Леонид Заика, Владимир Бобренёв

ЖЕРТВЫ И ПАЛАЧИ

По материалам процессов 1919–1953 годов

Предисловие

Уникальная история российского государства содержит немало примеров героизма и беззаветного служения Родине, ставших предметом всеобщей гордости, символом национальной идеи. Но есть в ней и трагические страницы, и одна из самых мрачных — массовые политические репрессии против собственного народа, развернутые правящим режимом во второй половине 30-х годов прошлого столетия.

Зыбкое равновесие между самодержавием и либерально-демократическими слоями общества, установившееся после первой русской революции, разрушилось через десять лет — в феврале 1917 года. История не отпустила России времени для завершения прогрессивных преобразований, начало которым положил император Александр III, а продолжил П.А. Столыпин. Первая мировая война, в которую глубоко втянулась и Россия, стала губительной для огромной страны, катившейся к национальной катастрофе. Прогнивший режим разваливался на глазах. На реформах, да и будущем монархии Романовых был окончательно поставлен крест. Последний ее представитель — Николай II был свергнут с престола. Заметим: не большевиками с их социалистической пропагандой, а генералитетом и приближенными последнего императора, присягавшими ему на верность, и готовых защищать его от всех врагов и бедствий.

Февральская революция не решила ни одной назревшей проблемы. Временное правительство не располагало реальной властью. Революционная стихия расползалась по стране, вовлекая все слои общества. Развернулась яростная борьба за власть, к которой рвались эсеры, кадеты, меньшевики, большевики, монархисты, генералитет и разного рода авантюристы.

Закономерным итогом политического хаоса стал Октябрьский переворот и провозглашение власти Советов. Свергнуть Временное правительство и захватить власть могли многие, но первыми оказались большевики, которых еще в начале 17-го года никто не воспринимал как реальную политическую силу. Делить свалившуюся к ногам власть большевистские лидеры ни с кем не захотели. Началось подавление всех, кто пытался ей сопротивляться.

Но и противники, не желавшие смириться со своей незавидной участью, поднялись на борьбу. Страна оказалась ввергнутой в гражданскую войну.

По какому пути могла тогда пойти Россия при ином развитии событий? Точного ответа не существует, однако вряд ли разоренную страну ожидали счастливые времена. Да и сохранилась бы она вообще как государство с огромной территорией, простиравшейся от берегов Балтики до Тихого океана? В Белом движении единства ведь не было. Каждый удельный правитель-временщик мечтал видеть себя единоличным хозяином самостоятельной республики с непременным отделением от России: Колчак — в Сибири, Краснов — на Дону, Анненков — в Семиречье, Петлюра — на Украине, Миллер — на русском Севере, Врангель — в Крыму. А еще были махновцы, мусаватисты, басмачи… Договариваться с Советской властью они не хотели, мирных путей урегулирования общенационального кризиса, в который сами же ввергли страну, не признавали. Каждая из сторон не брезговала никакими методами и приемами, отвечая террором на террор.

В январе 1918 года было разогнано Учредительное собрание. Точно так же поступил адмирал Колчак в Сибири, едва воссозданное там из представителей различных партий собрание попыталось выдвинуть демократические лозунги. Притом что в омской учредиловке было немало петроградских депутатов, низвергнутых большевиками, разгон сопровождался кровавым насилием и стоил жизни многим из них.

Яростная непримиримость друг к другу обусловила крайне жестокие формы подавления. 20 декабря 1917 года по инициативе Председателя Совета Народных Комисаров В.И. Ленина «для борьбы с контрреволюцией и саботажем» была создана Всероссийская Чрезвычайная Комиссия (ВЧК).

Жертвами красного террора оказывались не только действительные противники нового строя, но и многие случайные люди, взятые во время облав и прочесывания.

Дальше — больше. В соответствии с постановлением Совнаркома, репрессиям подвергались представители буржуазии, государственные деятели, генералы и офицеры, перешедшие в белую армию, их родители, жены и дети. Словом, все те, кто не приветствовал новую власть и пытался хоть как-то противиться произволу.

Справедливость и законность были вычеркнуты из арсенала под напором «революционной целесообразности». Я.Х. Петерс — сподвижник первого председателя ВЧК Ф.Э. Дзержинского заявлял, что «всякая попытка русской буржуазии ещё раз поднять голову встретит такой отпор и такую расправу, перед которой побледнеет все, понимаемое под красным террором».

Политика террора быстро прижилась по обе стороны фронта.

После окончания Гражданской войны большевики несколько ослабили террор, но вовсе от него не отказались. Теперь его направленность сместилась, и объектом насилия стал собственный народ, который шел за большевиками, являлся их союзником и опорой. Насилие давало большевистским вождям единственный шанс выжить, удержать в руках кормило российского корабля.

История учит, что после всеобщей смуты всегда наступало всеобщее отрезвление, но повернуть события вспять было уже невозможно.

Рожденные в воспаленных головах бунтарей и революционеров благие намерения, далекие от реальности прожектерские идеи о переустройстве общества и государства оборачивались национальным бедствием для народа, заводили страну в безысходный тупик. Вместо обещанного счастья, во имя которого революционные ораторы звали к топору, простых людей в конечном счете ожидало глубокое разочарование.

Чтобы не допустить нового бунта бесправного народа против тех, кого он сам посадил на трон, правящая верхушка была готова на самые страшные преступления. Только бы ее не смели, не стерли с лица земли, не отправили на эшафот.

Диктаторами движет страх — им есть чего бояться. Праведный гнев обманутых и обездоленных людей страшен.

Сознавали это и большевики, особенно, когда непрофессиональное управление страной развеяло в народе все мечты о счастливом и светлом будущем. И тогда коммунистические идеологи изобрели теорию обострения классовой борьбы, нарастания сопротивления социалистическим преобразованиям со стороны так называемых «врагов народа». Смысл нового террора состоял в устрашении, наполнении страхом сознания каждого человека, дабы ни у кого не возникло мысли ставить под сомнение, тем более, критиковать власть.

Эта идея проходит красной нитью через всю книгу «Жертвы и палачи».

Авторы — генерал-лейтенант юстиции, доктор юридических наук Леонид Михайлович Заика и действительный государственный советник юстиции 2 класса, советник председателя Верховного Суда РФ, профессор кафедры организации судебной и правоохранительной деятельности Российской академии правосудия Владимир Александрович Бобренев много лет проходили службу в органах прокуратуры (в советское время и в новой России) и в судебной системе, в том числе, занимались реабилитацией жертв необоснованных политических репрессий. Через руки авторов прошли сотни уголовных дел лиц, необоснованно осужденных приговорами военных трибуналов и решениями особых совещаний НКВД. По своему служебному положению они имели доступ к уникальным архивным материалам, документам, отечественным и зарубежным источникам, включая воспоминания известных представителей белой эмиграции, и получили достаточно полное и объективное представление о зарождении и утверждении репрессивных начал во внутренней политике советского руководства, начиная с момента прихода большевиков к власти и в последующие десятилетия.

Каждый из авторов внес свой вклад в восстановление исторической правды и справедливости по делам, связанным с репрессиями в отношении лидеров Коминтерна, японских и немецких военнопленных, Катынс-коц трагедии.

Читая книгу «Жертвы и палачи», отчетливо представляешь, как сопротивление беззаконию переросло в гражданскую войну, когда ради экономии патронов, согнав в круг, и белые, и красные пленных просто рубили шашками. Жестокость, взращенная на полях междоусобицы, дала свои всходы в последующие годы. Зверства белого атамана Анненкова не поддаются осмыслению, но таким же образом нельзя оправдать «революционную целесообразность» расправ над командармом Ф.К. Мироновым, комиссаром Балтики, Главным военным прокурором Н.Н. Кузьминым, генералом Д.Г. Павловым, о которых рассказывается в книге.

Смешанные чувства вызывает рассказ о судьбе малограмотного Маршала Советского Союза Г.И. Кулика, вознесенного наверх революцией, но пострадавшего за длинный язык, использование служебного положения в личных интересах и грубейшие ошибки в управлении войсками в период Великой Отечественной войны. Холодное равнодушие проявила Родина по отношению к простым советским гражданам, бывшим военнопленным подполковнику А.А. Полозову и батальонному комиссару И.Я. Кернесу, много лет добивавшимся восстановления своего честного имени.

Книга «Жертвы и палачи» написана беспристрастным прокурорским языком, свободным от каких-либо личных пристрастий. Это позволяет отчетливей представить, что чувствовали и переживали герои повествования в моменты, когда для них стоял вопрос жизни и смерти.

Настало время, и политика, основанная на насилии и репрессиях, была осуждена. Причем сделали это не постсоветские реформаторы, а сама правящая партия, коммунистические руководители, среди которых было немало людей, непосредственно причастных к формированию политики «большого террора».

В последующие годы, и особенно после распада СССР, этому явлению было уделено много внимания учеными-юристами, писателями и публицистами, политическими и общественными деятелями. Возобладала и утвердилась точка зрения о том, что политические репрессии — неизбежный атрибут социалистического строя. При этом главными виновниками, основоположниками политики массового внутриполитического террора называют большевистских лидеров — В.И. Ленина и И.В. Сталина.

Насколько это соответствует истине? Пожалуй, лишь отчасти. Однозначный ответ дать сложно. История показывает, что террор и насилие вовсе не являются неизбежным порождением большевистского правления. Это политика многих антидемократических, диктаторских режимов. Фашизм в нацистской Германии и Италии утвердился вовсе не на коммунистической идеологии. И в современной истории имеются примеры того, как для усмирения противников режима используются войска, танки, авиация, применяется оружие.

Авторы предлагают читателю свою собственную точку зрения, не во всем совпадающую с некоторыми официальными оценками событий и известных личностей.

Само название книги олицетворяет неразрешимую дилемму, которая перед вершителями человеческих судеб вставала всякий раз, когда приходилось решать участь тех, кто, не щадя ни крови своей, ни жизни, защищали на фронтах партию большевиков и Советскую власть. Ту самую власть, которая за одни и те же заслуги могла как воздать самой высшей государственной наградой, так и лишить жизни.

Маршал Советского Союза Д.Т. Язов

Авторы выражают признательность Владимиру Ивашову, Виктору Подобному и Игорю Выборненко за содействие в издании данной книги.

Начало конца

Приказ № 1

С Россией творилось что-то непостижимое. Гниль, грязь, недовольство поползли из завшивевших окопов Германской войны (так называли в народе Первую мировую) и очень скоро проникли во все поры огромной страны. Большевики и эсеры, меньшевики и кадеты, анархисты и террористы — кто только ни лез на российскую митинговую трибуну. Каждый агитировал за свое: страну спасет только он и его партия. Все остальное — бред, пустая болтовня, происки скрытых и явных врагов.

К сожалению, затеваемое в России политическое действо под названием «Революция» невозможно прекратить простым опусканием занавеса. Происходящее быстро становится неуправляемым, грозит превратиться в стихию, и никто — ни режиссеры, ни зрители — не ведают, по какому сценарию пойдет развитие политической драмы.

Непредсказуемость результатов — характерная особенность любой революции. Как справедливо заметил на сей счет один из идеологов пролетарской революции Ф.Энгельс, народы, ее совершившие, уже на другой день обнаруживают, что не имели понятия о происшедшем, а сама революция ни в чем не похожа на ту, которую они хотели. Когда опьянение революциями спадает и наступает тяжелое похмелье, большинство обманутых в своих надеждах обывателей (так и не постигших случившегося своим умом) неизбежно задаются вопросами, кто и зачем поднял толпу на бунт, на погромы, на беспощадную и лишенную здравого смысла жестокость. Но поздно…

К глубокому разочарованию простых смертных, революции и перевороты очень редко приносили счастье народу, хотя вершились его руками, оплачивались его жизнями, его кровью. Россия в этом плане вовсе не была исключением. Свидетельство тому вся многовековая история нашего Отечества.

Все началось с того, что митинговавший с осени 1916 года Петроград смел с престола Николая II, российского самодержца. А если точнее — безвластному императору (уже не Государю) его «верноподданные» просто объявили, что Россия в нем более не нуждается, и потребовали отречься от престола.

Прежде никто из царствовавших Романовых самолично власти себя не лишал и оставлял трон лишь в смертный час. Семейству последнего российского царя после отречения несколько месяцев придется помыкаться по железным дорогам, чтобы в конце пути стать искупительной жертвой за те испытания, которые он навлек на собственный народ своим бездарным правлением.

Кстати, паровоз в разворачивающейся революции овеян красным ореолом и завоевал не меньшую известность, чем легендарная «Аврора». Если революции в некоем смысле — локомотивы истории, то в России паровоз стал настоящим локомотивом революции. В апреле 1917 года на паровозе, обвешанном кумачовыми транспарантами, на Финляндский вокзал Петрограда прибыл Ленин, который там же, с броневика, произнёс пламенную речь. Несколько месяцев спустя, спасаясь от ареста, с того же вокзала «вождь мирового пролетариата» отбыл на паровозе № 293 в Финляндию. И на нем же вернулся в Петроград в канун Октябрьского вооруженного восстания в качестве «кочегара революции» (в прямом и переносном смысле). Пересечь границу без проверки документов ему удалось, засучив рукава и взявшись за лопату, пришлось кидать уголь в паровозную топку. Много лет спустя этот паровоз финны и передадут в дар Стране Советов. Под номером 293, с круглыми черными боками, ярким красным бампером (буферным брусом) и прокопченной, расширенной кверху трубой он и сейчас стоит у Финляндского вокзала.

В Гражданскую войну, защищая революцию, паровозы с красными звездами тянули за собой бронированные вагоны, которые огнем орудий и пулеметов обращали в бегство белогвардейские полки. Самое непосредственное отношение имел краснозвездный локомотив и к зарождению советского террора: всюду, где появлялся бронепоезд «Имени Троцкого», из вагонов вываливались комиссары в черных кожанках с маузерами на ремне, и начинались казни и расстрелы. Ликвидировали как пленников, так и своих, не сумевших проявить командирские качества. А заодно и местных обывателей, не питавших особых симпатий к Советам. Счет жертв троцкистского террора шел на тысячи. С именем Льва Давидовича по железным дорогам России колесили пять карательных составов — по одному на каждый фронт.

Но вернемся к событиям, последовавшим после отречения царя.

В стране было сформировано Временное правительство. Однако, как оказалось, на том никто не успокоился. Возбужденные толпы громили торговые лавки, магазины. По улицам Петрограда разъезжали вооруженные люди, слонялись бежавшие с фронта дезертиры. Практически любая попытка городских властей навести порядок оборачивалась взрывом возмущения и еще большей анархией в обществе.

1 марта 1917 года Петроградский Совет издал Приказ № 1 «О демократизации в армии». Этим приказом отменялось единоначалие и подчиненность воинским командирам. Власть в полках, батальонах и на кораблях переходила к выборным комитетам, а сами воинские части и корабли передавались в подчинение Советам рабочих и солдатских депутатов. Отменялись отдание чес-ти, титулование офицеров, у которых надлежало изъять оружие.

Приказом отменялись прежние титулы и звания. В один день все по отношению друг к другу были провозглашены «господами». Так ведь и впрямь проще. Ну, как определить, кто перед тобой: светлость, сиятельство, превосходительство или благородие? У человека на лбу это не написано. А считать себя господином любому приятно. Даже если в животе пусто и ночевать негде. Душа, она выше плотской потребы. На том весь расчет и строился.

Приказ тотчас разослали во все концы России, хотя его действие должно было распространяться лишь на Петроград, и касался он, вроде бы, только военных. Народ воспринял его повсеместно с ликованием. Впрочем, восторг длился недолго. Популизм дорого обошелся России. Приказ № 1 фактически втягивал в политику не просто армию, высшее командование которой и так уже вовсю занималось политикой (вспомним давление генералитета на государя с целью добиться его отречения), а всю солдатскую и матросскую массу.

Пагубность приказа заключалась не только в этом. Огромная страна стремительно катилась к всеобщемуха-осу. В войсках это проявлялось особенно наглядно, поскольку крайне негативно сказывалось на дисциплине, боеспособности и еще больше усугубляло поразивший их глубокий кризис. В армии и на флоте с невероятной быстротой распространялся беспредел, который чинился на петроградских улицах. Контроль над человеком с ружьем утрачивался. Обычным явлением стали беспричинные избиения офицеров, имевших неосторожность оказаться поблизости от митингующей толпы солдат и матросов. А уж в темное время суток или в безлюдных местах господам офицерам, да и просто прилично одетым бывшим «превосходительствам» и «сиятельствам» в одиночку было лучше не показываться вообще. Это уже походило на массовый террор.

Было бы наивным утверждать, что демократичное нововведение сразу всем пришлось по нраву. По этому поводу один из видных военных деятелей России генерал А.С. Лукомский обратился с рапортом к военному и морскому министру Временного правительства А.И. Гучкову, в котором предупредил о последствиях игры в демократию с солдатами и матросами. Он указывал на недопустимость вмешательства армии в политику, предупреждал, что исполнение Приказа № 1 окончательно подорвет дисциплину и армию покинут большинство офицеров. Генералы еще не забыли урок 1905 года, когда вышедшая из подчинения солдатская масса, возвращавшаяся из Маньчжурии после поражения в Русскояпонской войне, вымещала свою злобу расправами над офицерством, громила и грабила всё, что стояло на пути следования воинских эшелонов от Дальнего Востока до центральной России. Однако из-за разногласий во взглядах и симпатиях военная верхушка оказалась расколотой и не смогла проявить твердость в деле наведения порядка в войсках, предотвратить их окончательную деморализацию. Власть снова наступила на те же грабли.

Правота Лукомского подтвердилась очень скоро, его самые худшие опасения оправдались. Уже не на улицах, а по войскам покатилась волна конфликтов между солдатско-матросской массой и офицерами, в своем большинстве заканчивавшихся расправами над последними. Избиения и убийства офицеров стали обыденным явлением. Кончилась и спокойная жизнь для обычных граждан, которые стали подвергаться грабежам и разбоям со стороны разнузданной солдатни. Анархия разрасталась. Стоит ли удивляться тому, что беспредел быстро перекинулся в действующую армию, в окопы. Дезертирство с оружием приобрело катастрофические масштабы. Ни о каком организованном ведении боевых действий не могло быть и речи. Подчинение штатным командирам в отдельных полках еще некоторое время держалось за счет инерции, да на личном авторитете отдельных воинских начальников, но долго так продолжаться не могло. Стихия брала верх.

Временное правительство оказалось между двух огней. Приведшие его к власти популистские лозунги стабильности стране не прибавили и способствовали лишь повсеместному расползанию анархии, росту преступности и дроблению власти. Разбухавшие, как на дрожжах, всевозможные советы, комитеты, комиссии требовали все больших полномочий, что вызывало недовольство сторонников твердого порядка. От всеобщей вакханалии правительство Керенского пребывало в полной растерянности.

С давних пор известно, что во времена государственных потрясений неизбежно происходит размежевание политических сил. Одни становятся на сторону нового режима, другие уходят в оппозицию, третьи предпочитают выжидательную тактику и впоследствии, как правило, примыкают к победителям, дабы успеть к столу, за которым происходит раздача портфелей и дележ стульев в кабинетах новой власти.

Недовольство Временным правительством наиболее активно выражали, естественно, генералитет и офицеры — самая образованная, организованная и дисциплинированная часть общества. В их поддержку выступили казачьи части, в которых порядок и дисциплина соблюдались еще достаточно строго.

Повсеместно стали создаваться офицерские организации и союзы, ставившие целью сплочение армии, укрепление воинской дисциплины, сохранение боеспособности войск. Военные потребовали установления сильной власти. Во главе русского государства они видели бывшего Верховного Главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича.

Дядя царя был популярен в войсках, несмотря на постоянно преследовавшие русскую армию неудачи. Его любили за простоту и доступность, умение найти нужное слово и для заслуженного генерала, и для безусого рекрута. На него готовы были ставить многие. Его имя и в дальнейшем будет не раз значиться в числе наиболее вероятных претендентов на российский престол, лидерство в оппозиции. Вот только сам Николай Николаевич готовности принять столь высокие ставки пока не проявил, и тогда объявились другие.

В мае 1917 года в Новочеркасске недовольные новой властью казаки созвали Войсковой круг Войска Донского. На нем войсковым атаманом избрали генерал-лейтенанта А.М.Каледина, одного из самых видных поборников казачьих прав и привилегий, ярого монархиста, патриота Дона и сторонника идеи неделимости России.

В отличие от Временного правительства, Дон обретал реальную, не бутафорскую власть, ибо Каледина земляки знали как генерала волевого, расчетливого и твердого в решениях и поступках. Весть о его избрании пришлась по сердцу казакам-фронтовикам, но надежд на стабильность не добавила. «Дома будет порядок, но зачем нас держат здесь, на фронте?» — задавали себе вопрос казаки, поглядывая на пехоту, где дезертирство продолжалось в ничуть не меньших масштабах, чем прежде.

Между тем из-за хронических неудач на фронте и без того разлагавшаяся армия катастрофически продолжала терять свой авторитет в глазах общества. Этому способствовало и отсутствие единства среди военной верхушки. Родоначальник самого громкого успеха российской армии в Первой мировой войне генерал А.А. Брусилов, ударившись в политику, сразу принял сторону Временного правительства. Он явно заискивал перед Советами, солдатскими комитетами, не чинил особых препятствий их проникновению в армейскую среду. Примерно таких же позиций держался и командующий войсками Северного фронта генерал М.Д. Бонч-Бруевич. Он тоже предпочитал не ссориться с Советами и не выступал против их вмешательства в военные дела.

Керенский это оценил и сделал Брусилова Верховным Главнокомандующим всей российской армией, сместив с этого поста показавшегося менее надежным генерала М.В. Алексеева. В отличие от других, Брусилов вел себя осторожно, открыто претензий к Временному правительству не высказывал, хотя не демонстрировал явно и особых симпатий к нему. Такая линия поведения боевого генерала в столь критический момент российской истории вызывала недоумение. В подобном качестве Брусилов годился разве что на какую-нибудь второстепенную роль ни за что не отвечающего советчика. В конечном счете так оно и произошло: Брусилов превратился в некоего посредника между враждебно настроенной к Керенскому частью военной верхушки и остальным генералитетом, исполняя роль марионетки, послушной и тем и другим.

Однако и энергичные генералы вроде Корнилова, Деникина, Крымова тоже оказывались не у дел. Их попросту опасались подпускать близко к власти. Началась чехарда кадровых перетасовок. Пошла раздача чинов и званий новым фаворитам, демонстрировавшим лояльность к Временному правительству. Профессионализм, способности и боевые заслуги в счет не шли. Для продвижения наверх требовалось принародно выразить, хотя бы на словах, симпатию к Керенскому, Брусилову и не допускать критики в их адрес. Новоявленные стратеги в гражданских сюртуках вмешивались в управление войсками. Отодвигая в сторону опытных и грамотных военачальников, они охаивали традиции русской армии, ратовали за упразднение воинской субординации и единоначалия. Это еще больше подрывало дисциплину, снижало боеспособность армии, которая стала разваливаться, теперь уже неотвратимо и стремительно.

Командующий Петроградским военным округом генерал Л.Г. Корнилов с оставшимися верными частями выразил решительную готовность восстановить в городе спокойствие, усмирить бунтовщиков. Его инициатива хотя и устраивала, но в то же время и путала председателя Временного правительства, одинаково боявшегося как Советов, так и генералов. Проявить твердость, навести порядок в войсках и в городе Корнилову мешало отсутствие единства среди российского генералитета, по-разному воспринявшего Временное правительство и идею введения жестких мер, роспуска наводнивших полки и дивизии комитетов и комиссаров.

Лавр Георгиевич Корнилов слыл наиболее авторитетным представителем российского генералитета, сохранявшего верность воинскому долгу и присяге. Выходец из простых казаков, сын хорунжего, он сумел добиться практически невозможного — стать Верховным Главнокомандующим не благодаря связям, протекции или родовитому происхождению, а исключительному упорству в учебе, освоении военного дела, усердию по службе и личному мужеству. Во время Русско-японской войны стрелковая бригада, штаб которой возглавлял Корнилов, прикрывала отступление русской армии под Мукденом. Оказавшись в окружении, бригада с тяжелыми боями прорвалась сквозь японские части, вынеся на руках больных и раненых.

Примерно в сходной ситуации пришлось побывать Корнилову со своей дивизией и в Первую мировую. Она успела проявить себя в Галиции, где за наведенную в подчиненных частях дисциплину, проявленную доблесть и упорство в противодействии австро-германским войскам была прозвана «стальной». И здесь Корнилов командовал прикрытием арьергардов российских войск, отступавших из предгорий Карпат. В одном из боев генерал был ранен и попал в руки австрийцев. Едва оправившись, Корнилов бежал из австрийского плена и добрался до расположения своих войск.

Лавр Георгиевич яснее многих видел, насколько пагубны популистские заявления Временного правительства о необходимости «дальнейшего углубления революции», которые вели лишь к утрате всякого контроля над ситуацией в стране и, что для генерала было особенно болезненно, к окончательной деморализации армии, полной потере ее боеспособности. С самого начала Корнилов резко выступил против пресловутого Приказа № 1. Он видел, как и без того низкая дисциплина в войсках с провозглашением этого приказа рушилась окончательно.

Внимая призывам демагогов, солдатская масса отказывалась воевать: целые части в полном составе самовольно покидали боевые позиции, оголяя огромные участки фронта. Число дезертиров превышало 1,5 миллиона человек, еще почти 2 миллиона находилось в германском плену. Эти потери никак нельзя было отнести на счет успехов австро-германских войск. Они явились прямым следствием военной политики Временного правительства, самого Керенского и небывалой по масштабам деморализации и разложения российской армии. Как отмечали современники, режим погибал при всеобщем к нему отвращении.

Не встретив поддержки и понимания, не видя иной возможности служить Отечеству, Корнилов написал рапорт с просьбой отправить его на фронт. Просьбу удовлетворили, назначив командующим армией, с определенным понижением по сравнению с прежней должностью. Опытный генерал сразу осознал действительные масштабы катастрофы. Фронт в своей основе держался за счет мужества и доблести честных офицеров и солдат, оставшихся верными присяге. Для спасения незамедлительно требовались самые решительные меры. Отбросив всякую дипломатию, генерал во всеуслышание заявил, что в окопах гибнут самые честные и преданные люди. Привлек внимание к катастрофическим потерям среди офицеров, составлявшим более 30 %, среди солдат они в процентном отношении были вдвое меньшими. По его словам, трусы и предатели бросают позиции, безнаказанно дезертируют в тыл. Чтобы выправить положение, Корнилов потребовал от Временного правительства восстановить на фронте и в тылу смертную казнь для дезертиров, прекращения в войсках анархии, насаждаемой комитетами и комиссарами, пресечения травли и дискредитации офицеров.

Теперь правоту этих претензий Керенский, конечно, осознал. Тем более что без возрождения боеспособности армии «продолжать войну до победного конца», о чем, не переставая, заявляли и председатель правительства, и его министры, было просто невозможно. На словах командующему выразили поддержку, но все нараставший страх перед Советами заставлял Керенского ловчить, лавировать, всячески оттягивать принятие принципиальных решений. Однако и игнорировать мнение Корнилова, пользовавшегося безоговорочной поддержкой генералитета, Керенский не мог. Дабы показаться «своим», глава Временного правительства решил подыграть военным и вновь приблизил Корнилова к себе, назначив Верховным Главнокомандующим, удалив с этого места не успевшего еще войти в курс дела генерала Брусилова. Такой шаг, помимо прочего, диктовался и чисто стратегическими соображениями, поскольку стало совершенно очевидно, что Германия вознамерилась сполна воспользоваться моментом — налицо были все признаки готовящегося грандиозного наступления.

И оно вскоре началось. Фронт был прорван, германцы устремились к Риге, Ревелю, стали реально угрожать Петрограду. С большими потерями продвижение противника удалось остановить. Столь опытному военачальнику, каковым являлся Корнилов, было очевидно, что второго подобного удара деморализованная армия не выдержит. В ультимативной форме он стал требовать предоставления всей полноты власти для наведения порядка в армии, разгона солдатских и матросских комитетов. Но к неприязни Керенского по отношению к Корнилову добавилась и враждебность Петроградского Совета, потребовавшего смещения упрямого генерала с поста Главнокомандующего. Повод для объявления официальной опалы ждать себя не заставил.

Летом 1917 года Временное правительство решило устроить в Москве государственное совещание с целью укрепить свой изрядно потрепанный авторитет и «мобилизовать силы для борьбы с язвами, покрывшими весь государственный аппарат». Во всяком случае, так было обозначено в повестке. Сознавая опасность появления Корнилова на форуме, где ожидалось присутствие представителей большинства политических сил, движений, делегаций с фронта, в том числе от поддерживавшего генерала казачества, Керенский попытался воспрепятствовать приезду Корнилова в столицу, но это сделать не удалось.

Москва встречала генерала Корнилова с большим почтением. Открыто встать на пути всеми почитаемого генерала глава правительства не отважился. Сорвалась и попытка отвести Корнилову роль пассивного наблюдателя, не предоставить ему трибуну для выступления.

Корнилов свой доклад сделал. В самых резких выражениях он обвинил предшественников Керенского, Временное правительство и его бездарное окружение во всех бедах, постигших Россию и армию. Генерал призвал принять незамедлительные меры к наведению порядка. Он огласил телеграммы об убийствах ни в чем не повинных офицеров, привел данные о масштабах дезертирства как свидетельства окончательного развала армии. Его требования были жесткими и конкретными: никакой игры в демократию, разгон комитетов в армии, введение смертной казни, установление железной дисциплины.

Главе Временного правительства оставалось только делать хорошую мину при плохой игре. Но капитулировать Керенский не собирался и стал вынашивать планы реванша. После совещания Керенский направил в Ставку к Корнилову управляющего военным министерством Б.В. Савинкова, одного из лидеров партии эсеров, который имел далеко идущие планы и был не прочь перехватить инициативу в борьбе за высшую власть в России. Авантюрист Савинков подыгрывал обоим противостоящим партнерам. Накануне поездки он склонил Керенского к принятию выдвигавшейся Главкомом идеи государственного переворота и установления в России диктаторской формы правления. По одному из представленных сценариев разгонялись все Советы, а вся власть сосредоточивалась в руках группы из 3–4 человек. Одно из мест у кормила Савинков сразу выторговал для себя. Игра стоила свеч, ибо при благоприятном раскладе для Бориса Викторовича открывались неплохие перспективы.

Впрочем, подобные планы строил не один Савинков. Каждый из двух других претендентов в диктаторы — Керенский и Корнилов — намеревались по-своему воспользоваться ситуацией и при первой возможности отмежеваться от конкурентов.

К слову сказать, в отличие от остальных, цель затевавшейся интриги Керенского состояла не в узурпации власти. Какая-никакая, она все же была у него. Глава Временного правительства замышлял прибрать к рукам все вооруженные силы — стать Верховным Главнокомандующим и тем самым оставить армию и флот в политике. Если до сих пор генералитет и офицерство еще подчеркивали свой политический нейтралитет, прекратив вмешиваться в дворцовые интриги и дележ министерских портфелей, то теперь, обнаружив свои претензии, Керенский втягивал военную верхушку в опасные политические игры.

Упреждая события, приходится констатировать полную неудачу и этой затеи Керенского: в качестве полководца военные его не восприняли, нового Бонапарта из него не вышло. Более того, как только провозгласивший себя Главкомом Керенский снял обеспечивший ему поддержку солдатских масс лозунг прекращения войны и заключения с Германией «мира по телеграфу», от него отвернулись буквально все. Генералитет проявил полное равнодушие к судьбе самозваного «полководца». Наглядным свидетельством тому стали октябрьские дни, когда Керенский со своими министрами остался в полном одиночестве. С безусыми юнцами-кадетами да девицами, переодетыми в солдатки, он впал в прострацию, поняв тщетность последней попытки отбиться от разношерстной вооруженной толпы, хлынувшей в Зимний дворец. Но это потом. Пока события развивались своим чередом.

Самопровозглашение Верховным Главнокомандующим оттолкнуло от Керенского основную часть военной верхушки. Произошел окончательный разрыв между офицерством и солдатской массой. Гражданская война уже представлялась неизбежной практически при любом развитии событий. Ее враждующими силами надлежало стать, с одной стороны, офицерству, поддерживаемому значительной частью казачества. С другой стороны, солдаты и матросы, в своем подавляющем большинстве выходцы из крестьян и пролетарской среды. Правда, на казачество имела свои виды каждая из сторон, а потому на этом сословии следует остановиться несколько подробнее.

Одним из непосредственных участников противоборства оказался казачий генерал П.Н. Краснов, которому предстояло сыграть заметную роль в дальнейших событиях в России, о чем он подробно повествовал в своих мемуарах.

