жарко пылающего огня в очаге.

«У меня есть тепло и огонь, но еды – ни крошки, – плачет она. – Помоги мне, прошу тебя!»

«Скорее, Огонёк!» – эхом звучит у меня в ушах голос Мел.

Я просыпаюсь. Всё тело у меня покрыто потом, а живот свело от голода.

Глава тридцать седьмая

По справедливости, сейчас должен идти дождь. Небо должно быть затянуто серыми грозовыми облаками, а воздух наполнен тяжестью, которая всегда давит на землю перед раскатами грома, как мрачное пророчество.

Однако на кухне меня встречает тёплый пол, нагретый солнечными лучами, заглянувшими в окно рано утром. Я выбралась из кровати, зная, что уже поздно, и надеясь никого не встретить. Удивительно, но в доме по-прежнему много еды. Смакуя ломтик поджаренного хлеба с маслом и джемом, я вспоминаю, что всего несколько дней назад о таком завтраке оставалось только мечтать. Чай медленно заваривается, и тут на кухню входит Тания, мягко ступая ногами в домашних тапочках по выложенному разноцветными плитками полу. Мы долго молча смотрим друг на друга, а потом она делает ко мне шаг и касается рукой моего плеча. От этой ласки я, не удержавшись, всхлипываю, а когда Тания обнимает меня, мои плечи трясутся от рыданий.

– Простите… мне так стыдно, что я вам лгала, – захлёбываюсь я слезами. – Я хотела поступить правильно. Простите… простите.

– Ах, Леора. Я знаю, что в глубине души ты очень добрая девочка, – ласково отвечает Тания, осушая мне слёзы. Она гладит меня по голове, убеждая выслушать её, принять прощение. – Ты ни в чём не виновата, милая. То, что происходит с нами, выросло из многих лет ненависти и отчуждения. – Она отступает, держа меня за локоть одной рукой и приглаживая мои растрёпанные пряди другой. – Что же удивительного в том, что на невинное дитя возложили ответственность за злые намерения? Но не всё можно исправить в один миг, даже если очень сильно этого пожелать. Ты настоящая дочь своей матери. Она слушалась своего сердца так, как ты слушаешься своего. Она тоже мечтала о переменах к лучшему.

«Слушалась своего сердца… И куда её это завело?» – мелькает у меня в голове.

– Чем всё кончилось вчера, у костра? – всхлипываю я, вытирая глаза. – Что вы решили о… обо всём?

– Мы решили, что ты можешь остаться в городе… пока. Ты будешь под моей защитой.

На кухню входит Оскар, и Тания оборачивается, встречая его ясным взглядом карих глаз. Он явно слышал её последние слова.

– Вы оба будете под моей защитой. Люди очень расстроены, Леора. Прощения тебе придётся ждать ещё долго. Но вы можете остаться с нами. А что касается Сейнтстоуна… – По лицу Тании пробегает тень. – Сегодня утром назначено собрание совета старейшин. Надо решать, станем мы сражаться сейчас или ещё подождём.

– Но… как же…

– Соломон и Касия уверены, что нам следует затаиться, – вздыхает Тания. – Подготовить оружие и ждать, что будет. И я с ними согласна. Подняться против Сейнтстоуна – это самоубийство. Минноу использует любой предлог, чтобы не оставить от Фетерстоуна камня на камне. А некоторые… другие члены совета говорят, что чем дольше мы колеблемся, тем больше людей умрёт от голода и болезней. Это верная смерть. Они предлагают напасть первыми.

Мне нет нужды спрашивать, кто призывает к оружию. Сана и Джастус, больше некому. Представив себе мощь Сейнтстоуна, я вздрагиваю как от озноба. Пустым нечего и надеяться на победу. Тания с заметным усилием растягивает губы в улыбке.

– Мы всё обсудим и придём к общему мнению, – говорит она.

По её печальному взгляду нетрудно догадаться, о чём она на самом деле думает. Какое бы решение ни приняли старейшины, Фетерстоун обречён. И Оскар это тоже понимает. В его глазах тлеет огонёк страха.

Поздним утром Тания ведёт меня через площадь к Дому старейшин, где Сана ждёт меня на следующий урок. Оскар остался с Соломоном. Я поднимаю по пути белые камешки, но груз вины от этого не уменьшается. Наоборот, тяжесть ошибки только сильнее давит мне на плечи. Тания прощается со мной на ступеньках Дома старейшин, и я едва не сталкиваюсь с Саной в коридоре, когда она выходит из комнаты собраний. Из-за закрытой двери доносятся сердитые голоса. Плечи Саны поникли, она идёт медленно, растеряв обычную напористость.

– Леора, – каждое слово даётся Сане с трудом, – хорошо, что ты пришла. Идём.

И я следую за ней по сумрачным коридорам Дома старейшин к Комнате памяти. Дверь за нами с шумом захлопывается, и Сана обессиленно падает на стул.

– Сегодня у нас необычный урок, – устало предупреждает она и показывает на ящички, которыми уставлены все полки в этом зале. – Возьми какой-нибудь. Неважно какой, – настойчиво просит она. – Принеси сюда и открой.

Оглядывая полки с ящичками, я вспоминаю комнату в нашем музее, где хранятся книги тех, у кого не осталось родственников; и ещё потайной этаж, где держат безымянные книги рассказчиков и рассказчиц. Я ищу ящичек, который показался бы мне особенным, безмолвно попросил бы: «Выбери меня!», однако все они одинаковые. В конце концов я снимаю наугад с полки тот, до которого легче дотянуться. Он тяжелее, чем я ожидала, и мне приходится придерживать его двумя руками. Я осторожно ставлю ящик на стол, но сделать это бесшумно не получается – он довольно громко бьётся о поверхность стола.

– Открывай, – кивает мне Сана.

– Вы уверены, что для этого не нужно особого разрешения? – хмуро уточняю я.

– Ты и так ждала слишком долго, – пожимает плечами Сана. – Ты сама говорила, что Руфь начала рассказывать тебе об истреблении… Пришло время продолжить тот разговор. Пора тебе узнать, как мы стали такими, какие есть, и почему нам пришла пора сражаться.

И всё же я медлю. Разве можно вот так, никого не спросив…

– Открывай, Леора.

Заметив мои колебания, Сана сама откидывает крючок, и я поднимаю крышку. «Это всего лишь ящик», – утешаю я себя.

Да, всё так. Это всего лишь ящик. Полный всякой всячины. Вот очки с гнутой дужкой, вот маленькая деревянная кукла, крошечные кожаные туфельки, почти не ношенные. Под ними виднеется ткань. Одежда? Передник? Шаль? Не знаю. Сана приподнимает крышку так, чтобы я разглядела надпись на её внутренней стороне. Я вижу четыре имени.

– Мейбл, Джеймс, Эйприл и Ада Джонс, – читаю я вслух. – Что это значит?

Сана встаёт и снимает с полок ящик за ящиком. Прежде чем поставить их на стол, она откидывает крышки и читает вслух имена. Каждый ящичек полон всяких мелочей, которые обычно собирают на память: локоны детских волос, кулоны, рисунки на старой, истрёпанной бумаге. Попадаются столярные инструменты, иголки, зуб (собачий клык, скорее всего). Есть курительные трубки, игральные кости, пряжа, цветы из гербария и шапочка, наверное, сшитая на младенца. Из каждого ящичка будто бы вырывается облачко новых ароматов, дышать в зале становится всё тяжелее. Воздух пропитывается запахами насекомых, старой бумаги, страха, могил, сломанных костей, прикушенных губ и непролитых слёз. Теперь понятно, почему Сана с такой подспудной яростью предлагала мне открыть ящики.

– Здесь лишь малая часть памятных собраний тех, кого ваши отмеченные, по их собственному выражению, переселили.

Ответить на это я не решаюсь.

– Мне прекрасно известно, какую историю вам рассказывают о том времени в школе. Напирают на различия в традициях, уверяют, что жить порознь – лучший выход для всех. Вам говорят, что жителям Сейнтстоуна предложили добровольно уйти и переехать в старинный городок, давно облюбованный пустыми, – Фетерстоун. – Вынув из ящичка игральную карту, Сана разглядывает её и возвращает на место. – Так вам говорят. Красивая история. Не упоминают, правда, что никакого возмещения за оставленные земли никому не предложили, а детям пришлось довольствоваться неоконченным образованием. Конечно мы протестовали. Вот только лидеры протестов очень быстро бесследно исчезли. А потом настал день переселения.

Сана достаёт колоду карт и разворачивает её веером.

– А теперь послушай, что на самом деле произошло тогда, сто лет назад. Я расскажу тебе правду. Мы услышали её от тех самых переселенцев, мы видели их глаза, их лица, их шрамы. Руфь, последняя свидетельница той ночи, умерла, и мы обязаны заботиться о том, чтобы правда не забывалась.

Сана глубоко вздыхает и начинает рассказ.

– Толпа вышла на улицы до рассвета, скрывая лица и поступки в тёмно-сером сумраке. Они с оружием в руках выгоняли жителей из домов, разрешая взять с собой лишь то, что можно было унести в руках. Всех выгнали за город, в поле, где обычно паслись свиньи. – Она говорит размеренно, не сводя с меня пристального взгляда. – Там, в свином загоне, их держали неделями, понемногу давая еду и воду. Больным становилось хуже, но лечить их было некому. Болезни распространялись с ужасающей скоростью. Но наконец… наступил тот самый день переселения. Люди собрались у ворот, в отчаянии надеясь выбраться из этого ада. Ворота распахнулись и открыли дорогу убийцам. Убили почти всех. Зарезали. Как кур.

Сана роняет карты, и колода рассыпается по столу.

– Спаслись только те, кто быстро бегал и умело прятался. Выжившие возвращались на место бойни ночь за ночью, чтобы собрать хоть что-то на память о тех, кто так и остался там, в поле. И мы никогда не забудем, как они погибли. Их убили, потому что они мешали отмеченным чувствовать себя хозяевами жизни. Мы не смогли похоронить их тела, – хрипло говорит Сана. – Но у нас осталось хотя бы это – память.

Слушать её невыносимо. Какой отвратительный план и как тщательно он был выполнен! Кто же был тогда мэром… Бистон Карлайл! В школе мы слышали о нём только хорошее, его превозносили до небес. Но, как выясняется, в школе нам просто-напросто лгали. Я обхватываю голову руками и слышу, как постукивают белые камешки в кошеле у пояса. Разве можно искупить такой грех?!

Сана по очереди закрывает ящички и ставит их на полки.

– Почему вы раньше мне ничего не сказали? Почему промолчала Руфь? – шепчу я. – Если всё так и было, почему мне никто не рассказал об этом в тот же день, как я пришла в Фетерстоун?

– Если… если так и было?! – раскрасневшись от ярости, набрасывается на меня Сана. – Не смей даже мысленно сомневаться… здесь… в этой комнате! – Она снова указывает на полки. – Перед тобой свидетельства страшных злодеяний. Мы бежали от смерти и бежим до сих пор.

Мне хочется рассказать о комнате в нашем музее, где собраны другие доказательства – свидетельства жестокостей пустых: они отрезали жертвам руки, чтобы посмертные книги тех оставались незаконченными, поднимали мятежи, держали всех в страхе. Всё так и было… или нет? Прошлое гораздо сложнее, чем кажется. Но что бы я ни сказала, это прозвучит как попытка оправдаться, а как можно оправдать то, о чём я только что узнала? В этой комнате живёт целый пласт истории, о которой я ничего не знала, которую таили от нас, скрывали, замалчивали. Рассказа чудовищнее я не слышала никогда.

– Теперь ты понимаешь, почему мы должны сражаться? Мы в отчаянном положении. И мы не имеем права снова проиграть, – сурово заканчивает Сана.