Воспоминания

В смутные летние дни 17-го года Краснов командовал 1-й кубанской казачьей дивизией, дислоцированной в районе украинского города Овруча. О происходящем в Москве и Питере знал больше по слухам. Нутром же чувствовал — назревают исторические события. Ночью ему поступил вызов в Могилев в ставку Верховного Главнокомандующего, где надлежало быть 30 августа. Вслед за вызовом пришло тревожное сообщение о беспорядках в полках пехотной дивизии, массовом неповиновении и отказе солдат исполнять боевые приказы. Казаки Краснова вели себя сдержанно, и это давало генералу надежду навести порядок и наказать зачинщиков бунта.

Главные события происходили возле села Духче на Волыни, в двух десятках километров от штаба корпуса. Туда вслед за Красновым прибыл комиссар фронта Ф.Ф. Линде, бывший вольноопределяющийся одного из полков. В прошлом он слыл активным распространителем провокационных слухов, возбуждавших недовольство солдат и натравливавших их на офицеров, являлся ярым приверженцем митинговщины, бессменным оратором на всяких демонстрациях, собраниях и съездах местного уровня. Словом, олицетворял всех тех, кто непосредственно был повинен в разложении армии. На волне анархии Линде стремительно взлетел на самый верх и теперь считался одним из влиятельных членов фронтового Комитета. И вот здесь этому скороспелому выдвиженцу надо было наступить на горло собственной песне, решить совершенно непривычный для него вопрос — как утихомирить взбунтовавшуюся вооруженную солдатскую массу. Оказалось, усмирять гораздо труднее, чем провоцировать.

Как вспоминает Краснов, Линде по привычке, картинно работая на публику, самоуверенный жестом отстранил его и других офицеров и, надрывая голос, стал взывать к патриотизму, агитировать солдат на верность Временному правительству. Не встретив поддержки солдатской массы, Линде перешел на упреки, угрозы, а потом сорвался на откровенную ругань. Вскоре, осознав собственное бессилие, он приказал арестовать несколько первых попавшихся на глаза фронтовиков как зачинщиков бунта. Дабы запугать остальных, комиссар обьявил, что они пойдут под расстрел. Однако эффект получился обратный. Последняя его идея переполнила чашу терпения вышедшей из повиновения толпы. Бушевавшая людская масса сомкнулась вокруг расфранченного агитатора. Линде засуетился, попытался протолкнуться, раствориться среди людей и сбежать. И тут кто-то схватил его за воротник кожаной тужурки, потянул назад. Линде визгливо закричал, но его жалобный вопль был оборван тяжелым прикладом трехлинейки, с силой обрушившимся на лицо несчастного комиссара, превратив его в бесформенное окровавленное месиво. В несколько мгновений Линде был буквально растерзан озверевшей людской массой на глазах Краснова и окружавших его верных казаков из личного конвоя.

Делать здесь уже было нечего. Для усмирения бунтовщиков из корпуса к селу Духче направлялись специальные карательные подразделения. Корнилов в нетерпеливом ожидании вестей явно нервничал. Он встретил Краснова почти у порога:

— Жду, Петр Николаевич, жду.

Казачий генерал начал с доклада о трагической участи фронтового комиссара Линде.

— Случай тяжелый. Впрочем, все сейчас принимает очень серьезный оборот, — задумчиво произнес Корнилов. — Доверять приходится только надежным людям. Вам я верю, потому буду откровенным. Россию надо спасать. Прежде всего, приказываю принять от генерал-лейтенанта Крымова 3-й конный корпус. Времени на раскачку нет, важно без промедления двинуть корпус на Петроград, поднять другие войска.

Уловив немой вопрос в глазах Краснова (дескать, а что с Крымовым?), Верховный махнул рукой:

— Ах, да. Вы ведь не в курсе последних событий. Генерал Крымов назначен командующим Конной армией. В ее составе ваш 3-й конный и туземный корпус под командованием князя Багратиона.

— Когда прикажите принимать корпус?

— Помилуйте, милейший, какие сдачи-приемы? Начинается черт знает что. Пахнет войной. Большой гражданской войной. Кстати, генералу Крымову представитесь позднее. Он сегодня направлен мною на переговоры к Керенскому. Игрушки в демократию слишком дорого обходятся России. Пора их заканчивать.

В точку бил многоопытный Корнилов, говоря о гражданской войне, которая, по его убеждению, была уже неминуема. Заметим, это было еще до захвата Зимнего и свержения Временного правительства. А вот Крымова он отдал на заклание. Интересно, если бы Корнилов знал, что его посланец откроет список самоубийц в грядущих междоусобицах, задержал бы, отставил его командировку к главе Временного правительства или нет? Возможно, и войска на Питер не стал бы двигать?

Но случилось то, что случилось. Крымов прибыл в Петроград. По одним сведениям, он вез ультиматум Керенскому, по другим — в Петроград его вызвал сам глава Временного правительства. И произошло нечто из ряда вон выходящее. По официальной версии, генерал в тот же день свел счеты с жизнью прямо в кабинете Керенского. Застрелился… Застрелили… Бродили потом по армии разные слухи, а также о якобы имевшей место перепалке личного характера между посланцем Верховного Главнокомандующего и главой правительства. И об ультиматуме Корнилова, переданном будто бы Керенскому. И о приказе главного «временщика» арестовать и отдать под суд представителя мятежного Главкома, посягнувшего на власть в России.

Дальнейшие события так перепутали все, связанное с корниловским мятежом, что по-настоящему для Краснова многое так и осталось под вопросом. А сам он в тот же день по приказу Корнилова срочно отправился с сотником Генераловым в Псков к главнокомандующему войсками Северо-Западного фронта генерал-лейтенанту В.А. Черемисову.

Ехал в добром расположении духа, надеясь, что указание Верховного будет принято безусловно и в районе Пскова удастся быстро собрать как можно больше войск. Перед самым выездом Краснов успел отдать приказ новым подчиненным, и его конный корпус уже был на пути к Пскову. Теперь, если повезёт соединиться с другими частями, время безвластия в России прекратит свой разрушительный отсчет. Пусть не сразу поднимется рухнувший царский трон, пусть даже придется провозгласить военную диктатуру. Лавр Георгиевич в качестве военного диктатора на посту главы государства, конечно, вариант не самый лучший, но все-таки вес и влияние в армии имеет большее, нежели все вместе взятые министры Временного правительства.

До Пскова Краснову удалось добраться без особых происшествий, так как главные события разворачивались в стороне. Воспользовавшись нерешительностью Корнилова, решившего возглавить продвижение мятежных войск на Питер, не выходя из штабного поезда могилевской Ставки, Керенский перехватил инициативу. Он обратился с воззванием к народу и армии, в котором обвинил Корнилова в государственной измене и покушении на насильственный захват власти, в стремлении установить в стране военную диктатуру. Сотни комиссаров и агитаторов Временного правительства немедленно были отправлены навстречу выступившим на Петроград мятежным частям. Судя по последующим событиям, сорвать военный переворот им удалось.

В Пскове встречать Краснова на перрон вышел комендант вокзала. Генерала с сопровождающими его казаками отвезли на частную квартиру, передохнуть с дороги. Но не успели гости толком привести себя в порядок, нагрянул патруль от Черемисова. Краснова арестовали и отправили в псковскую тюрьму.

Предварительное обвинение звучало так: за попытку совместно с генералом Корниловым совершить контрреволюционный переворот и установить военную диктатуру. Искусный интриган и авантюрист Керенский то ли испугался питерских рабочих, решивших по призыву большевиков защищать свой город до конца, то ли понял тщетность своих попыток управиться с Корниловым в случае успеха мятежа, но вновь сманеврировал. Да так круто, что чуть было весь государственный корабль не перевернул. Впрочем, этого ждать оставалось уже совсем недолго.

Один за другим последовали аресты участников корниловского мятежа. Загадкой остается, как это удалось осуществить, — ведь пришлось брать не просто генерала, а Верховного Главнокомандующего вместе со штабом. Почти вся головка Ставки оказалась в Быховской тюрьме. И чего добились тем, что Керенский стал Верховным Главнокомандующим, а генерал М.В. Алексеев его начальником штаба? Ничего. Армия упустила момент для перехвата инициативы, ну а бремя государственного мужа для А.Ф. Керенского в столь сложной обстановке оказалось не под силу Безвластье воцарялось по всей стране. Слепой поводырь тянул за собой в яму всю страну.

Наверное, раньше других это понял генерал Алексеев. Используя где свой авторитет, где власть начальника Генштаба, он начал вызволять мятежников из тюремных камер. Через два дня оказался на воле и Краснов. И сразу же получил распоряжение собрать свой корпус в районе Пскова, после чего уже он возомнил себя спасителем России.

Однако и для Краснова ноша оказалась не просто тяжелой, но неподъемной. Приказы-то отдавать несложно, но попробуй-ка, собери, поставь в строй солдат, когда повсюду идут митинги. А тут еще железнодорожные рабочие под горячительные сто граммов так убедительно говорили о правоте дела, за которое стоят Советы рабочих и солдатских депутатов, что солдаты слушали агитаторов разинув рты. Верх брали уже большевистские идеи. Безлошадные революционные рабочие без особой натуги ссаживали казаков с седел. С каждым часом возрастало их влияние на солдатские массы.

Лишь благодаря традиционно крепким внутренним сословно-казачьим связям бурлящий круг фронтовиков стал слушать Краснова. Пришлось и убеждать, и приказывать, и угрожать, и обещать златые горы. Результаты — хоть плач. Из всего корпуса в районе Пскова-Острова удалось собрать лишь два полка родной 1-й Донской казачьей дивизии. Остальные разбрелись.

Совсем некстати поступила депеша от военного министра А.И. Верховского: срочно прибыть в Петроград. Из короткого разговора с министром выходило, что, по полученным данным, германцы намериваются наступать на Петроград. Краснову надлежало в кратчайший срок сконцентрировать конный корпус под Питером — в Павловске, Пулкове, Гатчине, Ораниенбауме, Старом Петергофе.

Странно: германцами в тех краях и не пахло, зато кровавый рассвет революции занимался вполне очевидно. Дымком грядущих пожаров потягивало все сильнее. Не видеть, не ощущать этого Керенский не мог. Но и прямо запретить повсюду звучавшую революционную песню боялся. В очередной раз сманеврировал, пытался сыграть на патриотических чувствах народных масс.

И в очередной раз прошло. Под предлогом угрозы со стороны немцев удалось сконцентрировать вокруг Петрограда серьезные силы. Краснов к тому времени почти сбил в управляемый кулак и подтянул боеспособный конный корпус. Штаб разместился в Царском селе во дворце княжны Марии Павловны. На усиление вот-вот из Румынии должны были подойти 2-я казачья сводная дивизия под командованием генерала Гуславского и гвардейская казачья дивизия. Это были самые надежные на тот момент части, состоявшие преимущественно из казаков.

Но опять возникла неразбериха. По приказу командующего Петроградским военным округом полковника Полковникова конный корпус Краснова пришлось раздробить и разбросать для подавления революционного движения и выполнения карательных функций на большой территории от Ревеля до Пскова. Еще одна загадка истории: что это, результат умелой вербовки-пропаганды большевиков или неудачное стечение обстоятельств?

Как бы там ни было, ко второй половине октября от полнокровного конного корпуса Краснова под Петроградом остались три полка и три конные казачьи батареи по четыре орудия в каждой. Все. А через десять дней, в ночь на 26 октября 1917 года, Краснова неожиданно вызвал генерал Черемисов.

Воспоминания

Спокойным голосом он сообщил, что в Петрограде произошла революция. Власть перешла к Советам. Сказал буднично, словно извещал о каком-то давно ожидаемом, маневре противника на одном из участков фронта.

— Я получил приказ Керенского двинуть войска фронта на подавление восстания в Петрограде, — продолжал Черемисов. — Но решил не торопиться исполнять его. Предвижу ваши вопросы, Петр Николаевич.

— Разумеется, они есть.

— Тогда извольте сначала меня выслушать. Итак, главный вопрос: почему генерал, русский генерал, отказывается выполнять приказ своего Верховного Главнокомандующего? Во-первых, на эту должность Керенский назначил себя сам. Во-вторых, он образцовый шпак, никогда не носивший погоны. В третьих, и генералы, и офицеры устали, разочаровались в правительстве. Если премьер позволяет себе бежать из Питера под прикрытием американского флага на посольской машине, это не вождь. Керенский прибыл к нам в штаб фронта, и встретили его нелюбезно.

— И где он сейчас, что делает?

— Да здесь, в городе. Кстати, могу сообщить, его посланцы вас здесь уже ожидают, чтобы сразу проводить к нему.

Действительно, при выходе из квартиры Черемисова Краснов заметил комиссара Северо-Западного фронта Войтинского, нервно прохаживавшегося по улице. Тот, увидев генерала, пригласил его к Керенскому, который поселился в Пскове у своего родственника генерал-лейтенанта Барановского. По пути Войтинскийрассказал о некоторых подробностях этой, как он выразился, исторически обидной для демократии ночи, снова напомнив Краснову о том, какая историческая миссия выпала ему в столь трудный для России час.

Керенский встретил их бурным потоком слов. Был он взвинчен, не говорил, а кричал:

— Я требую срочно начать наступление на Петроград. Требую защитить Временное правительство. Я должен немедленно, сейчас же выехать в Остров, в штаб вверенного вам корпуса. Вы будете меня сопровождать.

Краснову оставалось только неопределенно кивать головой: как, мол, изволите.

Неудачный поход генерала Краснова

На рассвете прибыли в Остров, Керенский захотел непременно держать речь перед казаками. Наспех согнали на площадь солдат, устроили митинг. Полусонные люди бурчали, слушая пафосную речь с призывами немедленно начать наступление на Петроград. Толпа мрачно безмолвствовала…

Воспоминания

После митинга неугомонный Керенский потребовал от Краснова тотчас готовить войска к походу:

— Сейчас же. Немедленно, Петр Николаевич. Я должен видеть все это своими глазами.

Краснов решился возразить:

— Понимаю ваше нетерпение, Александр Федорович. Но сейчас у нас просто нет сил, чтобы осуществить успешное наступление.

— Есть. Генерал Барановский, готовьте приказ направить в распоряжение генерала Краснова 17-й армейский корпус из-под Москвы и 37-ю пехотную дивизию. Теперь же, Петр Николаевич, отдайте приказ казачьим частям наступать из Острова на Гатчину и Петроград. Теперь же. И сразу едем на вокзал.

Выслушав приказ, казаки неохотно, но все же повиновались. Тут возникла новая закавыка: железнодорожники долго не хотели подавать составы под погрузку. Челноками сновали по вокзалу и железнодорожным путям офицеры. Бряцали ножнами и шпорами, грозили наганами — все бесполезно. Вагоны застряли где-то в тупике, паровозы пыхтели и дымились вдали от них. сцепщики и контролеры бегали туда-сюда в поисках неизвестно чего. Ржали подголодавшие лошади, казаки очищали привокзальные магазинчики и ларьки.

Безалаберщину на вокзале прекратил Краснов, приказавший схватиль нескольких паровозников и под угрозой оружия сформировать первый эшелон, погрузить в него часть войск, В тот же поезд сел и Керенский, Но состав все не трогался: одни машинисты сказались больными, другие отказывались вести состав, третьи вовсе сбежали. Пришлось посадить в паровоз своего офицера, есаула Коршунова, в прошлом хорошего машиниста.

Наконец, поезд тронулся и, постепенно набирая ход, приближался к Пскову. Чем ближе подъезжали к ставке Черемисова, тем больше нервничал Керенский: что еще там учудит предатель-генерал? Опасения оказались напрасными, Псков проскочили благополучно, не останавливаясь, и на рассвете следующего дня прибыли в Гатчину.

Тут же, не выходя из вагона, Керенский издал приказ о новом назначении генерала Краснова:

Архив

«Генералу Краснову 1917 года 27октября 7 час. 05 минут № 46:

Приказываю Вам вступить в командование всеми вооруженными силами Российской Республики и Петроградского округа на правах командующего Армией

Министр-председатель Временного Правительства и Верховный Главнокомандующий А.Керенский.»

Казалось бы, для Краснова наступил столь долгожданный звездный час. Но почему-то никакого ликования в душе генерал не испытывал. Он уже осознал, что его вынуждают играть в чужие игры, что все вокруг творящееся напоминает уже не столько заботу о будущем России, сколько толкотню локтями у лестницы к некоему сомнительному пьедесталу. Однако для того, чтобы забраться на него, надо было выжить. Чтобы выжить, надо залезть еще повыше. Как угодно, с чьей угодно помощью. В том числе и «всех вооруженных сил Российской Республики», даже если их олицетворяют несколько казачьих полков да рота лейб-гвардии Измайловского полка с 12 пулеметами. Она без сопротивления сдалась Краснову и для пущей безопасности была разбросана по верным частям из-за невозможности держать при ней караул.

Встречали казаков и Керенского истерически-радостно, главным образом, дамы с цветами в руках. Первое, что сделал Краснов, — ввел в Гатчине осадное положение. Комендант дворца капитан Свистунов расстарался и устроил Керенского в парадных дворцовых покоях. Кроме великолепного убранства, роскошные комнаты эти имели еще одно неоспоримое достоинство — подземный ход к Серебряному пруду Гатчинского парка. Так что Керенский мог отдыхать вполне спокойно.

К казачьему генералу министр-председатель в эти дни, очевидно, проникся особым доверием и приказал разместить его вместе со штабом в нижней части дворца, поручив охрану здания. Казачьи полки в этот период представляли все гатчинское воинство, а осадное положение лишь усиливало их влияния на жизнь города. Курсанты школы прапорщиков, расположенной в городе, хотя и отказались от наступления на революционный Петроград, но поддерживать порядок и нести караульную службу в Гатчине согласились.

Появилась возможность толком разобраться в обстановке, сопоставить силы свои и противника, хотя бы приблизительно прикинуть, что есть в резерве и где он находится. В штабе этим заниматься начали сразу по прибытии в город. Краснов энергично включился в привычную работу, но тут последовал очередной вызов к Керенскому.

Воспоминания

Безвластный премьер ходил по комнате, заложив руки за спину и, не останавливаясь, скороговоркой выпалил:

— Больше ждать мы не можем. Время не терпит. Требую завтра же начать наступление на Царское Село.

— Александр Федорович, простите, — не сдержался Краснов, — но с такими малыми силами я даже не рискую провести серьезную рекогносцировку.

Верховный приостановился, всмотрелся в Краснова, будто взвешивая, насколько тот искренен. Снова забегал по комнате, напомнив Краснову зверька, мечущегося в поисках выхода из клетки. Вариантов было немного, и Керенский вновь продиктовал Барановскому телеграмму, в которой теперь уже в категорической форме потребовал передать в распоряжение Краснова армейский корпус, пехотную дивизию и мортирный дивизион, стоявший в окрестностях Гатчины.

— Мой приказ остается в силе, — добавил он. — Готовьте наступление.

— Однако до утра войска не успеют подтянуться.

— Не рассуждайте, генерал, а действуйте! Действуйте!

Легко сказать, да трудно сделать. Краснов пригласил из Петрограда в Гатчину представителей «Совета союза казачьих войск»(возглавлял атаман А.И.Дутов, разогнан большевиками в декабре 1917 года). Прибывшие высказали уверенность, что три казачьих полка выступят вместе с 3-м корпусом при условии, если Керенского поддержит население. Условие практически невыполнимое, так как основная масса местного населения уже склони-лась на сторону большевиков.

Так оно и получилось — монархически настроенные представители Совета не смогли поднять казаков, и обещанные полки из Петрограда не выступили.

Впрочем, Керенский тоже не бездействовал. Днем он принял прибывшего к нему Б.В. Савинкова. Тот предложил сформировать коалиционное правительство, в которое, по его мнению, могли бы войти и большевики, и меньшевики. Однако Керенский от этого предложения отказался:

— Большевики, меньшевики в правительстве России? Что вы, Борис Викторович! Разве такое мыслимо для настоящего политика? — пожалуй, обиделся он без обычного притворства. — Мы уж как-нибудь сами.

Встретился Керенский и с прибывшим в Гатчину французским военным атташе Лягишем, и с И.Р.Довбор-Мусницким, командиром особого корпуса, сформированного Временным правительством из поляков. Пожелание Верховного получить помощь от французов и привлечь поляков к совместным действиям против революционного Питера энтузиазма у визитеров не вызвало. Оба заявили о нежелании вмешиваться во внутренние дела России. Впрочем, столь твердая позиция не помешала Довбор-Мусницкому через несколько месяцев поднять мятеж против Советской власти. Но было уже поздно. Не удалось не только объединить разрозненные силы военной оппозиции, но и вызвать сочувствие и понимание у фронтовиков.

Между тем в те же часы, когда Керенский безуспешно пытался призвать на свою сторону войска, Петроград рассылал одну за другой радиограммы о том, что власть всюду переходит в руки Советов. И ни у кого не вызвал недоумение адрес обращения — «Всем, всем, всем», ибо рассчитывали большевики не на радиосвязь, а на солдат-ский беспроволочный телеграф, способный в считанные часы разнести весть по фронтам.

На стол Керенского легло полуобращение-полураспоряжение из Смольного о прекращении сопротивления. Дескать, «весь русский народ идет с большевиками, а с «бывшими» — лишь казаки да часть буржуазии». Обращение взвинтило Керенского еще больше. С новой энергией он потребовал немедленного выступления на Петроград теми силами, которые имелись в распоряжении Краснова.

Какое там немедленное наступление — сдержать бы массовое дезертирство. В воинских частях, расположенных в Гатчине в Кирасирских казармах, шло глубокое брожение. Отголоски питерских событий разлагающе действовали на казаков. Появились первые признаки анархии, своеволия и самоуправства. Уссурийская конная дивизия без ведома Краснова ушла на восток верст на 30 от Гатчины и расположилась там по деревням. С «Главкомом» остался один конный дивизион. Мало того — дивизионное начальство вступило в сепаратные переговоры с Советом солдатских и рабочих депутатов, который возглавлял Николай Кузьмин — особо доверенное лицо Ленина. Этот человек заслуживает о себе более обстоятельного повествования, и о нем рассказ будет особый.

Внешне авантюрный, лишенный вроде бы всякого здравого смысла ход большевиков с распоряжением «министру-председателю» сложить оружие оказался на поверку не таким уж бессмысленным. Их он мало к чему обязывал, а вот от Керенского и Краснова требовал быстрых ответных действий. Никак не отреагировать было невозможно, потому что в войсках широко обсуждали возможные действия командования. Уступить — значило навсегда уйти в политическое небытие. Ждать улучшения фронтовой обстановки, изменения соотношения сил? Но откуда и за счет чего?

Керенский теребил и теребил Краснова, требуя выступления на Петроград. Тот тянул и тянул, ссылаясь на отсутствие войск, возможный подход обещанных воинских частей. Керенский, в конце концов, не выдержал и в категорической форме объявил:

— Наступление на Царское Село начать с рассветом 28 октября!

Вечер, вся ночь прошли в ожидании: вот-вот подойдут вызванные Керенским из Москвы и Петрограда воинские части. Тщетно. Но приказ есть приказ, и едва забрезжила заря, все наличествующее войско Краснова в составе восьми сотен казаков и трех батарей по четыре орудия в каждой выступило в поход. В четырех верстах от Царского Села, за Софийским плацем, казаков встретил плотный ружейный огонь с застав царскосельского гарнизона. Так и не начавшись, задуманное наступление застопорилось.

Воспоминания

Завязалась вялая перестрелка. Палили и те, и другие больше в белый свет, нагоняя друг на друга страх и сомнение в необходимости убивать соотечественников лишь потому, что кому-то в них что-то не нравится. Вдали в облаке пыли показался большой автомобиль. Машина резво подпрыгивала на выбоинах, высоко вздернутый белый флаг метался туда-сюда под порывами ветра.

— А вот и мы, — насмешливо проговорил кто-то из окружавших Краснова офицеров, указывая на автомобиль. — Не ждали-с?

«Да-с. Осталось разве что вина и женщин подать», — беззлобно продолжил про себя Петр Николаевич, продвигаясь навстречу Верховному. Не вылезая из кабины, Керенский крикнул:

— Почему стоим? А-а? Если боитесь, я сам лично переговорю со стрелками, они меня послушают.

Флаг мира снова забился над подпрыгивающим автомобилем. Рядом с ним не очень уверенно потрусил казачий конвой. Стрельба действительно прекратилась, а вскоре солдаты стали собираться вокруг машины. Было видно, как Керенский, привстав на сиденье, произносит очередную зажигательную речь, которая, впрочем, никакого успеха среди присутствовавших не имела.

Даже не слыша его слов, Краснов мог воспроизвести сказанное Керенским по жестам. Оригинальностью выражений и полетом мысли публичные выступления главы Временного правительства не отличались. Патетика, напор, пронзительный голос — это наличествовало.

Но митинговое время, видно, уже начало отходите. Теперь требовались аргументы, а их — кот наплакал. Слушали, слушали стрелки человека, вольного им приказывать, а не уговаривать, да быстро это им надоело. Потянулись один за другим в окопы. Снова зазвучали выстрелы. Керенский поспешил обратно в Гатчину, лишь небрежно кивнув Краснову. Тот приказал открыть артиллерийский огонь: четыре орудия ухнули шрапнелями с большим превышением, потом два из них ударили по-настоящему. Стрелки попятились, и вскоре казачьи части вошли в Царское Село.

Краснов со своим штабом разместился на окраине села в одной из шикарных дач, а казачьи сотни продолжали продвигаться вперед к городской радиостанции и железнодорожному вокзалу.

Генерал надеялся серьезно поправить дела, рассчитывая, что колеблющийся пятнадцатитысячный царскосельский гарнизон перейдет на его сторону. Случись такое, и над Петроградом реально нависла бы угроза захвата. Но ни поддержки царскосельцев, ни обещанных Керенским воинских частей казаки не получили, а двинувшийся им на помощь артиллерийский дивизион на станции Александровская обстреляли красногвардейцы. Артиллеристы разбежались, побросав орудия. Царскосельский гарнизон организованно отступил к Петрограду. В Гатчину ушла телеграмма довольно странного, если не противоречивого содержания:

Архив

«Верховному Главнокомандующему 30 октября 10 час. 30 м.

Несмотря на бегство четвертого осадного полка, оставившего свои орудия, я отобрал их обратно, снабдил своею прислугою и несмотря на то, что ко мне подошли только 3 сотни донцов, 1 амурцев и 2 орудия, решил продолжать наступление. Твердо верю в успех правого, святого дела. Наступать по всем правилам военного искусства. С каждым днем мои моральные и численные силы растут. Силы противника тают. Прошу помочь ускорением продвижения вперед эшелонов пехоты и броневиков.

Генерал-майор — Краснов.»

Следующий день Краснов посвятил разведке подступов к Петрограду. Казаки затевали мелкие стычки, провоцируя стрелков обнажать свою оборону. У железнодорожного полотна на Редкое-Кузьмино (станция на Варшавской железной дороге) и Пулково стычка переросла в жаркий бой с выдвигавшимися к Царскому Селу солдатами Измайловского полка. Артиллерия заставила измайловцев отступить.

Разъезды Краснова уже подходили к Пулково, и тут нашла коса на камень. Красная гвардия и колонны вооруженных рабочих заняли Пулковскую высоту и стали продвигаться вдоль гатчинского шоссе, охватывая левый фланг казаков. Наступление приостановилось, а когда оглушительно грохнуло тяжелое орудие, снятое с «Авроры», и вовсе захлебнулось. Неся большие потери убитыми и ранеными, казачьи части под покровом ночи отошли восвояси — к окраинам Царского Села.

Неудача редко способствует укреплению духа. Чаще, наоборот, действует разлагающе. Брожение в войсках стало принимать угрожающие масштабы. Большинство казаков отказывалось идти в бой, заявляя, что без поддержки со стороны солдат воевать с русским народом не хотят. На поддержку народа, о которой всякий раз говорил Керенский, казакам Краснова рассчитывать явно не приходилось. Большевикам удалось так заморочить мозги рабочим и мещанам, что на прочистку их теперь нужны были большие усилия.

В это же самое время по инициативе казаков Юго-Западного фронта начал работу Общеказачий съезд. Одними из самых активных организаторов съезда были лейб-гвардейцы есаул Ю.Черемшанский (позже эмигрировал в Шанхай) и П.Кутейников (эмигрировал в Каир). Съезд проходил в октябре в Киеве, а в ноябре — в Новочеркасске под руководством председателя Донского Войскового круга П.М. Агеева, прибывшего с Украины на Дон, в самое пекло мятежа, поднятого против Советской власти генералом от кавалерии А.М. Калединым. Менее полугода назад избранный атаманом Донского казачества 56-летний Алексей Максимович Каледин сумел за короткое время сплотить вокруг себя значительные казачьи силы. К нему, известному боевому генералу, тянулись фронтовики, сторонники монархии. Атаман тут же получил поддержку Войскового правительства Донского казачества под председательством генерала М.П.Богаевского. И не случайно именно на Дону вспыхнул первый антисоветский мятеж.

Почему же так враждебно была встречена российским генералитетом власть, именовавшая себя Советской и рабоче-крестьянской? Ведь к Временному правительству, и особенно к премьеру Керенскому, не питали никаких симпатий большинство политических сил и деятелей, не говоря уже о военной верхушке, которая никогда бы не смирилась с тем, чтобы столь безграмотный в политике и военных делах человек присвоил себе титул Верховного Главнокомандующего. При этом другой силы, кроме Советов, способной заявить о себе, в России просто не было, к тому же их состав был далеко не полностью большевистским и уж точно — не рабоче-крестьянским. Тогда в чем же дело? Почему истинно русские генералы и политики повели себя враждебно по отношению к новой власти?

Некоторые причины предположить нетрудно.

Это непопулярность практически всего руководства страны Советов — ВЦИК и Совнаркома, в которых среди главных действующих лиц явно недоставало авторитетных российских имен, известных политиков. На первых ролях были Яков Свердлов, Володарский, Зиновьев, Каменев… Главным военачальником у новой власти стал Лев Троцкий. Хотя все они задолго до Октябрьского переворота предусмотрительно обзавелись русскими фамилиями под предлогом конспирации, но все, кому надо, достоверно знали кто есть кто. Присягать таким особам — полным дилетантам в военных и государственных делах, да еще без славянских корней для князей, представителей знатных фамилий и тем паче боевых генералов считалось не только непозволительным, но и унизительным. Если к этому добавить, что карательными органами Советской власти заправляли Дзержинский, Урицкий, Юровский, Петерс, то среди наших русских соотечественников оказалось совсем немало таких, которым новый режим ничего хорошего не предвещал.

Это была лишь одна из причин, пожалуй, даже не самая главная. Были и другие. Большинство представителей российского генералитета и политических деятелей считали незаконным свержение Временного правительства, и особенно — разгон большевиками Учредительного собрания. Отсюда различия в трактовке ключевых событий: одна сторона считала захват Зимнего дворца и арест Временного правительства Октябрьским переворотом, другая — Великой Октябрьской социалистической революцией.

Перечисленные личности, занявшие ключевые посты в Советской Республике, по своей сущности были разрушителями. Они не имели сколь-нибудь внятного представления о созидательной работе, о том, как этой республикой управлять. Среди большевиков по-настоящему профессиональных государственных деятелей не было. Да что там профессионалов — даже просто образованных людей можно было пересчитать по пальцам. Вся их предшествующая жизнь — постоянная борьба за насильственное свержение сначала царизма, потом Временного правительства, вооруженный захват власти и установление диктатуры. А когда ненавистный режим рухнул и к их ногам свалилась власть над огромной страной, то оказалось, что распорядиться ею для налаживания созидательной работы, восстановления промышленности и развития сельского хозяйства, обеспечения простому человеку достойной жизни, о которой будущие вожди так громко ратовали в своих речах и лозунгах, они элементарно не умеют. Если человек не знает, что и как надо делать, то все его руководство обычно сводится к примитивным приемам из арсенала тюремного надзирателя: кричать, требовать, запугивать, отдавать приказы, часто заведомо невыполнимые, и наказывать за непослушание. Словом, карать, карать и ещё раз карать. Других приемов никакая диктатура не знает: во времена Марата и Робеспьера гильотина в Париже грохотала круглосуточно.

Что сделали большевики, взявшие власть? Громогласно объявили конец войне и приступили к демобилизации армии. Казалось бы, положили конец кровопролитию, свершили великое дело. Но с другой стороны, после того как они собственными руками развалили дисциплину в войсках, которые вследствие этого полностью утратили боеспособность, довести войну до конца, сколь-нибудь заслуживающего уважения, было просто невозможно. На германском фронте солдаты оставляли боевые позиции и толпами тянулись к родным очагам. Результатом стал захват немцами огромной российской территории.

Без солдатской массы весь генералитет и офицерство оказались не у дел. Они, умевшие исправно выполнять только воинские обязанности, служить Отечеству и воевать с внешними врагами, были брошены на произвол судьбы. Кроме мундира да офицерской шинели у них не осталось ни денег, ни провианта, ни крыши над головой. Победивший пролетариат оставил представителей свергнутого эксплуататорского класса (к коему были отнесены и офицеры, и генералы, и их семьи) без зарплат, пенсий, без имущества и вообще без средств существования, выгнал из родных домов на улицу. Ожидать восторженной поддержки Советской власти со стороны военных было просто нельзя. Что оставалось делать им высокообразованным генералам и офицерам, профессорам и прочим интеллигентам, лишенным куска хлеба, крыши над головой, вынужденным теперь торговать газетами, подметать улицы, а то и просто стоять и унизительно просить подаяние? Ответ совершенно очевиден: бороться против новой власти. Воевать за возврат былого положения в государстве и обществе.

Именно ошибочная политика большевиков по отношению к свергнутым классам, к военным в особенности, полное пренебрежение Советской власти к их интересам, привела к Гражданской войне. Конечно, и при ином отношении к генералам и офицерам вряд ли удалось бы полностью исключить случаи вооруженного сопротивления, но тогда военные действия могли бы носить неорганизованный, очаговый характер.

Рассматривая физическое истребление своих противников единственным средством удержания власти, большевики не только провозгласили террор основой внутренней политики, но и стали его насаждать повсеместно. Ответом на насилие всегда было только насилие. События начали развиваться по самому неблагоприятному для страны сценарию. Противодействие большевистской власти быстро набирало силу, приняло массовый и жесткий характер. Каждая сторона сознавала, что единственной гарантией жизни могла служить только победа над противником, на милость которого побежденным рассчитывать не приходилось.

«Провести массовый террор против богатых казаков…»

Оплотом Белого движения считалось казачество — способная к самоорганизации и сплоченная социальная среда. В отличие от темной и в большинстве своем безграмотной, сбитой с толку солдатской массы, казаки брали винтовки сознательно и знали, что и от кого им надо защищать. Казачество вовсе не случайно рассматривалось военной верхушкой Белого движения в качестве своей основной боевой силы. А тут еще и Советская власть допустила, пожалуй, самую роковую ошибку, провозгласив политику «расказачивания», посягнув на вековые устои казачьего сообщества.

В январе 1918 года во многих казачьих станицах появились листовки:

Архив

«Товарищи солдаты и крестьяне! Долго мы ходили в ярме казачьего ига, долго мы были их рабами, долго платили им за право пользования землей, водой и воздухом… Довольно мы терпели. Довольно унижаться. Долой казачество. Долой войсковое правительство. Вся власть иногородним. Да здравствует Советская власть!»

То есть практически сразу после Октябрьского переворота речь пошла об уничтожении казачества, что вскоре получило свое подтверждение в официальных документах большевиков.

«Известия ЦИК», «Северный Кавказ» 2 ноября 1918 года опубликовали приказ ЧК Северо-Кавказской республики (просуществовала с июля по декабрь 1918 года) о расстреле свыше 100 заложников «вследствие покушения на жизнь вождей пролетариата в г. Пятигорске 21 октября 1918 г. и в силу приказа N 3 от 8 октября сего года в ответ на дьявольское убийство лучших товарищей, членов ЦИК, и других»… Читателей, мягко говоря, вводили в заблуждение: председатель ЦИК Северо-Кавказской республики, член реввоенсовета Северо-Кавказской Красной Армии М.И. Крайний-Шнейдерман, председатель ЦИК Северо-Кавказской республики, член Северо-Кавказского крайкома РКП(б) А.И. Рубин, председатель ЧК республики и фронта Г.М. Рожанский, начальник ЧК Пятигорска М.Ф. Власов (Богоявленский) были расстреляны по приказу командующего 11-й армией И.А. Сорокина, а свалили на казаков.

Вал репрессий покатился по хуторам и станицам. Во всех спорных вопросах казаки оказывались неправой стороной. Разгадка подобного отношения к казачеству, возможно, таится в словах Троцкого, который намеренно натравливал друг на друга тех, кто веками жили в мире и согласии: «Казачество для России всегда играло роль палача… У казачества нет заслуг перед русским народом и русским государством.»

Среди казаков произошел раскол. Те, кто победнее и кому терять было нечего, встали по одну сторону баррикад, зажиточная часть казаков (а таких было большинство) — по другую. Гражданская война стала неизбежностью.

Поняли это и белые. Используя массовое недовольство новыми порядками, генерал Каледин, точно так же, как и большевики, по-диктаторски, стал утверждать предоставленные ему казачьим кругом почти неограниченные полномочия. Ввел военное положение, разогнал Советы, потребовал от казачьих станиц четко определиться.

Созванный по его инициативе казачий Съезд поддержал Каледина как самого авторитетного донского атамана, занял враждебную позицию по отношению к Октябрьской революции, власть Совета Народных Комиссаров не признал. Делегаты высказались за сохранение уклада казачьей жизни, призвали казаков на решительную борьбу против большевиков и их попыток установить Советскую власть в казачьих областях. Постановления съезда, наряду с постановлением казачьих войсковых кругов, означали, по существу, начало организованной борьбы на Юге России против Советской власти.

Благодаря былому авторитету Каледину удалось достаточно быстро установить контакты со Ставкой, украинской Центральной Радой, войсковыми правительствами Терека, Кубани, Урала, мечтавшими свалить Советскую власть. Объявили о своей независимости от Советской России военные хунты на Севере и в Сибири. Страну рвали на куски. Простое перечисление взбунтовавшихся областей может служить убедительным тому доказательством.

В ночь на 17 июля 1918 года был расстрелян последний российский император Николай II и его семья. Основанием послужило постановление Президиума Уральского областного Совета Рабочих и Красноармейских депутатов, принятое в связи с приближением частей чехословацкого корпуса к Екатеринбургу, и якобы раскрытие белогвардейского заговора, ставившего целью похищение всей царской семьи. Непосредственной причастности ЦК РСДРП и ЦИК Советов РСФСР установлено не было, однако за всем этим маячили фигуры Троцкого и Свердлова. Получается, что в Советской Республике без суда и следствия кто угодно мог безнаказанно зверски лишить жизни не только неугодного императора, но и совершенно безвинных его жену, малолетних детей, при-слугу. Впоследствии, во времена массовых политических репрессий, жены и дети репрессированных будут также подвергаться гонениям. Практика массового террора зародилась в первые месяцы власти большевиков.

Кстати, то была серьезная ошибка советского руководства. Ведь среди населения было немало людей, у которых свергнутый царь был еще популярен. Убийство лишь прибавило количество недовольных советской властью, особенно из числа казаков.

Центром притяжения недовольных стал Дон, куда потянулись обиженные на Советскую власть генералы и офицеры, лидеры разношерстных проигравших партий П.Н. Милюков, М.В. Родзянко, П.Б. Струве. В тех же краях генерал М.В. Алексеев приступил к созданию «Алексеевской организации» — ядра будущей Добровольческой армии.

В противовес Каледину в начале января в станице Каменской состоялся съезд революционных казаков-фронтовиков. 10 января его делегаты образовали Военно-революционный комитет донских казаков, председателем которого избрали Ф.П. Подтелкова, а секретарем — М.В. Кривошлыкова. В тот же день фактически перестал существовать Лейб-гвардии казачий полк, члены его комитета приняли участие в съезде и присоединились к Военно-революционному комитету.

Каледин тяжело переживал эту оплеуху. Как же так? Потерять такой полк, причем без боя!

На следующий день по его приказу в Каменскую прибыл 10-й донской казачий полк. Он должен был арестовать участников съезда и обезоружить революционно настроенных казаков. Но вышло еще хуже, чем с лейб-гвардейцами: полк под влиянием большевиков отказался выполнять приказ и тоже присоединился к Военно-революционному комитету.

Атаман окончательно потерял сон и покой. Что-то происходило явно не так. Но что? В Каменскую отправили большую атаманскую делегацию во главе с председателем Войскового круга Агеевым. В ее составе были члены круга Светозоров, Карев, Уланов и другие авторитетные казачьи атаманы.

Начали они активно, попытались убедить казаков не выступать против Донского правительства Каледина. Но всё — как о стенку горохом. Да еще с рикошетом: казаки вынесли решение потребовать ухода в отставку Донского правительства и передачи всей власти в руки Военно-революционного комитета.

В свою очередь, большевики послали в Новочеркасск делегацию во главе с Подтелковым, которому Военно-революционный комитет поручил предъявить ультиматум Каледину и всему Донскому правительству.

Пока продолжалась челночная дипломатия, события не принимали нервозно-кровавого характера. Переговоры медленно шли в митингово-совещательном ритме, балансировали на грани бытовых, чисто житейских интересов тех и других, не задевая болезненных нервных окончаний. Приезд Подтелкова в столицу казачьего войска стал, конечно, вызовом, демонстрацией превосходства красных. Но и одновременно попыткой прощупать, что у кого на руках, кто за спиной, поискать точки соприкосновения.

Вскоре обеим сторонам стало ясно, что время мирных переговоров кончилось. На Дон повалила вздыбленная отстойная муть больших городов с разноцветными знаменами. Одни шли помогать революции, другие — грабить, насиловать, убивать. Закуролесили по щедрой донской земле полки и банды, эскадроны и отряды, атаманы и батьки, начдивы, командиры и комиссары.

На Юге России сформировалось ядро Белого движения, которое возглавили генералы Каледин А.М., Алексеев М.В. и Корнилов Л.Г. Однако триумвират просуществовал недолго. Каледина смертельно уязвил отказ казаков, которым он всецело верил и на которых рассчитывал, поднять оружие на своих соотечественников. 29 января 1918 года он застрелился, не пожелав смириться с моральным поражением. Не прошло и трех месяцев, как от взрыва артиллерийской гранаты погиб Л.Г. Корнилов. В том же 18-м году внезапная болезнь свела в могилу последнего из состава «военной хунты» генерала М.В. Алексеева — одного из инициаторов низложения последнего российского императора.

Не зря первые месяцы 1918 года считаются периодом триумфального шествия Советской власти. По призывам большевистских агитаторов под красные знамена собирались многие тысячи ее защитников. О каком-то организованном отпоре новой власти говорить пока не приходилось.

Черной вехой стало это время для командиров 2-го петлюровского полка — их разоружили в один прием. Часть тут же переименовали в полк Червонного казачества во главе с В.М. Примаковым. Название красивое, но что за казак без коня? И пришлось «червонцам» топать своим ходом аж под Полтаву, биться там с конными гайдамаками, завоевывать не только ратную славу, но и коней со сбруей да все остальное казачье оснащение. Добыли и за Киев воевали уже конными. По весне прима-ковцы прибыли на Дон. Подобно латышским стрелкам, не как гости заявились — как хозяева. И вели себя соот-ветственно. Помнят их кровавые объятия Новочеркасск, станицы Аксайская и Платовская, многие хутора и рабочие поселки.

Долго будут вспоминать и самих «червонцев», и прочих «казаков-интернационалистов», особенно комиссаров с их непонятной злобой к православной вере и христианам, ко всему, что не вписывалось в круг их идеологических постулатов.

В комиссарах на Дону ярче, чем в ком-либо из других пришельцев, проявилось пренебрежение ко всяким условностям: профессиональной подготовке, быту, традициям, укладу местной жизни, особенностям характера населения. Готовность человека занимать государственный, общественный или чисто партийный пост определяли не компетентность, а преданность делу большевиков. Далекие от казачества пришлые краскомы и комиссары из числа полуэмигрантов, полурабочих, полумещан, но непременно «инородцы», по разумению казаков, ничего, кроме смуты и взаимной неприязни, породить на Дону, Кубани, Тереке, в других казачьих областях не могли. Их не то чтобы не любили. Просто не могли принять, не могли не ненавидеть. Вдобавок появились ненавистные продотряды во главе с теми же пришлыми уполномоченными в кожанках.

4 мая 1918 года на собранном усердием есаула Т.П. Янова Войсковом круге многое могло решиться. Даже несмотря на то, что на него съехались представители лишь десяти ближайших к Новочеркасску станиц и он не мог считаться Войсковым, а получил название «Круга спасения Дона» с правом принимать политические решения. По приглашению Янова и казачьей верхушки на круг прибыл генерал Краснов, перед которым сразу же поставили вопрос: что делать дальше?

Воспоминания

Генерал ответил просто и по существу:

— Бороться с Советской властью. Всеми возможными средствами. Эту борьбу уже начала Добровольческая армия, и мы не можем оставаться в стороне. Готов представить кругу программу действий.

Ответ вполне устроил присутствующих, и они от имени «Круга спасения Дона» предложили Краснову изложить её на очередном заседании. Генерала представили как одного из авторитетнейших казаков, непримиримого противника Советской власти, уважаемого как по возрасту, так и по своему положению.

Краснов говорил два с половиной часа, изложив кругу ближайшие задачи казачества, как они ему представлялись. Призвав к решительной борьбе с большевиками, Краснов подчеркнул, что у Дона нет иного выхода. Главная его идея сводилась к необходимости создания на Дону самостоятельного государства в границах образованного впоследствии Всевеликого Войска Донского со старыми законами и укладами (самопровозглашенно в мае 1918 года, Советской властью не признавалось). Складно говорил генерал, и его призыв немедленно приступить к созданию боеспособной армии, в которую мобилизовать казаков в возрасте от 18 до 50 лет, показался, с одной стороны опасным, а с другой — заманчивым.

Доклад произвел впечатление. Внушительно смотрелся Краснов при всех боевых регалиях. Ине стали казаки искать добра от добра, позвали генерала в атаманское кресло.

Краснов не отказался, предложение принял великодушно. Новоявленный атаман прекрасно сознавал, что именно сейчас, когда перестал существовать триумвират белых генералов, ему представилась не бутафорская, а реальная возможность стать во главе казачьего государства. Но для утверждения требовалось найти союзников, иначе врагами станут не только красные, но и белые.

Первым делом атаман попытался сделать своими союзниками германцев. Он составил и отправил послание кайзеру Вильгельму II. Вначале следовало приветствие германскому правителю и заверения в благих намерениях казаков бороться с большевиками.

Из судебной практики

«В своем письме я просил Вильгельма содействовать мне в расчленении России и присоединении к возглавляемому мною государству «Всевеликому войску донскому» русских городов: Таганрога, Камышина, Царицына, Воронежа и железнодорожных станций Лиски и Поворино, — признавался Краснов спустя более четверти века в судебном заседании Военной коллегии Верховного Суда СССР. — Я информировал немцев, что заключил договор с главами Астраханской и Кубанской областей князем Тундутовым и полковником Филимоновым о том, что после победы сил контрреволюции на территории России образуется федерация под именем «Доно-Кавказского союза», в которую должны войти державы: «Всевеликое войско донское», Астраханское войско с Калмыкией, Ставропольская, Кубанская области и Северный Кавказ. Германских руководителей я просил усилить мне помощь вооружением, инженерным, имуществом, построить на Дону орудийный, оружейный, снарядный и патронный заводы… Я обязался предоставить Вильгельму II полное право в вывозе с Дона в Германию продукции сельского хозяйства, кожевенных товаров, шерсти, рыбы, жиров, скота и лошадей…»

Можно верить атаману, можно сомневаться в достоверности его слов, считать их вынужденным самооговором. Но вся жизнь Краснова после, в эмиграции, и его служба на пользу Германии вполне недвусмысленно указывают на то, что тогда, в самом начале Гражданской войны, новоявленный правитель Дона уже вынашивал идею расчленения России.

Что же касается государственного устройства, то еще во время неудачного похода на Петроград в октябре 1917 Краснов пришел к выводу, что Россию может спасти лишь военная диктатура. Знакомство с ситуацией на Дону только утвердило его в этой мысли. И атаману представилась возможность воплотить главную мечту жизни — воцариться на казачьем престоле.

Краснов сразу перешел от слов к делу. Открестившись от декретов Советской власти, он по-диктаторски начал закручивать гайки, наводить на свой лад порядок в разбалансированном казачьем хозяйстве. Цель была ясная — создание независимого Донского государства, в обстановке всеобщей неразберихи задача не из простых. Требовалась твердая рука, способная подчинить почуявших волю казаков армейской дисциплине, осадить зарвавшихся чиновников, подкрепить делами прелести сделанных заявлений.

Для учинения спроса с проштрафившихся Краснов возродил деятельность военно-полевого репрессивного органа — «Суд защиты Дона», наделив его фактически неограниченными полномочиями. Заподозренных в измене «Суд защиты Дона» мог без промедления приговорить к смертной казни. Вскоре с его санкции был публично повешен в Верхнедонском округе председатель Военно-революционного комитета Подтелков, расстрелян командир красногвардейских частей Голубов, захваченный, кстати, с крупной суммой денег.

Взяв власть, Краснов начал сколачивать случайные казачьи отряды в дивизии и корпуса, разбросанные по ним орудия собрал в артиллерийские дивизионы и бригады. К 10 мая под его руководством была уже 75-тысяч — ная армия, состоявшая в своей основе из казаков старших возрастов. Кроме того, под Новочеркасском, на Персияновке и Хопре, расположилась 35-тысячная так называемая молодая армия в составе трех конных и пехотной дивизий, учебного полка, саперного батальона и шести батарей. Здесь же «чудо времени» — эскадрилья из 11 самолетов. Белоказачьи части действовали беспощадно: рубили, вешали, расстреливали, насиловали, грабили и пороли всех, кто попадал под горячую руку. Жертвами белоказачьего террора становились не только сторонники Советской власти и красноармейцы, но и беззащитные местные жители.

Опасения большевиков относительно роли казачества в покатившейся по Советской России Гражданской войне, похоже, оправдывались. Оно действительно превратилось в становой хребет Белого движения. Ответная реакция была жестокой и решительной, как и все меры, предпринимаемые большевиками в отношении своих противников.

24 января 1919 года Оргбюро ЦК РКП(б) приняло секретное циркулярное письмо «Об отношении к казакам», подписанное Я.М.Свердловым. Почему нет подписей других членов Оргбюро — М.Ф.Владимирского, Н.Н.Крестинского — вопрос. Циркуляр содержал инструкции «партийным работникам о характере их работы при воссоздании и укреплении Советской власти» в казачьих районах. В документе, наряду с другими мероприятиями, предписывалось: «учитывая опыт гражданской войны с казачеством, признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми пороками казачества путем поголовного их истребления. Никакие компромиссы, никакая половинчатость пути недопустимы».

Признавалось необходимым: «провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью». Выдавать оружие только надежным элементам из иногородних. Оставлять в казачьих станицах вооруженные отряды впредь до установления полного порядка. Всем комиссарам, назначенным в те или иные казачьи поселения, предлагалось «проявить максимальную твердость и неуклонно проводить настоящие указания». Слова «террор» и «поголовное истребление» употреблены не по отношению к конкретным лицам, а к целому социальному сословию.

Для утверждения Советской власти в мятежных районах предусматривалось и разбавление местного населения страждущими из других краев: «ЦК постановляет провести через соответствующие советские учреждения обязательство Наркомату разработать в спешном порядке фактические меры по массовому переселению бедноты на казачьи земли».

Этого момента — подгрести под себя благодатный Юг России — давно ждали изнывавшие в замкнутом московско-питерско-киевско-одесском пространстве представители самого прогрессивного торгово-пролетарского интернационального люда. Выходило, что расказачивание — не просто вынужденная, объективно необходимая мера, не просто один из вывихов Гражданской войны. Это была формула массового террора — классовой политической борьбы большевиков за власть.

Расказачивание сопровождалось массовыми расстрелами не только казаков, но и престарелых мужчин и женщин, юношей и девушек в «форме неоправданной жестокости, а порой — глумления». Недопустимые произвол и бесчинства творились в станице Морозовской (ряд работников Морозовского ревкома и трибунала во главе с неким Богуславским впоследствии были расстреляны своими же). Делалось это с ведома и санкции Дон-бюро РКП(б) и Граждупра, возглавляемых С.И. Сырцовым, впоследствии одним из самых активных участников жестокого подавления Кронштадтского мятежа в 1921 году. «Линия» проводилась через военревкомы на местах, во главе которых ставились комиссары. Спровоцировать репрессии мог любой повод.

На почве недовольства насаждавшейся из Питера и Москвы политикой 12 марта 1919 года на Дону вспыхнуло Вешенское восстание, вскоре охватившее основные округа Донской области и приведшее к перелому на фронте в пользу деникинцев.

Стабилизации ситуации красные добились ценой огромных потерь. Мятежные районы подверглись массовому террору. Председатель Реввоенсовета Южного фронта отдал приказ частям, участвовавшим в подавлении казачьего бунта, сжигать восставшие хутора, беспощадно расстреливать «всех без исключения лиц, принимающих прямое или косвенное участие в восстании», расстреливать «через 5 или 10 человек взрослого мужского населения восставших хуторов», брать «заложников из соседних и восставших хуторов», широко оповещать население о том, что «все станицы и хутора, замеченные в оказании помощи восставшим, будут подвергнуты беспощадному истреблению». Мечта товарища Троцкого «о полном, быстром, решительном уничтожении казачества», похоже, начинала сбываться.

Масштабы казачьих волнений и недовольство, вызванное кровавыми расправами, напугали и само большевистское руководство. Свидетельством тому может служить примечательная публикация, появившаяся в «Правде»:

Архив

«Население не видало положительных сторон Советской власти, но отрицательную с точки зрения крестьянина-производителя, каковой и составляет большинство населения хлебородных губерний Донской области, политику хлебной монополии крестьяне очень скоро почувствовали. Если к этому прибавить не всегда тактичные действия представителей власти и не встречавшую никаких препятствий антисоветскую агитацию красновцев, то нельзя удивляться, что казачье население не только не поддержало активно Советской власти, когда Деникин собрал разбежавшиеся было банды, но в очень многих местах сами с оружием восставали против Советов. Партизанщина завершила общее неблагоприятное положение и в результате на Южном фронте мы пожали горькие плоды того, что посеяли сами… А отношение к населению? Разве не создали все эти авантюристы, неудачники, а иногда прямо уголовные элементы, сбежавшие от суда, враждебного отношения к Советской власти и не способствовали наступлению Деникина на советские республики?»

Такое признание дорого стоит. В его свете совсем по-иному смотрятся роль и место казачьих атаманов-бунтарей. Полного единомыслия и четкой объединительной линии поведения на переломном этапе Гражданской войны не было ни по ту, ни по эту сторону баррикад. В борьбе за влияние на массы проявлялись личные и партийные интересы многочисленных атаманов, вождей, местечковых авторитетов, главкомов и разного рода батьков. Раскачавшийся маятник братоубийственной Гражданской войны бил и тех, и других, не разбирая, где свои, где чужие. И оказывались чужие своими, а свои — чужими. В конце концов и те, и другие стали Отечеству ни к чему.

Именно в эти дни черные тучи стали собираться над смолисто-курчавой, с легкой проседью головой красного казачьего командира Филиппа Кузьмича Миронова. Вообще-то к «полковнику Миронову» в большевистских кругах отношение было сложное. О нем знали, даже неплохо к нему относился сам Ленин. Понимающие толк в военном деле к Филиппу Кузьмичу относились уважительно, но его люто ненавидел Троцкий. Причина нелюбви этой, скорее всего, в невиданной популярности героя Первой мировой в казачьих кругах

За советскую власть, против красных комиссаров

Слова и дела комкора Миронова

Политику расказачивания Миронов всячески осуждал. Он неоднократно говорил об этом в своих обращениях к казакам, не скрывал своего отрицательного отношения к карательным мерам большевиков в своих донесениях и телеграммах, отмечая, что население стонет от насилий и надругательств. По его словам, «нет хутора и станицы, которые не считали бы свои жертвы красного террора десятками и сотнями. Дон немел от ужаса… Восстания в казачьих областях вызывались искусственно, чтобы под этим видом истребить казачество». Миронов призывал прекратить массовый террор в казачьих станицах. На такую смелость не отважился больше ни один военачальник Красной Армии.

Позднее видный революционный деятель, член Реввоенсовета Республики И.Т. Смилга в своих воспоминаниях писал:

Воспоминания

«Советское правительство совершило, безусловно, громадную политическую ошибку в начале 1919 года, когда после ликвидации Краснова бросило лозунг о «расказачивании» и физическом истреблении «верхов» казачества и тех казаков, которые активно участвовали в борьбе против нас. Эта политика, продиктованная, к сожалению, зноем борьбы, скоро дала свои губительные результаты. Положившее оружие казачество восстало почти поголовно… Российский Конвент в борьбе с собственной Вандеей сделал чреватую последнюю ошибку… Уже летом 1919 года наша политика по отношению к казачеству была резко изменена в сторону, требуемую Мироновым…».

Это признание Смилги появилось много позднее. Имеется смысл в том, чтобы подробнее остановиться на событиях, происходивших в те дни вокруг Филиппа Миронова, ставшего одним из первых репрессированных высокопоставленных советских военачальников. Приемы травли Миронова станут впоследствии типичными для деятельности карательных органов Советской власти.

Доносы на Миронова стали поступать к Троцкому после первых проявлений его недовольства политикой расказачивания. К строптивому комдиву зачастили проверяющие, в том числе из Москвы. Но разобравшись на месте, они, как правило, ограничивались перечислением отдельных недостатков, отдавая должное командирским и организаторским способностям Миронова. По результатам одной из таких инспекций заведующий казачьим отделом ВЦИК Степанов и комиссар этого отдела Макаров объективно докладывали наверх:

Архив

«Коммунистических ячеек у Миронова в дивизии не было и к комиссарам он относился подозрительно, но он был хороший стратег, хороший специалист военного дела, выходил из всех самых тяжелых положений с малыми потерями. Поэтому казаки стремились к нему. Население все симпатизировало ему (и казачье и не казачье: крестьяне Саратовской губернии выходили к нему с хлебом и солью). Среди подчиненных ему частей была прекрасная дисциплина. У него не было грабежей, разбоя и насильственных реквизиций. Его части не оскорбляли религиозного чувства населения. Вообще население не видело в подчиненных ему частях врагов и таким образом привлекало к Советской власти. Это тем более возвышало Миронова, что в соседних частях, например, в дивизии Киквидзе, этого не наблюдалось, благодаря разнузданности частей, население относилось к ним враждебно… Большинство красновских полков охотно сдавались Миронову, который пользовался особым авторитетом как среди Красной Армии, так и среди трудового казачества в белогвардейском стане. Но чем больше росла его популярность и чем ближе он подходил к Новочеркасску, тем более росло недовольство населения в его тылу, благодаря неумелому строительству Советской власти, огульным реквизициям, массовым расстрелам и т. п. Во многих местах даже вспыхнули восстания, например, в Верхнедонском округе (станицы Вешенская и Казанская), а также в Усть-Медведецком округе».

Не было в Миронове ни лоска, ни шика. Не носил он ни кожанки, ни звездные фуражки. Простая солдатская шинель, бурка да папаха на черную бровь. Никакого позерства, утонченной игры в обращении — сплошь прямота, угловатая требовательность. Коль что пообещал — в доску расшибется, но сделает.

Тем и люб был казакам, что свой, станичный. Недаром к нему обратили они свои взгляды в те дни, когда над Доном, Донцом и Хопром стали свинцоветь тучи большого народного недовольства. Не видеть их мог разве что совсем слепой. Миронов, как умел, объяснял «правильную линию Советской власти» и злонамеренность «лже-коммунистов», всячески искажающих ее. Он не скрывал своей неприязни к пришлым её представителям, которые платили ему той же взаимностью.

В такой обстановке не могло не возникнуть политическое недоверие к бывшему казачьему офицеру. Не жаловало Миронова командование 9-й армии и Южного фронта. А тут еще совсем некстати между ним и Михайловским ревкомом возник серьезный конфликт. Ревком выступил против назначения Мироновым на должность коменданта некоего Данилова и предложил назначить своего — некоего Бирюкова. В другой обстановке все могло завершиться по-мирному, а тут нашла коса на камень. Между Мироновым и ревкомом завелась переписка со взаимными претензиями, обвинениями, угрозами. Это стало достоянием реввоенсоветов армии и фронта, было доведено до сведения председателя Реввоенсовета Республики Льва Троцкого.

Миронову сразу же припомнили все, даже оброненную кем-то давно фразу о его бонапартизме. В деталях расписали выступление в станице Усть-Медведецкой с резкой критикой партийных работников.

Внешне все пока было спокойно. Буквально накануне Вешенского бунта штаб 9-й армии в соответствии с телеграфным распоряжением командования Южного фронта с удовлетворением командировал Миронова в Серпухов в распоряжение Главного штаба Красной Армии. Там 15 марта 1919 года он получил от главкома И.И. Вацетиса и члена Реввоенсовета Республики С.И. Аралова письменное предписание «Немедленно приступить к формированию казачьей дивизии в округах Донской области по Вашему усмотрению… По всем вопросам формирования обращаться в Главный штаб. О ходе формирования доносить в Главный штаб».

Оттуда его откомандировали на Западный фронт со ссылкой на сложившееся там затруднительное положение. Можно подумать, что Миронов одним своим появлением был в состоянии изменить здесь ситуацию в лучшую сторону. А вот в родных краях мог и сумел, когда вскоре появилась такая возможность. Но сколько времени было потеряно, сколько растоптано, раздавлено судеб авантюрной политикой организаторов расказачивания! Уже и Ленин не выдержал, разразился возмущенным письмом:

Архив

«Ревком Котельниковского района Донской области приказом 27 упраздняет название станица, устанавливая наименование волость, сообразно с этим делит Котельниковский район на волости. В разных районах области запрещается местной властью носить лампасы и упраздняется слово казак. В 9-й армии тов. Рогачевым реквизируется огульно у трудового казачества конская упряжь с телегами. Во многих местах области запрещаются местные ярмарки с крестьянским обиходом. В станицах назначают комиссарами австрийских военнопленных. Обращаем внимание быть особенно осторожными в ломке таких бытовых мелочей, совершенно не имеющих значения в общей политике и вместе раздражающих население. Держите твердо курс в основных вопросах и идите навстречу, делайте поблажки в привычных населению архаичных пережитках».

Поняли в Москве, что заигрались в диктатуру пролетариата, когда положение на Южном фронте резко ухудшилось. Деникин энергично продвигался на север. 12 июня 1919 года началось восстание казаков в Хоперском округе. Надо было спасать ситуацию, и Миронов, занимавший в то время должность командующего Белорусско-Литовской армией, по распоряжению Реввоенсовета убыл из Минска снова в распоряжение Южного фронта. Предполагалось назначить его командиром особого экспедиционного корпуса, расположенного непосредственно во фронтовой полосе. 15 июня Реввоенсоветом Южного фронта ему был выдан мандат, удостоверявший, что «Миронов экстренно командирован по делам службы в распоряжение фронтовых частей. Всем начальствующим лицам военного и гражданского ведомства, всем командующим войсковыми частями, а равно и населению оказывать Миронову самое широкое содействие по выполнению возложенных на него обязанностей».

Вот так поворот! Уже не смущали членов РВС ни колючая резкость Миронова, ни его бонапартизм, ни то, что он считал себя единственной силой, способной сплотить донское казачество на стороне Красной Армии для борьбы с Деникиным. Миронов вдруг снова оказался нужным революции.

Подстраиваться под новое командование Миронов не захотел. Буквально через несколько дней со станции Анна он направил по телеграфу доклад Троцкому (копии Ленину, Калинину и Реввоенсовету Южного фронта), в котором дал объективную характеристику вверенного ему войска. Он прямо указал, что Реввоенсовет фронта ошибочно преувеличивает наличие боевых единиц в особом экспедиционном корпусе, который на самом деле небоеспособен. Одновременно комкор дал мрачную оценку положения на Южном фронте в целом, внеся при этом свои предложения по выправлению ситуации:

Архив

«Усилить особкор свежей дивизией… перебросить в его состав дивизию, как основу будущего могущества новой армии, с которой я и начдив Голиков лично пойдем вновь захватывать инициативу в свои руки, чтобы другим дивизиям армии и армиям дать размах; или же назначить меня командармом девять, где боевой авторитет мой стоит высоко».