– Но можно ведь обойтись без войны, – решаюсь я предложить. – Если бы в Сейнтстоуне только знали… я уверена…

Даже не закончив фразы, я понимаю, что говорю глупости. В Сейнтстоуне правда никому не нужна. Им подавай удобную, привычную ложь. Мы думали, что жертвами противостояния были отмеченные, а оказалось…

– Что бы ни случилось, Леора, тебе не спрятаться. Как ты думаешь, почему Минноу организовал убийство Лонгсайта именно теперь? В Сейнтстоуне все трясутся от страха и ненависти, за последние месяцы такие настроения только усилились, и Минноу потребовалась причина, спусковой крючок, чтобы повернуть события по своему вкусу. За долгие годы недоверие между пустыми и отмеченными достигло своего пика. Нас уничтожат, даже не вспомнив о жалости. У нас нет выбора – мы должны ударить первыми. – Сана впечатывает кулак правой руки в ладонь левой. – Я люблю свой город, друзей и родных. Понятно? Кроме них, в этом мире нет ничего хорошего. И я никому не позволю разрушить то, что мы создали.

Я не знаю, что тут ответить.

– Мы поговорим, всё обсудим, составим планы. Нам понадобится твоя помощь. Ты нужна нам – отмеченная, оставившая Сейнтстоун, чтобы сражаться на нашей стороне. Скажи мне, Леора, ты поднимешься вместе с Фетерстоуном на борьбу за справедливость?

Оглядывая в последний раз комнату, я чувствую, как от каждого ящичка на полках исходит безмолвный призыв, души погибших умоляют меня согласиться. И тогда я встаю и пожимаю протянутую руку Саны.

Глава тридцать восьмая

В ночь перед днём рождения Галл меня мучает бессонница, и я проваливаюсь в тяжёлую дрёму только на рассвете. Как уходит Галл, я не слышу и просыпаюсь от стука в дверь – меня будит Фенн. Оскар ждёт в коридоре.

– Интересное времечко, чтобы праздновать день рождения, – с растерянной улыбкой говорит он, и я, не удержавшись, закатываю глаза. – Мне почему-то кажется, что нас с тобой там не ждут, – добавляет он, кивая на удаляющегося Фенна.

– Галл очень долго готовилась к этому дню, – отвечаю я.

Оскар, конечно, прав. Галл со мной почти не разговаривает, и я не хочу ей надоедать. Мы следуем за Фенном на некотором отдалении, и у самого озера я останавливаю Оскара, схватив его за руку.

– Иди за мной. Я знаю одно место – там нас не заметят, а мы всё увидим.

Мы сворачиваем на тропинку, по которой можно обогнуть озеро и посмотреть на церемонию с другого берега. Сняв ботинки, я иду легко и бесшумно, а Оскар позади топает и хрустит ветками. Я тихонько улыбаюсь, вспоминая урок, полученный от Галл. Мы находим отличное место, откуда видно поляну с собравшимися на ней людьми. Среди них и Галл – бледная, в белой льняной тунике, сосредоточенная. При виде толпы на берегу у меня перехватывает дыхание. Народу собралось гораздо больше, чем было на дне рождения Фенна. По-видимому, страх близкой войны возрождает веру. Мы иначе смотрим на наши верования, если они оказываются под угрозой исчезновения.

Края туники Галл подшиты неровно, она заканчивала работу без меня. Все камни, собранные за год и так долго провисевшие в её кошеле на поясе, теперь нашли своё место. Я качаю головой и грустно вздыхаю: по крайней мере, скоро Галл избавится от этой тяжести и снова будет ступать легко и свободно. Я кратко рассказываю Оскару, чего все ждут.

Приходит время поднять факелы, и я вижу, как Галл произносит традиционные слова, обещая и соглашаясь, а когда она входит в воду, над озером пролетает птица. Наверное, я завидую Галл. Она так близка к природе и к вечности. Мне хочется тоже войти в озеро и встретиться там с Галл, но я остаюсь на месте, держу рот на замке и сижу тихо, чтобы меня не заметили. Вместе с Оскаром мы следим за каждым шагом Галл. Она всё дальше заходит в озеро, в её широко раскрытых глазах мелькает страх, и, вздохнув в последний раз, Галл исчезает под водой.

Небольшие волны, возникшие там, где Галл скрылась, медленно достигают нашего берега, и мы в безмолвии ждём, не сводя глаз с неподвижной водной глади. Картина безмятежная, спокойная, и я в полудрёме вспоминаю сон, который видела в первую ночь в Фетерстоуне. На губах снова горьковатый вкус чернил, в ушах звенит – я бью кулаками в стекло, а тёмные чернила заливают мои лёгкие.

На другой стороне озера старейшины и жители Фетерстоуна молча ждут. И я тоже жду. И жду. Один из старейшин качает головой. Соломон вырывается вперёд, но его останавливают и прижимают к земле. Кричит Тания. Фенн торопливо пробирается через толпу к воде, отталкивая Джастуса, преградившего ему путь. Но Фенну всё же не дают пройти к озеру, и вскоре он пропадает из виду.

Они ждут.

Вдруг раздаётся пение, разносясь всё громче, перекрывая крики. Поют на том берегу. Ветер доносит до меня только отдельные слова: «потеряна», «связана» и «мертва». Я вырываюсь из нашего убежища и бегу к воде. Оскар что-то кричит мне вслед, но я, не останавливаясь, влетаю в озеро и забираюсь всё глубже – вода мне по пояс, по грудь, по шею… С другого берега тоже несутся крики, но я не оборачиваюсь. Сделав глубокий вдох, бросаюсь вплавь к тому месту, где Галл ушла под воду. От холодной воды все чувства обостряются, я будто просыпаюсь и плыву к середине озера. За мной следят с берега, я знаю. Задержав дыхание, я ныряю, не закрывая глаз, с силой вытягивая вперёд руки. Где-то в этом тёмном, медленном мире моя подруга, и её надо спасать из плена.

Одежда промокла и тянет меня вниз, с каждым моим движением будто нашёптывая: «Тише, не двигайся, останься здесь». Я не слушаю, я ищу Галл, надеясь, что она вот-вот появится где-то в толще воды. Приходится вынырнуть и глотнуть ещё воздуха. Я чувствую только леденящий холод. Пальцы почти не слушаются. Мокрые пряди облепили лицо.

Останавливаться нельзя, и я плыву, вертя головой во все стороны в мутной глубине. И вот показывается что-то вроде утонувшего бревна, но оно слишком светлое и не похоже на дерево – это Галл. Туника тянет её на дно, и Галл не может всплыть. Проклиная портниху, слишком туго стачавшую швы, я смыкаю пальцы на горловине и тяну в разные стороны, пытаясь оборвать пуговицы. Сразу не получается, я срываю ногти, на белой льняной ткани расцветают алые капли крови, но я всё тяну, пуговицы отрываются, и Галл наконец свободна. Обхватив её, лёгкую и свободную, я рвусь вверх. «Вверх!» – единственное слово бьётся в застывшем мозгу. Вверх – наш единственный путь, но неужели я забыла, где это? Неужели я затягиваю нас в глубину и, что бы я ни делала, Галл умрёт? Вверх, вверх, вверх!

Кто-то хватает меня за волосы и вытягивает мою голову на поверхность. Я втягиваю воздух и выталкиваю из воды голову Галл. Кто бы ни был рядом со мной, он указывает направление, зовёт меня по имени и повторяет: «Сюда, сюда!»

Оскар. Он выводит нас к берегу, далеко от той поляны, где собрались пустые. Оскар неуклюже вытаскивает из воды Галл, укладывает её на траву и, рухнув рядом с ней на колени, ритмично давит ей на грудь. Я ковыляю к ним, но идти по земле гораздо тяжелее, чем плыть под водой, и я падаю на колени. Кто-то подхватывает меня, не давая ткнуться лицом в землю. Это Фенн.

Вместе с Фенном, почти не дыша, мы смотрим на Оскара и Галл. Ничего… ничего… и вдруг изо рта у Галл фонтанчиком бьёт вода. Воздух протискивается к ней в грудь, и Галл задерживает его, хватает, вдыхает снова. И вот она уже плачет, кашляет и снова плачет.

Часто-часто моргая, я оглядываюсь вокруг. Нас только четверо: мы с Галл и Оскар с Фенном, в руках у которого зажжённый факел. Фенн, наверное, побежал к нам по берегу, увидев, что я нырнула за Галл. Меня бьёт дрожь, но я встаю на ноги и оборачиваюсь к пустым на другом берегу.

Они бросили её умирать.

Один за другим пустые отворачиваются и уходят, исчезая в тени деревьев.

Глава тридцать девятая

Пылает огонь. Я лежу, прижавшись щекой к жёсткой земле, и, когда сажусь, голова кружится, вокруг всё качается, как будто я снова тону. Из глаз льются слёзы, и я их ненавижу. Ненавижу, потому что они напоминают мне о воде. И вода эта выходит из меня, и мне страшно… Я боюсь, что слёзы не кончатся и я затоплю всю землю.

Но огонь пылает.

Когда я снова просыпаюсь, то прежде всего вижу Галл. Она здесь, рядом со мной, спит на разноцветном одеяле. В это одеяло Галл должны были обернуть, когда она с триумфом вышла бы из озера. Огонь горит достаточно близко, чтобы греть нас, и далеко, чтобы не обжечь. Мои волосы пахнут дымом… Уж лучше дымом, чем озёрной тиной. У костра нас только двое, но неподалёку на земле лежит сумка Оскара и кое-какие вещи Фенна. Скорее всего, Фенн и принёс это одеяло для Галл, захватил по дороге, когда бросился к нам с факелом в руке. Галл шевелится во сне, и я наклоняюсь к ней, чтобы убедиться, что она действительно жива. Её лицо бледнее, чем обычно, а в волосах запутались водоросли.

Голова всё кружится, очень тяжело сидеть, а грудная клетка болит, словно кто-то ударил меня в рёбра. Я проваливаюсь в сон.

– Как вы тут? – хрипло спрашивает Фенн, и от неожиданности я подскакиваю на месте.

Фенн подкидывает дрова в костёр и дружелюбно поглядывает на меня. Оскар сидит с ним рядом, молчаливый и задумчивый.

– Ничего, нормально, – выговариваю я. – Что ты собираешься делать?

Фенн молчит, глядя в костёр, и немного погодя отвечает:

– Надо отвести её обратно.

– Нет, не надо. Ты же видел – её все бросили! Почему?

– Так просто не объяснишь… Ты прожила у нас недолго, вряд ли поймёшь.

Судя по голосу, Фенн и сам сомневается в справедливости своих слов.

– Как правило, люди не оставляют себе подобных умирать – и это я прекрасно понимаю.

Фенн молча подбрасывает дрова в огонь.

– Я не говорю, что они поступили правильно. – Фенн стискивает челюсти, и его подбородок кажется квадратным. В глазах юноши по-прежнему пылает пламя, быть может, лишь чуть слабее, чем раньше. – Ты всё равно не поймёшь. Для тебя наша жизнь как игра. Ты не стала одной из нас.

– Тогда зачем ты пришёл сюда? – Я больше не боюсь Фенна, растеряла весь страх. – Стоял бы себе с остальными и смотрел, как она тонет. – Он молчит, шевеля палкой костёр. – Озеро стало бы её могилой. Этого требует ваша вера?

Фенн поправляет неровно стоящее брёвнышко в огне и отвечает:

– Обель тебе не рассказывал, почему он ушёл от нас?

– Обель никому ни о чём не рассказывает, – честно отвечаю я.