Касаясь вопросов политического характера, Миронов сообщал:

«Я стоял и стою не за келейное строительство социалистической жизни, не по узко-партийной программе, а за строительство гласное, за строительство, в котором народ принимал бы живое участие, тут буржуазии и кулацких элементов не имею в виду. Только такое строительство вызовет симпатии крестьянской толщи и части истинной интеллигенции… Политическое состояние страны властно требует созыва народного представительства, а не одного партийного, дабы выбить из рук предателей-социалистов почву из-под ног, продолжая упорную борьбу на фронте и создавая мощь Красной Армии. Этот шаг возвратит симпатии народной толщи и она охотно возьмется за винтовку спасать землю и волю. Не называйте этого представительства ни земским собором, ни учредительным собранием, назовите как угодно, но созовите. Народ стонет… Народ готов броситься в объятья помещичьей кабалы, но лишь бы муки не были так больны, так очевидны, как теперь… Чистка партии должна быть произведена по такому рецепту: все коммунисты (вступившие в партию) после октябрьской революции должны быть сведены в роты и отправлены на фронт. Вы сами увидите тогда, кто истинный коммунист, кто шкурник, а кто провокатор и кто заполнял все ревкомы, особотделы».

Подобная постановка вопроса скорее походила на развернутую программу оздоровления общей ситуации в стране. Однако позволить кому-то себя поучать или, тем более, диктовать себе, как руководить страной, Москва не допускала. Даже если посмевший взять на себя подобную смелость был гениален и трижды прав. Не исключено, что столь категоричный, напряженный тон доклада серьезно повлиял не только на ближайшие переназначения Филиппа Кузьмича, но и на всю его дальнейшую судьбу.

Штаб формирующегося корпуса располагался в Саранске — городе, ставшем черной меткой в жизни Миронова.

Неприятности возникли сразу же по вступлении Миронова в должность. Началось с разногласий с комиссарами и политработниками, к которым он никогда не испытывал особых симпатий. Ненормальность складывающихся взаимоотношений усугублялась тем, что на ответственную работу в корпус прибыла группа партийцев, ранее проводивших политику расказачивания на Дону. С этими посланцами пришлось считаться, ибо один из них — Ларин был назначен членом реввоенсовета корпуса, Рогачев — заведующим политотделом, Болдырев его заместителем, а Зайцев — комиссаром дивизии. Все четверо были из числа приезжих.

Рассчитывать на полное взаимопонимание стороны не могли. Тем не менее, хотя бы как-то стыковать усилия, проводить единую линию — на это Миронов рассчитывал. Формирование корпуса затягивалось. Донскую казачью область заняли белые. Эвакуированные оттуда при отступлении красных казаки уже были мобилизованы и распределены по другим частям, так что о казаках-добровольцах оставалось только мечтать. Личный состав для укомплектования корпуса поступал медленно. Заявки на лошадей, вооружение, снаряжение и амуницию не выполнялись. К концу августа 1919 года удалось сформировать всего одну недоукомплектованную дивизию. В корпусе, насчитывавшем около 4 тыс. человек, имелось всего 2 тыс. винтовок, полтора десятка пулеметов, два неисправных орудия. Лошадьми была обеспечена только половина личного состава.

Прибытие партийных функционеров не только не помогло развертыванию мобилизационной работы, наоборот, затормозило ее. К Миронову казаки туго, но пошли, к коммунистам — только под палкой. Комкор пишет воззвание к казакам и крестьянам-беженцам Донской области:

Архив

«Я в последний раз зову: все, не взирая на свои годы, лишь бы были крепкие руки да меткий, верный глаз, все под ружье, все под Красное Знамя труда, которое вручает мне сегодня революция… Граждане-изгнанники все ко мне!!! Граждане с гражданской, а не с обывательской душою, все ко мне!!! Граждане, в ком еще не умер огонь свободолюбия, все ко мне!!! Бойтесь, если мертвые услышат и встанут, а вы будете спать. Бойтесь, ибо цепи рабства уже над вашими головами! Жизнь или смерть, другого выхода нет. Да здравствует социальная революция! Да здравствует чистая правда! Донской казак станицы Усть-Медведицкой Ф.Миронов. Адрес мой во всех уездных и волостных исполкомах и в штабе Южфронта».

В то время как раздираемый заботами на части Миронов крутился как белка в колесе, представители партии усердно «копали» под него и набирали компромат. Можно только предполагать, выполняли ли они чье-то конкретное задание, действовали ли привычно по зову неугомонного большевистского сердца или жить не могли без доносительства. Письма из корпуса на самый верх шли нескончаемым потоком. Вскоре Миронов понял: одна из причин задержек в формировании корпуса заключалась в том, что командование Южного фронта и Реввоенсовет Республики (читай — Троцкий) ему не доверяют и относятся к нему предвзято.

В своих донесениях в РВС Южфронта, в Реввоенсовет Республики и в ЦК партии Скалов (член РВС корпуса), Ларин, Рогачев вообще выступали против формирования корпуса, мотивируя это политической неблагонадежностью Миронова. Они указывали, что «Миронов является не просто военспецом, но военспецом, имеющим политический зуд; считает себя политическим вождем казачества, заявляет, что при повторных безобразиях по занятию Донобласти он повернет штыки против».

Бесшабашный, не привыкший выбирать слова, Миронов действительно давал поводы к различного рода кривотолкам. Как истинный казак он не был лишен изрядной доли бахвальства, кичливости, самолюбования. Далекий от теоретических изысков рубака методом проб и ошибок шел к цели и вел за собой других красивыми, но туманными призывами «за землю и волю», «социальную революцию», «социализацию средств производства», за отмену смертной казни. Миронов явно щеголял своей беспартийностью, резко осаживал комиссаров и коммунистов, допускавших, по его мнению, преступные действия. И тем вызывал еще большее отторжение политсостава, высшего командования.

В открытую схватку с комкором его политические надсмотрщики пока не вступали, интриги плели тайно, со знанием дела, с использованием богатого партийного багажа, поднакопленного еще в подполье и былых фракционных баталиях. В докладе члену Реввоенсовета Южного фронта Сокольникову от 20 июля 1919 года Скалов признавал, что был сторонником формирования этого соединения под командованием Миронова, хотя и считал такое решение рискованным из-за неблагонадежности донских казаков, вливавшихся в его состав. Теперь Скалов предлагал дальнейшее формирование прекратить, а имеющийся личный состав передать в другие действующие части. Сомнений в отношении Миронова в том докладе он прямо не высказывал, но подтекст должен был подвести адресата к мысли, что кандидатура комкора и «мобилизационный материал» выбраны неудачно.

Но как бы искусны в подковерной дипломатии ни были большевистские функционеры, как бы ни скрывали свое истинное отношение к личности командира корпуса, шило в мешке не утаишь. Вылезало оно то тут, то там, глубоко царапало мечущуюся душу Миронова, оставляя долго не заживающие раны. В августе он телеграфировал казачьему отделу ВЦИК:

Архив

«Мне подлинно известно через преданных мне людей, входящих одновременно в организацию политработников еще не сформированного корпуса, так как, де мол, будет григорьевщина. С такой подлостью я мириться не могу и останусь всегда Мироновым… Заявляю, что Деникин и буржуазия мои смертельные враги, но моими (друзьями) не могут быть люди, вызывавшие поголовное восстание. Перед лицом трудящихся масс пролетариата и крестьянства заявляю: боролся и буду бороться за социализацию средств производства, за социализм. Прошу открытой политики со мной и скорейшего заканчивания формирования корпуса, в который чьей-то рукой приостановлен поток людей, который так жадно дожидается красноармейцами на Южфронте.»

Обстановка продолжала накаляться, причем сам Миронов только подливал масла в костер своими заявлениями и поступками. Все чаще он выступал на митингах, письменно обращался к массам. И когда он наметил на 14 августа большое собрание личного состава, Ларин выступил против: «Тов. Миронов, сегодняшнее собрание будет касаться разных методов воспитания Красной Армии, вопрос, который должен разрешаться реввоенсоветом Южфронта, но не собранием красноармейцев, к тому же еще недостаточно революционно воспитанных, и потому считаю собрание для пользы дела лишним».

Миронов не смолчал: «Я не понят. Методы-то воспитания лежат во мне, и они в высшей степени субъективны… мощь всякой армии кроется в духовном единении начальника и подчиненного. Если я духовно не понят солдатом, то и веры у меня в него нет, а у него в меня… Это «собрание» — это один из методов моего воспитания: вместе на собрании на словах, вместе и на деле в боях».

Накануне собрания до комкора дошел слух, будто на него готовится покушение. Упоминались фамилии коммунистов Букатина и Лисина. Не вдаваясь особо в подробности, Миронов приказал арестовать обоих, предупредив, что при первом выстреле со стороны коммунистов они как заложники будут расстреляны.

«Оппозиция» притихла, свернув на время открытое сопротивление Миронову, зато усилив давление на других направлениях. Чтобы скомпрометировать одного из популярнейших на Дону казачьих командиров, использовалось все: телефонные и очные переговоры с партийным и военным руководством, официальные политдонесения и анонимные доносы, письма личные и коллективные. Характерно своей иезуитской сутью заявление Ларина и Скалова в орган, с которым они до того категорически не хотели иметь дела, — в казачий отдел вцик от 16 августа 1919 года:

Архив

«Дорогие товарищи. Пользуясь случаем, реввоенсовет Донкора (его политическая часть) в своей до известной степени тяжелой работе желал бы иметь от вас ряд зафиксированных протоколом мнений и постановлений по вопросам:

1. Считаете ли нужным вести, конечно тактичное, коммунистическое воспитание казачьей массы, считаете ли необходимым постройку ячеек и каков путь подхода к строительству их, какова роль политиков в казачьих полках?

2. Если постройка комячеек необходима, то как практически, не подрывая авторитета командного состава, подходить к таковой при условии, что командный состав рекомендует массе оставаться беспартийной?

3. Считает ли возможной свободу мысли при строительстве Красной Армии или считаете необходимым все политические выступления перед красноармейцами ограничить известными пределами, не мешающими строительству комячеек?

4. Считаете ли полезным делу, когда политическое воспитание берет на себя командный состав, на деле доказавший много раз преданность Советской власти, но беспартийный?

5. Считает ли полезным делу революции компактную массу именно казачества, невоспитанную коммунистически, т. е. при отсутствии в ней комячеек?

6. Наконец, не вызывает ли каких сомнений у вас вопрос о передаче компактной массы казачества, воспитанной в убеждении необходимости быть беспартийной (а значит в известной степени предубежденной против коммунистов) в руки темпераментного казака?

Ваш авторитетный ответ по поставленным вопросам так или иначе облегчит нам положение в тактике нашей будничной работы и даст нам возможность устранить встречающиеся на пути факты и недоразумения».

Каково, а? И совета просили по главным вопросам (для своей же пользы), и адрес выбрали точный — как раз в то время в Донкоре работали представители казачьего отдела ВЦИК. Но устранить-то важно не «факты и недоразумения» а «темпераментного казака». Не удастся — так хоть руки ему укоротить.

Казачий отдел ВЦИК отреагировал на это письмо своеобразно, определив поведение реввоенсовета Донского корпуса как коварное, и обвинил его в том, что тот скрывает свои действительные отношения с Мироновым и не желает работать в контакте с казачьим отделом. Вывод такой сделан не на пустом месте. В Москву шли письма не только от политкомиссаров корпуса. Писали рядовые казаки, писали и официальные лица. Один из таких докладов, достаточно точно характеризующий обстановку в корпусе, причины и источники напряженности вокруг фигуры Миронова, содержит и практически точный прогноз дальнейшего развития событий:

Архив

«Особый Донской корпус, который должен быть сформирован тов. Мироновым к 15 сего августу, 19 августа находится еще только в зачаточном состоянии. Корпус должен будет состоять, как мечтает тов. Миронов, не менее из 5 дивизий, но на самом деле есть только одна дивизия в составе 3-х полков: 1-й кав. полк — с лошадьми и винтовками в полном составе, 2-й кав. полк — без лошадей и винтовок, 3-й кав. полк — без людей, лошадей и оружия, возглавляемый командиром полка с 16 кавалеристами и только. Есть еще батальон донских крестьян. Всего в корпусе до 4-х тысяч человек приблизительно. Формирование идет черепашьим шагом, если не окончательно приостановилось. Пополнения ни откуда не шлется. Из Южфронта не присылается ни одного перебежчика. Дезертиров, которых хотел было взять тов. Миронов, ему не дали. Мобилизовать крестьян ему не разрешается. Никакого содействия и ни откуда тов. Миронов не получает. Вероятно реввоенсовет Южфронта на формирование корпуса смотрит уже сквозь пальцы ввиду улучшившегося положения на фронте. Миронов говорит, что всюду ему вставляют палки в колеса, начиная с значительных лиц, и кончая незначительными «коммунистами», в особенности последними. По всему видно, что тов. Миронов и Особого Донского корпуса не сформирует и уже пришел в уныние и к довольно грустным размышлениям.

Главной причиной этому служит личность Миронова. Как личность, тов. Миронов в настоящее время пользуется огромной популярностью на Южном фронте как красном, так и белом. Также среди мирной трудовой массы крестьянства в тех местах, где был и соприкасался Миронов, имя его чрезвычайно популярно в самом, лучшем, смысле: его имя окружено ореолом честности и глубокой преданности делу Социальной революции и интересам трудящегося народа. Много писем, которые получает тов. Миронов, свидетельствуют о том, что Красная Армия Донского фронта с большим желанием будет бить Деникина под командованием тов. Миронова. Все донское революционное и, подчеркиваю, красное фронтовое казачество чутко прислушивается к тому, где находится и что делает Миронов; от внимания красноармейцев не ускользает ни одна мелочь, которая так или иначе или задевает или отзывается на тов. Миронова. За Мироновым идут и могут пойти массы трудящегося народа, потому что Миронов впитал в себя все мысли, настроения и желания народной крестьянской массы в текущий момент революции и потому в его открытых требованиях и желаниях невольно чувствуется, что Миронов есть тревожно мятущаяся душа огромной численности среднего крестьянства и казачества и, как человек, преданный Социальной Революции, может и способен всю колеблющуюся крестьянскую массу и казачество увлечь в последний опасный момент на беспощадную борьбу с контрреволюцией. Миронов является единственным лицом, на которое смотрит с доверием и надеждой, как на избавителя от генеральско-помещичьего гнета, контрреволюционное казачество. Миронова нужно умело использовать для революции, несмотря на его открытые и подчас резкие выражения по адресу «коммунистов-шарлатанов».

Итак, первопричина недоверия к Миронову — это вообще его популярность, отсюда исходят и прочие сугубые недоразумения.

Деятельность политработников корпуса: Красноармейцы в этом т. н. корпусе не только не воспитываются политически, но развращаются даже и те, которые раньше, до поступления в этот корпус, вполне искренне сочувствовали РК партии, приходят в недоумение, даже лица партийные. Громадной причиной этому служит персональный состав ответственных политработников корпуса, которые вместо того, чтобы направить все свое влияние и способности, дабы овладеть вниманием и симпатией массы, требующей неотложного политического вразумления и воспитания, — всю свою изворотливость ума направляют на то, чтобы на общих красноармейских собраниях, выступая лицом к лицу с тов. Мироновым, в глазах массы дискредитировать тов. Миронова не только как самоотверженного борца за Советскую власть, но даже некоторые высказывают сомнения в его военном таланте (Болдырев). Полемизирование тов. политработников с тов. Мироновым заканчивалось пикированием и просто злостной ру-гатней на глазах у всей массы, которая стояла раскрыв в удивлении рот, сильно недоумевая из-за чего идет спор и за что обвиняют Миронова, который на том. же митинге призывает всех бороться за Социальную революцию, за Советскую власть, против Деникина и некоторых мерзавцев и шарлатанов, называющих себя коммунистами, предлагая всем быть лучше беспартийными, как он, Миронов, чем находиться рядом с мерзавцами из коммунистов.

В результате: вся масса мобилизованных казаков вооружилась недоверием и враждебностью к политработникам корпуса и особенно благодаря тому, что в числе политработников находятся некоторые лица, работавшие ранее в Хоперском и Усть-Медведицком округах Донской области, которые своими бестактными и с революционной точки зрения преступными действиями вооружили против себя население, дискредитируя таким образом коммунизм, т. к. сами являлись членами Коммунистической партии.

Если принять во внимание, что те политработники, как например тов. Рогачев (заведующий политотделом дивизии), известны многим казакам своими поступками, возбуждают в массе презрение, раздражение и ненависть, то картина будет ясна: что при таком составе политработников масса всегда останется контрреволюционной, легко поддающейся всякой злостной провокации и способной при неосторожном действии политработников к вооруженному восстанию.

Сильное недовольство красноармейцев-казаков направлено против Рогачева, Болдырева, Павлова и еще двух товарищей, которые арестованы Мироновым за угрозы, направленные по адресу: «разбить скворешницу» — международный вагон, где помещается Миронов — Лисицына и Букатина.

С другой стороны, между тов. Мироновым и политработниками несколько обострились отношения, вследствие взаимного недоверия и предубеждения друг к другу, что в дальнейшем совместная работа по формированию корпуса является немыслимой. Тов. Ларин — член реввоенсовета корпуса — заявляет, что быть в корпусе вместе с Мироновым он не в состоянии больше, т. к. взаимное недружелюбие пустило глубокие корни.

На партийном собрании политотдела дивизии 15 августа с.г. тов. Лариным была предложена резолюция, принятая большинством голосов при поименном голосовании одних только коммунистов, говорящая за то, что реввоенсовет корпуса должен быть обновлен другими лицами, которые бы сумели урегулировать взаимоотношения между командным составом и политработниками корпуса, и поставить дело политического воспитания красноармейцев на должную высоту. Членами реввоенсовета корпуса являются т.т. Скалов и Ларин при командире корпуса т. Миронове.

Заключение. Коврпус не сформирован и еще формируется. Красноармейцы вооружены против политработников; политработники вооружены против т. Миронова. Миронов негодует на то, что ему, истинному борцу за Социальную Революцию, потерявшему здоровье на фронте, не только не доверяют, но даже стараются вырыть ему могилу, посылая на него неосновательные, по его мнению, доносы и вследствие чего вид т. Миронова производит впечатление затравленного и отчаявшегося человека. В последнее время т. Миронов, боясь ареста или покушения, держит около непосредственную охрану. Политработники боятся Миронова. Красноармейцы в возбужденном состоянии и каждую минуту готовы к вооруженному выступлению в защиту Миронова от «покушения на него политработников». Миронов, по моему мнению, не похож на Григорьева и далек от авантюры, но григорьевщина подготовляется искусственно, хотя может быть и не злоумышленно и не малую роль играют в этом политработники. Миронов может быть спровоцирован и вынужден на отчаянный жест. Я довожу это до сведения казачьего отдела ВЦИК и предлагаю принять немедленно меры. Если казачий отдел по-прежнему находит необходимым формирование Особого Донского корпуса, то в первую очередь необходимо заменить политработников и для постоянной связи и контроля над Мироновым выслать в качестве комиссара к Миронову одного или двух членов казачьего отдела ВЦИК. К сему — член казачьего отдела ВЦИК Кузюбердин.»

Даже со скидкой на обыкновенную казачью солидарность автора с земляком письмо подкупает искренностью, верой в то, что новая власть должна понимать человека и беречь его ради торжества идеи. Не шибко грамотный, судя по стилю написанного, Кузюбердин лучше многих партийных глашатаев понимал, как важно было в тот момент укрепить авторитет такого человека, как Миронов. В той обстановке он был действительно единственным, кого мог послушать Дон, бунтующий против всех и вся.

Месть Троцкого

Положение на фронте между тем становилось все тяжелее: Деникин продвигался к северу и выходил на линию Орел, Козлов (Мичуринск), Тамбов. Обстановка в корпусе еще более обострилась. Миронов ежедневно проводил митинги, буквально вдалбливая в головы казаков необходимость немедленного выступления на фронт. Политработники же свое влияние на массы утрачивали все больше и больше. Понимая это, они били во все колокола, наводя тень на плетень. Как точно выразился комиссар казачьего отдела ВЦИК М.Я.Макаров, «Миронов боялся политработников, а последние боялись Миронова».

Не успели высохнуть чернила на докладе Кузюбердина, Скалов пишет свой доклад Ленину, который нельзя назвать иначе, чем плохо завуалированным доносом. Перемешивая правду с вымыслом, грешное с праведным, он старательно рисует портрет этакого арапистого партизана:

Архив

«Устраивал по деревням митинги, призывал защищать Советскую власть, рекламируя себя, выставляя настоящим защитником трудового народа, резко порицая действия коммунистической партии в несвоевременном проведении коммунистического строительства в деревне, действия отдельных членов партии, их неумелое управление в ненужную жестокость, сознательно все это освещая в сгущенных мрачных красках. Для политически невоспитанной массы трудно было разбираться, где кончается партия и начинаются отдельные лица. Все-таки общее содержание речей о необходимости защиты Советов имело положительную сторону и слушатели соглашались в необходимости борьбы с Деникиным, но неприятный осадок против партии в умах масс остается… Месяца полтора тому назад я просил Вас оказать содействие Миронову в формировании Донского корпуса… Для этой цели более подходящего человека, как Миронов, не было, хотя Миронов своей популярностью и беспартийной партийностью в одинаковой степени был полезен и опасен… Миронов выступает за социализацию средств производства, говорит, что коммунистическое строительство дело далекого будущего, поэтому сейчас компартия не нужна, комячейки тоже не нужны, так как служат причиной разложения, создавая привилегированное положение партийных перед беспартийными. Миронов заявляет, что он всех коммунистов и политработников заставит идти в наступление в передовых цепях, создает в массах впечатление, что коммунисты прячутся в тылу, а он заставит их идти в бой. Поэтому коммунисты и политработники не уверены в том, что останутся живы после первого боя… Я неоднократно предлагал реввоенсовету Южфронта прекратить формирование корпуса, но там со мной не согласились и решили сформировать только одну дивизию и пустить ее на фронт тогда, когда это будет неопасно».

Неужели все большевики, окружавшие Миронова, были подлецами? Оказывается, не все. Были и честные люди, поднимавшие голос в его защиту.

Так, комиссар дивизии Зайцев, будучи в Москве, пытался провести иную линию, о чем можно судить по его письму в Саранск от 20 августа:

Архив

«Думаю пойти к т. Ленину, буду говорить о формировании нашего корпуса, объясню весь тормоз его формирования, постараюсь выбросить весь тот элемент, о котором вы мне говорили. Тов. Ларина из корпуса убирают совсем, а Рогачева, его, кажется арестовывают… Я совместно с казачьим отделом буду стараться, чтобы из нашего корпуса убрать всех тех мерзавцев, которые являются тормозом в формировании корпуса. Тов. Миронов, вы действуйте так, как подсказывает совесть каждого революционера, стоящего на защите Советской власти… в корпусе придется работать нам с вами вдвоем.»

Не успевал Зайцев, явно не успевал. 18, 20 и 21 августа проходили заседания Саранского укома партии с повесткой дня о положении на фронте и политическом положении в городе. На первых двух заседаниях присутствовали представители политотдела корпуса. Обсуждался и вопрос о Миронове. Рогачев в своем выступлении заявил:

Архив

«О выступлении частей говорить пока еще не приходится, Миронов определенно ведет лево-эсеровскую политику с их лозунгами — да здравствует Советская власть, бей коммунистов. Своих коммунистов-казаков Миронов арестовывает за выступления неугодные ему, как начальник гарнизона, причем повод для ареста изыскивается всеми путями. Казаков он восстанавливает против коммунистов, распространяясь, что у некоторых из них есть мешки золота. Определенно выступать против местной власти Миронов не рискнет, пока еще ему надо разделаться со своим политотделом».

Естественно, все говорившееся на заседаниях укома тут же становилось известным Миронову, который просто не мог не ощущать надвигавшейся опасности. И его терпение иссякло. Он сорвался.

22 августа 1919 года без ведома реввоенсовета Миронов устроил собрание корпуса, на котором заявил, что самовольно выступает на фронт, поименно опросил командиров и в тот же день издал составленное им «приказ-воззвание»:

Архив

«В лице всего казачества мы видим жестоких мстителей коммунистам за поруганную правду, за поруганную справедливость, что в связи с общим недовольством трудящегося крестьянства России, вызванном теми коммунистами, грозит окончательной гибелью революционным завоеваниям и новыми тяжким рабством народу. Чтобы спасти революционные завоевания, остается единственный путь: свалить партию коммунистов. Лишь только это известие на Южном фронте дойдет до слуха казаков — они тотчас же остановятся и отвернутся от генералов и помещиков, за которыми они идут только во имя попранной правды…

Вся земля крестьянам. Все фабрики и заводы рабочим. Вся власть трудовому народу, в лице подлинных Советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов. Долой единоличное самодержавие и бюрократизм комиссаров и коммунистов.

Граждане и казаки Донской области! Написав эти святые слова на своих знаменах и гордо подняв их ввысь, пронесем теперь же, несмотря ни на что, к славным борцам на фронте, истекающим кровью в неравной борьбе, и рядом с ними умрем за истинную свободу, за землю и подлинное счастье человечества…

Своим появлением и именем корпус поднимет дух красных борцов. Помните, вы не одиноки. С вами подлинная душа измученного народа. Если погибнете в боях, то погибнете за правду. Любите же правду и умирать за нее завещал Христос».

В другом своем воззвании — от имени «Рабоче-крестьянско-казацкой партии» — Миронов на 15 страницах излагает программу «Российской пролетарско-крестьянской республики» без коммунистов, предлагает ликвидировать Совет Народных Комиссаров, передав полноту власти ЦИК и Советам на местах:

Архив

«Прежде всего остановить Деникина, а затем разбить его. Остановить и разбить Деникина можно только единением народных сил, а единение это будет тогда, когда со сцены сойдут коммунисты, а особенно апфельбаумы, нахамкесы и т. п. компания (вспомним, на этот фактор мы тоже обращали внимание — авт.). Сойти добровольно со сцены они, вследствие больного своего воображение и злобы, не пожелают. Придется им скомандовать: долой. И как только донские казаки услышат, что русский народ сбросил коммунистов, они тотчас же остановятся и первую остановку Деникину придется сделать помимо воли».

Когда в ночь на 23 августа 1919 года член Реввоенсовета Южного фронта Смилга узнал о решении Миронова, он вызвал его на переговоры по прямому проводу и отдал распоряжение самовольно не выступать, предложил прибыть для переговоров в Пензу, где размещался штаб Южного фронта. Миронов ответил, что задыхается в создавшейся атмосфере: «Фронт определенно во мне нуждается, категорически настаиваю не препятствовать уходу корпуса на фронт для борьбы с Деникиным».

В Пензу Миронов не поехал, сославшись на потерю душевного равновесия, хотя в действительности опасался быть там арестованным. Эти опасения были вовсе не беспочвенными. Реввоенсовет Южного фронта уже отдал распоряжение о вооруженном подавлении мироновского выступления. По маршруту движения корпуса накапливались серьезные воинские силы, в том числе части запасной армии и конного корпуса Буденного.

24 августа Миронов выступил из Саранска. На состоявшемся накануне митинге присутствовал и выступал член реввоенсовета корпуса Скалов, обнародовавший распоряжение Смилги об объявлении Миронова вне закона. Миронов оборвал его: «Довольно, я не позволю агитировать моих казаков». Перед этим он дал телеграмму:

Архив

«Пенза. Штаб девятой армии. Прошу передать Южфронту, что я, видя гибель социальной революции и открытый саботаж с формированием корпуса, не могу находиться дальше в бездействии, зная из полученных с фронта писем, что меня ждет, выступаю с имеющимися у меня силами на жестокую борьбу с Деникиным и буржуазией. На красных знаменах Донского корпуса написано: вся земля крестьянам, все фабрики и заводы рабочим, вся власть трудовому народу в лице подлинных советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов, избранных трудящимися на основе свободной социальной агитации. Долой самодержавие и бюрократизм комиссаров и коммунистов, заливших всю страну кровью и погубивших дело революции. Я не один. Подлинная исстрадавшаяся душа народа со мною и в этом спасение революции. Все так называемые дезертиры присоединятся ко мне и составят ту грозную силу, перед которой дрогнет Деникин и преклонятся коммунисты».

Текст этот был опубликован в форме воззвания, отпечатанного типографским способом, с призывом: «Зову всех любящих ПРАВДУ и подлинную СВОБОДУ в ряды корпуса».

В пути комкор не гнушался по нескольку раз в день выступать на митингах, разъясняя причины своих разногласий с властями и цели, которых, по его мнению, должно добиваться донское казачество. Он шел против Деникина и прямо говорил об этом, а ему приписывали «открытую агитацию против существующей Советской власти, разжигание межнациональной розни», потому лишь что он называл нынешнее правительство «жидокоммунистическим», употребляя такие же приемы против вождей Красной Армии в лице Троцкого».

Да, отношения с Реввоенсоветом Республики и его председателем у Миронова явно не складывались. Ну, не испытывали они симпатий друг к другу. А если тов. Троцкий кого-то не жаловал, то делал он это основательно. В статье «Полковник Миронов» Троцкий писал, что Миронов желает стать на Дону наказным атаманом и, хотя уверяет, что Деникин ему враг, «помогает Деникину. Нет никакого сомнения, что между ними натягиваются тайные связи, темные посредники переходят из деникинского лагеря в мироновский и обратно». До аргументации предреввоенсовета не опускался.

Мироновцы свои намерения не скрывали — рвали телефонные провода, реквизировали лошадей и телеги, устраивали митинги. Словами дело не ограничивалось, заряженное ружье должно было выстрелить и стреляло. За три недели — с 24 августа до 14 сентября произошло несколько столкновений между мироновсцами и преследовавшими их частями красных. Преследователи потеряли 4 человека убитыми и 32 ранеными, из которых двое впоследствии умерли от ран. Данных о потерях мироновского корпуса, к сожалению, нет.

Если попытаться воссоздать взаимоотношения действующих лиц этого одного из серьезнейших внутренних конфликтов Гражданской войны, в поведении Троцкого и его ближайшего окружения можно уловить мотивы не только личной неприязни к Миронову и казачеству. События на фронтах развивались тогда вообще не ахти как здорово. Корпус Мамонтова легко, словно на учении, продвигается к центру сосредоточения красных войск на Юге России — городу Козлову. Усилил давление с востока адмирал Колчак. В который уже раз судьба революционных завоеваний оказывается под угрозой. А Миронов в такой момент отправляется в поисках справедливости на фронт. На чьей стороне он окажется?

Остановить. Разоружить. И как можно быстрее. Все произошло до удивления просто. О.И. Городовиков рассказывает в своей книге «Воспоминания»:

Воспоминания

«Действуя в направлении станицы Усть-Медведицкой, мы получили неожиданное известие об измене бывшего полковника Миронова, организовавшего в г. Саранске донской казачий корпус. В этот же день С.М.Буденный получил приказ о немедленном выступлении в Воронежскую губернию для ликвидации прорвавшегося в тыл нашим частям белогвардейского конного корпуса генерала Мамонтова… Вдали раскинулась станица Анненская. Навстречу едет несколько казаков. От них я узнал, что мироновский корпус двигается навстречу нам для соединения с 23-й стрелковой дивизией, которой ранее командовал Миронов.

Вскоре показалась колонна мироновцев, только что вышедшая из станицы. Встречу с ними мы ожидали, но не предполагали, что она произойдет так скоро. Выставив 20 пулеметов и развернув бригаду, мы приготовились ко всему. Мироновцы подошли и также развернулись шагах в двухстах.

Спрашиваю: Куда двигаетесь? Отвечают: Соединяться с двадцать третьей дивизией! Где Миронов? А он сзади едет на повозке! Вижу, скачет Миронов. Осадив коня, он зло выкрикнул: Что, вы нас за врагов считаете? Вокруг Миронова столпились солдаты. Он начал было митинговать. Сохраняя спокойствие, говорю ему, что он объявлен изменником и проводить митинг не имеет права. Разъяренный Миронов предлагает разойтись на четыре версты и «удариться». Ответив ему, что готов это сделать, я подаю пулеметчикам команду приготовиться. В мироновском отряде зашумели: Со своими драться не будем! Воспользовавшись суматохой, я приказал арестовать Миронова»…

Все, что происходило дальше, иначе чем политическим пропагандистским фарсом назвать трудно. Корпус разоружен, Миронов в руках, можно и поиграть в «кошки-мышки».

Архив

«Москва, Склянскому, Для ЦК. Копия Вольск Смилге. Захваченные мироновцы доставлены Балашов, где функционирует по этому поводу следственная комиссия. Сношусь со Смилгой с тем, чтобы комиссию превратить в трибунал и дело слушать в Балашове. Мотивы: 1) Большое количество арестованных (430). Арестованные находятся здесь. 2) Свидетели в том же районе. 3) Процесс должен иметь большое политическое значение для казачества. 4) Состав трибунала: кубанский казак — Полуян, кубанец — Анисимов и предревтрибунала 9-й армии Подоспелов вполне уместен и авторитетен. Хорошо поставленное дело Миронова послужит ликвидации Донской учредиловщины. Полагаю, чтобы во время процесса Смилга прибыл в Балашов и руководил делом.