– Он странный парень, – горько усмехается Фенн и опускается рядом со мной на одеяло, скрестив длинные ноги.

Он отпивает воды из фляжки и передаёт её мне. А потом начинает рассказывать, будто во сне или в трансе, и впервые я замечаю, как он похож на старшего брата. Та же медленная, размеренная речь. Осторожный, обдуманный выбор слов.

– Обель всегда всё делал правильно. И в то же время он всё делал не так. Он хорошо исполнял любую работу, был со всеми вежлив, честно трудился и внимательно слушал легенды у костра. Вот только… он задавал слишком много вопросов. Понимаешь? – Я киваю. – Ему всё было интересно, он спрашивал обо всём. Он ушёл, когда мне было четыре года, но я многое помню. Он читал наши истории и спорил со старейшинами о том, что в них на самом деле сказано. И всегда находил способ сбежать от скучной работы, чтобы порисовать. – Я воображаю серьёзного, любопытного мальчика с неизменным альбомом в руках. – Обель не думал ни о чём, кроме чернил и татуировок. Он выспрашивал о Сейнтстоуне, о метках, выискивал их значение и связанные с ними истории. Обель не раз пытался ускользнуть со всадниками в Ривертон или в Сейнтстоун. Глупый, бессмысленный риск. Отец всегда возвращал его в последний момент. Для меня он был просто старшим братом, но люди говорили всякое… не мог же я заткнуть себе уши? В день рождения с Обелем случилось то же самое, что сегодня с Галл. – Фенн устало потирает ладонью лоб. – Он вошёл в озеро так спокойно, уверенно… – Фенн пожимает плечами. – Отец с мамой его вытащили. Он пробыл под водой недолго – гораздо меньше, чем Галл. Родители говорили, что это был несчастный случай – Обель застрял, зацепился ногой за корягу… Ты знаешь историю нашего озера. Если кто-то не выплывает в день рождения, значит, грехи его слишком тяжелы. Этот человек проклят и должен быть предоставлен своей судьбе. Люди решили, что мать с отцом, ослеплённые любовью к сыну, предали всех, спасая одного. И тем самым проклятие пало на всех – на весь город. Родители старались скрыть это от Обеля, но он слышал, о чём шептались у него за спиной. И однажды он пошёл к старейшинам и сказал им, что не верит в обряд дня рождения.

Сквозь потрескивания сучьев в костре я слышу, как дышит Галл. В историю Фенна сложно не поверить – Обель так бы и поступил: всё обдумал бы и выложил соображения старейшинам.

– Обель тогда сказал, что описание обряда нельзя воспринимать и воспроизводить буквально, – с нескрываемой гордостью за брата произносит Фенн. – Обель доказывал, что это ритуал воспоминания и незачем проводить его каждый год, требуя искупления грехов. Представляешь, как старейшинам понравилось такое заявление? Память, воспоминания, почитание – для них это звучало как слова из мира отмеченных.

Я киваю. Действительно, почтительная память не то же самое, что искупление грехов. Фенн щурится в едких клубах дыма и разгоняет их рукой. Огонь здесь, в лесу, настоящий – даже более настоящий, чем в городе.

– Тот год выдался неурожайным. У нас никогда не было лишней еды, но в тот раз на фруктовые деревья напали жуки, а овощи сгнили. Воды было много, даже слишком, но почти ничего не выросло. И люди говорили, что всё из-за проклятия, которое навлёк на нас Обель в тот день, когда его вытащили из озера. – Фенн пожимает плечами, бросив на меня задумчивый взгляд. – Не знаю, может, они и были правы и на город пало проклятие. Но когда люди голодают, они ищут виноватого повсюду.

Он прав. Голод меняет людей, влияет на их разум и совесть. Это мне хорошо известно.

– Старейшины разговаривали с Обелем месяцами. Им вторили отец с матерью. Все уверяли, что он не прав, а слушать стоит только старейшин. И тогда Обель сказал, что развеет проклятие – снова пройдёт через обряд очищения. Надел как-то утром белую тунику с камнями, на берегу собралась толпа. Обель вошёл в воду, скрылся и вскоре вынырнул. Он провёл под водой не дольше нескольких секунд. Все обрадовались, закричали, но он даже не обернулся – переплыл на другой берег, где сегодня прятались вы с Оскаром, взял свои вещи, которые отнёс туда заранее, и больше мы его никогда не видели.

Фенн бросает в костёр сухие листья, они темнеют, сворачиваются и горят.

– Говорят, что с того дня, как Обель ушёл, земля стала давать урожай. Немного, но хоть что-то. И вернулась надежда. Люди поверили, что проклятие развеялось, потому что Обель повёл себя правильно, покорился. Все увидели в этом подтверждение старинной легенды о Белии и её проклятии. Обель искупил грехи и ушёл, исправив всё, что было сделано не так. – Фенн пожимает плечами. – А теперь всё начнётся снова.

Фенн заканчивает рассказ, и у нашего маленького костра воцаряется тишина. Я откашливаюсь.

– И с тех пор вы его не видели? – спрашиваю я.

Фенн качает головой и поднимает вверх фляжку с водой:

– Выпьем за Обеля! Который устроил нам весёлую жизнь и смылся. За Обеля! Он мог бы спасти нас, но решил не задерживаться.

Вот и ещё кусочек мозаики становится на место. Теперь понятно, откуда в младшем брате Обеля столько ярости, а ещё покорность и искренняя вера в религию. Он много лет старался ничем не напоминать Обеля, доказать, что не похож на брата. Хотел быть лучшим, безгрешным. Тяжёлая ноша. Забрав у него фляжку, я произношу другой тост:

– Нет, Фенн, не так. За Обеля, который делал всё что мог, чтобы помочь вам с тех пор, как ушёл из Фетерстоуна. За Обеля, который остался верным вам даже в Сейнтстоуне, среди отмеченных.

– Я кое-что слышала об Обеле и уверена, что он был бы в восторге от такого внимания к своей персоне. – Голос Галл звучит хрипло, и, закончив фразу, она заходится глухим кашлем.

Фенн встаёт и подходит к ней:

– Присоединяйся! Не станем же мы пить без тебя. Садись и выпей воды, тебе станет лучше.

Фенн помогает сестре сесть, и мы передаём друг другу фляжку.

– А мы вернулись к тому, что уже было, – шепчет Галл. В её глазах мелькает страх. – Проклята вся наша семья или только я?

Галл дрожит, и я обнимаю её за плечи. Уткнувшись лицом мне в плечо, она горестно всхлипывает.

– Не бойся, Галл. Тебя никто не обидит, – шепчу я ей на ухо.

– Лучше бы я умерла. Мне было суждено остаться там, на дне.

Я вспоминаю её наглухо застёгнутую тунику с крепкими швами. Пыталась ли она спастись? У меня нет сил задать этот вопрос. Быть может, пыталась и не смогла расстегнуть ни одной пуговицы, а может, решила всё исправить… Я крепко обнимаю Галл и шепчу, что очень её люблю и никогда не оставлю. Оскар, до сих пор сидевший тихо, встаёт и потягивается:

– И что вы будете делать?

Об этом нам думать совсем не хочется.

– Не знаю. – Фенн смотрит на пляшущие языки пламени и улыбается. – Дома сейчас как раз время сбора у костра. Я ни разу не пропускал встреч у костра, даже когда был совсем маленьким или болел.

– И я не пропускала, – шепчет Галл. – Фенн, огонь у нас есть, давай устроим наш собственный вечер у костра! Совсем как дома!

– Хорошо. – Фенн ласково улыбается сестре, и Галл радостно хлопает в ладоши. – И с чего мы начнём? С легенды? – Она взволнованно кивает.

На щеках Галл понемногу расцветает румянец, хотя в глазах ещё таится грусть.

– Давай, Фенн. Расскажи нам какую-нибудь из ваших историй, – просит Оскар.

Фенн смущённо опускает глаза, но Галл смотрит на него с таким восхищением, что он согласно кивает:

– Ладно, будет вам история.

Галл старательно напускает на себя серьёзный вид, но всё же расплывается в улыбке, и Фенн улыбается ей в ответ. Невероятно… Здесь, рядом с двумя отмеченными и беглой пустой, юноша выглядит на удивление довольным жизнью.

– Садитесь поудобнее, если сумеете, а если не сумеете, то на меня не пеняйте, я вам ничем помочь не смогу. Вам эта история вряд ли понравится, – обращается Фенн к нам с Оскаром. – Это рассказ о силе и власти. О том, как мы спаслись.

Глава сороковая

Спящая принцесса

Давным-давно правил государством король. Он был уверен, что правит мудро, но его народ жил в страхе. Люди подчинялись, потому что иначе их ждали пытки и смерть. Королевство богатело, жители покорно выполняли все приказы короля, но изобилие видели лишь сам король и его королева, которая в суровости не уступала супругу.

Когда разнеслась весть, что королева ожидает дитя, несколько подданных (самые храбрые из всех) принялись возносить молитвы. Они просили, чтобы с появлением ребёнка жизнь в королевстве изменилась, пришла надежда и освобождение, в котором они так отчаянно нуждались. Люди молились и раньше, но их просьбы оставались без ответа. Однако они не сдавались.

Они молились так истово, а рождённое их молитвами волшебство стало столь могущественно, что силы зла взволновались. Но разве предполагал кто-то, что помешать правлению жестокого короля могут какие-то молитвы? И всё же однажды ночью, незадолго до рождения принца или принцессы, злой демон пришёл во сне к королю и королеве. Он поведал правителям, что их ребёнок, вполне возможно, уничтожит всё королевство. Демон рассказал о храбрых просителях, чьи молитвы сплелись в магическую силу.

– В день, когда ваша дочь уколет палец иглой, королевство падёт.

Король и королева проснулись, объятые бесконечным ужасом. Они разглядывали раздувшийся живот королевы, как будто в нём поселилось чудовище, страшное и опасное. От страха у королевы начались родовые схватки. Король отдавал ей бессмысленные приказы: требовал, чтобы она прекратила рожать, свела ноги и не выпускала ребёнка на свет! Однако их дочь родилась на следующий день, как и было предначертано.

Король решил во что бы то ни стало помешать проклятию свершиться.

– Надо её убить, – сказал он королеве. – Давай избавимся от этой неприятности и будем и дальше жить в мире. Скажем людям, что ребёнок родился мёртвым.

И королева сказала королю, что малышку унесёт в лес один из дворцовых стражей и там убьёт. Однако, хотя королева и не позволила бы никому, даже родной дочери, разрушить своё королевство, у неё не поднялась рука на невинное дитя. Она отправила дочь далеко-далеко, туда, где жили лишь проклятые пустые. Малышку отдали на воспитание пустым женщинам, которые поклялись королеве, что никогда не возьмут в руки иголки. Среди пустых, живших в землях, окружённых стеной (а стену эту построила Мория, бабушка королевы), девочке никто не причинит зла. Королева позаботилась о том, чтобы принцесса и её воспитательницы ни в чём не знали нужды, однако девочка должна была не покидать пределы пустых и никогда даже не видеть швейных игл.

И шестнадцать лет всё шло хорошо, если так можно назвать привычно тяжёлую жизнь в королевстве. Король и королева правили, как всегда, – сурово, люди страдали, а принцесса жила за стеной в довольстве, но не зная истинного счастья. От сонма искренне верующих, молившихся о младенце, который принёс бы королевству новую жизнь, осталась к тому времени всего одна женщина, ибо, если на молитвы не бывает ответа, людская вера умирает. И только одна, самая настойчивая женщина молилась каждый день. Она тоже почти утратила надежду, ведь объявили, что принцесса родилась мёртвой. А если это правда, откуда же придут изменения к лучшему?