№397, 16/IХ-1919 г. Троцкий».

Начиналась большая игра с казачеством по обе стороны фронта. Кстати, Троцкий лично участвовал в организации показного судилища, прибыв в Балашов. Предстоящая игра для Троцкого была беспроигрышной, для Миронова — безнадежной, ибо в любом случае он ставился на колени. Предреввоенсовета давил на все струны, использовал все каналы. Одновременно с телеграммой Склянскому он отдал распоряжения и комиссии — трибуналу. В деле сохранилась записка Д.В. Полуяна: «Троцкий требует, чтобы как можно скорей закончить следствие и суд над Мироновым и обязательно вызвать на суд Смилгу».

Апредседатель Реввоенсовета продолжает нажимать. Резон прямой: если по-настоящему, с широкой оглаской раскрутить «дело Миронова», да крепко рубануть по устало разжимающейся пружине Мамонтовского рейда, эффект будет потрясающим. Троцкий, торопя события, вызывает Смилгу к прямому проводу, требует:

Архив

«1. Необходимо немедленно решить, каким трибуналом. судить Миронова и мироновцев, которые доставлены Балашов, — 400 рядовых и 28 коммунистов. Считаете ли вы удобным дать организованной ВАМИ следственной комиссии право трибунала? Если нет, то каковы ваши предложения?

2. Настроение частей Конного корпуса Буденного внушает серьезное опасение. С продвижением на Юг корпус грозит стать очагом новой, более опасной мироновщины. Необходимо немедленно серьезные меры. Как одну из мер предлагаю всех комиссаров, политработников корпуса Миронова, оказавшихся не на высоте, включить кавалеристами в наименее надежные части корпуса Буденного.

3. Захваченные у Миронова свыше трехсот лошадей, конское и людское снаряжение переданы Буденному, у которого есть свыше тысячи кавалеристов. Что же касается пулеметов, то предлагаю передать 22-й дивизии, ибо у Буденного излишек, у дивизии недокомплект.

Если не видите препятствия, отдайте распоряжение. №385. 16/IХ-19 г.

Троцкий».

И опять следует прямое обращение к Полуяну:

«Представляется безусловно необходимым провести предварительное следствие, затем судебное разбирательство, как можно скорым темпом для того, чтобы достигнуть необходимых политических результатов. Проволочка лишила бы дело активности. К моменту завершения следствия снеситесь по прямому проводу с т. Смилгой, присутствие коего во время процесса в Балашове совершенно необходимо. Предреввоенсовет Троцкий».

Полномочия трибунала подкреплялись приказом № 151 от 17 сентября 1919 г.:

«Чрезвычайной судебно-следственной комиссии в составе: председателя Полуяна и членов т.т. Анисимова и Подоспелова присваиваются права Чрезвычайного трибунала по делу о контрреволюционном восстании Миронова и группы его сторонников раб. — крест, власти. Трибуналу приступить к делу немедленно по завершении предварительной работы. Разбирательство дела произвести в гор. Балашове. Всем советским учреждениям вменяется в обязанность оказывать судебному следствию всемерное содействие и безусловно выполнять все требования Трибунала, относящиеся до настоящего дела. Пред. Реввоенсов. республики: Л. Троцкий».

Как на пожаре. Лев Давидович серьезно опасался комкора Миронова, если впопыхах позабыл посоветоваться с председателем Революционного военного трибунала Республики? Конечно, его представление о том, что приказ предреввоенсовета Республики лишает Ревоентрибунал возможности «осуществлять принадлежащее ему право контроля и руководства в отношении всех судебных органов, действующих в Красной Армии», можно игнорировать. Что он, в принципе, и сделал, в который раз приказав председателю ревтрибунала Полуяну: «К процессу необходимо тщательно собрать все жертвы, понесенные Красной Армией в стычках с Мироновым, а также факты насилия мироновцев».

Такому тщанию, с которым обволакивали компроматом Филиппа Кузьмича и почти в это же время Б.М. Думенко — еще одного очень похожего на него популярного казачьего комдива, могла бы позавидовать сама средневековая инквизиция.

Судили Миронова в Балашове. Здесь же оказался один из наиболее беспощадных творцов и проводников революционного права, член Ревтрибунала Республики Н.В.Крыленко. Судя по официальным документам, обошлись без него, он лишь при сем присутствовал. Видимо, сама власть предпочла остаться в стороне, дабы не вызвать протеста у казачества, с тревогой следившего за развитием событий вокруг легендарного краскома. Председательство в суде поручили Д.В. Полуяну — выходцу из простонародья. Общественное обвинение было возложено на члена Реввоенсовета фронта Смилгу. Однако можно не сомневаться, что Крыленко дотошно проинструктировал обвинителя относительно линии поведения на процессе. Иначе его присутствие в Балашове теряет всякий смысл: простого совпадения в подобной ситуации быть не может.

В конечном итоге более 400 человек были осуждены, хотя ничего конкретного, обличающего их в измене (измене кому?), ни следствие, ни суд не обнаружили. Даже явный недруг Миронова второй член реввоенсовета корпуса Ларин и тот в суде заявил, что воззвания комкора «не казались призывом против Советской власти». Правда, сам Филипп Кузьмич все-таки не выдержал и, что называется, дал задний ход, наступив на горло собственной песне. Возможно именно это на сей раз спасло ему жизнь. В последнем слове он заявил:

Из судебной практики

«Суд должен быть беспощадным, но в данном случае я просил бы вас сердцем отнестись к этому процессу и, несмотря на то, что ко мне относились до сих пор враждебно и сейчас не доверяют мне, но я заявляю всем своим поведением, что я не против Советской власти, а что обстоятельства были такие, что они сделали из меня не человека, а вещь, которая почти утратила возможность отдавать себе ясный отчет в своих действиях. Я просил бы Революционный трибунал не придавать особенного значения моим воззваниям и декларациям, так как они были написаны мною в том уже состоянии, когда я был не человеком, а вещью и когда не я управлял, а обстоятельства управляли мною. Я уже говорил, что я опытный боец, но политически отсталый человек и не в состоянии разобраться во всех тонкостях политики и партийных вопросов».

Это был бальзам на душу тех, кто травил Миронова. Видеть его униженным — что может доставить большее удовлетворение тем, для кого он давно стал ненавистным? Докладывая наверх в очередной раз, после выступления Миронова, даже Скалов снизошел до понимания: «С такими силами поднимать мятеж в тылу за 300 верст от фронта мог только человек психически больной или явный контрреволюционер, верный агент Деникина. У Миронова оба эти признаки были налицо. Все его последние действия имели характер какого-то безумного бреда, окружил себя целой сотней тайных агентов, без вооруженного конвоя не решался проехать городом, ему казалось, что на него готовятся покушения, что за ним следят день и ночь, эта мысль ни на минуту его не покидала.»

И Смилга в обвинительной речи на суде подтвердил, что во время разговора по прямому проводу Миронов давал «сумбурные и бестолковые» ответы. Значит, что-то не так. Значит, не прямое предательство?

Тем не менее, суд признал Миронова виновным в «открытой агитации против существующей Советской власти», а его «самовольное выступление на фронт, совершенное вопреки требованиям воинской дисциплины и полученному им приказу члена Реввоенсовета фронта и Республики Смилги» расценил как «бунт против существующей Советской власти».

Из судебной практики

Резюме: «Чрезвычайный трибунал в составе — Полуян, Подоспелов, Анисимов, с участием государственного обвинителя в лице члена Реввоенсовета Южного фронта и Республики Смилги, а также защитника в лице юрисконсульта одного из местных учреждений Рыбакова, рассмотрев 5, 6 и 7 октября 1919 года в городе Балашове уголовное дело по обвинению командира Донского корпуса Миронова Филиппа Кузьмича, приговорил его к расстрелу».

Одновременно по этому же делу были осуждены следующие военнослужащие Донского корпуса:

— к расстрелу: начальник дивизии Булаткин Константин Филиппович, помощник начальника штаба дивизии Матвеенко Николай Николаевич, командир полка Фомин Яков Ефимович, командир полка Праздников Иван Михайлович, комиссар сотни Данилов Михаил Федорович, помощник командира эскадрона Изварин Владимир Антонович, командир взвода Федосов Федор Владимирович, адъютант командира полка Дронов Ефим Дмитриевич, адъютант для поручений при командире корпуса Корнеев Петр Иванович, рядовой комендантской сотни Григорьев Петр;

— к 10 годам тюремного заключения: командир сотни Иголкин Иван Григорьевич, начальник пулеметной команды полка Шишов Василий Иванович, командир сотни Хорошенков Илья Леонтьевич, старшина комендантской команды Дородников Антон Антонович;

— к 5 годам тюремного заключения: командир пулеметной команды полка Объедков Андрей Алексеевич и 54 красноармейца комендантской команды и технического эскадрона;

— направлены в рабочий дисциплинарный батальон сроком на три года 220 красноармейцев 1-го кавполка;

— направлены на Архангельский участок Северного фронта для службы в строю 190 красноармейцев из разных частей и подразделений корпуса.

Примеров подобного огульного осуждения без малейшей конкретизации вины, а только за номер, под которым красноармеец оказался внесенным в списки личного состава полка или роты, не существовало ни в отечественном, ни в зарубежном правосудии. Однако этим уникальность судебного процесса не исчерпывается. Дальше следуют не менее невероятные и удивительные события. Похоже, игра только вступает в самую захватывающую фазу.

Еще до оглашения приговора Троцкий телеграфировал Смилге:

Архив

«Балашов Смилге (если нельзя прямо в Балашов, то передать Саратов РВС с просьбой передать немедленно Смилге). Отчет о мироновском процессе наводит на мысль, что дело идет к мягкому приговору. Ввиду поведения Миронова полагаю, что такое решение было бы, пожалуй, целесообразным. Медлительность нашего наступления на Дон требует усиленного политического воздействия на казачество в целях его раскола. Для этой миссии можно может быть воспользоваться Мироновым, вызвав его в Москву после приговора и помиловав его через ЦИК при его обязательстве направиться в тыл и поднять там восстание. Сообщите ваши соображения по этому поводу. 7 октября 1919 г. № 406 Предревсов. Троцкий».

Лев Давидович был человеком дальновидным. Как председатель Реввоенсовета Республики, т. е. Верховный Главнокомандующий, он хорошо знал положение на фронтах и руководствовался не эмоциями, а трезвым расчетом. А расчет этот подсказывал, что момент для ликвидации авторитетного казачьего лидера выбран явно неподходящий. Его расстрел мог вызвать недовольство и без того крутыми мерами Советской власти против казачества, что в условиях белого наступления еще больше осложнило бы обстановку на фронте.

Тем временем члены ревтрибунала, еще ничего не ведая о закулисных переговорах, посовещавшись, вынесли и подписали приговор в полном соответствии с предложениями обвинителя, т. е. Смилги. Председатель ревтрибунала Полуян направил приговор для исполнения, однако с расстрелом осужденных дело вдруг застопорилось.

Оказалось, вмешался Смилга — обвинитель, требовавший в отношении главных подсудимых смертной казни и самых жестоких мер наказания для всех остальных. Он приостановил исполнение приговора и послал в Москву, в высший партийный орган — Политбюро ЦК РКП(б) телеграфное ходатайство с просьбой о… помиловании осужденных. «Я считаю, — телеграфирует он, — что вполне достаточен смертный приговор. Убивать Миронова и его товарищей не считаю полезным. Думаю, что никто не будет расстрелян…».

И 23 октября Политбюро ЦК с участием Ленина, Каменева, Калинина, Крестинского, Дзержинского, Раковского и Семашко постановило освободить осужденных от наказания. А через три дня на очередном заседании Политбюро ЦК принимается уж совсем удивительное решение: назначить Миронова командующим армией на Юго-Западный фронт. Легитимность этому решению придал Президиум ВЦИК РСФСР, указав в своем постановлении:

Из судебной практики

«Ввиду ходатайства Чрезвычайного Революционного Трибунала, опирающегося на полное раскаяние подсудимых и осознание ими своей вины перед революцией и трудовым народом, Президиум Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета постановил: Миронова и его соучастников, присужденных Чрезвычайным Революционным Трибуналом в Балашове к расстрелу по делу о восстании, — помиловать и приговор в исполнение не приводить».

По указке сверху чрезвычайный трибунал в составе тех же Полуяна, Подоспелова и Анисимова вынес еще одно решение — по обвинению политических работников Донского корпуса. Тех самых, которые сами пытались расправиться с неугодным командиром корпуса. Вот его резолютивная часть:

«Принимая во внимание проявленную нераспорядительность и непринятие всех должных мер к предупреждению выступления Миронова, постановил: объявить всем политическим работникам строжайший выговор, направив их в политический отдел армии для назначения по усмотрению. Бывшего политического комиссара Донской дивизии Зайцева за намеренно неправильное информирование казачьего отдела о положении дел Донского корпуса и двуличную политику, преследующую личные цели, направить рядовым красноармейцем на фронт с лишением прав занимать ответственные должности в течение трех лет».

Но и это еще не финал. После того как Миронов стал командующим 2-й Конной армии, комиссаром к нему был назначен… Д.В. Полуян — председатель чрезвычайного трибунала. Тот самый, кто подписал приговор о расстреле Миронова. Стоит ли удивляться, что Полуян не смирился с помилованием своего бывшего подсудимого и, несмотря на успехи армии в разгроме белогвардейцев в Крыму, направлял в Москву донесения о неблагонадежности командарма.

После блестящей победы 2-ой Конной армии Миронова над белым генералом А. Г. Шкуро и основными силами врангелевской группировки на каховском плацдарме Троцкий 17 октября 1920 года телефонограммой поздравил бойцов и командиров с огромным успехом, пообещав им всемерную поддержку в виде «значительного количества комсостава и политработников в главе с т. Смилгой»[1]. Теперь над Мироновым было уже два комиссара-надсмотрщика: автор неисполненного расстрельного приговора и прокурор.

Дальше началось то, чего следовало ожидать. Ровно через три дня, 21 октября Полуян направляет Троцкому шифровку, по существу, донос на своего командарма:

Архив

««Миронов совершенно больной человек — истерик, помешан к тому же на историческом значении своей личности. О Реввоенсовете открыто в присутствии комсостава и красноармейцев заявляет, что он существует только для подписывания его приказов и ни во что вмешиваться не может… В беседах с красноармейцами шельмует комсостав вплоть до начдивов… Вместе с тем обнаруживается явное неумение Миронова управлять армией, отсутствие организаторских способностей. Полагаем, что оставлять Миронова на посту командарма невозможно…»[2].

Своей резолюцией Троцкий тотчас же распорядился передать телеграмму В.И. Ленину и другим членам Политбюро. Однако оргвыводов на сей раз не последовало: победителей не судят. Более того, 21 ноября во ВЦИК было внесено представление о награждении его Почетным революционным оружием. Миронову вручили высшую награду Республики — орден Красного Знамени и золотую шашку.

К сожалению, радоваться Филиппу Кузьмичеву признанием заслуг оставалось недолго: 6 декабря был издан приказ № 279/79 об отзыве Миронова в распоряжение Главкомата обороны РСФСР. Хотя в приказе констатировалось, что 2-ая Конная армия, руководимая Мироновым, разбила лучшие части Врангеля и переломила ситуацию на фронте, его отстранили от должности и назначили с понижением, а потом и вовсе демобилизовали. Получается, что Полуян вкупе со Смилгой своего все-таки добились.

Злоключения Миронова на том не закончились. Когда с Врангелем было покончено, необходимость в полководческом таланте Миронова и вовсе отпала. Его вызвали в Москву, арестовали по обвинению в участии в контрреволюционном заговоре против Советской власти и расстреляли по постановлению Президиума ВЧК от 2 апреля 1921 года во дворе Бутырской тюрьмы. Власть решила, что вторично судить Миронова нет оснований, а оставлять в живых нецелесообразно, так как он представлял для нее опасность. Обошлись без суда и публичной огласки.

Итак, в октябре 1919 года Миронова помиловали, а в апреле 1921 года казнили. Причем сделано это было несмотря на то, что 17 января 1920 года постановлением ВЦИК и СНК РСФСР смертная казнь в стране была отменена. Правда, в мае того же года в связи с польской кампанией ее восстановили, но только в губерниях, объявленных на военном положении. Москва, как известно, к таковым не относилась.

Кстати, «доброжелатели» Миронова по первому делу — Ивар Смилга и Дмитрий Полуян сами стали жертвами репрессий. Первый был расстрелян в 1938 году по обвинению в участии в террористической троцкистской организации. За это же осудили к высшей мере наказания и Полуяна. По одним данным, он был расстрелян, хотя его фамилия значится в списках приговоренных к высшей мере наказания, но не расстрелянных по разным причинам. Возможно, умер в застенках, возможно, помилован, однако на свободу он больше не вышел.

Два человека — Петр Краснов и Филипп Миронов, оба русские, воевали друг против друга: один в лагере белых, другой — красных. Две неповторимые и выдающиеся по-своему личности, за которыми шли десятки тысяч вооруженных казаков. В конечном итоге оба оказались на пути, по которому мчался «красный паровоз» советской истории. Были и другие, также как с той, так и с другой стороны. Имена многих из них еще встретятся на страницах этой книги.

Удивительная судьба Миронова, первым открыто выступившего против красных комиссаров и политики большевиков, позволяет назвать его одним из самых выдающихся людей своего времени, бросивших вызов новой власти и погибших от красного террора.

Что касается Краснова, то этот видный участник российской смуты и последний заступник Керенского пройдет вместе с вставшими на его сторону казаками всю Гражданскую войну. Эмигрирует на далекую чужбину, где по прошествии полутора десятков лет, не смирившись со своей незавидной участью, предпримет попытку возвратиться на Родину, теперь уже как завоеватель, под штандартами Третьего рейха. Первая попытка опереться на германские штыки в 1918 году, как мы помним, оказалась неудачной. Вторая станет для белого атамана и вовсе роковой — за нее он заплатит жизнью. Правда, перед тем Краснову доведется еще раз побывать во власти: его сделают начальником Управления казачьих войск — созданного при министерстве Розенберга политического и административного органа Дона, Кубани и Терека. Сформированная его усилиями казачья дивизия под командованием эсэсовского генерала фон Паннвица, которому пожалуют титул походного атамана, превратится в корпус. Казаки будут воевать на стороне гитлеровцев, проводить карательные акции и одновременно вынашивать планы возвращения в Советскую Россию.

После краха фашистской Германии англичане выдали Краснова советскому командованию. Он был этапирован в Москву и повешен по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР. Своих недругов Страна Советов помнила хорошо. Красный террор не признавал сроков давности.

Конфликт амбиций и закона

На обломках «системы старого права»

С чего начинаются произвол, террор и репрессии? С узурпации власти экстремистскими движениями или партиями. Отмены ранее действовавших законов. Уничтожения демократических институтов, обеспечивавших осуществление правосудия. Учреждения чрезвычайных судебных и внесудебных органов, рассматривающих дела по упрощенной процедуре без права на защиту, без гарантий справедливости и законности, когда при вынесении решений начинают руководствоваться не законами, а так называемым революционным правосознанием, принципом целесообразности.

Пролетарская революция провозгласила вполне определенную цель — разрушить «весь мир насилья» и построить новый, сообразно своим представлениям о власти и обществе. Крушились прежние государственные структуры, в том числе суды и учреждения юстиции, представлявшие, по выражению лидера большевиков В. Ульянова (Ленина), «тонкое и сложное орудие беспощадного подавления эксплуатируемых масс». Все вершилось якобы с самыми благими намерениями.

24 ноября 1917 года в «Газете Временного рабоче-крестьянского правительства» (№ 17) от имени Совета Народных Комиссаров РСФСР был опубликован текст документа, который по замыслу его составителей должен был положить начало уничтожению репрессивно-карательной системы дореволюционной России и созданию советской системы правосудия. В отечественную историю он вошел под названием Декрет № 1 «О суде». Этот Декрет стал нормативной основой репрессивной политики со всеми присущими ей атрибутами.

В Декрете № 1 от имени новой власти объявлялось об упразднении окружных судов, окружных судебных палат, Правительствующего Сената, военных и морских судов всех наименований, а также судов коммерческих. Они подлежали замене «судами, образуемыми на основании демократических выборов». Декретом упразднялись институты судебных следователей, прокурорского надзора, присяжной и частной адвокатуры. Формирование новых органов провозглашалось на основе демократических принципов, обеспечивающих участие в осуществлении правосудия широких народных масс. Указывалось, что для борьбы против контрреволюционных сил, рассмотрения дел «о борьбе с мародерством и хищничеством, саботажем и прочими злоупотреблениями торговцев, промышленников, чиновников и пр. лиц» учреждались рабочие и крестьянские революционные трибуналы, состав которых избирался губернскими или городскими Советами, руководствующимися революционным правосознанием.

Возникают вполне резонные вопросы: насколько необходимым и своевременным являлся столь радикальный шаг? Какова была его направленность, отвечал ли он целям прогрессивного развития права и правоприменения? Задумывались ли авторы Декрета № 1 о последствиях, к которым могло привести появление этого документа, запускающего реформу всей правоприменительной системы России?

Чтобы разобраться с логикой большевиков обратимся к воспоминаниям автора скороспелого Декрета — Петра Ивановича Стучки.

В статье «Пять лет революции права», опубликованной в «Еженедельнике советской юстиции» № 44–45 от 7 декабря 1922 г., он пишет:

Воспоминания

«Все суды, с Правительствующим Сенатом во главе революцию игнорировали. Суды продолжали провозглашать решения по указу свергнутого уже временного правительства. Во всех министерствах, в том числе и бывшем Министерстве юстиции весь высший персонал объявил забастовку».

Здесь Стучка явно лукавит, ибо как человек с прекрасным юридическим образованием он не мог не знать, что судопроизводство в России осуществлялось не по указу «свергнутого временного правительства», а в соответствии с судебными уставами 1864 года, самыми демократичными в Европе. Одно обстоятельство, побудившее большевиков в спешном порядке создавать ревтрибуналы, свое объяснение все же имеет, хотя почему-то исследователи предпочитают не обращать на него внимание. Дело в том, в атмосфере паралича власти накануне Октябрьского переворота, да и после штурма Зимнего Петроград погрузился в самый настоящий хаос. В городе хозяйничали пьяное хулиганье, дезертиры и уголовники, занимавшиеся мародерством и вооруженными грабежами лавок, магазинов, складов, а также квартир состоятельных граждан, которые бросили нажитое добро и бежали подальше от революционного кошмара. Большевики попытались с этим покончить, переловить преступный сброд, пропустить через воссозданный суд и усадить за решетку. 31 октября Петроградский Совет издал циркуляр, которым обязал всех мировых судей явиться в Выборгский исполнительный комитет. В планах было в принудительном порядке, под вывеской временных народных судов, заставить мировых судей рассматривать уголовные дела совместно с народными заседателями от новой власти. Причем, «казнить или миловать» предписывалось не по законам, а по революционной совести под контролем Советов. Отказаться от независимости, самостоятельности и вершить правосудие под контролем большевиков мировые судьи не пожелали. Вот тут-то Советская власть и решила показать, кто в суде хозяин и что она вполне может обойтись вообще без юристов.

Сразу возникают параллели с действиями вождей Парижской Коммуны, одной из причин гибели которой называют недостаточно последовательную борьбу за ликвидацию буржуазных правовых учреждений, чрезмерную мягкость и снисходительность к своим врагам. По мнению М.В. Кожевникова — автора «Истории советского суда», изданной в 1957 году, вместо того, чтобы сразу уничтожить старый судебный аппарат и привлечь трудящихся к работе суда, Парижская Коммуна сохранила судей старого режима, этих самых фанатичных защитников буржуазии, предлагая им судить по новым правилам. Однако судьи либо саботировали указания Коммуны, либо убегали в Версаль — в лагерь контрреволюционного правительства. Главный урок, который должен был извлечь российский пролетариат, заключался в том, чтобы немедленно после захвата власти уничтожить старый суд и другие органы юстиции и приступить к созданию пролетарского суда, поставить судьями не старых чиновников, а рабочих и крестьян, преданных делу социалистической революции.

Похоже, после неудачной агитации старорежимных судей в Петрограде большевики вспомнили о просчетах парижских коммунаров и решили не повторять их ошибок, особенно в части слома старого суда и снисходительности к своим противникам. Из воспоминаний П.И. Стучки:

Воспоминания

«Инициатива законодательства не была ограничена — и так в один прекрасный день я вместе с тов. Козловским (М.Ю. Козловский в 1917 г. возглавлял следственную комиссию при Петроградском Совете, впоследствии был членом коллегии Наркомата юстиции РСФСР по гражданскому праву. — Авт.) сели, написали и представили в Совнарком на половинке листа почтовой бумаги проект декрета «Об уничтожении сословий и гражданских чинов». Проект совершенно неожиданно встретил сопротивление в собственных рядах. Особенно предложение упразднить общие судебные установления, как-то окружные суды, судебные палаты, Правительствующий Сенат со всеми его департаментами, военные суды всех наименований, а также коммерческие суды и институт мировых судей, избираемых путем прямых выборов. Пугала мысль, как суду обойтись без законов. Напишем, мол, раньше новые законы, а затем уже распустим и старые суды и назначим новые. Опасным противником декрета был Луначарский. Но случилось чудо. На заседании Совнаркома, ввиду его возражений, вопрос был отложен до следующего заседания. Тов. Луначарский взял с собой законопроект и за ночь из Савла превратился в Павла. В следующем заседании тов. Луначарский произнес блестящую защитительную речь в пользу проекта и проект сделался декретом. На утверждение ВЦИК он внесен не был, ибо опасались новой затяжки дела со стороны наших союзников — левых эсеров, 24 декабря декрет о суде был опубликован и вступил в силу»[3].

Как тут не вспомнить слова Цицерона о том, что бывают такие законы, которые заслуживают названия закона не более, чем решение, принятое с общего согласия разбойниками.

Кстати, именно А.В. Луначарский, возглавивший Наркомат просвещения в первом правительстве РСФСР, являлся одним из наиболее яростных сторонников «истребления органов старого права», упразднения Сената и дореволюционных судебных учреждений. «Долой суды, мумии, алтари умершего права, — писал он в статье «Революция и суд». — Разбить вдребезги старый суд — орудие врага и наши цепи, — это первый долг революционеров…». Ему же принадлежит идея передачи функций осуществления правосудия «победоносному народу», который должен делать это, руководствуясь революционной совестью, отражающей его классовый характер[4].

Осознавая предстоящие трудности осуществления правосудия, обусловленные отсутствием правовой основы, в статье «Революционная роль советского права» Стучка, оппонируя Луначарскому, с сожалением констатировал, что «после Октября наше первое выступление правового характера заключалось в создании пролетарского суда без буржуазного права, но и без пролетарского». К сказанному можно смело добавить: «и без юристов», так как при отказе от права не нужны и юристы.

Спустя четыре дня после публикации Декрета № 1 в газете «Известия» появился директивный документ под названием «Руководство для устройства революционных трибуналов» (какой орган его принял и принимался ли он кем-либо — неизвестно). Авторство приписывают тому же Стучке. В нем узаконивалось то, что уже происходило стихийно — создание революционных трибуналов отдавалось на откуп Советам рабочих и крестьянских депутатов, а при вынесении решений предоставлялась полная свобода в выборе средств борьбы с нарушителями революционного порядка. Что полностью развязывало руки чрезвычайным карательным органам.

Кстати, Петр Иванович стал не только закопёрщиком уничтожения всей прежней системы права в стране, но и непосредственно приложил руку к разгону самого авторитетного судебного органа России — Правительствующего Сената. В одном из своих воспоминаний он рассказывает, что Декрету № 1 не подчинились Правительствующий Сенат и сословие присяжных поверенных. Сенат подготовил контрреволюционное воззвание, оставшееся ненапечатанным лишь потому, что рабочие сенатской типографии отказались его набрать. Здание Сената пришлось закрыть, хотя и без сопротивления, вооруженною силою: «Процедура закрытия была проделана 4 декабря 1917 года. Комиссар над Сенатом тов. Дамберг собрал всех швейцаров и курьеров и, сев в кресло первоприсутствующего, объявил, что до сей поры сенаторы сидели в креслах, а курьеры стояли у дверей, пусть теперь будет наоборот»[5]. Так буднично завершилась более чем 200-летняя деятельность Правительствующего Сената Российской Империи, выполнявшего функции государственного управления и высшей судебной инстанции.

5 декабря Стучка, уже возглавлявший Наркомат юстиции РСФСР, направил всем районным комиссарам Петрограда предписание с требованием немедленно приступить к выполнению Декрета № 1. Взамен отмененных законов Наркомюст издал инструкцию «О революционном трибунале, его составе, делах, подлежащих его ведению, налагаемых им наказаниях и о порядке ведения его заседаний». Инструкцией устанавливались подсудность дел новым судебным учреждениям, состав судов, порядок рассмотрения дел и меры наказания, которые может назначать ревтрибунал, «руководствуясь обстоятельствами дела и велениями революционной совести»[6]. В соответствии с инструкцией, разбирательство малозначительных правонарушений, которые совершенно не интересовали большевиков, отдавалось на откуп местным судам, которые практически остались без судей и повсеместно закрывались. К контрреволюционным силам могли приписать всякого, кто позволил себе не то чтобы выступить, но хотя бы неодобрительно высказаться в адрес Советской власти, а бывшие господа, чиновники, торговцы и промышленники тотчас превращались во «врагов народа» и становились фигурантами уголовных дел, подсудными революционным трибуналам.

Трибуналы стали появляться, как грибы после теплого дождя. За короткий срок они были созданы в губернских и уездных городах, в волостях и поселках. Председатель любого Совета одним росчерком пера открывал в своей вотчине трибунал и назначал его членов. Но этим учредители чрезвычайных судебных органов Советской власти не ограничивались. Помимо ревтрибуналов по борьбе с контрреволюцией были созданы трибуналы по делам печати, по делам о хищениях, по борьбе с саботажем и злоупотреблениями торговцев, промышленников и чиновников, по борьбе со спекуляцией, по борьбе с мародерством, военные трибуналы, трибуналы в войсках внутренней охраны, трибуналы на железнодорожном транспорте… Словом, число одних названий судов и трибуналов превышало полтора десятка. Их общее количество не поддавалось учету. По сути, это были чрезвычайные карательные органы, в которых и процедура рассмотрения дел, и назначаемые меры наказания ничем не регламентировались. Все определялось настроем их членов, степенью антипатии к личности подсудимого, а также его происхождением.

Что касается кадрового состава карательных органов, то с самого начала в них прочно обосновались наиболее яростные сторонники Советской власти, не обремененные никакими нормами права. По свидетельству наркома юстиции Д.И. Курского, «профессиональные юристы составляли ничтожный процент постоянных судей, которые избирались главным образом из рабочих и крестьян»[7]. Положение дел усугублялось тем, что члены ревтрибуналов были временщиками. Их избирали на один — три месяца, после чего заменяли другими представителями революционного народа на те же сроки.

При таком подходе новоиспеченным служителям правосудия не было никакого интереса ни учиться, ни набираться профессионального опыта. Первые трибуналы никому не были подконтрольны и ни перед кем не отчитывались. Вышестоящих судебных инстанций, а, следовательно, апелляции и кассации не существовало.

На фоне всеобщего правового невежества у трибунальцев утверждалось чувство безответственности и вседозволенности. Как следовало из Декрета № 1, любой приговор можно было мотивировать соображениями революционной совести, классового правосознания и целесообразности, не связывая себя никакими другими ограничениями. Даже если они исходили от самой Советской власти.

Убедительным свидетельством подобного подхода служит приговор адмиралу А.М. Щастному, которого Ревтрибунал при ВЦИК Советов осудил к расстрелу, хотя до этого постановлением II Всероссийского Съезда Советов смертная казнь была отменена. Приговор привели в исполнение немедленно. Большевики не соблюдали даже ими же принятые законы.

Примечательно на сей счет высказывание И.В. Сталина, своеобразно объяснившего немецкому писателю Эмилю Людвигу обоснованность практики превышения трибуналами своих полномочий в части назначения наказания: «Мы совершили ошибку, проявляя подобную мягкость по отношению к врагам рабочего класса. Если бы мы повторили и дальше эту ошибку, мы совершили бы преступление по отношению к рабочему классу, предали бы его интересы. И это вскоре стало совершенно ясно. Очень скоро выяснилось, что чем мягче мы относимся к нашим врагам, тем больше сопротивления эти враги оказывают… Мы поняли из опыта, что с этими врагами можно справиться лишь в том случае, если применять к ним самую беспощадную политику подавления»[8].