И всё же молитвы поддерживали магию – хватало даже крошечной искры истинной веры, – и принцесса принялась задавать вопросы. Она расспрашивала о многом, но лишь от одного вопроса – как шьют одежду – лица её воспитательниц становились белее мела. Принцессе надоело носить платья. Она мечтала сшить брюки, чтобы лазать в них по деревьям. Она рассмотрела швы, обнаружила крошечные дырочки и тонкие нитки и захотела узнать, что же за магия держит лоскутки ткани вместе. Женщины, которые заботились о принцессе, никогда ей об этом не рассказывали, а королева каждый год посылала новые туники и передники для подрастающей дочери.

Однажды принцесса получила новое платье, на котором был карман, а в кармане – игла. Наверное, нерадивая портниха забыла. Однако принцесса оставила иглу в кармане, иногда вынимая и любуясь её красотой и необычайной твёрдостью. А спустя несколько дней один из швов на её пелерине разошёлся. Раньше такого не бывало, и принцесса с интересом потянула за нитку, глядя, как распадаются полоски ткани. И она стала размышлять, какую работу выполняет игла. А догадавшись, принялась тайком шить.

Тем временем волшебство усиливалось, над королевством сгущались тучи, и короля в его сне снова посетил злой демон.

– Жена обманула тебя! Принцесса жива! – возопил он. – Взгляни, как она процветает! Твоё падение всё ближе…

Демон показал королю, где его дочь живёт и как она с радостью шьёт, и король, проснувшись, понял – пришла пора действовать. И следующей ночью король поскакал в лес. Он перебрался через стену и, отыскав дом, в котором жила его дочь, пробрался к ней в спальню. Он не разглядел в спящей красоты и надежды на прекрасное будущее. Глаза ему застил страх, однако он не смог убить своё дитя. Что-то, возможно волшебство, остановило его руку с зажатым в ней кинжалом. И тогда король взял ножницы, которыми девушка кроила ткань, и быстро отрезал дочери пальчики – чик-чик-чик – один за другим и сложил их в бархатный мешочек, который повесил себе на шею. Прокравшись в темноте во дворец, он мирно уснул, уверенный, что его жизни и королевству ничто не угрожает. Время от времени он похлопывал бархатный мешочек на груди и улыбался.

А девушка проснулась в залитой кровью постели, обнаружила, что лишилась всех пальцев, и горько заплакала. Она взывала к предкам, умоляя спасти её, сжалиться над ней, отомстить за неё. И её голос слился с голосом той женщины, которая продолжала молиться о чуде, и волшебство, рождённое молитвой, стало ещё могущественнее.

В ту ночь на королевство опустилась таинственная дрёма. Уснули все: и принцесса, и те, кто жил за стенами. Они спали так спокойно, без снов, что даже рассвет их не пробудил. Ибо доброму волшебству нужно много времени.

Когда король спал, похрапывая, в своей постели, бархатный мешочек на его шее шевельнулся, и шнурок, стягивавший его, понемногу ослаб. Что-то выбиралось из бархатного мешочка, и оно явно знало, как это сделать. И в полной тишине спящего королевства из мешочка выбрался палец принцессы. За ним последовали его братцы, и вскоре магия – добрая магия – подхватила их и повлекла за собой.

Вверх, вверх, вверх, как будто по невидимым струнам, поднимались пальчики к лицу короля. Указательный и большой прижались к носу жестокого властелина и обнялись, а их братья встали на губы короля и не давали им открыться ни на волос, сколько бы король ни пытался сбросить незваных гостей. И вскоре король затих, а пальцы услышали из-за высокой стены зов крови.

Никто не знает, как это вышло, но утром принцесса очнулась от криков женщин. Ночью стены рухнули. Они были свободны! Однако принцесса не смотрела на стены, она видела лишь свои пальцы, вернувшиеся к ней и пришитые к её рукам аккуратными стежками. Между большим и указательным пальцами правой руки была зажата игла, уткнувшаяся острым кончиком в подушечку указательного пальца. Она вытащила иглу и облизала уколотый палец, и что-то, возможно волшебство, повелело ей оставаться в городе с разрушенными стенами и искать свою судьбу.

И с тех пор все в королевстве жили долго и счастливо.

Глава сорок первая

– У нас есть похожая история, – говорит Оскар. Его голос вздрагивает от напряжения.

Как жаль, что некоторые не умеют держать язык за зубами! Так было хорошо, мы вместе слушали легенду. Пусть истории живут своей жизнью. Я слишком устала, чтобы шевелиться, и ничего не отвечаю Оскару. Слушая Фенна, я сравнивала его историю о принцессе с легендой, которую читала раньше. Ту книгу дала мне Мел перед церемонией взвешивания папиной души. То была легенда о родителях, скрывших правду от своего ребёнка. Они стремились защитить своё дитя, забыв, что ребёнок и сам в силах позаботиться о себе.

История, которую мы услышали от Фенна, страшнее. Это скорее песнь протеста, чем поучительная сказка. Похоже, цель этой истории – предупредить «плохих», что им не победить силы добра, сколько бы они ни старались. «Хороших» спасает волшебство, магия, рождённая долгими и горячими молитвами. Это история о правителях, которые не желают меняться и готовы убить собственных детей, лишь бы сохранить власть. Пустые не так уж и отличаются от нас. Пожалуй, мы с ними во многом похожи.

– Некоторые совпадения есть, – говорю я, – но это совершенно другая история. – Мне хочется объяснить Фенну и Галл, что я имею в виду. – Есть король, королева и проклятие, которое несёт дитя, но в нашей истории родители пытаются спасти дочь, запирая её во дворце. Они защищают принцессу. Понимаете, они сделали всё, что могли, только не сообщили ей о проклятии, чтобы она сама избежала его последствий… В Сейнтстоуне и в Фетерстоуне есть несколько очень похожих историй, – продолжаю я, ожидая, что Фенн сейчас презрительно фыркнет, однако он внимательно слушает. – Ваши легенды удивительно похожи на те, что мы слышим с детства. Они отличаются лишь немного, как отражение в воде.

– А помнишь, как мы спорили? Ты спрашивала, правдивы ли эти истории, – напоминает Оскар, и я бросаю на него недовольный взгляд.

– Да, а ты так хитро вышел из положения – ответил, что это просто сказки.

– Тогда ты в них верила. – Он смотрит мне в глаза, и моё сердце замирает, как в тот день, в музее. – А веришь ли ты в них теперь?

– Быть может, правды нет ни в наших, ни в других историях, – тихо отвечаю я.

И я не знаю, что с этим делать. В глубине души я чувствую, во что мне хочется верить. Пусть хоть что-нибудь будет настоящим и правдивым. Я верила Мел, когда он говорила, что истории прошлого подскажут мне путь в настоящем. Но что, если это просто сказки и в них нет ни крупицы правды? И что, если мы больше верим рассказчику, чем истории? Я даю отдых глазам, вглядываясь в костёр, наблюдая за пляшущими языками пламени. И сквозь убаюкивающий треск сучьев в огне слышу тихий голосок.

– Быть может, правда есть и в наших, и в ваших легендах. – Галл сидит прямо, нахмурив лоб. Она дышит хрипло, каждый вдох до сих пор отдаётся в её груди болью. – Одна история вовсе не перечёркивает другую, – умоляюще произносит она. – Что, если две легенды говорят в конце концов одно и то же?

– Как это? – удивлённо поворачивается к ней Фенн.

– Понимаешь, в обеих историях герои думают, что они лучше других знают, как всё должно быть. – Она долго откашливается и лихорадочно хватает ртом воздух. – Король и королева защищают то, что для них важнее всего. – Оскар медленно кивает. – Но всё же… иногда надо отступить и позволить другим принять решение. А король и королева этого не сделали. А потом… всё изменилось, даже против их воли, так?

– Не знаю, – вздыхает Фенн. – В одной истории жители королевства довольны и счастливы. В другой – живут в горе, правит ими жестокий король.

– Если не замечать чужих печалей, можно жить вполне счастливо, – сухо роняет Оскар. – В Сейнтстоуне все уверены, что правительство действует в их интересах, но стоит кому-то усомниться в правоте, скажем, мэра, как для этого человека жизнь становится куда тяжелее. Вспомни моего отца: его до сих пор не выпустили из подземной тюрьмы. А если начнёшь задавать вопросы о религии, традициях, то закончишь, как Обель, – изгнанником.

Оглянувшись, Оскар подтягивает к себе покрывало, которое он отбросил раньше. Он встаёт и с улыбкой пытается накрыть нас одеялом.

– Осторожнее! Костёр! – восклицает Фенн, но даже он смеётся.

Мы все усаживаемся в ряд, спрятав ноги под одним одеялом. Слева от меня – Оскар, а справа – Галл, и я чувствую себя глуповато.

– Вот, смотрите, – говорит Оскар, – если ваши ноги накрыты одеялом, вам тепло, вы довольны и всё в порядке, правда? Но если вы сидите с краю и вам достаётся лишь кончик одеяла, вам холодно. Трудности и недостатки видят лишь те, кому чего-то не хватает. Когда у вас всё есть, легко верить, что хорошо всем и везде.

– То есть вы пришли к нам из Сейнтстоуна, потому что там вам стало плохо? – спрашивает Фенн.

Скорее всего, так оно и есть. Когда я жила так, как учила меня мама, – склонив голову и закрыв рот, было совсем не сложно считать Сейнтстоун благословенным местом, где все довольны и счастливы. И только когда до меня добрался холод, когда я узнала о забытых и о папе, только тогда у меня возникли мысли о несправедливости.

– Оскар прав, – подтверждаю я. – Когда всё хорошо, плохого не замечаешь. Трещины заметны только снаружи.

– Если чашка треснула, это ещё не значит, что она разбита, – защищается Фенн.

– Знаю, – вздыхаю я, вспоминая, как тащила из озера неподвижное тело Галл.

– Мы завтра возвращаемся домой, – тихо говорит Фенн, и Галл кивает.

– И что с вами будет?

Мой вопрос остаётся без ответа. Тьма вступает в свои права, и мы устраиваемся на ночлег. Галл засыпает, положив голову мне на плечо. Решение принято – утром мы возвращаемся в Фетерстоун.

Глава сорок вторая

– Выходит, я и правда осталась жива.

Слова Галл вырывают меня из дрёмы. Усевшись, я чувствую, что у меня болит всё, абсолютно всё. Ещё не рассвело. Оскара и Фенна рядом почему-то нет.

– Они ушли за водой, – поясняет Галл. – Наверное, скоро утро.

Она придвигается ближе, и мы обнимаемся, накрывшись одеялом.

– Прошлой ночью мне снилось, что я тону, – тихо говорит Галл. – Лучше бы ты оставила меня там, в озере. Я бы всех спасла. Развеяла бы проклятие, как Белия.

В отсветах догорающего костра я вглядываюсь в лицо Галл. Она сидит, вцепившись тонкими пальчиками в одеяло.

– Хватит, Галл, перестань! Ты и так пожертвовала слишком многим. Ты будешь жить! Договорились?

Галл кивает, не глядя на меня. Не знаю, верит ли она моим словам.

– Хорошо. – Помолчав, она вдруг говорит: – Леора, можно спросить тебя кое о чём?

– Ну да… – отвечаю я, немного волнуясь.

– Тогда… расскажи мне о метках.

– Ох! – с облегчением смеюсь я. – Конечно расскажу.

– А больно, когда делают татуировки?