Поощряемые властью члены первых ревтрибуналов — «неопороченные» граждане, не знавшие толком даже русской грамоты, забросившие крестьянскую соху и фабричный верстак, очень скоро расселись на всех этажах судебных инстанций. Прочно усвоенное с первых революционных лет пренебрежение к праву и стремление все решать согласно своим собственным представлениям о целесообразности на основе революционного правосознания засело в их умах навсегда.

В сфере судопроизводства прекратили свое существование такие процессуальные нормы, как состязательность, право на защиту, равенство перед законом и судом, гласность. Свобода публичной критики советской действительности, в том числе и трибунальского правосудия, во-первых, пресекалась цензурой, а во-вторых, если она все же попадала в газету, автор, а заодно и издатель могли попасть под специально учрежденный для пресечения подобной смелости Трибунал печати.

Так, с поощряемых Советской властью игнорирования законов, пренебрежения правом начинался всеобщий произвол, который неизбежно должен был привести к массовым репрессиям. Противодействия этот процесс не встречал, а потому набирал силу, расширялся, расползаясь из столицы до самых окраин государства.

Существует ряд критериев, которые характеризуют правящий режим как террористический, репрессивный. Это диктаторская форма правления, которая отбрасывает все предшествующие достижения демократии, в том числе в сфере судопроизводства, упраздняет прогрессивные законы, сворачивает деятельность правозащитных институтов и правоприменительных учреждений, призванных охранять права и свободы граждан, изгоняет оттуда опытных профессионалов, заменяя послушными исполнителями воли правящей номенклатуры. Это вмешательство партийно-государственного аппарата в деятельность суда, прокуратуры и силовых структур. Это идеологическое обоснование репрессивных мер наличием «врагов народа» и необходимостью беспощадной борьбы с ними, пресечение малейшей критики курса, проводимого в стране. Наконец, это создание атмосферы вседозволенности и безнаказанности организаторов и проводников репрессивной политики, которым правящая верхушка развязывает руки, побуждая решать вопросы, руководствуясь исключительно соображениями «революционного правосознания» и «революционной целесообразности».

На пресловутую целесообразность списывали самые жестокие внесудебные расправы. Ею с легкостью оправдали расстрел последнего российского императора и членов царской семьи, свертывание расследования дела Колчака и казнь адмирала. Уже первые внесудебные расправы над противниками породили в сознании новой власти ощущение безнаказанности за физическое устранение неугодных лиц.

Характерна в этом плане и ликвидации террористки Фанни Каплан. Если за расправами над царствующей семьей и одним из вождей Белого движения еще можно усмотреть стремление большевиков избежать возможных политических и военных осложнений, то в случае с Каплан ничего подобного не было и в помине. Чтобы хоть немного разобраться в этой так и оставшейся темной истории, для начала резонно поставить самый первый в любом расследовании вопрос: кому было выгодно устранение В.И. Ленина? Практический расклад показывает, что в партии большевиков и Советской России на тот момент второй фигурой являлся Лев Троцкий. Реальный конкурент в лице Сталина появился у Троцкого уже потом, после Гражданской войны. Получается, что с устранением Ленина, его место наверняка досталось бы Троцкому. Значит именно он — самая заинтересованная фигура.

При желании следствие и суд без особого труда были способны установить заказчиков и организаторов покушения. Слабую, истеричную женщину не так уж сложно заставить во всем признаться. Раскалывались и не такие, наговаривая на себя то, чего никогда не совершали. Трудно поверить, что из Каплан не стали выбивать признания из гуманных соображений, поскольку объявленный вслед за этим красный террор унес многие тысячи человеческих жизней. Но раз в отношении террористки на это не пошли, значит кто-то очень сильно не хотел установления истины. Потому-то дело Фанни Каплан не довели до суда.

Продолжая рассуждать с этих позиций, зададимся еще одним вопросом: мог ли комендант Кремля Павел Мальков — фигура в общем-то безвластная, пристрелить Каплан без приказа сверху? Скажем, от того же Троцкого? Или хотя бы Крыленко — председателя Ревтрибунала при ВЦИК РСФСР, за которым числилась арестованная террористка и которому надлежало рассматривать дела подобной категории? Что ни говори, а речь идет о попытке убийства главного вождя революции. Вывод однозначен: убийство Каплан диктовалось нежелательностью судебного процесса над ней. Гораздо проще объявить ее эсеркой-террористкой, каковой она и вошла в историю, хотя в партии эсеров никогда не состояла, и использовать случившееся как повод для развертывания широкомасштабного красного террора.

Некоторые примеры «целесообразности» просто поражают своей невероятностью. Казалось бы, такого вообще не может быть. Но ведь было!

С окончанием Гражданской войны произвол в деятельности ревтрибуналов, их неподконтрольность центральной власти, а главное — демонстративное пренебрежение советскими законами, коих было принято огромное множество, перестали устраивать большевистское руководство. И вот после пяти лет массового террора, в 1922 году, для установления единообразного понимания советской законности во всей стране, «несмотря ни на какие местные различия и вопреки каким бы то ни было местным влияниям», была возрождена прокуратура, основанная в свое время Петром Первым для защиты правовых устоев государства. Вводились должности Прокурора Республики и его помощников при Верховном Суде СССР, а также при Военной коллегии Верховного Суда и при нижестоящих военных трибуналах для осуществления прокурорского надзора. Привлекаем внимание к этому обстоятельству потому, что рассмотрение уголовных дел о так называемых контрреволюционных преступлениях, по которым впоследствии были репрессированы сотни тысяч людей, входило в компетенцию военных трибуналов, а на военную прокуратуру был возложен надзор за их расследованием органами ОГПУ-НКВД и поддержание обвинения по этим делам в военных трибуналах. По архивам Главной военной прокуратуры удалось проследить, как складывался механизм репрессий, как целесообразность постепенно переродилась в беззаконие и произвол в деятельности ОГПУ-НКВД, а затем парализовала и систему правосудия.

По существу, это была первая советская судебноправовая реформа. Одной из её основных задач являлось неведение порядка в судебной системе, упразднение многочисленных трибуналов и замена их нормальными судебными учреждениями, восстановление институтов адвокатуры, прокуратуры, повсеместное утверждение законности. Иными словами, своей целью реформаторы 20-х годов XX провозглашали отказ от чрезвычайщины, которая в условиях мирного времени становилась тормозом дальнейшего развития страны.

У истоков взаимной вражды

Очень непростым оказалось дело укрепления законности, особенно в Красной Армии и на флоте. Самолюбие красных командиров было явно уязвлено. Как это над ними — победителями белых генералов устанавливают надзор! До этих пор они сами вершили суд и расправу, а теперь оказались, что называется, связанными по рукам? Нетрудно догадаться, какое недовольство многих, в том числе и крупных, военачальников вызвали первые серьезные дела военных прокуроров, в особенности месячник борьбы с процветавшими взяточничеством, должностными злоупотреблениями, превышением власти. Если во время войны конфискации, реквизиции и поборы производились по любому поводу, то в условиях мирного времени с этими перегибами необходимо было кончать.

Первому руководителю военной прокуратуры — прокурору Военной коллегии Верховного трибунала ВЦИК (так тогда называлась эта должность) Н.И. Татаринцеву, который попытался проявить решительность в борьбе с произволом невзирая на лица, сразу же пришлось вступить в конфликт с военными и партийными властями. Он, как говорится, на своей собственной шкуре ощутил сопротивление военной верхушки.

В начале 1923 года Татаринцев представил в Реввоенсовет Республики материалы о самоуправстве командира корпуса Червонного казачества Примакова, по личному приказанию которого были расстреляны без суда и следствия красноармейцы, заподозренные в насильственном изъятии нескольких кусков мяса у ехавших на базар крестьян. После того как обиженные крестьяне пожаловались Примакову, тот поиском виновных утруждать себя не стал: вывел из строя четверых казаков, у которых при себе оказалось сало, и приказал их расстрелять, что и было немедленно выполнено. За вопиющий произвол Татаринцев поставил вопрос о привлечении Примакова к уголовной ответственности в соответствии с законами Советской власти. За комкора вступились Троцкий и Фрунзе, и благодаря их покровительству Примаков избежал суда военного трибунала.

Через полтора десятка лет Примакову все же придется лицом к лицу встретиться с правосудием по-советски. К тому времени оно мало чем станет отличаться от того произвола, который он сам насаждал в Гражданскую, отбирая у людей жизнь лишь за то, что они в недобрый час попались на глаза обиженному крестьянину. Виталий Примаков будет расстрелян как враг народа по приговору Военной коллегии Верховного Суда в группе с М.Н.Тухачевским и другими военачальниками. Не помогут герою Гражданской войны никакие былые заслуги. Не учтут даже его активное сотрудничество с ОГПУ в 20-х годах, блестящую операцию законспирированного советника, сумевшего без единого выстрела захватить скрывавшихся в Китае белоказачьих генералов Анненкова и Денисова, доставить их в Москву и передать в руки карательных органов.

Что касается Татаринцева, то вскоре после того случая его освободили от должности.

Сложно складывались взаимоотношения между военными прокурорами и сотрудниками особых отделов, представлявшими ведомство ОГПУ в Красной Армии. В отличие от судебной системы и органов расследования, органы ГПУ-ОГПУ практически не подверглись реформированию и сохранили за собой статус структуры, полностью закрытой от постороннего взора. Чекисты, провозгласившие себя щитом и карающим мечом революции, были наделены чрезвычайными, фактически неограниченными полномочиями при решении людских судеб. Именно потому они с еще большей, чем красные командиры, неприязнью восприняли прокурорский надзор за своей деятельностью, усматривая в нем прямое посягательство на свои неприкосновенность и авторитет. Большинство сотрудников ОГПУ, особенно из числа начсостава, считали ниже собственного достоинства объясняться с военным прокурором по поводу необоснованных задержаний людей, арестов, обысков и содержания под стражей подозреваемых сверх установленных законом сроков, отступлений от процессуальных прав, выражавшихся в применением физического воздействия ради получения признательных показаний. Вначале чекистские амбиции воспринимались как издержки становления. Однако шло время, а взаимоотношения не только не улучшались, а продолжали осложняться.

У читателя может возникнуть вопрос: с какой стати привлекается внимание к взаимоотношениям чекистов и именно военных прокуроров? Дело в том, что на военную прокуратуру был возложен надзор не только за проведением дознания, предварительного следствия, рассмотрением дел в судах и трибуналах, но и за соблюдением законности в деятельности структур ОГПУ, включая контрразведку, в том числе особых отделов в армии и на флоте. Именно структуры ОГПУ осуществляли оперативно-розыскные мероприятия, предварительное следствие и оперативную разработку как военнослужащих, так и всех гражданских лиц, обвинявшихся в измене Родине, заговорщической, контрреволюционной и террористической деятельности, антисоветской агитации и пропаганде. Помимо осуществления надзора за соблюдением законов органами ОГПУ, военные прокуроры санкционировали аресты, утверждали обвинительные заключения по этой категории дел, направляли их на рассмотрение военных трибуналов (или в Военную коллегию Верховного Суда), поддерживали по ним государственное обвинение.

В 1924 году старшим помощником прокурора Верховного Суда СССР по военной прокуратуре был Николай Николаевич Кузьмин, весьма образованный и дальновидный государственный деятель, имя которого впоследствии было незаслуженно забыто. Едва войдя в курс дела, Кузьмин направляет подчиненным директиву, в которой обращает внимание на то, что «в прокурорской практике не имело место ни одного случая опротестования приговоров военных трибуналов по несоответствию наказания суровости репрессии или по одному из тех оснований, которые констатируются уголовной кассационной коллегией как отступление от принципов правильной карательной политики».

Примечательно, что в приговорах военных трибуналов, на которых Кузьмин поддерживал обвинение, просматриваются попытки проявить гуманизм и объективность в оценке содеянного и назначении наказаний. Среди таких судебных решений есть и подписанные председателем Военной коллегии Верховного Суда В.В.Ульрихом, который впоследствии стал насаждать откровенно карательные и самые жестокие меры наказаний. По большинству дел, рассмотренных в те годы под председательством Ульриха с участием Кузьмина в качестве государственного обвинителя, были вынесены вполне обоснованные и достаточно мягкие по тем временам приговоры. Как правило, виновные осуждались к 3–5 годам лишения свободы с заключением в лагеря, хотя среди них было немало лиц, обвинявшихся в контрреволюционных и антисоветских преступлениях.

Кузьмин, что называется, зрил в корень и задолго до массовых репрессий 30-х годов предупреждал о последствиях беззаконий. В одной из его докладных указывалось:

Архив

«Условия, в которых осуществляется надзор за деятельностью органов ГПУ, заставляют желать многого. Часто встречающимися явлениями до сих пор остаются необоснованные аресты, расплывчатость предъявленных обвинений, преувеличение перспективы дела, имеющие последствиями срыв уголовного процесса или прекращение дела, по которому обвиняемые содержались под стражей. Тактическая линия прокуратуры в надзоре за деятельностью особых отделов должна сводиться к курсу на максимальную настойчивость при одновременном стремлении избегать конфликтов. Кузьмин писал, что работа по наблюдению за особыми отделами ОГПУ — менее благополучная область надзора прокуратуры. По его словам, «Основная причина коренится в тенденции работников особых отделов рассматривать прокурорский надзор как институт, имеющий узко формальное наблюдение. Поэтому законные требования прокуроров встречают зачастую известное сопротивление. Что касается личного состава уполномоченных работников, занятых производством дознания и следствия, то они в массе своей еще недостаточно подготовлены к выполнению обязанности, особенно со стороны уменья владеть кодексами…»[9]

Столь откровенно на карательные органы революции еще не замахивался никто. И с этого участка работы Кузьмина очень скоро убрали. Однако взятый им курс продолжили другие. Преемник Кузьмина на посту старшего помощника прокурора Верховного Суда СССР по военной прокуратуре П.И. Павловский идет ещё дальше. Он не только выступает против нарушений законности в деятельности следователей особых отделов ОГПУ, но и подвергает критике уже самого Ульриха. В своем докладе на Всесоюзном совещании военных прокуроров в мае 1928 года, повернувшись в сторону сидевшего на трибуне председателя Военной коллегии Верховного Суда СССР, он произнес: «Мы считаем необходимым персону Ульриха отделить от председателя Военной коллегии, и, если как к товарищу подходим к нему с величайшим уважением и почетом, то как Председатель военной коллегии он, по нашему мнению, совершает ошибки»[10]. Сказано это было в связи со все более обнажавшейся тенденцией военных трибуналов и их руководителя Ульриха к ужесточению мер наказания за так называемые контрреволюционные преступления. Опасения относительно «персоны Ульриха» оказались пророческими.

Характер контактов между особыми отделами и военными прокурорами обсуждался в феврале 1926 года на специальном политсовещании в Московском военном округе. В принятой большинством голосов резолюции отмечались слабые правовые знания представителей ОГПУ, приводились конкретные факты нарушения ими законности и был поставлен вопрос о недопустимости любых отступлений от правовых предписаний, чем бы они ни оправдывались. То есть, по существу предлагалось покончить с пресловутой «целесообразностью». Главный инициатор политсовещания военный прокурор округа С.Н. Орловский предложил организовать цикл занятий со следователями ОГПУ по изучению основ уголовного и процессуального права, выразил готовность взять на себя организацию обучения. Но представитель ОГПУ — начальник особого отдела округа придерживался на сей счет иного мнения и на предложение прокурора отреагировал однозначно: «Мои уполномоченные не нуждаются в инструктировании извне».

Странная складывалась ситуация: органы прокурорского надзора, сталкиваясь с нарушениями законности, вместо решительного применения предоставленных им полномочий выступали с какими-то робкими рекомендациями. В докладах наверх — явно извинительный тон за проявленную смелость. Объяснялось все, видимо, внедрившимся в сознание ощущением всемогущества руководителей и сотрудников ведомства В.Р Менжинского, продолжавшейся по инерции со времен Гражданской войны порочной практикой, когда право и суд являлись синонимами расправы с «классовыми врагами».

В рапорте на имя Прокурора Союза ССР от 24 февраля 1928 года Павловский привлек внимание именно к тем обстоятельствам, которые впоследствии привели к массовым репрессиям:

Архив

«Деятельность ОГПУ регламентирована многими закрытыми для прокурорского надзора инструкциями и актами. Приходится применять дипломатию (законодательных актов нет), основываясь лишь на товарищеских взаимоотношениях, в противном случае, лишившись товарищеских взаимоотношений и не имея законных оснований для предъявления соответствующих требований в порядке надзора, — рискуешь потерять и этот надзор «семейного порядка». Нужно такой неопределенности во взаимоотношениях с органами ОГПУ положить конец. В силу важности вопроса и его принципиальности считаю необходимым поставить его во весь рост, вплоть до партийных органов».

Обратите внимание: на самом верху служебной иерархии государства уже тогда разместились партийные органы. И если ставить вопрос «во весь рост» — то перед ними. Павловский формулирует конкретные предложения и представляет их в Политическое управление Красной Армии и в Прокуратуру Верховного Суда СССР. Очень ответственный, рубежный момент во взаимоотношениях двух ведомств — ОГПУ и военной прокуратуры.

Призыв прокурора Военной коллегии Верховного Суда не остался без внимания. Один из руководителей ОГПУ — Я.К. Ольский тут же запросил в прокуратуре конкретные данные об отмеченных фактах нарушений законности. Даже по его кратким пометкам на полях документов и записям, адресованным Павловскому, можно судить, насколько далеко умел смотреть этот человек, как хотел предупредить своих заносчивых коллег-чекистов об опасности пренебрежения нормой закона, уберечь их от произвола при решении людских судеб. Тогда Ольский понял Павловского. Сотрудники ОГПУ совместно с военными прокурорами разработали циркуляр, который требовал от всех начальников особых отделов, сотрудников ОГПУ и военных прокуроров обеспечить соблюдение законности, принять меры к исключению взаимных претензий.

Сохранилось восемь различных проектов того совместного циркуляра. Восемь! Настолько сложным и кропотливым оказался процесс устранения взаимных разногласий. Но они были преодолены, как только обе стороны поняли необходимость пойти на обоюдные уступки. Пожалуй, это одно из немногих свидетельств того, как в конце 20-х годов интересы дела для руководства ОГПУ и военной прокуратуры поднялись выше ведомственных амбиций и, можно даже сказать, совпали. Был шанс покончить с беззаконием.

К сожалению, та совместная акция оказалась единственной. Да и нет никаких данных о том, что она была доведена до логического завершения. В архивах удалось обнаружить лишь проекты документа с визами представителей обоих ведомств. Сведения о его направлении на места для практической реализации отсутствуют. Что до разработчиков циркуляра, то Ольского вскоре отстранили от должности заместителя руководителя ОГПУ, затем вообще отлучили от работы в «органах», и все начало возвращаться на круги своя.

Спустя десять лет Ольский был арестован без санкции прокурора, через четыре месяца после ареста его вызвали на первый допрос, предъявили обвинение в контрреволюционной деятельности. Припомнили и былую принципиальность. Попытки укрепить законность послужили основой обвинения «в проведении линии на сохранение от разоблачения контрреволюционных элементов, занимавших ответственные посты в Красной Армии и ОГПУ». Несмотря на отсутствие объективных доказательств вины, по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР под председательством Ульриха Ольский был осужден к высшей мере наказания и расстрелян. Реабилитирован посмертно 19 ноября 1956 года.

Несколько лучшей (если такое слово здесь уместно вообще) оказалась судьба Павловского. Он не имел такой известности, как Кузьмин, а потому с ним обошлись с той же бесцеремонностью, как с Татаринцевым и Ольским. Авторы не располагают документами, на основании которых можно без предположений говорить о причинах освобождения Павловского от руководства военной прокуратурой вскоре после разработки того самого циркуляра. Его просто сняли с должности, отпустили на все четыре стороны и забыли о его существовании. Но знаем, что когда потребовалось, ему все припомнили и воздали по полной программе. В 1937 году его попытки противодействовать произволу, борьба с незаконными арестами и перегибами следствия в бытность прокурором Военной коллегии Верховного Суда были квалифицированы как враждебная деятельность, направленная на подрыв дисциплины в Красной Армии и государстве.

Павловский почти два года провел без суда в тюремных застенках, потом был лишен свободы на восемь лет с поражением в правах. Вынесло такое решение особое совещание — внесудебный орган, упразднить которое Петру Ильичу Павловскому так и не удалось. Лишь в 1958 году незаконное решение «тройки» отменили, а дело в отношении уже ушедшего из жизни несговорчивого прокурора было прекращено за отсутствием состава преступления.

Как видим, попытки противодействовать произволу ОГПУ-НКВД предпринимались. Правда, их инициаторы платили за это дорогую цену, теряли должности, положение, свободу. Тем не менее, взамен ушедших приходили новые люди, которые, зная о трагической участи своих предшественников, до самой середины 30-х годов пытались противодействовать беззаконию и насаждению репрессий. Не имея никакой поддержки ни от партии, ни от власти, первые прокуроры наивно полагали, что смогут добиться повсеместного соблюдения законов. Правда, не все.

Преемником Павловского стал М.М. Ланда. Этот руководитель военной прокуратуры повел себя осмотрительнее. Возможно, все объясняется полным отсутствием у него опыта работы в прокуратуре. Так или иначе, но пребывание Ланды на посту руководителя военной прокуратуры ничем не запомнилось. Может, такая дипломатия, больше похожая на робость, окончательно и развязала руки гэпэушникам? Ланда с ними не ссорился, однако на своем месте усидел недолго. Его перевели, так сказать, на идеологический участок — главным редакто-ром газеты «Красная Звезда», а через несколько лет репрессировали.

Главный военный прокурор С.Н. Орловский

Очередной знаковой фигурой стал Сергей Николаевич Орловский, о котором уже упоминалось выше. И тут же проблемы, которые его предшественник предпочитал не затрагивать, стали головной болью нового руководителя Главной военной прокуратуры.

Сергей Николаевич был первым из руководителей Главной военной прокуратуры, кто имел университетское образование по юридической специальности. В Первую мировую поручик Орловский успешно командовал ротой, был награжден орденом. В революцию примкнул к большевикам. Потом Гражданская война, снова фронт. В Первой конной являлся секретарем Военного совета. Здесь его жизненные пути пересеклись с будущими маршалами Ворошиловым, Буденным, Куликом. После окончания войны 1941–1945 годов и до последних дней С.Н. Орловский служил на прокурорских должностях: прокурор Северо-Кавказского военного округа, Московского военного округа, наконец, Главный военный прокурор. К слову сказать, К.Е. Ворошилов первое время поддерживал практически все инициативы Орловского. Во многом (если не сказать больше) благодаря поддержке наркома обороны, а порой и его заступничеству, Орловскому удалось отвоевать сданные предшественником позиции по утверждению законности, а кое в чем продвинуться и подальше.

По вступлении в должность новый Главный военный прокурор со знанием дела сразу взялся за утверждение законности. Одной из первых директив он потребовал от подчиненных, чтобы впредь прокурорские работники по всем без исключения уголовным делам, направляемым особыми отделами и другими органами ОГПУ в военные трибуналы и на внесудебное рассмотрение, давали письменное заключение о доказанности предъявленных обвинений и соблюдении процессуальных норм органами дознания и следователями. Ввиду особой важности дел, проходящих по ст.58 УК РСФСР, копии таких заключений надлежало представлять в Главную военную прокуратуру для контроля.

Разумеется, все это не представляло какой-либо тайны для следователей НКВД. Они прекрасно сознавали, что прокурорские справки по расследуемым ими уголовным делам требуют в Москву вовсе не за тем, чтобы зашивать в архивные папки, а для обобщения информации и ее доклада высшему руководству. Эта внешне формальная мера, наверняка, придержала ретивость не одного десятка борцов с «врагами народа». Кстати, потом, после смерти Орловского, эту его директиву сразу отменили.

Но тогда многие прокуроры восприняли такое новшество чуть ли не как проявление административно-бюрократического зуда у очередного начальника. Ни при Ланде, ни при его предшественниках такого не было. Только через несколько лет, когда эти требования отменят, все поймут: в тех условиях то был единственно возможный способ борьбы с беззаконием и произволом органов дознания и следователей ОГПУ-НКВД. По существу, Орловский возложил на надзирающего прокурора персональную обязанность требовать от следователей соблюдения закона и основывать обвинение только на доказательствах, полученных в соответствии с УПК РСФСР.

Между тем донесения о раскрытии контрреволюционных группировок шли из особых отделов и территориальных органов ОГПУ-НКВД нарастающим потоком. Наркомат внутренних дел все настойчивей выдвигал перед ЦК ВКП(б) и правительством инициативы об ужесточении мер наказания лиц, обвинявшихся в троцкизме, в контрреволюционных и антисоветских преступлениях по пресловутой 58-й статье. Раздавались требования расширить права органов, упростить процесс разоблачения «врагов народа», узаконить использование методов физического воздействия для получения признательных показаний.

Время было сложное. Если исходить только из фактов, основания для постановки подобных вопросов вроде бы имелись. Массовое изгнание с насиженных мест семей, попавших под раскулачивание, насильственная коллективизация и разразившийся затем страшный голод вызвали естественный протест не только на селе, но и в армии, основу которой составляли выходцы из крестьян. Снова, как и в начале двадцатых, пошли разговоры об антинародной сущности Советской власти. Далеко не все конфликты завершались бескровно, отмечались случаи прямого вредительства.

Анализируя архивные документы того времени, общую ситуацию в стране и настрой руководства карательных органов, невольно приходишь к мысли, что при определенных условиях кровавая драма 1937–1939 годов могла разразиться и раньше. Уже с самого начала тридцатых органы следствия пытались присвоить себе все, оставляя трибуналам либо внесудебным органам лишь роль статистов, фиксирующих готовность обвиняемых либо подтвердить выбитые силой признательные показания, либо отказаться от них.

Последнее, впрочем, далеко не всегда имело решающее значение, ибо изложенные в обвинительном заключении соображения следователя о преступлении, виновности лица, а также требуемой мере наказания являлись для судей обязательным ориентиром. За их игнорирование учинялся серьезный спрос. Репрессивная система при Орловском еще не обрела тех поистине чудовищных масштабов, какими характеризовалась в последующие годы. Еще не все узлы репрессивного механизма притерлись и работали без скрипа.

Мешали, думается, и такие люди, как Кузьмин, Павловский, Орловский. Их одергивали, снимали с должностей, убирали с дороги. Однако усилия этих людей были ненапрасными. Во всяком случае, нарком обороны Ворошилов — единомышленник и соратник вождя, неоднократно подчеркивал роль военной прокуратуры в том, что в 1931–1933 годах в частях Красной Армии наметился «решительный перелом» в борьбе с антиармейскими проявлениями, с дезертирством, неповиновением, нарушением уставных правил несения службы, число которых сократилось в несколько раз. Удельный вес осужденных к «высшей мере социальной защиты» (расстрелу) по 58-й статье УК к концу 1933 года достиг самого низкого показателя за весь советский период.

Новый Главный военный прокурор давно сумел разглядеть надвигавшуюся опасность. И в прежние годы он привлекал внимание руководства к нарушениям законности сотрудниками ОГПУ. Теперь, возглавив прокурорский надзор за карательными органами в масштабе всей страны, Орловский тем более остался верен своим принципам.

Однако ситуация выходила из-под контроля. 1934 год с полным основанием можно назвать поворотным в смысле организационного и нормативного оформления механизма репрессий. На первый взгляд, все сводилось к некоей организационной перестройке силовых структур. Но это было только внешне. На самом деле происходила смена существовавших приоритетов. Но зачем, если все оппозиционные силы фактически прекратили не только борьбу против курса партии, но и само свое существование, а главной целью государства, как и прежде, оставалось построение социализма? Чем объяснить развертывание террора по всей стране?

Многие исследователи сталинских репрессий связывают их начало с XVII съездом ВКП(б). При этом высказывается мысль, что на съезде будто бы имела место серьезная критика проводимого партией курса, а при выборах в центральные органы Сталин вообще не попал в состав ЦК и был введен в него лишь путем фальсификации результатов тайного голосования. Когда же информация об этом дошла до Сталина, он якобы начал преследование своих противников, в подтверждение чему приводится тот факт, что в последующие три года 70 % участников съезда были арестованы и расстреляны. Однако это, казалось бы, достаточно логичное объяснение представляется совершенно несостоятельным. Съезд действительно сыграл роковую роль в дальнейшем развитии событий, но совершенно по другой причине.

Парадокс, но пока существовала внутри партии хоть какая-то оппозиция, политическая борьба до своих крайних проявлений, до физического устранения идеологических противников не доходила. Но вот главного оппозиционера Льва Троцкого выслали за пределы СССР. К середине 1933 года объявлено об окончательной победе колхозного строя в деревне. Все, кого отнесли к кулачеству, были сосланы в Сибирь и Казахстан. Казалось бы, бороться больше не с кем. И вдруг со второй половины 1936 года, когда политических врагов внутри страны не осталось, начались такие репрессии, каких страна еще не знала.

С чего бы это? Ведь Сталину уже не угрожало абсолютно ничего. Никакой критики проводимого им курса на XVII съезде ВКП(б) не наблюдалось. Все было как раз наоборот. Сам Сталин назвал этот съезд Съездом победителей. Именно он и оказался на съезде единственным и безоговорочным победителем, абсолютным хозяином страны. Съезд прошел просто триумфально. Каждый тезис отчетного доклада Сталина прерывался бурными и продолжительными аплодисментами, ликованием и выкрикиванием здравиц в его честь. В прениях никто из более чем 130 выступивших не произнес ни единого критического слова в адрес вождя. А в числе ораторов были Киров, Хрущев, Жданов, Калинин, Ворошилов, Тухачевский, Буденный и множество других государственных, военных и партийных деятелей. Все они с энтузиазмом заверяли партию и ее вождя в преданности, возвеличивали Сталина и в самых превосходных степенях характеризовали его достоинства. Даже идейные противники Бухарин, Зиновьев, Рыков выступали с покаянными речами, клеймили свои прошлые ошибки, называя их заблуждениями, и возносили хвалу вождю.

Представленная в отчетном докладе Сталина политическая линия и практическая работа ЦК ВКП(б) были одобрены единогласно. Нет никаких документальных данных о неожиданностях при выборах в центральные органы партии. Все шло по заранее составленному сценарию, финалом которого стало триумфальное увековечение Сталина на советском Олимпе. Отныне он именовался «вождем всех времен и народов». Его власть стала абсолютной, а сам он — единоличным диктатором. Теперь исключались все разговоры о смене курса, тем более об уходе Сталина из руководства страной, или, хотя бы, о дележе власти.

История преподнесла нашему народу суровый урок, показав, к чему ведет диктатура — абсолютная, ничем не ограниченная власть, безоглядно поддерживаемая крикливой кучкой сторонников диктатора. Причем вождя вовсе не обязательно называть (или признавать) диктатором официально. Таковым он является по своей сути, по своему статусу. Все остальные партийные и государственные институты всецело поддерживают и обожествляют только его. Больше того, кто этого не делает, сомневается в исключительности вождя — такого сходу зачисляют в категорию «врагов народа». Почему врагов? Да потому, что по всем показателям, по официальной статистике вождя любит и безоговорочно поддерживает весь народ. Следовательно, кто ведет себя вопреки такой всенародной поддержке, тот и есть самый, что называется, «враг народа». Очевидно, что безудержная поддержка абсолютной диктатуры и породила в СССР культ личности вождя, в руках которого на пожизненный срок сосредоточилась такая полнота власти, какой не обладали даже российские цари. Отныне, что бы ни происходило в стране, возвеличивание личности Сталина, возведение его роли только в превосходную степень становилось обязательным атрибутом любого публичного выступления. Сталин незаменим. Он — самый высший идеал Страны Советов. И неважно, что народ живет бедно, впроголодь, что основная масса городского населения, даже в Москве и Ленинграде, ютится в коммуналках и бараках, без элементарных бытовых удобств. В адрес вождя должны произноситься только восторженные речи.

Но как отбить охоту к малейшему проявлению недовольства даже у тех немногих, кто осмелится сказать правду хотя бы на бытовом уровне, в производственном коллективе или даже в семейном кругу? Ведь такие люди все-таки находились всегда и везде! Оставь их безнаказанными, число смельчаков будет множиться, и еще никто не знает, во что это выльется, когда счет правдорубов пойдет на десятки, а то и на сотни тысяч? С критической массой справиться сложно. С одиночками проще.

И тогда была выработана новая политическая стратегия, авантюрная и подлая по своей сути. Если формулировать кратко, то она свелась к тому, чтобы в каждом коллективе определить человека (как правило, методом случайной выборки), которого всенародно объявить «врагом народа», заставить его оговорить себя в совершении несуществующих преступлений, публично заклеймить как шпиона, троцкиста, террориста или антисоветчика, осудить и уничтожить физически. Затем репрессировать семью этого «врага народа», после чего обнародовать данный факт, обсудить в каждом коллективе с преданием публичному позору, призвать граждан к усилению бдительности, дабы выявить других замаскировавшихся врагов и поступить с ними по уже отработанной схеме.