– Немного. – Я тщательно подбираю слова, чтобы описать свои ощущения. – Первыми нам наносят метки возраста. Представь, что сегодня твой день рождения. Утром ты идёшь к чернильщику, в здание правительства. Мама смазывает тебе руку кремом. Она говорит, что это волшебный крем и с ним тебе не будет больно. Потом оказывается, что это обычный крем для рук или для лица, который нисколько не облегчает боли. – Галл кивает и усмехается. – Когда тебя вызывают, ты идёшь в специальную комнату и садишься на стул. Чернильщик всегда говорит одно и то же: «Только маленькая точка, это недолго». Но ты не кладёшь руку на стол, потому что знаешь: тогда-то тебя и уколют. И наконец мама берёт тебя за руку, прижимает её к поверхности стола и кивает чернильщику. А он – как правило, это мужчина – включает машинку чернильщика. Много лет я думала, что это происходит по волшебству, но на самом деле мастер нажимает ногой на педаль под столом. Чернильщик макает иголку в маленькую чернильницу и рисует на твоей руке точку. Вот и всё.

– Ого. – Галл потирает свою руку. – Жестоко.

– Всё происходит очень быстро. Боль мимолётна.

Не знаю, удастся ли мне нанести метку ещё когда-нибудь, но при мысли о том, что, может, и не удастся, я почему-то больше не впадаю в отчаяние.

– Это официальная метка, их делают всем. Но личные знаки каждый выбирает себе сам. И это совсем другая история, – воскресив приятные воспоминания, говорю я. – Твоё тело как будто требует пищи, и как только чернила проникают в кожу, они удовлетворяют этот голод. На какое-то время. Ощущение необыкновенное. Полная свобода.

– Но метки возраста выбрать нельзя, ведь так? – уточняет Галл.

– Нет, – качаю я головой. – Некоторые знаки утверждает правительство. По этим знакам можно определять возраст или прочесть о совершённом преступлении. Но всё это для нашего блага. В конце концов. Все наши метки – для нашего блага.

Мои слова звучат глухо, не до конца искренне. Я будто возвращаюсь на мгновение в прошлое, становлюсь той Леорой, у которой на все вопросы был готов единственно верный ответ. Та Леора никогда и ни в чём не сомневалась. Однако, что бы ни произошло, я до сих пор верю в метки на коже и во всё, что они олицетворяют. Просто теперь я понимаю, что на свете хватит места для множества историй и не стоит цепляться за одну.

Мы сидим в тишине, думая каждая о своём, крепко держа друг друга в объятиях. Мы не знаем, что нас ждёт, и, наверное, обе не против остаться на этой поляне навсегда. Построить дом и жить в нём как сёстры. Галл придвигается ко мне ещё ближе.

– А какие метки ты сделала бы мне? – шёпотом спрашивает она.

Глава сорок третья

Отпустив руку Галл, я вытаскиваю из костра почти догоревшую ветку. Галл произносит моё имя, но я не отвечаю, сосредоточенно разыскивая то, что нужно. Покопавшись в костре, я нахожу среди угольков кусочек почти догоревшего дерева и оставляю его подымиться на земле. Толстый сук, горевший так долго, превратился в уголь. Брызнув остатками воды на сухой лист, я проверяю, горячая ли ветка. Горячая… но, если обернуть её кончик одеялом, можно взять в руку. Я прижимаю чёрный конец палочки к листу, превращая твёрдый уголь в пыль. Когда мы делали это вместе с папой, я всегда удивлялась, как дерево может превратиться в пыль – почти как залежалый хлеб, совершенно высохнув, становится более хрупким, чем мел.

Я закрываю глаза. Какие метки я нарисовала бы Галл? Что лучше всего отразит её задумчивость, доброту, серьёзность, весёлые искорки лукавства? Я вспоминаю, как Галл сидела на вершине дерева, глядя ввысь, в кусочки синего неба среди ветвей. И я знаю, что должно быть на её коже. Я не стану рисовать на ней пороки и ошибки – она достойна носить знаки надежды.

– Приляг, – говорю я, и Галл опускается на землю, положив голову на сложенное одеяло.

Её глаза закрыты, будто в ожидании боли. Я осторожно высвобождаю её руку из одеяла и одежды. Бледная кожа Галл кажется золотистой в первых лучах рассвета, на предплечьях тускло мерцают тонкие светлые волоски. Пальцы Галл лежат свободно, слегка загибаясь внутрь. Будто она спит и ей снится сон, а в этом сне она видит меня. Я распрямляю её руку и укладываю себе на колени. Осторожно ощупываю кожу как для настоящей татуировки: проверяю текстуру, подвижность, упругость. На ощупь кожа Галл как нежнейшая внутренняя поверхность скорлупки букового ореха, хочется поднести её ко рту и коснуться губами. На земле неподалёку я нащупываю тоненькую гибкую палочку, из которой получится прекрасный инструмент чернильщика. Подцепив на кончик палочки комок угольной пыли, я окунаю его в каплю воды и растираю в чёрную густую краску. Крепко держа руку Галл, я начинаю наносить метку.

От первого прикосновения к коже Галл вздрагивает.

– Больно?

– Нет, щекотно, – шепчет она, почти незаметно улыбаясь.

Я добавляю в угольную пыль каплю слюны, чтобы сделать её ещё больше похожей на чернила, и продолжаю рисовать на коже Галл, открывая её сущность миру так, как я её чувствую и помню. И между нами вспыхивает связь, какая бывает между чернильщиком и клиентом, хоть в руках у меня не игла, а обычная палочка. Галл дышит ровно и глубоко, как будто спит, но, когда я переворачиваю её руку, чтобы открыть внутреннюю сторону предплечья, она гладит меня по большому пальцу. Я забываю, где мы, и словно возвращаюсь в студию чернильщика, читаю клиента, проникаю в чужие эмоции и воспоминания, слушаю чужую душу и в полусне продолжаю ставить крошечные точки на руке Галл.

Каждое созвездие рассказывает свою историю. Она – бескрайнее пространство, вселенная, и нет ей конца. Из транса меня вырывают резкие голоса и быстрые шаги – кто-то с треском бежит к нам по лесу, и я отбрасываю веточку. Галл торопливо садится и закутывается в одеяло, и в эту секунду из лесной тьмы на поляну выскакивают Фенн и Оскар.

– Вы что, оглохли?! – кричит Фенн, но мы только недоумённо смотрим на него.

И тут, перекрывая шорох листьев и ночной шёпот леса, ветер доносит до нас странный звук. Кто-то кричит – пронзительно, отчаянно, неистово.

Глава сорок четвёртая

Мы никак не ожидали увидеть то, чем нас встретил Фетерстоун. Солнце едва показалось из-за леса, в утреннем сумраке на нас отовсюду смотрят заспанные лица. Дети плачут и закрывают уши руками, но им не забыть этот леденящий душу вопль.

Над входом в Дом старейшин бьётся ворон. Живой ворон. Его крылья прибиты к верхней балке двери. Тело птицы дрожит от боли и страха, а крылья бесполезно стучат о деревянный брус, не в силах освободиться. Ворон рыдает. Только так можно описать звук, вырывающийся из горла несчастной птицы. Так кричат перепуганные дети.

Я пытаюсь отыскать шляпки гвоздей, пробивших сильные крылья, чтобы освободить птицу, не причиняя больших страданий. Матово блестящий клюв бьёт и царапает мою руку, но моя боль несравнима с мучениями во́рона. Кто-то откликается на мой призыв о помощи и подаёт мне клещи, которыми я впиваюсь в шляпку гвоздя, одновременно уговаривая во́рона потерпеть и не шевелиться. Я вытаскиваю один гвоздь – он выходит с кровью и перьями.

Одной рукой я крепко, но осторожно прислоняю птицу к двери и сжимаю клещами второй гвоздь. Птица бьёт освобождённым крылом, яростно кричит и вертит головой, стараясь дотянуться до моих пальцев. Второй гвоздь падает на землю, и ворон пытается взлететь, но лишь бессильно машет изуродованными крыльями. Я опускаю его на землю, но он лишь скачет по кругу, безостановочно каркая и продолжая пронзительно вопить и бить крыльями.

Откуда-то появляется Сана. Она хватает во́рона за шею, дёргает рукой, и наступает тишина. Это безмолвие даже страшнее, чем крики во́рона. Сана оглядывает собравшихся:

– Нас обнаружили.

В доме Уитвортов, у самой двери, нас встречает Тания. Она бросается к Галл, обнимает, покрывает поцелуями её ладони. Вокруг них радостно скачет Лаго, из комнаты появляется Соломон. При виде Галл он падает на колени и горестно всхлипывает.

– Спасибо, – одними губами произносит Соломон, обращаясь ко мне, и опускает голову, будто охваченный стыдом.

Я потихоньку отступаю в спальню Галл и устало опускаюсь на постель. Пошарив под кроватью, достаю припрятанный альбом, открываю чистую страницу и принимаюсь рисовать. Царапины на моих руках ещё не зажили, и на белых листах то и дело остаются алые капельки крови. С мыслями о Галл в объятиях Тании я рисую маму, её добрые глаза, нежные губы, волевой подбородок. Как тяжело смотреть на родное лицо… и я переворачиваю страницу и рисую Сану в лесу, рядом с лошадью. Рисую площадь в Сейнтстоуне в тот день, когда убили Лонгсайта, и убийцу – сильную, гибкую фигуру в чёрном, окровавленный нож и мамины глаза. Рисую Галл под водой, безмятежную, похожую на русалку. Рисую костёр, у которого мы сидели на поляне, и улыбающиеся лица Оскара и Фенна в янтарных отблесках пламени.

А ещё я рисую звёзды… все созвездия, которые я наметила тёмными точками на руке Галл, и все планеты и галактики, нарисовать которые у меня не хватило времени, и недоумеваю, как в одном человеке может скрываться целая вселенная.

Глава сорок пятая

После долгих поисков я обнаруживаю Сану в Комнате памяти, где она что-то укладывает в ящичек. Мне надо поговорить с ней, узнать, что она думает о моём поступке на озере. Возможно, Сана единственная, кого послушают жители города, если она попробует изменить их мнение обо мне в лучшую сторону. Сана оглядывается на меня с удивлением, но без неприязни. Она закрывает ящик и ставит его на верхнюю полку, в дальний угол.

– Ну, здравствуй, Леора Флинт! А у тебя, оказывается, страсть к театральным эффектам? – Сана садится и закидывает ноги на стол. На редкость странное проявление неуважения с её стороны. – Прерывать церемонии очищения строжайше запрещено. Но, к счастью для тебя… – Сана потягивается, как кошка, – к счастью, старейшины заняты кое-чем другим. Подготовкой к войне.

Я хмуро смотрю на неё, не зная, что ответить, и Сана наклоняется ко мне чуть ближе:

– Да, представь себе! Война на пороге. Эта шутка с вороном убедила всех, кто ещё колебался, что отмеченные знают, где мы находимся, и готовятся вскоре напасть. А главный наш вопрос вот какой: на чьей стороне выступишь ты?

Я по-прежнему молча смотрю на Сану. Предводительница охотников сегодня в ярости… А сколько в её голосе презрения…

– Я не…

Сана вскакивает с раздосадованным вздохом:

– Леора! У тебя в руках особая сила – даже более значительная, чем ты предполагаешь!

– Нет у меня никакой силы! – смеюсь я в ответ.

– Открой глаза, Леора! Посмотри на себя со стороны. Ты и пустая и отмеченная. В тебе слились Белия и Мория!

Мел говорила то же самое: каким-то чудом я – связующее звено между двумя мирами. Она упомянула старинную легенду, в которой сёстры всех помирили. Однако мне кажется, Сана сейчас говорит не о мире.

– Я уверена: ты появилась на свет именно в это время не случайно. Ты покажешь отмеченным, что отвергаешь их традиции и переходишь на нашу сторону. Ты нужна нам, Леора! Народ Фетерстоуна призывает тебя! А со смертью Лонгсайта…

– Он умер? Вы уверены?

– Вполне, – тихо отвечает Сана, и я вспоминаю кровь, брызнувшую из тела мэра тогда, на площади.

– Я хочу помочь.

И я действительно хочу помочь. Распятый на Доме старейшин ворон – это только предупреждение. Войска Сейнтстоуна без труда разрушат городок пустых, а этого я допустить не могу. Однако в последнее время я лишь с новой силой убедилась: здесь нет правых и виноватых. Я не могу отвернуться от всего, во что верила с самого детства, от того, во что верю до сих пор. Такой поступок был бы даже хуже того, что случилось утром.

– Тогда доверься мне, – шепчет Сана, и я закрываю глаза. – Леора, я сражаюсь с отмеченными дольше, чем ты живёшь на этом свете. Я давно готовлю Фетерстоун к этой войне. Мне приходилось принимать непростые решения, выбирать опасные пути – но только ради того, чтобы прийти к истине. Мне тяжело было видеть жителей Фетерстоуна в голоде и нужде.

Но иногда голод подталкивает к поиску справедливости. Иногда… И тут в комнату врывается Джастус. Он очень бледен, и в кои-то веки на его губах не играет самодовольная усмешка.

– Там Рори, – задыхаясь, произносит он. – Он вернулся. Идём… скорее!

Глава сорок шестая

Ему отрубили руку, небрежно перевязали культю, чтобы остановить кровь, и отпустили – велели передать послание пустым. Стоя посреди площади, Рори хрипло кричит, пока Тания зовёт на помощь – просит бинты и горячей воды.

– Он мёртв. Мэр Лонгсайт мёртв. – Рори заходится кашлем. – Минноу велел передать… тот ворон был первым предупреждением. «Готовьтесь – и мы придём!» – вот что сказал Минноу.

Сана удовлетворённо кивает, выслушав эту краткую речь.

– А что с остальными? – нетерпеливо спрашиваю я, бросаясь к Рори.

– Не знаю. – В голосе Рори слышны нотки отчаяния. – Они все там, у него. У Минноу.

Больше он ничего сказать не может. Закрыв глаза, измученный Рори оседает на землю.

– Почему бы им просто не прийти сюда и не перебить нас всех? – спрашивает Джастус в тот же вечер у костра. – Если они только об этом и мечтают. К чему все эти… игры?

Джастус явно испугался последнего предупреждения отмеченных. Однако страх не заглушил его жажды кровопролития. Оскар сидит рядом со мной, слушая Джастуса, он сжимает мне руку. У меня такое чувство, будто Оскар вернул мне что-то очень важное в жизни.

– Нас предупреждают, – говорит Сана. Её глаза лихорадочно поблёскивают в отсветах костра. – Они намекают, что могут в любую минуту явиться в Фетерстоун и стереть нас в порошок. Они могли убить нас вчера ночью, однако лишь оставили нам ворона. Могли убить Рори, но отпустили его, хоть и без руки. Отмеченные затеяли опасную игру и прекратят её, когда сами того пожелают.

Мы снова ужинаем все вместе, у огня. Сегодня нам раздали только хлеб с пятнами плесени, которые я придирчиво выковыриваю, и немного водянистого овощного рагу. Продуктов у нас достаточно, на какое-то время хватит. Но воспоминания о голоде так просто из головы не выкинешь, и снова остаться без еды боюсь не только я.

– Мы получили предупреждение, – продолжает Сана, – и я говорю не только о во́роне. Все видели обряд очищения Галл. Прощение грехов даровано не было, а это верный знак – мы не искренни, не едины. Нужно уничтожить ядовитый плющ, разросшийся у наших границ, очистить нашу землю и забрать её себе!

– Сильно сказано, Сана, – выходит к костру Тания. – Я не знаю, что произошло на озере, но оглянись вокруг: жители Фетерстоуна измучены вечной нуждой, мы слабы, нас мало. У нас нет оружия. На нашей стороне лишь вера в правоту древних традиций. Если ты поведёшь нас на врага, у нас не хватит сил победить.

Многие поддерживают Танию одобрительными возгласами, но Сана лишь качает головой:

– Мы вовсе не одиноки. У Сейнтстоуна есть ещё враги кроме нас. Вы слышали о забытых? – Некоторые кивают. – Забытые – это отмеченные, совершившие преступления настолько тяжкие, что им отказано в праве на спасение. Этим людям наносят знак во́рона. – Сана оборачивается ко мне, и от волнения я едва дышу. – Джоэл Флинт, отец Леоры, получил такой знак. Многие среди нас помнят, как он показывал нам знак во́рона. Отца Леоры наказали за то, что он спас одного из наших – одного из пустых. – Люди согласно кивают и тихо переговариваются, подтверждая слова Саны. – Теперь понимаете, о чём я говорю? – Сана умолкает, медленно обводя взглядом собравшихся. – Они отказывают своим гражданам в спасении, отвергают их вклад в жизнь города – так Сейнтстоун сам создаёт себе врагов! – Сана грустно усмехается. – Врагов – из собственных жителей! В Сейнтстоуне есть те, кто многое знает об отмеченных и ненавидит их всей душой.

Я понимаю, о ком говорит Сана. Коннор, отец Оскара, запертый в тюремной камере… Он, конечно, вряд ли доволен жизнью. Но пойдёт ли Коннор против своих сограждан? Я ещё крепче стискиваю руку Оскара.

Следующим поднимается Соломон:

– Что ты предлагаешь, Сана?

– Мы можем заключить с ними союз, – отвечает она.

– Ты хочешь, чтобы мы поверили самым жестоким преступникам Сейнтстоуна? – издевательски спрашивает кто-то. – Да это сумасшествие!

– Они нарушили законы Сейнтстоуна, однако у нас с ними много общего. Они действуют по совести. – У костра становится тихо. Больше Сану никто не перебивает. – Если мы восстанем, забытые нас поддержат.

Оскар смотрит на меня с тем же изумлением, которое наверняка написано у меня на лице. Некоторые из забытых, например Коннор, действительно жертвы политики Лонгсайта, но остальные были справедливо наказаны за ужасающие преступления. Жителям Фетерстоуна неплохо бы лишний раз всё взвесить, прежде чем заключать такой опасный союз.

– Ты поставишь наши жизни на кон, чтобы вступить в сговор с негодяями из Сейнтстоуна? – мрачно вопрошает Соломон. – Втянешь нас в войну, которую нам никогда не выиграть?

– Мы победим, – почти шёпотом отвечает Сана.

Джастус поворачивается к Фенну, ожидая встретить поддержку, но Фенн качает головой и придвигается к Галл.

– Ты забыл о нашем тайном оружии, Соломон! – Сана направляется ко мне, и я вздрагиваю, понимая, что сейчас будет. Сана решительно ставит меня рядом с собой и поднимает вверх мою руку. – Леора Флинт! Отмеченная и пустая! Она выступит с нами, и это станет смертельным ударом в сердце Джека Минноу. Она выйдет на битву, как воскресшая Белия, как Мория – дитя, рождённое среди пустых, но с меткой на коже. Суеверные отмеченные разбегутся, как только она войдёт в Сейнтстоун. Удача – на нашей стороне, – уверяет Сана, и впервые за весь вечер у костра слышны радостные возгласы. – Лонгсайт мёртв. Минноу использует его смерть в своих целях. Так давайте опередим Минноу! Сейчас он не ждёт нашей атаки, уверен, что мы слабы и ни на что не способны. А мы докажем, что это не так! Отмеченные слишком долго нас недооценивали! Мы довольствовались объедками с их стола и молча терпели несправедливость. Хватит! Клянусь, больше этому не бывать! Мы выйдем на битву! И вместе мы победим! Эта победа нужна не только нам, но и нашим детям и детям наших детей! Они не должны страдать так, как страдали мы, не должны познать нужды и унижений. Ну, кто со мной?

Голосование здесь явно не потребуется. Большинство безоговорочно поддерживает Сану. Джастус первым вскакивает и разражается хвалебными криками и аплодисментами. Сану восхищённо поднимают на плечи, и даже самые настойчивые призывы одуматься тонут в общем ликовании. Лишь некоторые у костра выглядят встревоженными: Касия сидит, обхватив голову руками, Фенн мрачно хмурится, Соломон и Тания молчат, думая о сыне, который томится в плену у врагов. Не улыбается и Оскар – он молча смотрит мне в глаза.

Повсюду слышны призывы к отмщению. Так начинается война.

Глава сорок седьмая

Ящик

Жила-была женщина по имени Проказница, которая обожала выдумывать невероятные розыгрыши и подшучивать над жителями четырёх королевств. Проказница была умна, хитра, изобретательна и отважна. Но, кроме того, она была ещё и красива, и красота отвлекала встречных от её удивительных достоинств. Она давно поняла, что при виде красивой женщины люди забывают о том, что она может оказаться ещё и умной. И Проказнице это очень нравилось.

Однажды Проказница заскучала. Со временем люди стали умнее и легко разгадывали её трюки. Жизнь текла слишком мирно, даже скучно. Земле не хватало обмана и вражды, и Проказница решила взять дело в свои руки.

– А затею-ка я что-нибудь необыкновенное! – воскликнула как-то Проказница.

Она разгуливала по дорогам и думала, пока не придумала замечательный план. С её великолепных губ сорвался счастливый смех. Восхитительно!

Земли, о которых идёт речь, были поделены на четыре государства, и правили ими четыре брата – каждый в своём королевстве. Королевства давно жили в мире друг с другом, но Проказнице это казалось слишком скучным. И однажды она пригласила братьев-королей на особую церемонию. Каждый явился в назначенное время, одетый в лучшую мантию и в начищенной до блеска короне.

Братья были очень рады видеть друг друга. Они обнялись и стали весело вспоминать свои детские проделки. Когда в комнату вошла Проказница, короли замолчали. На хозяйке была алая мантия, а её молочно-белая кожа светилась, когда она медленно направилась к мужчинам. В руках женщина держала ящичек. Она поставила его на стол и улыбнулась королям. Каждый был втайне уверен, что она улыбается именно ему. Каждый из братьев был не прочь попробовать на вкус её великолепные губы.

– Ах, братья-короли, тяжёлая у вас доля! – сочувственно покачала головой Проказница. – Вы стольким жертвуете ради ваших народов – и что же вы получаете взамен? Лишь жалобы и ссоры! Вы хорошо потрудились – на земле царит мир, и я желаю вас вознаградить.

Нежными пальчиками Проказница погладила ящик, и мужчины вздрогнули от вожделения.

– В этом ящике – дары, или призы, называйте их как хотите. Я открою ящик, и по очереди, от старшего к младшему, каждый из вас выберет одно из сокровищ. Когда вы вернётесь в свои земли, мои дары многократно увеличатся и наполнят ваши королевства изобилием. Выбирайте осторожно – вечные богатства видны не сразу.

И она вставила ключ в замок, осторожно повернула его, и ящик со вздохом открылся. Изнутри полился волшебный свет.

Старший из братьев шагнул вперёд, заглянул в ящик – и глаза его от удивления стали огромными, как блюдца. Он долго выбирал подарок, прикидывал и так и сяк, заставляя братьев мучиться ожиданием. Наконец он запустил руку в ящик и вынул оттуда огромный бриллиант. Братья неохотно поздравили его с удачей.

После долгих размышлений второй брат достал из ящика слиток золота. А третий выбрал великолепнейшую жемчужину.

Пока старшие братья разбирали дары, младший внимательно следил за ними. Он видел, как добросердечные короли попадали в плен к жадности, как ревниво они следили друг за другом и как тускнели их лица. Он видел, что Проказница подстрекала братьев и разжигала в них низменные страсти. За внешней красотой этой женщины он разглядел её сердце, понял, как она радуется их раздору, и стал терпеливо ждать своей очереди.