Зачем это надо? А затем, чтобы ни у кого, даже у самого убогого нищего, не возникало ни малейшей мысли высказаться вслух о своей тяжкой доле да еще, не дай Бог, обвинить в своем неблагополучии власть. Впрочем, власть сделала так, что негодующего голоса никто не услышит. Этого не позволит тотальная цензура, фильтрующая всю информацию, появляющуюся на страницах печати, на радио, на экранах кинематографа. Поощряя только лишь хвалебные речи в свой адрес, власть формирует в сознании народа горячо любимый образ своего лидера — единственного и незаменимого вождя.

Примечательно, что в отчетном докладе XVII съезду ВКП(б) Сталин обозначил две категории «ненадежных и переродившихся» людей, от которых необходимо избавиться в ходе проведения т. н. чистки партии. К первой были отнесены люди заслуженные, «но ставшие вельможами», считающие, что «партийные и советские законы писаны не для них, а для дураков» — таких без колебаний снимать с руководящих постов. Второй тип работников — «честные болтуны», не способные руководить или что-либо организовать. Этих также снимать со своих постов. И те и другие — будущие жертвы сталинского террора, люди, которым очень скоро будет поставлено клеймо «врагов народа». Заметим, речь идет не об идейных противниках партии — очевидно, таковых уже не было, и вопрос о борьбе с ними на повестке партийного съезда не ставился.

Для реализации новой стратегии требовалось создать соответствующий механизм, поскольку масштабы намечаемых репрессий предполагались такими, что ОГПУ в одиночку с этим было не справиться. Требовалась грандиозная перестройка всей карательной системы. О неприспособленности действующих органов к выполнению новых задач свидетельствовали уже первые акции ведомства.

Начало 1934 года было отмечено ростом судимости по обвинениям в контрреволюционной деятельности. В республиках Средней Азии прокатилась волна арестов. На стол руководителя военной прокуратуры, ответственного за состояние прокурорского надзора в органах ОГПУ, стали ложиться тревожные донесения. Главный военный прокурор Орловский немедленно выезжает туда, чтобы во всем разобраться на месте. Ему стало ясно, что волнения и массовые проявления недовольства не только охватили местное население, но затронули и армию.

В информации, представленной наркому обороны Ворошилову, Орловский сообщает:

Архив

«Люди брались под арест сотрудниками ОГПУ прямо-таки полками вместо того, чтобы разобраться и свести дело к изоляции организаторов и актива. У нас часто забывают о том, что ревзаконность не пустая фраза, и о том, что нельзя так работать — когда сначала арестовывают людей, а затем разбираются, кто из них действительно преступник… Число содержащихся в домзаках (места предварительного заключения. — Авт.) заключенных вдвое, втрое превышает допустимые для них лимиты, чем полагается. Люди получают только хлеб, да и тот в урезанном количестве.» Орловский указывает, что в ходе проведенной им лично проверки установлены массовые случаи, когда «дела заводились на основании лишь агентурных данных либо элементарных доносов, с санкции партийного органа». Главный военный прокурор потребовал освободить из-под стражи «не менее тысячи заключенных» и предложил «поставить перед Наркомснабом СССР категорически вопрос о централизованном снабжении мест лишения свободы хотя бы минимумом, хлеба, масла и крупы»[11].

Однако реакции на прокурорские сигналы не последовало. Точнее, она была, но совершенно иного свойства. Репрессивная политика, на которую настраивалось сталинское руководство, предполагала закрытость приемов и методов ее осуществления. А для этого требовалось максимально ограничить доступ к информации о деятельности карательных органов, не допускать к ней даже территориальных прокуроров, сосредоточить надзор в руках относительно малочисленной, управляемой сверху военной прокуратуры. И расследование преступлений по всей 58-й статье УК РСФСР, и рассмотрение в судах дел этой категории становятся совершенно недоступны для постороннего взора.

В сентябре 1934 года приказом Прокурора СССР на военную прокуратуру возложено осуществление надзора за расследованием дел об измене Родине, диверсиях, и шпионаже, находившихся в производстве областных, краевых и республиканских управлений НКВД. Прежде это относилось к компетенции более многочисленного звена территориальных прокуроров, осуществлявших надзор по месту производства предварительного следствия. Со ссылкой на необходимость усиления прокурорского надзора за карательными органами все полномочия по контролю за законностью в деятельности ОГПУ по расследованию т. н. «контрреволюционных» преступлений полностью отошли к военной прокуратуре.

Казалось бы, благое дело? Но так ли это? Общая численность военно-прокурорских работников в то время не превышала 130 человек на всю страну, а количество чекистов, занимавшихся разоблачением «врагов народа» в республиках, краях и областях, исчислялось тысячами. Понятно, что в обстановке усиления репрессивных тенденций с такой нагрузкой столь малочисленной надзорной структуре, каковой являлась военная прокуратура, было не справиться. Обеспечить повсеместный контроль за соблюдением законности военные прокуроры оказались не в состоянии. Да и военные трибуналы уже не успевали рассматривать все возраставший поток дел. Правовые и реальные гарантии законности ослаблялись, и положение с законностью все более усугублялось.

Потом, спустя пять лет, когда поставленная цель будет достигнута, все вернется на круги своя, к исходному положению, существовавшему до 1934 года. Но к этому времени в СССР уже не останется никаких антипартийных уклонов и оппозиций, троцкистских, зиновьевских, бухаринских и прочих платформ. Будут уничтожены все основные действующие лица, исполнявшие роль палачей и организаторов массовых судилищ и расстрелов ни в чем не повинных людей, попавших под расправу по методу случайной выборки. С возгласом «Да здравствует Сталин!» жертвы будут встречать неправедные смертные приговоры, подставлять грудь под расстрельные пули, строить промышленные гиганты, бросаться на пулеметные амбразуры и под фашистские танки, чахнуть и умирать в бесчисленных лагерях. Венцом всего станет 1953 год, когда народ огромной страны будет совершенно искренне оплакивать смерть диктатора, затопившего его в крови.

Сначала был воссоздан единый Наркомат внутренних дел, куда организационно вошло ОГПУ. Слияние двух силовых ведомство в одно вроде бы даже содержало здоровое начало. Однако при внимательном разборе выясняется, что поле деятельности по выявлению «врагов народа» значительно расширилось. Если прежде их поиском занимались только чекисты, то теперь источником информации выступал каждый участковый милиционер. Любой задержанный за болтовню, за рассказанный в кругу товарищей анекдот — потенциальный субъект антисоветской пропаганды.

В качестве очередного повода для дальнейшего свертывания правосудия использовали покушение на жизнь члена Политбюро ЦК ВКП(б), первого секретаря Ленинградского обкома партии С.М. Кирова.

Убийство столь крупного политического деятеля — событие, конечно, исключительное. По здравой логике принятию любых мер должно предшествовать расследование случившегося. В данном случае все произошло наоборот: сначала последовали выводы, а потом приступили к расследованию.

Сергей Миронович Киров был убит 1 декабря 1934 года во второй половине дня. Вечером в Ленинград отправилась представительная делегация из высокопоставленных партийных и государственных деятелей во главе со Сталиным в сопровождении руководства НКВД и Прокуратуры СССР (Ягода, Ежов, Косарев) и целой свиты из следователей и оперативников, которым надлежало провести предварительное следствие по данному преступлению.

Перед отъездом, т. е., еще до начала официального следствия, ЦИК СССР принимает два постановления: «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик» и «О порядке ведения дел о подготовке или совершении террористических актов». Этими нормативными актами существенно урезались процессуальные гарантии законности по делам т. н. террористических организаций и террористических актов против представителей Советской власти. Следственным органам предписывалось вести такие дела ускоренным порядком и заканчивать в срок не более Юдней; обвинительное заключение вручать обвиняемым за сутки до рассмотрения дела в суде; дела слушать без участия сторон (прокурора и защитника. — Авт.,); кассационного обжалования приговоров и подачи ходатайств о помиловании не допускать; приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно. Указывалось, что Президиум ЦИК Союза ССР не должен принимать ходатайства о помиловании.

Еще до выезда в Ленинград высокопоставленной делегации убийцу Кирова назвали политическим террористом. Что до официального следствия и суда, то им ничего не оставалось, как «доказать» правильность этой оценки. Иных вариантов не существовало.

В материалах дела четко просматривается трансформация показаний Л.В.Николаева. Будучи задержанным на месте совершения преступления, на первом же допросе, проведенном в тот же вечер, на конкретно поставленный вопрос о целях преступления обвиняемый однозначно заявил, что он одиночка, за ним никто не стоит, а убийство совершено из стремления «…стать политическим сигналом перед партией, что на протяжении последних 8-10 лет на моем пути жизни и работы накопился багаж несправедливых отношений к живому человеку со стороны отдельных государственных лиц… Я должен был показать всей партии до чего довели Николаева. За зажим самокритики… Этим убийством я хотел добиться, чтобы партия обратила внимание на живого человека и на бездушно-бюрократическое отношение к нему, и делал это под влиянием психического расстройства… Весь план разработал лично я сам и сам его выполнил до конца»[12].

Допрашивали Николаева пять руководящих работников Ленинградского управления НКВД во главе с его начальником Ф.д. Медведем. Они вряд ли упустили бы даже малейшую подробность, свидетельствовавшую о контрреволюционных мотивах преступления, наличии у Николаева связей с троцкистами, зиновьевцами, либо с какой-нибудь иной контрреволюционной организацией. Разве не хотелось ленинградским чекистам отрапортовать высокой комиссии о разоблачении «врага народа»? Вместо этого они добились лишь заурядного признания в откровенной «бытовухе», зафиксированного в неоформленном протоколе допроса, который Николаев отказался подписывать. Словом, если в первых показаниях, полученных по горячим следам, не содержится никаких свидетельств принадлежности Николаева к какой-либо контрреволюционной организации, значит, ее просто не существовало. Она появилась потом.

Обвинительное заключение, в котором фигурировала уже организованная контрреволюционная группа террористов-заговорщиков, подписал будущий Прокурор СССР А.Я. Вышинский. Председательствовал в суде сам Василий Ульрих.

Материалы расследования дела об убийстве Кирова, суда над Николаевым и еще 13 его мнимыми соучастниками стали своего рода методическим пособием по разоблачению «врагов народа». Отныне по такому сценарию будут выстраиваться все дела с обвинениями в террористической и контрреволюционной деятельности даже тех, кто не имел о них никакого представления. Методика поиска «врагов народа» была узаконена и подлежала внедрению в повседневную практику.

Вскоре ЦК ВКП(б) дал разрешение применять в отношении арестованных методы физического воздействия, т. е. пытки. С этого времени любой подозреваемый фактически был обречен. Достаточно организовать на него анонимный донос, либо получить показания одного-двух человек — свидетелей «преступления», выбить признание собственной вины, и честный труженик сразу становился «врагом народа». Причем, если в военных трибуналах хоть как-то создавали видимость правосудия: доставляли в зал судебного заседания, спрашивали о виновности, задавали вопросы, выносили и зачитывали приговор, то внесудебных органы — особые совещания или т. н. «тройки» отправляли людей на расстрел, даже не видя их в глаза.

Таким образом, сам законодатель в лице высшего органа государственной власти СССР принял противоправный правовой акт, открывавший путь безнаказанному произволу. Одни были поставлены в положение палачей, другим отводилась участь бесправных жертв.

Было еще одно обстоятельство, послужившее объектом для подражания. Дело в том, что практически в тот же период аналогичные события происходили в Германии, где стремительно укреплялась диктатура Адольфа Гитлера и его сторонников. Приходу фюрера к власти способствовало физическое уничтожение политических противников. Видимо, Сталину показался весьма привлекательным германский опыт. Он ведь тоже поначалу воспринимался как всеобщий любимец нации. Случайны ли совпадения по методам, времени и обстоятельствам развязывания террора как в Германии, так и у нас? И в последующем, фактически до самого начала Великой Отечественной войны, Сталин нередко действовал в унисон с германскими политиками.

Правда, в СССР такая политика поначалу была воспринята неоднозначно. Во всяком случае, отмечалось даже некоторое противодействие произволу. Убийство крупного политического деятеля — событие, конечно, исключительное. Однако в соответствии с коммунистической идеологией это не могло служить основанием для принятия драконовских законов.

Понимая это, Главный военный прокурор Орловский отреагировал на новации верхов своеобразной директивой с требованием к прокурорам «ни в коем случае не ограничиваться формальными справками или докладами соответствующих уполномоченных, а лично знакомиться с материалами следственных действий, допросов, присутствовать и участвовать в важнейших из них, внося необходимые коррективы в ходе расследования; надзор за делами о контрреволюционных преступлениях осуществлять с момента их возникновения»[13].

Думается, позиция военной прокуратуры первое время имела какое-то сдерживающее значение. В 1934 — начале 1935 года большинство уголовных дел этой категории все же разрешались в судебном порядке, а практика внесудебных репрессий особыми совещаниями и «тройками» еще не приобрела широких масштабов. Однако власть продолжала ужесточать террор. Свертыванию процессуальных гарантий законности и обоснованности обвинений в отношении «террористов» способствовало не только принятие постановлений ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года. Не из недоверия к сотрудникам НКВД исходил Главный военный прокурор, хотя действия многих из них, особенно в территориальных управлениях и отделах, все чаще давали серьезные поводы для беспокойства. Его настораживали участившиеся в печати, раздававшиеся все громче с трибун партийных съездов, пленумов и конференций требования ужесточить приемы классовой борьбы, активизировать преследование «врагов народа». Своими сомнениями он делился с коллегами, с начальством. Но Прокурор СССР Вышинский сам являлся сторонником использования самых крутых мер и расширения репрессий, а нарком Ворошилов на [14] призывы Орловского ограничить охоту на ведьм в армии уже не реагировал. Собственно, это уже было не в его власти.

Известно, что разрастание штатной численности любого ведомства требует в оправдание своего существования, если можно так выразиться, расширения фронта работ. Похоже, этот принцип сполна воплотился и в деятельности НКВД: его активность в разоблачении «врагов народа» резко возросла. Так как военные суды не справлялись с нагрузкой, потребовалось расширить практику внесудебного рассмотрения дел, что и было декларировано постановлением ЦИК и СНК от 5 ноября 1935 года «Об Особом совещании при Народном комиссаре внутренних дел СССР». Новое ведомство, которое возглавил Генрих Ягода, было наделено исключительными полномочиями в части применения внесудебных репрессий к любым гражданам, кого НКВД причислял к категории общественно опасных лиц.

Вскоре Орловскому настоятельно порекомендовали съездить за границу, чтобы подлечить свое здоровье. Просматривается некоторое совпадение между его заболеванием и усилением репрессивных акцентов в деятельности НКВД, против которых выступал Главный военный прокурор. Он выехал на лечение в Германию, где в апреле 1935 года скончался.

Хоронили С.Н. Орловского, как и подобает, по высокому разряду. Поезд Берлин — Москва на перроне Белорусско-Балтийского вокзала встречали видные военачальники Корк, Щаденко, а также Вышинский, Ульрих. На катафалке — живые цветы, венки от наркома обороны Ворошилова, Буденного, Прокуратуры СССР. На Новодевичьем кладбище урну несли Корк, Щаденко, Вышинский. Ушедшему в иной мир руководителю военной прокуратуры были возданы последние воинские почести: троекратный прощальный залп и прохождение маршем взвода кремлевских курсантов.

НКВД берёт верх

Между тем маховик репрессий продолжал раскручиваться, 23 января 1935 года Прокуратурой СССР была издана директива, содержащая требование квалифицировать по ст. 58-1 УК РСФСР все контрреволюционные выступления, террористические акты в отношении вождей партии и советского правительства даже при отсутствии признаков прямой подготовки теракта. Дела о групповой антисоветчине надлежало направлять на рассмотрение спецколлегий, а в отношении одиночек — в Особое совещание, т. е. во внесудебный орган.

Не отставал в своем стремлении искоренить терроризм и антисоветчину Наркомат внутренних дел. 27 мая 1935 года была издана инструкция «тройкам» НКВД по рассмотрению дел об уголовных и деклассированных элементах и о злостных нарушителях паспортного режима. В ней говорилось, что для предварительного рассмотрения дел уголовных, деклассированных элементов и злостных нарушителей паспортного режима в каждой союзной республике, в крае и области создаются «тройки» в составе председателя (начальник УНКВД или его заместитель) и членов — начальника управления милиции и начальника отдела, чье дело разбирается на тройке.

Таким образом, в стране стали действовать внесудебные карательные органы, не предусмотренные никакими законами. Причем, если сначала к ведению «троек» относилось преследование деклассированных элементов, то вскоре они были наделены правом применять любые наказания, включая расстрел. Наркомат внутренних дел поднял свои полномочия выше законодательной власти.

5 ноября 1935 года Постановлением ЦИК и СНК СССР при Наркомате создается Особое совещание — еще одни внесудебный орган с широкими полномочиями.

Символом беспредела карательной системы стал Оперативный приказ народного комиссара внутренних дел от 3 июля 1937 года № 00447 о проведении широкомасштабных репрессий в отношении бывших кулаков, активных антисоветских элементов, уголовников, в которым причислялись бывшие члены антисоветских политических партий, репатрианты, белоэмигранты и все другие неугодные Советской власти граждане. В приказе содержалась разнарядка на количество лиц, подлежащих репрессиям в каждой республике, крае, области, с указанием, сколько тысяч человек подлежат расстрелу и сколько — другим мерам наказания.

Вскоре в Москву с мест стали поступать рапорты партийных секретарей о досрочном выполнении планов репрессий и просьбы об увеличении лимита на уничтожение людей.

Ну а военная прокуратура после смерти Орловского почти год оставалась без руководителя. Искали достойную замену безвременно ушедшему Главному военному прокурору? Не похоже. Скорее всего, присматривались к претендентам, готовили будущего послушного исполнителя. Что ни говори, а дела с обвинениями по 58-й статье находились под надзором военной прокуратуры. Военные прокуроры утверждали обвинительные заключения и осуществляли надзор за рассмотрением дел в военных трибуналах. Другим прокурорским работникам доступ в эту сферу был закрыт.

Руководство Прокуратуры СССР поменялось. Прежнего Прокурора СССР И.А. Акулова, арестованного НКВД по сфабрикованному стандартному обвинению, сменил А.Я. Вышинский. Тот самый, который стоял у истоков разработки методики расследования контрреволюционных преступлений на базе дела заговорщиков, осуществивших убийство С.М. Кирова. Новому Прокурору СССР явно приглянулся Наум Савельевич Розовский, который уже добрый десяток лет ходил в бессменных замах Главного военного прокурора, приспособился ладить с начальством, был послушен и исполнителен. Тем не менее назначили его на высшую должность в военной прокуратуре не сразу. Предоставили возможность сначала проявить себя в качестве врио Главного военного прокурора, установили своего рода испытательный срок.

Розовский оказался перед непростым выбором: остаться верным линии своих предшественников и соблюдать социалистическую законность, независимую ни от местных, ни от ведомственных влияний, партийных и административных указок сверху, или отрешиться от всего этого, стать послушным исполнителем воли начальников, от которых зависело пребывание на вершине прокурорской власти.

В архивах Главной военной прокуратуры сохранилась любопытная переписка, обнажающая суть «дипломатии» Розовского в период, предшествовавший его назначению на должность. Еще в январе 1936 года военный прокурор Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии В.И. Малкис представил на имя Розовского докладную записку о невыполнении начальником домзака (так тогда назывались следственные тюрьмы НКВД) его требования об освобождении из-под стражи арестованного, на которого было прекращено уголовное дело. В записке поднимался вопрос неправомерности действий тюремной администрации, отказывавшейся выполнить требование прокурора.

Как должен был поступить Розовский? Принять все меры для пресечения самоуправства ретивого начальника домзака, тем более что подобное пренебрежение сотрудников НКВД к распоряжениям военных прокуроров становилось все более массовым явлением? Подобная принципиальность наверняка вызвала бы негативную реакцию со стороны руководства НКВД, а портить отношения даже с уже обреченным Ягодой Розовский не собирался. Он поступил проще — уклонился от прямого ответа, поручив это сделать своему помощнику Я.И. Козаринскому. И тот сочинил уникальный по своей бессмысленности документ:

Архив

«Направление постановления прокурора об освобождении арестованных установлено через аппарат НКВД, и действия начальника домзака являлись правильными. Вместе с тем, органы НКВД, получив решение прокурора об освобождении граждан, обязаны немедленно его реализовать».

Напечатанная перед словом «правильными» частица «не» зачеркнута подписавшим, что абсолютно ничего не меняло в чиновничьей бессмыслице. Словом, «казнить нельзя помиловать».

Малкиса подобная невразумительная отписка удовлетворить, конечно, не могла. Он направил Розовскому новый запрос с пометкой «лично»: «Из ответа я не понял, имеем ли мы право освобождать арестованных, числящихся за нами. Вправе ли НКВД задерживать освобождение арестованного?»

И опять Розовский уклонился от ответа. Лишь в августе 1936 года — спустя целых семь месяцев после поступления в Москву первичного запроса — четкое разъяснение Малкисудал Л.М. Субоцкий, оставшийся за убывшего в отпуск Главного военного прокурора. Он указал, что требование военного прокурора об освобождении арестованных подлежит немедленному исполнению. Упреждая события, заметим, что принципиальность Малкиса и Субоцкого не прошла для них бесследно и им очень скоро ее припомнили.

Заняв кресло Главного военного прокурора, Розовский начал со строгого предупреждения подчиненных:

Архив

«Обстановка ожесточенной классовой борьбы в стране требует от всех органов пролетарской диктатуры максимальной большевистской бдительности, непримиримости к врагам, умения вовремя вскрывать самые замаскированные формы сопротивления классового врага и его агентуры. Этим умением, прежде всего, определяется качество каждого военно-прокурорского органа».

Это уже была официальная директива. Если до сих пор деятельность прокурора оценивалась по тому, насколько принципиально он отстаивал законность, защищал права людей, то теперь главным критерием провозглашалось умение вскрывать классового врага. Отвергались любые попытки противодействовать нараставшему произволу.

Военный прокурор Киевского военного округа внес предложение войти с ходатайством к наркому НКВД о предоставлении обвиняемым права знакомиться с материалами дел перед направлением их на рассмотрение особых совещаний, чтобы они хотя бы знали, что конкретно им вменяется в вину и какие против них собраны доказательства. Со стороны Главного военного прокурора никакой реакции не последовало.

Вскоре появился на свет подписанный Ульрихом и Розовским приказ всем председателям военных трибуналов и военным прокурорам «вести беспощадную борьбу со всякого рода предателями Родины, не допускать при вынесении приговоров недооценки социальной опасности преступлений».

Для услужливых исполнителей открылось широкое поле деятельности. К категории государственных преступлений относились не только противоправные действия, но и элементарное инакомыслие. Неопределенность формулировок позволял расширительно трактовать понятия антисоветской агитации, пропаганды, распространения заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй. Словом, арестованным можно было стать, рассказав (или даже послушав, но не заявив о том) заурядный анекдот с политическим подтекстом.

Прежний Главный военный прокурор и в такой обстановке требовал от подчиненных мотивировать каждый случай прокурорского согласия на предание суду, делать выводы о виновности только на основании законно установленных следствием доказательств. Теперь требовалось совершенно другое. Соотношение сил на внутриполитической арене страны изменилось явно не в пользу сторонников действительно народного (правового по нынешним понятиям) государства, каковым оно было провозглашено в 1917 году. Администрирование, бюрократизм, приказ, нажим, психологическое насилие становились главенствующими приемами проведения в жизнь директивных установок сверху.

Тем не менее отдельные прокуроры из числа единомышленников Орловского не сдавались. Уже не рассчитывая на поддержку из центра, военный прокурор Киевского военного округа Е.Л. Перфильев в марте 1936 года направил подчиненным свои собственные указания:

Архив

«Нужно положить конец недостаточно серьезному отношению к вопросам ареста. До сих пор мы встречаемся со взглядами работников НКВД «на всякий случай арестовывать — легче будет разбираться». Военные прокуроры не дают решительного отпора этим настроениям, недостаточно требовательно относятся к обоснованию представлений об арестах. Руководство следствием должно выражаться в обеспечении всестороннего и объективного расследования. Нужно вести решительную борьбу с тенденциями работников НКВД добиваться только личного признания обвиняемых и переоценивать значение его как доказательства вины привлеченных».

Копию документа прокурор округа переслал в Москву Это было похоже уже на подкоп под самого Вышинского — крестного отца теории, провозглашавшей личное признание обвиняемого «царицей» всех доказательств.

Тревожный сигнал поступил из Белорусского военного округа от военного прокурора Н.М. Малютина: «Мы не справляемся, что-то делается неправильно, массовые аресты так бесследно не проходят, считаю, что здесь имеются нарушения революционной законности. Мы, как военная прокуратура, реально ничего сделать не можем».

Докладная Малютина скорее напоминает призыв о неотложной помощи. Но вместо нее из Москвы идет телеграмма, больше похожая на откровенный окрик: «НКВД разберется, нечего особенно влезать в это дело».

Главный военный прокурор оказался между двух огней. Он отчетливо видел, как подмяли прокурорский надзор, как он повсеместно свертывается. Одновременно идет процесс насаждения беззакония. В глубине души Розовский сознавал, что когда-то спросят и с него, как это сделали уже с бывшим Прокурором СССР И.А. Акуловым, с наркомом внутренних дел Г.Г.Ягодой. И ему придется отвечать, почему не противодействовал беззаконию. Страх перед набиравшим силу НКВД был сильнее, и потому он предпочел продолжать полную неопределенности дипломатию, суть которой представлена в одном из очередных руководящих указаний, отправленных всем военным прокурорам страны:

Архив

«Прокурор вправе участвовать в допросах любых обвиняемых по делам, расследуемым в органах НКВД. Однако по делам о контрреволюционных, троцкистских, правых и других организаций нецелесообразно прокурору вмешиваться в допросы, когда это не вызывается необходимостью».

Получается, вроде бы и нужно вмешиваться, но лучше этого не делать.

Явное раздражение вызвало у Розовского «своеволие» прокурора Уральского военного округа, без согласования с ним потребовавшего от следственных органов местного управления НКВД представления «политической характеристики на обвиняемых при обращении за санкцией на арест». В циркулярном письме, разосланном в январе 1937 года всем военным прокурорам РККА, такая позиция строго осуждалась как способствующая необоснованной задержке ареста.

Примерно в то же время Военная коллегия Верховного Суда СССР скорректировала практику назначения уголовных наказаний в сторону ужесточения. И тут же по поручению Главной военной прокуратуры был внесен ряд протестов на вступившие в законную силу приговоры военных трибуналов по мотивам мягкости наказаний, назначенных осужденным. Что это за дела? Вот одно из них.

Из судебной практики

Житель города Тамбова Тараник, находившийся в состоянии опьянения, в разговорах с соседями по вагону нелицеприятно отозвался о Сталине и заявил, что при случае, пожалуй, мог бы даже его убить. Попутно он обвинил великого вождя во всех бедах, свалившихся на многострадальную деревню. Тараника взяли прямо в поезде, усмотрев в болтовне простого деревенского мужика террористические намерения. Военный трибунал Московского военного округа осудил его на 7 лет. Главная военная прокуратура опротестовала приговор как чрезмерно мягкий, не соответствующий тяжести преступления. Рядовое, заурядное по своей фабуле и обстоятельствам дело стало предметом рассмотрения Военной коллегии Верховного Суда под председательством самого Ульриха. Протест был удовлетворен, прежнее наказание признано «явно не соответствующим опасности преступных намерений Тараника». Дело направили на новое судебное рассмотрение для назначения более строгого наказания. Но этим Ульрих не ограничился. В адрес председателя военного трибунала, вынесшего первый приговор Таранику, было направлено частное определение. В этом документе за подписью Ульриха, который был разослан в назидание председателям всех военных трибуналов СССР, незадачливому подписанту приговора официально указывалось на «допущенную политическую ошибку» Так что рассуждения о независимости судей военных трибуналов остались где-то в области абстрактного теоретизирования.

В самом начале 1937 года Розовский направил всем военным прокурорам указание пересмотреть «прекращенные в 1935-36 годах уголовные дела об авариях, катастрофах и других происшествиях под углом зрения наличия вредительства и диверсий». Спустя 10 месяцев из Москвы исходит еще одна директива по тому же вопросу с обвинением подчиненных в неисполнительности: «…пересмотренных дел оказались единицы, а их должно быть безусловно больше». В ней содержалось предписание еще раз пересмотреть их, а также «все дела, прекращенные бывшими (читай репрессированными, — Авт.) военными прокурорами, которые к этому времени сами попали в разряд «врагов народа».

Примерно в этот же период Розовскому под грифом «секретно» пришла докладная записка за подписью военного прокурора Московского военного округа Ю.Я.Бермана и председателя военного трибунала округа Л.Я.Плавнека. В ней перечислялись многочисленные факты нарушения законности, применения неправомерных методов ведения следствия и фальсификации дел работниками НКВД Московской области, указывались случаи необоснованного привлечения к уголовной ответственности, ставился вопрос о необходимости срочного реагирования на беззакония.

Столь серьезный документ, да еще засвидетельствованный подписями высоких руководителей военной прокуратуры и трибунала, требовал рассмотрения, по крайней мере, тем должностным лицом, которому был адресован, т. е. Главным военным прокурором. Розовский оказался в двусмысленном положении: надо либо сообщать о беззакониях в вышестоящую инстанцию — Прокурору СССР Вышинскому, либо мотивированно объяснить авторам документа Берману и Плавнеку несостоятельность поставленных ими вопросов. И то и другое Розовский посчитал для себя нежелательным, а потому в свойственном ему бюрократическом стиле решил использовать третий вариант, освобождавший его от необходимости принимать решение. Докладная оказалась на столе начальника следственной части особого отдела Московского военного округа майора безопасности В.Столярова с резолюцией Главного военного прокурора: «Учесть при следствии».

Возникает резонный вопрос: почему у него? Ведь в докладной указывалось о нарушениях законности в деятельности территориального управления НКВД, а документ попал в следственную часть особого отдела во-енного округа — подразделения, никак с ним не связан-ного. Одно занималось людьми сугубо гражданскими, другое — военными. И потом, о каком следствии идет речь, против кого, по какому уголовному делу и в связи с каким преступлением? Может быть, Берман и Плав-нек к тому времени уже были намечены для расправы, а докладную рекомендовалось использовать в качестве вещественного доказательства их «враждебной» деятельности?

Не стоит гадать относительно возможных ответов на поставленные вопросы. Столяров все понял: для органов такие бумаги представляют собой самый элементарный донос. Главный военный прокурор умывает руки, отдает Бермана и Плавнека на заклание и уходит от любых возможных претензий к себе со стороны органов НКВД. Участь военного прокурора и председателя военного трибунала округа была предрешена. Их осудят и расстреляют с небольшим интервалом по времени.

То был знаменательный момент во взаимоотношениях НКВД, военных трибуналов и прокурорского надзора. В свое время нарком внутренних дел Ягода, опасаясь недовольства высшего комсостава Красной Армии и противодействия военной прокуратуры, не решился протянуть свои щупальцы к армии — наиболее организованной структуре государства. Но во второй половине 30-х годов в среде высшего военного командования произошло размежевание во взглядах на дальнейшее развитие вооруженных сил и взаимоотношения между выходцами из Первой конной армии (Буденный, Ворошилов, Кулик, Щаденко), занявших все руководящие должности, и новой когортой военачальников-интеллектуалов, занимавших второстепенные посты (Егоров, Тухачевский, Примаков, Якир, Корк, Путна и др.). Преимущество первых заключалось в главном — они входили в окружение Сталина, а потому всегда имели возможность любые претензии к армии свалить на происки вторых и перенести на них все недовольство вождя.

Воспользовавшись таким раскладом, новый нарком внутренних дел Н.И.Ежов решил не упустить шанса, чтобы под удобным предлогом ниспровергнуть авторитет военных, к которым Сталин питал определенную слабость, и навсегда утвердить безраздельное господство НКВД в государстве. Попутно появилась возможность, под предлогом устранения возможных конкурентов Сталина, ликвидировать наиболее авторитетных людей, претендовавших на более значимую роль государстве. Перед ним стоял пример предшественника Г.Г.Ягоды, который на столь опасную игру не отважился и теперь пожинал горькие плоды своей нерешительности.