Когда он подошёл к ящику, то намеренно отвернулся от Проказницы. Он знал, что она может поработить его одним взглядом. Младший брат заглянул в ящичек и увидел, что в нём осталось всего два подарка: бутылка с лиловым зельем – на этикетке он прочёл слово «Власть» – и маленькое, едва различимое в тёмном уголке сморщенное зёрнышко. Садовник такое и в землю опустить не решился бы. Но младший брат выбрал зёрнышко, не слушая смеха и предложений Проказницы подумать ещё.

Братья разошлись по своим королевствам, и обещание Проказницы исполнилось. Первое королевство стало алмазным раем, земли второго давали столько золота, что последний нищий в том государстве стал богачом, а третий король обнаружил, что на морских берегах его королевства жемчужин больше, чем песчинок.

А что же самый младший из королей? На его земле в изобилии выросли деревья, цветы и прочие растения. Скудные урожаи остались в прошлом, и у всех в королевстве каждый день были на столе свежие цветы и вкусный ужин.

Проказница наблюдала за братьями и ждала. Она не шевельнула и пальцем – однако вскоре начались войны. Король, у которого было золото, мечтал об алмазах, а люди, чьи карманы были набиты бесценными жемчужинами, молили своего правителя о золоте. Делиться короли отказались и посылали по ночам стражу красть жемчуг, золото и бриллианты. И с тех пор три королевства, опутанные завистью, погрязли в войнах, убийствах и грабежах. И всё благодаря дарам Проказницы.

Однако вскоре Проказница поняла, что младший из королей перехитрил её, – четвёртое королевство процветало, и она даже нашла в себе силы смотреть на этого короля с уважением. И в конце концов Проказница оставила младшего короля и его королевство жить в мире и довольстве во веки веков.

Галл рассказывает мне эту историю перед сном сквозь слёзы.

– Вот видишь, – шепчет она, – не будет у нас мира. Мы просто не умеем и никогда не научимся понимать друг друга и делиться тем, что есть.

А я всё думаю о том зёрнышке. В нём заключена надежда.

Глава сорок восьмая

– Мы не можем снова проиграть, – шепчет мне на ухо Сана, обжигая горячим дыханием.

Я в ужасе просыпаюсь. Сначала мне кажется, что я сплю и Сана мне снится. На соседней кровати мирно посапывает Галл. Повсюду в городе готовятся к войне: собирают оружие, приводят в порядок дома. Даже мыслят жители Фетерстоуна в последнее время яснее и чётче. Еды осталось мало, и на этот раз неизбежный голод – будто соль на открытую рану. Все взвинчены, спорят по любому поводу. А сейчас собрались в Доме старейшин, обсуждают планы нападения.

– Каждый раз мы проигрываем, – продолжает Сана. Она говорит как в бреду, будто продолжая давно начатый разговор. – Мы теряем дома, земли, матерей, отцов, детей, руки и ноги… Каждый раз мы голодаем, терпим холод, лишения и болезни. Мы никогда не могли победить. И твоя мать это знала.

Стараясь успокоить Сану, я беру её за руку и предлагаю ей сесть на кровать.

– Моя мама здесь ни при чём, Сана.

Она вырывает у меня руку и хмурится, как будто складывает в уме многозначные числа.

– А вот и при чём! Она нас бросила. Предала меня – нас! – из-за того отмеченного. – Сана откидывается на спинку стула. – Она выбрала, с кем ей быть, когда решила остаться с отмеченным. Заявила, что ты родилась с меткой на коже! Глупая, бессердечная обманщица! – Возможно, Сана меня не видит, даже не знает, что я рядом. – Когда я узнала обо всём, меня стошнило. – Эти слова Сана выплёвывает, как будто они жгут ей язык. – Я несколько дней не могла проглотить ни крошки. Стоило подумать о ней, о нём и о тебе… Гадость!

Хочется закрыть уши руками, но я не шевелюсь. Почему-то мне кажется, что эти слова я должна обязательно дослушать до конца.

– Я бы не дала ей уйти. Если б я только знала!

Не понимаю. Разве не Сана помогла моей маме сбежать?

– Побег – это слишком просто для неё. Я бы устроила ей то, что твои отмеченные сделали с нашими предками. Предательство не прощают. Надеюсь, ты это понимаешь, Леора?

Сана успокоилась, её голос звучит как тихая колыбельная, как опасная магия, и я осторожно отхожу к двери: надо позвать Танию. Она поможет.

– Мы слишком долго страдали под гнётом отмеченных. Наших людей надо было разозлить. Голод тут очень кстати. – В глазах Саны зажигается злой огонёк.

– Что я могу сделать? Чем помочь? – спрашиваю я, пытаясь тянуть время. – Уж такая я есть, такой родилась. Ничего не поделаешь.

– Это правда. Я в дурацком положении, Леора. Видишь ли, несмотря ни на что, люди тебе верят! – Я понемногу подбираюсь к двери, ещё чуть-чуть – и я смогу позвать на помощь, но Сана вдруг оказывается рядом и хватает меня за локоть: – Они наслушались сказок и теперь уверены, что с тобой мы победим, а отмеченные не смогут вечно нам сопротивляться. Если ты что-нибудь скажешь, тебя послушают. – Сана улыбается неожиданно ласково… даже слишком. – Ты очень нужна нам в битве. Ты наша искра, от которой вспыхнет порох. Ты нужна нам – будь на нашей стороне, когда мы пойдём сквозь огонь!

Сана наконец выпускает мою руку и спешит к двери.

– Пойдём сквозь огонь, Леора!

Той ночью мне снятся ящик, нож и фигура, одетая в чёрное.

Глава сорок девятая

Нож и ящик.

Я просыпаюсь от сдавленных всхлипов, но сон не спешит отступать. Мне надо что-то вспомнить… что-то важное… но при виде Галл мои мысли разбегаются. Галл лежит в постели, но не спит, а плачет и корчится от боли. Она вцепилась левой рукой в правую, а её лицо залито слезами. Заметив, что я проснулась, она смотрит на меня с невыразимым ужасом.

– Это за мои грехи… – шепчет Галл. – Наказание меня настигло.

Мне приходится приложить силу, чтобы отвести её руку и рассмотреть, что прячет Галл. Её правое предплечье исцарапано и покрыто волдырями. Крошечные ожоги складываются в созвездия – багровые, выпуклые звёзды, там, где я нарисовала на ней метки углём из костра.

– Но почему… Откуда это?!

– Я хотела, чтобы твои метки остались со мной навсегда, – всхлипывает Галл.

– Что ты наделала? Рассказывай!

– Я никак не могла уснуть и всё думала, что с меткой на коже мне будет… легче. И я вздохну свободно, как в тот день, в лесу. И я взяла серую пыль из очага в гостиной, развела её водой и…

Моё сердце сжимается от страха и жалости. Галл сделала щёлок и нанесла отраву себе на кожу.

– Подожди здесь. Одна я не справлюсь.

Оскар спит на соломенном тюфяке у огня. Фенн расположился рядом, в кресле-качалке.

– Просыпайся. Скорее! – трясу я Оскара за плечо.

Он идёт за мной в спальню, и Галл показывает ему свою распухшую руку. Оскар в ужасе дотрагивается до волдырей, и Галл вскрикивает от боли. У двери, протирая глаза, появляется Фенн.

– Что случилось?

– Галл говорит, что взяла золу из очага…

– Щёлок? – охает Оскар.

Он кое-что об этом знает. Дубильщики обрабатывают кожу щёлоком, прежде чем сшить её в книгу. Смешивают золу с водой, и получается вещество, смертельно опасное для живого человека.

– Зачем ей понадобился щёлок? – растерянно спрашивает Фенн.

При свете фонаря он рассматривает изуродованную руку Галл.

– Что за игру ты затеяла, сестрёнка?

– Я хотела сделать себе метку, как те, которые Леора нарисовала на мне в лесу, – дрожа от страха, плачет Галл.

Оскар и Фенн поворачиваются ко мне с молчаливым вопросом.

– Я не хотела ничего плохого… я не подумала… – в смятении бормочу я.

Как я могла так забыться? Чернильщик наносит метки с радостью, но я, похоже, слишком увлеклась.

– Принесите воды, – командует Оскар. – И побыстрее.

Лечить воспалённую кожу всегда больно. Галл здоровой рукой зажимает себе рот, не давая вырваться хриплым стонам, пока Оскар льёт воду на обожжённую руку.

– Надо промыть как следует, вычистить из ранок щёлок, – поясняет он. – Прости, Галл. Я знаю, тебе очень больно. Потерпи ещё чуть-чуть, – ласково уговаривает он.

Наконец мы заматываем руку Галл чистыми бинтами.

– Галл, как тебе такое пришло в голову? – спрашивает Фенн. – Ты что, решила сделать себе настоящие метки?

– Нет. Не совсем. Просто хотела, чтобы рисунок остался на моей коже хоть на несколько дней.

– Ты немного ошиблась – взяла золу, а я рисовала углём, – поясняю я.

– Здесь всё так плохо, – тихо объясняет Галл, захлёбываясь словами. – И мне хотелось почувствовать себя как в прошлый раз в лесу – легко, свободно… забыть обо всём.

– Галл! – Фенн хватает её за плечи, как будто собираясь встряхнуть. – Ты ни в чём не виновата.

– Я всех подвела, Фенн. Как Обель. И пока я в городе, проклятие не исчезнет, – тихо всхлипывает Галл.

– Да, я знаю. Мне тоже не по себе, – сквозь зубы признаётся Фенн. – Люди уцепятся за любой предлог. Им подавай козла отпущения. Многие заявляют, что не станут воевать, пока Галл не искупит свои грехи.

Галл плачет, уронив голову на руки. Разве можно заставить её снова войти в озеро ради чьих-то глупых предрассудков? Ни за что! Я вдруг вспоминаю Сану, её горячее дыхание на моей шее, её слова: «Мы пойдём сквозь огонь, Леора!» Что же я видела во сне?..

– Идём! Надо кое-что проверить, – шёпотом приглашаю я всех за собой.

Набрасываю шаль и веду друзей на улицу, не обращая внимания на их недоверчивые взгляды. Двери Дома старейшин не заперты, и я мысленно возношу благодарность доверчивым жителям города. Фенн захватил фонарь, и в его свете мы оглядываем Комнату памяти. Мне нужен ящик, который Сана задвинула в угол на верхней полке. Стараясь не шуметь, я достаю его и опускаю на стол.

– Что на тебя нашло? – спрашивает Фенн.

– Я хочу узнать правду. И вам, кстати, это тоже не помешает. – Ещё минута, и я откину крышку. – Мне кажется, я знаю, что мы сейчас увидим.

Замочек щёлкает, и я поднимаю крышку. Ящик забит скомканной чёрной тканью. «Пусть Фенн сам посмотрит», – проносится у меня в голове, и я придвигаю к нему ящик. Фенн вытаскивает свёрток и взвешивает его в руке.

– Что это? – шепчет он и медленно разворачивает ткань.

Что-то тяжёлое и блестящее с глухим стуком падает на стол. Чёрная рукоятка, серебристое лезвие в рыжеватых пятнах засохшей крови… Будто в кошмарном сне, я слышу безумный крик: «Ты не спрячешься! Пустые никогда не будут повержены!» Сколько ярости в этом крике! Почему я сразу не узнала такой знакомый голос?

От двери доносится шорох, и мы одновременно оборачиваемся. На нас грустно смотрит Сана.

– Это ящичек твоей матери, – бесцветным голосом произносит она.

– Нападение на Лонгсайта устроил не Минноу. Это ваших рук дело. Вы убили мэра.

Это меняет всё и в то же время ничего не меняет. Сана пожимает плечами.

– А сколько бы мы ещё протянули? – устало спрашивает она. – Измученные, нищие, больные. Сколько лет мы бы потеряли, принимая подачки отмеченных, пока Сейнтстоун пользовался неправедно полученными землями? Минноу просто показал мне выход, вот и всё.

От изумления я не могу выговорить ни слова.

– Вы заключили союз с Минноу? – наконец выдыхаю я, и Сана кивает.

– Мы с ним… достигли взаимопонимания. Он велел ждать сигнала – тебя должны были вызвать в Сейнтстоун. Весь план мне преподнесли на тарелочке. Может, мы и враги с Минноу, но цели у нас похожи.

– Но почему всё случилось именно теперь? – тихо спрашивает Фенн, и Сана устремляет на него гневный взгляд. – Почему они перестали делиться едой? Или на них напала жадность, а охотники решили, что так продолжаться не может?

Сана молча обводит нас взглядом, и я вспоминаю её слова: «Люди забыли, что такое сильные чувства, отупели. А я хочу, чтобы они разозлились! Голод их разбудит…»

– Теперь понятно, почему Лонгсайт так удивился, когда я рассказала ему, что в Фетерстоуне нет еды и лекарств, – отвечаю я. – Он вовсе не собирался морить нас голодом. Он разрешал охотникам брать продукты и лекарства – сколько нужно! Его всё устраивало. Пустые сидят где-то далеко, за рекой. Можно сочинять о них любые сказки и пугать Сейнтстоун, чтобы жители не требовали перемен. О войне Лонгсайт и не помышлял. Он хотел выяснить, почему пустые нападают на жителей Сейнтстоуна, и отправил меня за сведениями. Еду и лекарства от вас не прятали… это вы сделали так, чтобы большая часть пропадала по дороге. Куда всё исчезло? – Я делаю шаг к Сане. – Охотники действовали заодно?

Сана довольно улыбается. Хоть кто-то догадался…

– Я доверила тайну двум всадникам – Хелине и Рори. Они всё поняли правильно.

– Куда вы дели продукты?

– Закопали, – пожимает плечами Сана.

– А колодец? Ваших рук дело?

– Отравили, – кивает она. – Это я придумала. Иначе было нельзя.

Подумать только… мы столько времени голодали, не могли вылечить больных. А какой ужас объял город, когда выяснилось, что колодец отравлен! И Руфь умерла… и тот маленький мальчик с огромными глазами… Как тяжело об этом вспоминать!

– И это всё ты? – зло шепчет Фенн. – Мы так тебе доверяли! Ведь ты всегда была на нашей стороне.

– Я и сейчас на нашей стороне, – обрывает его Сана. – Я всё делала ради Фетерстоуна. Глупец! Неужели ты ничего не понимаешь? Если бы не я, мы бы ещё сотни лет оставались рабами. Подбирали объедки с чужого стола, умирали, не дожив до старости! Это наша земля, и мы её вернём!

– Мы всем расскажем о том, что ты сделала, – храбро предупреждает Галл.

– Попробуйте! – смеётся Сана. – Слишком поздно. Война началась. Крови Лонгсайта жаждали многие, и только я набралась храбрости её пролить.

Сана отворачивается и идёт к выходу. Её никто не останавливает. У двери она вдруг оборачивается ко мне и задумчиво произносит:

– Я действительно очень любила твою мать, Леора. Миранда была моей лучшей подругой. Потому-то я не смогла её простить. В ту ночь, когда она ушла из города, Миранда постучалась ко мне. Она умоляла о помощи, а я сказала: «Выбирай – мы или он». И она выбрала. – С печальной усмешкой Сана пожимает плечами.

В холодной предрассветной мгле мы в последний раз оглядываем с холма Фетерстоун. Из лошадиных ноздрей вырываются клубы пара. Галл как будто колеблется, и я накрываю ладонью её здоровую руку.

– У нас нет другого выхода, – настойчиво напоминаю я. – Никто не знает, что тебя ждёт, если ты останешься дома. Фенн прав: люди легко поддаются предрассудкам. Вспомни, они едва не бросили тебя обратно в озеро! А если они увидят твои метки, я даже представить себе не могу, что они сделают. Нам надо уехать, и поскорее. Во́роны нам помогут. Обязательно!

В душе я вовсе не так уверена в том, что говорю, но сейчас важно одно: необходимо увезти Галл из Фетерстоуна. Оскар поддерживает меня, обняв сильной рукой за плечи.

– Я всегда буду бороться за пустых, – обещаю я. – Кто бы я ни была – Мория, Белия, Леора Флинт или вообще никто – клянусь, я буду сражаться. Я расскажу людям правду о пустых. Пусть все знают, что в Фетерстоуне живут добрые, щедрые и очень несчастные люди. Минноу может говорить что пожелает, но мой голос тоже будет услышан.

Оскар крепко обнимает меня, и на мгновение я приникаю к его высокому сильному телу. Как бы я хотела остаться с ним и не размыкать объятий! Галл вытирает слёзы и обнимает Фенна на прощание.

– Что ты будешь делать, когда все догадаются, что мы ушли? – спрашивает она брата.

– Не беспокойся, – улыбается он в ответ. – Мы расскажем им правду. Люди должны знать, что натворила Сана. Будем надеяться, что нам поверят.

Я вешаю сумку на плечо. Внутри только одежда, ключ от студии Обеля и рисунок, который он вырезал для меня из старинной книги. Когда-нибудь я выясню, что мой наставник хотел этим сказать.

Оскар подаёт мне седельные сумки.

– Тут вам кое-что в дорогу – еда, вода…

Я протягиваю руки за сумками и случайно касаюсь его пальцев. Как хочется, чтобы это мгновение длилось вечно, держать бы Оскара за руки и не отпускать. Если бы он поехал с нами… а я могла бы его попросить… Нельзя, ничего не выйдет, я всё понимаю.

– Что ты будешь делать? – тихо спрашиваю я.

– Не знаю. Но отец был бы рад узнать, что я ушёл в Фетерстоун. Всё, что он делал, было не зря.

Я не заплачу. Ни за что.

Глава пятидесятая

Теперь я в лесу не потеряюсь. Мы уходим незамеченными и скачем быстро, почти не останавливаясь, чтобы отдохнуть, и на второй день пути с восходом солнца перед нами открывается Сейнтстоун.

Пусть рассвет станет добрым знаком, символом надежды. Но мысленно я постоянно возвращаюсь на площадь в день убийства Лонгсайта и вижу кровь, сияние клинка и ужас в маминых глазах.

– Не снимай капюшон, – напоминаю я усталой Галл.

Она кивает, ошарашенная видом высоких зданий, мощёных дорог, парков и садов. Мы идём через город, стремясь как можно скорее добраться до студии Обеля, – это для нас самое безопасное место. В Сейнтстоуне повсюду знаки траура: вдоль пешеходных дорожек лежат цветы, в окнах магазинов виднеются чёрные ленты, двери домов отмечены крестом, начертанным золой и пеплом. Так всегда горюют по ушедшему в лучший мир члену правительства.

Я пришла в город, где нет официального лидера. Лонгсайт мёртв. В моём сердце разгорается искорка надежды – если Лонгсайт мёртв, всё будет по-другому. Возможно, я отвоюю свободу. Минноу, конечно, расскажет свою версию событий, но я тоже не стану молчать. Я прокричу обо всём, что случилось, хоть с каждой крыши в городе. Я стану говорить с любовью и без страха. Мне есть на что надеяться.

С площади доносится шум. Наверное, начинаются приготовления к похоронам. Тело Лонгсайта будет выставлено на обозрение, чтобы каждый мог подойти и отдать усопшему последнюю дань. Потом с него снимут кожу, а душу взвесят.

Шум постепенно превращается в какофонию. На площади, видимо, собрался весь город – вот почему мы почти никого не встретили на улицах. Оставаясь незамеченными, мы наблюдаем за громадной очередью, она извивается наподобие змеи и тянется от площади до самого рынка. Я прислушиваюсь, пытаясь разобрать горестные песнопения, всхлипы и стоны, но различаю только весёлые разговоры, взволнованные перешёптывания и… не обманывает ли меня слух? Да это смех!

В чёрном никого не видно, наоборот, все пришли в лучших разноцветных одеждах. Это не траур. Это праздник! Я пробираюсь сквозь толпу терпеливо ожидающих людей и тащу за собой Галл. Мы входим на площадь. Какая невообразимо огромная толпа! Играет торжественная музыка, люди поют, обнимаются, рыдают от счастья. Я пробираюсь вперёд, улыбаясь по пути знакомым.

– Леора Флинт! – шепчутся вокруг.

Неподалёку от середины площади толпа вдруг пропускает меня, и я шагаю, будто по морскому дну между расступившимися водами моря, и пытаюсь понять истоки этой странной магии. А потом поднимаю голову и падаю на колени.

– Добро пожаловать домой, Леора! – улыбается мэр Лонгсайт. – Удивлена? Не ожидала меня увидеть?

Лонгсайт огромен… он выше любого человека на свете – и он жив! Живее всякого! Он словно король-солнце из старинной легенды. Лонгсайт поднимает руки, и люди умолкают. Его слова эхом разносятся по площади.

– Я умер, – объявляет Лонгсайт восторженным зрителям. – Но теперь я жив. И я вижу! И буду править вечно!

Он стоит, раскинув руки, и все видят смертельную рану на его теле. И люди склоняются перед ним и возносят молитву.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

От автора

Мои удивительные редакторы – Дженни Гленкросс, Женевьева Герр и Лорен Фортьюн! Вы мне очень помогли, и я вам бесконечно признательна. Вы все удивительные, терпеливые, умные и просто замечательные. По справедливости, ваши имена должны бы стоять на обложке этой книги.

Джо Анвин, ты самый лучший литературный агент на свете. Спасибо за твою доброту, мудрые советы и отличное чувство юмора. Я невероятно счастлива работать с командой JULA.

Очень много работы над книгой проходит незаметно для читателей, и я хочу поблагодарить моих литературных редакторов Джессику Уайт и Питера Мэтьюза, а также корректора Эмму Джоблинг. И огромное спасибо команде по продаже авторских прав издательства Scholastic – вы творите настоящие чудеса!

Оливия Хоррокс, ты просто восхитительна! Спасибо за такую важную, но ненавязчивую помощь в первый год после публикации моей самой первой книги. Без тебя я бы совершенно растерялась.

Каждый писатель надеется, что его история выйдет в свет под красивой обложкой, но дизайнеры в издательстве Scholastic делают невероятное: раз увидев эти обложки, читатели не могут перед ними устоять. Джейми Грегори, Эндрю Бискомб, вы просто волшебники!

Мои дорогие друзья-писатели из издательства Scholastic! Ваш пример вдохновляет меня творить и жить, не теряя надежды. С вами не соскучишься!

Особая благодарность новичкам, которые присоединились к нашей команде в 2017 году. Мы прошли с вами долгий путь. Спасибо за помощь и поддержку!

Прошлый год выдался сказочным. Хочу поблагодарить продавцов книжных магазинов, книжных блогеров и, конечно, читателей. Спасибо, что рассказывали всем о моей книге. И спасибо моей прекрасной компании книголюбов! Шона, Таня, Стеффи, Джулия и Джейн, мы встречаемся с вами по понедельникам, и вы помогаете мне оставаться на плаву, справляться со всеми трудностями. Мне с вами удивительно повезло.

И Дейв Бакли – ты лучше всех. Я тебя обожаю.

Content

Элис Бродвей
Вспышка
Книга вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвёртая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвёртая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

От автора