О решительности намерений Ежова свидетельствует тот факт, что он посчитал необходимым лично допросить заместителя командующего войсками Ленинградского военного округа В.М.Примакова, арестованного по обвинению в принадлежности к троцкистской оппозиции. После допроса появились первые, пока еще достаточно неопределенные сведения о наличии троцкистского центра в Красной Армии. Вскоре последовал арест комкора В.К.Путны. Благодаря усилиям следователей версия о заговоре среди военных, нацелившихся якобы на захват власти, начала приобретать реальные очертания.

Вскоре в поле зрения Ежова попал бывший начальник управления противовоздушной обороны РККА М.Е. Медведев, исключенный из партии, снятый с командных постов и уволенный из армии за «притупление классовой бдительности». Работал он после отставки начальником строительства небольшой больницы на Западной железной дороге, там и был арестован. Расчет Ежова строился на том, что против находящегося в опале Медведева можно безбоязненно применять любые методы выколачивания показаний для обвинения высоких военачальников, с которыми он общался по службе и которые продолжали оставаться на своих должностях. Нарком потребовал от подчиненных не стесняться и любыми путями добиться от Медведева показаний о существовании заговора в армии. Угрозы и насилие привели к желаемому результату: в протоколах допросов появились фамилии Примакова, Путны, Тухачевского, Якира, Корка. Причем, Тухачевский фигурировал как наиболее вероятный претендент на роль диктатора.

Ежов представил показания Медведева в ЦКВКП(б), откуда ему было дано долгожданное добро на разоблачение контрреволюционного заговора. Обратной дороги уже не было, и Ежов понимал, что за неудачу в подобного рода авантюрах придется поплатиться собственной жизнью. Впрочем, риск был сведен к минимуму. Во-первых, подчиненные Ежова четко усвоили поставленные перед ними цели и задачи и прекрасно сознавали, чем грозит им какой-либо иной исход. Ну а потом, версия Ежова хорошо вписывалась в тезис Сталина о новом этапе обострения классовой борьбы, подкрепляя его «фактами» о деятельности враждебной партии. И где! В святая святых любого государства — в армии! Военные — люди опасные. Слишком много раз в истории они возглавляли государственные перевороты.

В застенки по доносу

Дальше пошла цепная реакция. Репрессии обрушились на военных прокуроров, которые, пусть и разрозненно, но все же препятствовали широкомасштабной компании борьбы с «врагами народа» Вслед за арестом военного прокурора Московского военного округа Бермана инициируются доносы на прокуроров военных округов Е.Л.Перфильева, Н.М.Кузнецова, В.И.Малкиса, Г.Г.Суслова, К.И.Романовского, военного прокурора Черноморского флота П.С.Войтеко. Борцы с беззакониями оказались жертвами репрессий.

После расстрела Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка, Эйдемана, Фельдмана, Примакова и Путны боевитость партийных органов, политические и профессиональные качества, организаторские способности руководящих работников оценивались по количеству разоблаченных «врагов народа». Происходило что-то вроде социалистического соревнования, когда сотрудники НКВД, следователи, прокуроры и судьи военных трибуналов добывали доказательства верности сталинского тезиса об обострении классовой борьбы, враждебного воздействия капиталистического окружения, засылки оттуда разного рода вредителей, шпионов, диверсантов и террористов. Их могли увидеть в каждом человеке, на свою беду попавшем в поле зрения органов просто по самому примитивному доносу. Доносили даже свои на своих.

Так, поводом для ареста военного прокурора Ленинградского военного округа Н.М. Кузнецова стало заявление его коллеги — помощника военного прокурора Забайкальского округа военного юриста 1 ранга Бескоровайного:

Архив

«Будучи на отдыхе в г. Сочи в ноябре месяце 36 г., я встретил командира 33-й пулеметно-стрелковой бригады 7-го мотомеханизированного корпуса полковника Залкинда. При разговоре он сообщил, что будучи в гостях у комдива ММК Бакши, который проживает в одном доме с военным прокурором ЛВО т. Кузнецовым по ул. Халтурина в г. Ленинграде, вышел в коридор погулять и увидел, что к дому подъехала машина, из которой вышел Тухачевский и направился на квартиру к ВП т. Кузнецову, где Туха-невского встретила жена Кузнецова. Не знаю отношений между Тухачевским и Кузнецовым, но исходя из того, что Тухачевский оказался врагом народа, расстрелян по приговору ВК(Военной коллегии) Верховного Суда СССР, потому считаю, что об изложенном необходимо донести до сведения ГВП РККА. 26 июня 1937 года г. Чита»[15].

Автор подметного письма мог не сомневаться: «сигнал» поступит куда надо, и его «бдительность» будет оценена достойно, поскольку заявление предусмотрительно снабжено грифом «секретно», с коим документы не пропадают, да и широкой гласности не предаются. Примечательная деталь: Бескоровайный адресовал письмо прокурору Забайкальского военного округа, поставив того в сложное положение. До назначения на должность Г.Г.Суслов являлся заместителем Кузнецова в Ленинграде, учился у него принципиальности в отстаивании интересов законности, глубоко уважал своего бывшего начальника. И вот у него в руках официальный секретный документ, в котором Кузнецов обвиняется «в преступной связи с врагом народа Тухачевским». Он обязан деть ему ход. Но Суслов поступает иначе. Сознавая, что Бескоровайный бдительно следит за развитием событий и, в случае чего, «просигнализирует» органам и на него, дабы самому занять руководящее прокурорское кресло, военный прокурор округа переправляет заявление в Главную военную прокуратуру, надеясь, что там смогут оградить Кузнецова от необоснованных обвинений. Опасения эти были вовсе не беспочвенны, вокруг Суслова плелись интриги, и очень скоро он сам окажется в ежовских застенках. Ему предъявят обвинение в воспрепятствовании разоблачению «врагов народа» и расстреляют.

Расчеты Суслова не оправдались. Когда заявление на Кузнецова поступило в Москву, Главный военный прокурор Розовский по какой-то причине отсутствовал. Его заместитель А.С.Гродко осложнять себе жизнь не пожелал, но и брать ответственность за решение вопроса не стал. Он просто избавился от неприятной бумаги и отослал заявление Бескоровайного в политуправление Ленинградского военного округа, а оттуда — в НКВД. Заместитель начальника Ленинградского управления НКВД Н.Е. Шапиро своей резолюцией дает указание подчиненным: «Подсуммируйте все наши материалы и немедленно поставьте вопрос об аресте Кузнецова. Учтите его связи с Тухачевским и прошлые материалы».

Похоже, в НКВД с самого начала внимательно наблюдали за происходящим. Попытка Главной военной прокуратуры занять нейтральную позицию не отвечала намеченному замыслу и незамеченной не осталась. 31 августа 1937 года комиссар госбезопасности 3-го ранга Николаев, возглавлявший одно из подразделений НКВД, подписал справку об истребовании ареста в которой указывалось:

Архив

«Кузнецов является участником антисоветской организации, возглавляемой Тухачевским и Гамарником, ставившей своей задачей насильственное свержение Советской власти. Кузнецов лично связан с руководителями заговора и ведет в Ленинграде большую подпольную работу по армии…»

Минуя нерешительную Главную военную прокуратуру, НКВД выходит прямо на Вышинского, который, прочитав такую информацию, лично дает санкцию на арест. Спрашивается, чем же не угодил военный прокурор органам? Позднее в откровениях одного из следователей НКВД содержались следующие слова:

Архив

«Арест прокурора Кузнецова был вызван тем, что в момент развертывания массовой операции он критически подходил к даче санкций на арест, так как аресты часто были недостаточно обоснованными». Военная коллегия Верховного Суда приговорила Кузнецова к 15 годам лишения свободы. Мера наказания не удовлетворила органы. По свидетельству бывшего сотрудника Ленинградского управления НКВД Крысина, «Шапиро с негодованием реагировал на то, что Кузнецов осужден к тюремному заключению, а не к расстрелу»[16].

Доходило до абсурда. В одном из канцелярских дел на глаза попалась поразительная по своей доносительской сути записка, адресованная начальнику 2-го отдела Главной военной прокуратуры диввоенюристу Я.А.Козаринскому: «Сию минуту я случайно узнал, что арестованные иностранцы Брайнины, проходившие по делу троцкистов-шпионов, являются родственниками бригвоенюриста Брайнина. Прокурор ГВП военный юрист 1 ранга (фамилия неразборчива). 27. 04.37 г. 14 час. 35 мин.». На записке сделана не менее красноречивая резолюция: «Уже минут 15 назад мне доложили».

Случаи, когда донос не получал хода, единичны. Чем это объяснялось? Карьеристскими побуждениями, местью, подлостью или коварным интриганством? Очевидно присутствовало все сразу. Было и другое — стремление обезопасить самого себя от преследования за недоносительство, упредить вероятного доносчика и тем самым заслужить благосклонность органов за проявленную «бдительность».

По доносу в застенках НКВД оказался помощник Главного военного прокурора по надзору за законностью Л.М.Субоцкий. Его аресту предшествовало приме — нательное обстоятельство. В мае 1937 года Вышинский обязал Субоцкого участвовать вместе с ним в последних допросах Тухачевского и других «заговорщиков» по так называемому «делу военных». То был далеко не первый случай, когда Вышинский наглядно демонстрировал несговорчивым прокурорам, какая их ждет участь, если они не изменят свои взгляды. Субоцкий это указание Прокурора СССР выполнил. Следующим поручением Вышинский обязал Субоцкого присутствовать на приведении в исполнение смертных приговоров по этому делу, от выполнения которого он уклонился.

Надо признать, отказывались далеко не все. В надзорном производстве одного из руководителей прокуратуры СССР М. Острогорского есть документ о том, как Т.Н. Рогинский, помощник Вышинского, присутствовал с М.П.Фриновским, заместителем Ежова, при расстреле И.А. Акулова, бывшего заместителя председателя ОГПУ, затем Прокурора СССР и секретаря ЦИК СССР. В деле Акулова нет никаких доказательств вины, кроме двух протоколов допросов с его собственными «признаниями». В суде Акулов от них отказался, заявив, что его признания были сделаны «в состоянии потери воли». Рогинский и сам говорил, что «далеко не уверен в действительной виновности Акулова и всегда считал его хорошим большевиком».

Вот оно — откровение, не требующее никаких комментариев, если прокурор, осуществляющий надзор и присутствовавший на расстреле человека сам не верил в его виновность. В чем же тогда дело? А в том, как указывал потом Рогинский, что он «не был спокоен за себя и потому делал все возможное, чтобы заручиться поддержкой и доверием со стороны руководства НКВД».

В 1937 году нарком обороны К.Е. Ворошилов в разговоре со своим сослуживцем по Гражданской войне Е.А. Щаденко, занимавшим пост начальника Главного управления кадров Красной Армии, поделился с ним, как однажды, после приема лекарства, назначенного ему бригврачем С.Г. Филипповичем, он почувствовал недомогание. Щаденко немедленно проинформировал об этом НКВД, попутно сообщив: «Филиппович был близок к врагам народа Гамарнику, Фельдману, Убореви-чу, Тухачевскому, которых посещал на дому как лечащий врач». Присовокупив к сему дворянское происхождение и заграничные командировки, Филипповича арестовали, обвинили в террористической деятельности, полгода продержали в Бутырской тюрьме, а затем решением Особого совещания при НКВД признали участником антисоветского заговора и отправили на 8 лет в Сороклаг на Шуй-остров. Обращения осужденного за защитой к Ворошилову, Буденному, Щаденко и другим его высокопоставленным пациентам оказались напрасными.

А как относились ко всему происходящему прокуратура страны и ее руководители? Что касается Вышинского, то его участие в репрессиях известно достаточно хорошо. По словам Ежова, арестованного и осужденного по многочисленным обвинениям, «Прокуратура не могла, конечно, не заметить этих извращений. Поведение Прокуратуры СССР в частности, Прокурора СССР Вышинского я объясняю той же боязнью поссориться с НКВД и показать себя менее «революционным» в смысле проведения репрессий. Только этими причинами я могу объяснить фактическое отсутствие какого бы то ни было прокурорского надзора за этими делами и отсутствие протестов на действия НКВД в правительстве…»[17]

Ежов был осужден и расстрелян. Такая же участь постигла и бывших его заместителей М.П.Фриновского и С.Б. Жуковского. За грубые извращения следственной работы, применение к арестованным незаконных методов получения показаний были осуждены сотни сотрудников НКВД. Создается впечатление, что Сталин и его ближайшее окружение решили применить эффект встречного пала, когда на пути лавины огня встает не менее мощная встречная огненная лавина.

Не был спокоен за себя и Главный военный прокурор Н.С. Розовский. Вряд ли он действительно верил в то, что со всех сторон окружен врагами народа, но, тем не менее, в своих директивах писал:

Архив

«Известно, что в органы прокуратуры проникли враги народа, изменники Родины малкисы, Сусловы, романовские и тому подобная контрреволюционная сволочь. Задача заключается в том, чтобы выкорчевать из военной прокуратуры и уничтожить это фашистское отребье без остатка»[18].

Это уже похоже на истерику, хотя здесв приведены строки из официального приказа Главного военного прокурора. Сволочами названы те, кто не мирился с произволом, — наиболее принципиальные военные прокуроры округов. Всем им вменялась в вину «подрывная работа в области судебно-прокурорской деятельности — прекращение дел по контрреволюционным преступлениям». Для обвинения военных прокуроров не требовалось даже трудиться над фабрикацией материалов или применять к ним силу для выколачивания признаний в несуществующих грехах. Достаточно перечислить несколько случаев их отказа в даче санкций на аресты, привести несколько случаев прекращения ими дел в отношении лиц, впоследствии осужденных военными трибуналами как «врагов народа».

В качестве примера можно привести несколько фрагментов из уголовного дела в отношении одного из тех, кто упомянут в приказе Розовского — прокурора Отдельной дальневосточной армии В.И. Малкиса.

Из судебной практики

Следователь Особого отдела Управления государственной безопасности НКВД Ревенский, расследовавший дело Малкиса, впоследствии признался: «Протокол, допроса я писал со слов Малкиса и после написания его на 38 страницах передал Хорошилкину. Тот прокорректировал этот протокол на свой лад, 10 страниц переписал, изменив их так, что в них ни слова Малкиса не осталось. В этом протоколе Хорошилкин связал Малкиса с Барминс-ким и другими лицами, как заговорщиками, то есть, организовал террористические группы, вписал в протокол более 40 человек».

Рискуя собственной жизнью, Малкис спас от неправедной расправы десятки человек. «Яне мог выполнить ряд установок сверху, так как в трибунал почти не поступало ни одного дела, — оправдывался на одном из допросов председатель военного трибунала Дальневосточной армии див-военюрист Б.П. Платонов, — Они ликвидировались военным прокурором Малкисом либо по его указаниям».

Яснее не скажешь. Получается, что военный прокурор буквально парализовал военный трибунал, оставил его председателя без работы, и того обвинили в попустительстве «врагам народа». Но и самому Малкису пришлось дорого заплатить за свою принципиальность: его осудили на 20 лет лишения свободы.

Не смирившись с необоснованным осуждением, Малкис написал письмо Сталину, в котором говорилось: «Уже три года нахожусь в заключении, не совершив никаких преступлений, всецело преданный партии и Советской власти, не имея даже в помыслах какое бы то ни было выступление против нашей Родины. Я не прошу верить мне на слово, а прошу только одного — подлинно объективного расследования по моему делу». Объективное расследование, о котором просил Малкис, состоялось только в 1955 году, и его реабилитировали. Вскоре после освобождения Малкис умер[19].

Не менее трудный путь выпало пройти заместителю военного прокурора пограничных и внутренних войск НКВД Западно-Сибирского военного округа М.М. Ишову Он представил в Главную военную прокуратуру обширный доклад о целой системе злоупотреблений начальника Новосибирского областного управления внутренних дел Мальцева, поставил вопрос о его немедленном снятии с занимаемой должности за произвол и беззакония и направлении в Новосибирск специальной комиссии НКВД и Прокуратуры СССР для проверки деятельности областного УНКВД. Не решившись замять назревавший скандал, Главный военный прокурор Розовский представил Ишова самому Вышинскому. Последний устроил непонятливому периферийному законнику разнос, отчитал за утрату «классового чутья» и выпроводил. Вскоре Ишова отстранили от должности, арестовали и он оказался в руках подчиненных Мальцева — того самого. Ишову приписали несколько пунктов 58-й статьи, для осуждения предпочли даже не связываться с военным трибуналом, а пропустили через особое совещание и отправили в лагеря «без права переписки», где он и умер.

Павел Иванович Павловский описывал (текст оригинала сохранен. — Авт.):

Воспоминания

«В ночь на 20 февраля я был вызван к сержанту Варенову, который в присутствии практиканта Смирнова избивал меня всю ночь руками по лицу, резиновой пластиной (ребром) по голове и шее (область сонной артерии), резиновой дубинкой по туловищу и ягодицам. Сержант Вареное требовал, чтобы я написал заявление на имя Лаврушина, в котором чистосердечно раскаялся в своей к/p (контрреволюционной) деятельности. Т. к. я никогда подобной деятельностью не занимался, то я отказался. 1 и 2 марта я был вызван к тому же Варенову и в течение четырех суток простоял на «стойке», а в ночь на 5 и 6 марта я был отправлен в карцер, где просидел 15 суток, будучи доведен до обмороков. Прямо из карцера я был вызван к следователю, где должен был рассказать (стоя) о своем участии в так называемой внутриармейской оппозиции 1928 г.»[20].

Что происходило в 1928 году, мы уже знаем. Тогда Павловский на служебном совещании публично критиковал Ульриха, предупреждал о его пристрастии к обвинительному уклону при рассмотрении уголовных дел и ставил вопрос об освобождении от должности председателя Военной коллегии. Ульрих не простил Павловскому того, что тот много лет назад разглядел в нем палача в судейской мантии.

Сегодня мы называем их поведение гражданским подвигом. Для Романовского, Малкиса, Суслова непримиримость к беззакониям была нравственной нормой, для Розовского стала проявлением контрреволюционной деятельности, препятствием к разоблачению «врагов народа». За это он получал награды и благодарности.

Архивные документы Главной военной прокуратуры сохранили и факты оправдания Розовским необходимости выколачивания нужных показаний от людей, арестованных по доносам. В информационном письме от 2 ноября 1937 года Главный военный прокурор разъяснял подчиненным: «Признание нам нужно главным образом для того, чтобы раскрыть вредительскую контрреволюционную организацию, чтобы добраться до всех участников организации, чтобы с корнем ее вырвать и ликвидировать».

Объективности ради необходимо сказать, что то была беда и вина не одного Розовского. Аппарату Главной военной прокуратуры сверху было дано указание: поступающие жалобы от арестованных и членов их семей на необоснованные аресты, незаконные методы ведения следствия не рассматривать и не проверять. А то, что за каждой такой жалобой стояли чья-то загубленная жизнь, исковерканная человеческая судьба, горе и мытарства близких — никого не волновало.

На фоне разгула беззакония прямым вызовом справедливости смотрится награждение Розовского в августе 1937 года орденом Красной Звезды. Спустя полгода Вышинский представил его к другой награде — ордену Красного Знамени. Административно-командная система приспособилась ставить одно и то же одним в вину, другим в хвалу — в зависимости от пресловутой целесообразности и своих собственных потребностей. Умела в нужный момент убрать неугодных и найти среди своих козлов отпущения, например, в когда в 1938 году возникла необходимость в смене действующих лиц, поскольку разгул репрессий принял угрожающие масштабы. Тогда многие вчерашние организаторы произвола сами оказались его жертвами. Бесследно в истории ничто не проходит.

Но очень скоро ситуация изменилась. Была организована проверка деятельности Главной военной прокуратуры. В пространном докладе, составленном по результатам проверки, указывалось: «Практически работа аппарата и руководства периферией доведены до развала. Злободневные сигналы с мест о неблагополучии в судебно-следственной надзоре по спецделам оставались без ответа, без реагирования, не доводились Розовским до сведения директивных органов и руководящих партийных органов, Розовский дал антипартийные и антисоветские установки, устранил периферийные прокуратуры от надзора за следствием по делам, находящимся в производстве НКВД, равно как и в вопросах дачи санкций на аресты, предложил не мешать производству арестов. В расстановке и подготовке кадров преобладал деляческий подход»[21].

Розовский был осужден и умер в бериевских лагерях, Он сам лично никого не арестовывал, не применял незаконных методов следствия, не приговаривал невиновных к смерти. Чтобы стать угодным системе, вовсе не обязательно самому совершать все перечисленное выше. Достаточно просто не противодействовать, свернуть прокурорский надзор, отвратить от него подчиненных и тем самым способствовать развалу всей системы правосудия в государстве. Когда для удержания власти становятся приемлемыми любые средства, попирается закон, человеческая мораль, представления о порядочности и честности, тогда становятся нужны ягоды, вышинские, ежовы, ульрихи, розовские. Надобность от них отпадает, едва они исполнят отведенные им роли.

Процедуры применения репрессий не имели ничего общего с судом, от которого осталось только название. То же самое можно сказать и в адрес служителей Фемиды, если это слово вообще применимо к тем, кто посылал на смерть невинных людей, не совершавших никаких преступлений.

Полный паралич наступил в начале сороковых годов, свидетельством чему может служить последний эпизод нашего повествования.

6 сентября 1941 года на стол Председателя Государственного Комитета обороны легла докладная следующего содержания:

Архив

«Совершенно секретно

Государственный Комитет обороны. Товарищу Сталину

В связи с военными действиями между СССР и Германией некоторая — наиболее озлобленная часть содержащихся в местах заключения НКВД государственных преступников ведет среди заключенных пораженческую агитацию и пытается подготовить побеги для возобновления подрывной работы. Представляя при этом список 170 заключенных, разновременно осужденных за террористическую, шпионско-диверсионную и иную контрреволюционную работу, НКВД СССР считает необходимым применить к ним высшую меру наказания — расстрел.

Рассмотрение материалов поручить Военной коллегии Верховного Суда СССР. Прошу Ваших указаний.

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР Л. Берия

6 сентября 1941 года.»

К документу прилагался список лиц, подлежащих расстрелу.

Тот, кому было адресовано письмо, неторопливо прочитал его, подчеркнул цифру 170 и поставил свою подпись: Сталин.

В тот же день на свет появился второй документ:

«Секретно

Государственный Комитет обороны. Постановление № Г КО-634 с с От 6 сентября 1941 года. Москва. Кремль.

Применить высшую меру наказания — расстрел к 170 заключенным, разновременно осужденным за террористическую, шпионскую деятельность и иную контрреволюционную работу. Рассмотрение материалов поручить Военной коллегии Верховного Суда СССР.

Председатель Государственного Комитета обороны

И.Сталин.»

Возникает резонный вопрос: а зачем поручать рассмотрение дела Военной коллегии, если Берия и ГКО СССР уже все решили? Да и отчитываться за эту акцию уж тем более отвечать никому не придется?

Оказывается, надо, так как формально все должно быть обставлено по закону Бюрократическую казуистику решили соблюсти, ведь решение исходит от высших должностных лиц государства. К тому же порядок требует, чтобы действиям «врагов народа» была дана юридическая квалификация. И вот появляется на свет датированный 8 сентября 1941 года приговор Военной коллегии Верховного Суда СССР, подписанный ее председателем В.В.Ульрихом, членами коллегии Д.Я. Кандыбиным и В.В.Букановым, согласно которому 161 заключенный (выяснилось, что остальные переведены в другие места заключения) признаны виновными в проведении антисоветской агитации — преступлении, предусмотренном ст. 58–10 ч. 2 Уголовного кодекса РСФСР, на основании которой они и приговорены к высшей мере наказания — расстрелу. Теперь все приведено в соответствие с формой.

Невероятно, но факт! Ни на одного из приговоренных к смерти Военной коллегией Верховного Суда СССР не возбуждалось уголовное дело, а значит, в распоряжении суда не было никаких доказательств ни вины осужденных, ни их невиновности. А такие подробности, что никто из осужденных не присутствовал в зале суда, не допрашивался, что и самого-то этого суда вовсе не было, как, впрочем, и предварительного следствия — вообще никого не интересовали. Немцы наступают, скоро будут в Орле. Не оставлять же им заключенных, ведущих антисоветскую пропаганду среди сокамерников! И возиться с отправкой в лагеря, расположенные где-нибудь на Урале или в Сибири, хлопотно. Гораздо целесообразнее попросту избавиться от них. Нет человека и нет проблемы.

Обвинительный приговор был вынесен по незаконному указанию органа государственной власти. Сказать, что таким образом была решена участь более чем полутора сотен зэков, значит не сказать ничего. Отметим лишь, что все осужденные входили в Коминтерн и прибыли в Советский Союз из Германии, Италии, Болгарии, Испании, Венгрии, спасаясь от преследования в своих странах за принадлежность к коммунистическому движению. Из наших соотечественников жертвой произвола стала известная революционерка Мария Спиридонова. Большинству из них оставалось отбыть по году-полтора ранее назначенного наказания по 58-й статье Уголовного кодекса РСФСР.

13 января 1989 года Прокуратурой Союза ССР по факту расстрела заключенных орловской тюрьмы было возбуждено уголовное дело. Были допрошены сотрудники НКВД СССР, орловской тюрьмы, осуществлявшие приведение неправосудного приговора в исполнение (заключенных расстреляли в Медведевском лесу недалеко от города). Уголовное дело в отношении Ульриха, Кандыбина и Буканова прекращено за отсутствием в их действиях состава преступления. В обоснование такого решения указано, что эти судьи вынесли обвинительный приговор на основании постановления Государственного Комитета обороны — высшего органа государственной власти СССР.

Преданный революцией

Донос Дзержинскому

Имя Николая Николаевича Кузьмина мало что говорит нашим современникам. Между тем это была одна из самых ярких личностей, уважаемый, образованный и интересный человек в окружении Ленина. Его считали настоящим баловнем судьбы, которая долгое время благоволила ему.

На фотоснимке участников V Всероссийского съезда Советов Кузьмин сидит между Я.М. Свердловым, возглавлявшим первое советское правительство, и Г.Е. Зиновьевым — в то время вторым человеком в партии после Ленина. Рассадка на официальных мероприятиях, тем более всероссийского масштаба, и тогда не была случайной. По месту, где и с кем сидит, можно было безошибочно судить о социальном статусе, положении человека в советской партийно-государственной номенклатуре. В 1920 году в честь третьей годовщины Великой Октябрьской социалистической революции был выпущен фотомонтаж «Творцы революции», на котором всего три десятка портретов — все ближайшие сподвижники В.И. Ленина, организовавшие и осуществившие захват Зимнего дворца, свержение Временного правительства и установление власти Советов. И здесь Николай Николаевич в верхнем ряду, рядом с Н.И. Подвойским — руководителем Октябрьского переворота. Через двадцать лет, в 1937 году, от всей группы «творцов революции» останется один — Иосиф Сталин.

Николай Кузьмин жил революцией, был ей предан всецело. Он оказывался в орбите почти всех громких событий своего времени, являлся их непосредственным участником и сумел достичь весьма высокого положения. Честный и открытый, в чем-то даже по-детски наивный, он позволял себе немало вольностей, заставлявших нервно морщиться партийно-государственный заправил. До некоторых пор этому баловню судьбы многое сходило с рук, его терпели, прощали. Однако вольнолюбивый характер и обостренное чувство справедливости не позволили Кузьмину удержаться на высоте, и финал жизни такого человека в диктаторском государстве был вполне предсказуем. Можно сказать больше: было бы удивительно, если бы Кузьмин, настоящий борец за идеалы, провозглашенные Октябрьской революцией, смог уцелеть, не попасть в жернова сталинских репрессий, против которых он в числе очень немногих выступил, пожалуй, самым первым.

История в очередной раз подтвердила правоту известного деятеля Французской буржуазной революции Вернио, кончившего жизнь на гильотине: «Революция как Сатурн — она пожирает собственных детей»…

Полковник Эвальд, возглавлявший гатчинское отделение царской охранки, пребывал в отвратительном расположении духа. Тому имелась достаточно веская причина: запутав шпиков, исчезли большевик Николай Кузьмин и его молодая жена Вера Суворова, несколько лет находившиеся под пристальным наблюдением полиции.

Эвальд пробежал глазами сыскное досье:

Архив

«Окончил гимназию имперского человеколюбивого общества, в 1901 году поступил в Петербургский университет. Подстрекал студентов к демонстрации в «Народном доме императора Николая II», после чего постановлением министра внутренних дел воспрещено жительство в столичных и университетских городах. За активное участие в студенческом обществе «Касса радикалов», ставившем целью свержение самодержавия, отправлен в ссылку в Олонецкую губернию, где сошелся с членами «Союза борьбы за освобождение рабочего класса».

Что может быть общего с фабричными рабочими у этого интеллигента, племянника богатого торговца, и его жены, родовитой дворянки, предок которой своими блистательными военными победами являл пример верного служения царю и Отечеству? Тем не менее, молодые супруги уже давно являлись членами Социал-демократической рабочей партии, во время революции распространяли прокламации, организовывали и содержали конспиративные явки, а сам Кузьмин был замечен еще в хранении оружия и бомб и в том, что постоянно бывает в обществе Бонч-Бруевича, Величкиной, Землячки, Зиновьева, Калинина, Владимира Ульянова — опасных противников самодержавия.

Приметы: среднего роста, телосложения умеренного, глаза большие, карие, бороду бреет, имеет небольшую шевелюру, густые усы. Особые приметы: может использовать фамилии Назаров, Иванов, Петров. С такими «приметами» пожалуй, придется хватать и тащить в полицейский участок каждого второго прохожего.

Первый донос на Николая Кузьмина зафиксирован в феврале 1902 года. Тогда за подстрекательство к демонстрации в «Народном доме императора Николая II» его арестовали. В отчете департамента полиции Петербургской губернии о деятельности социал-демократической рабочей партии есть кое-что интересное и об «активном участнике Петербургского комитета Н.Н. Кузьмине, кличка Муж 26 лет». Склонен к литературной деятельности, пописывает в газеты». Его жена Вера Вадимовна Суворова была техническим редактором того же комитета.

1 марта 1909 года весь Петербургский комитет был арестован. В квартире Кузьминых произвели обыск. Перевернули все вверх дном, обыскали даже детскую кроватку, в которой спал трехлетний сын Сережа. Под ворохом пеленок жандармы нашли то, что искали — сверток с типографским шрифтом. Вера Вадимовна вместе с сыном оказалась в тюремной камере Литовского замка. Так тогда называлась старая тюрьма в районе Мойки и Никольского канала в Петербурге. Под крупный залог, внесенный родственниками, освобождена. Наблюдение за супружеской парой выводило на интересные связи в России и за рубежом.

Довольно скоро Кузьмин с женой объявились в Италии, вне пределов досягаемости гатчинских сыщиков. Жандармскому управлению оставалось теперь довольствоваться информацией заграничной: «подопечные» обосновались на небольшом острове Капри по соседству с писателем Максимом Горьким. К ним регулярно наведывается социал-демократ Ульянов (Ленин). Они общаются, навещают друг друга…

Так и разошлись, к удовлетворению Кузьмина, больше не соприкоснувшись, пути его и жандармского полковника Эвальда. Между тем в докладных записках из Бордо французского чиновника для особых поручений Петербургскому департаменту полиции о составе и перемещении русской колонии в Кави-Ди-Лаванья (Италия) регулярно стало сообщаться, что проживавший там социал-демократ выезжал то в Швейцарию, то во Францию, то еще куда-то, вроде бы по каким-то своим личным делам. Последняя докладная, датированная 7 сентября 1914 года, извещала о том, что «вышеозначенный Кузьмин убыл в Россию, «компромата» не имеет».

Николай Николаевич по возвращении домой с первых дней повел «благопристойный» образ жизни — преподавал физику и математику в Петербургском коммерческом училище, одновременно учился на медицинском факультете. И наблюдение за ним вскоре было прекращено, что собственно, ему и требовалось. В 1916 году он стал хирургом Гатчинского госпиталя, оперировал раненых фронтовиков. С этого времени практически уже легально он стал заниматься агитационной и пропагандистской работой по заданию Центрального Комитета РСДРП.

Недолгий перерыв в революционной деятельности Кузьмина закончился. Да и был ли он вообще, тот перерыв? Эмиграция, внешний отход от борьбы, возвращение, имитация политической пассивности диктовались необходимостью. Реакция после поражения первой русской революции наносили удар за ударом по «возмутителям спокойствия», и приходилось любыми путями сберегать силы, чтобы потом заново включиться в революционное движение.

В Гатчине Кузьмин был своим и сразу же принялся за старое. Быстро восстановил связи среди рабочих. Часто выступал в газетах. В феврале 1917 года его выбрали председателем Гатчинского Совета, после чего этот небольшой городок превратился в большевистское «осиное гнездо», где установилась Советская власть и можно было, никого не опасаясь, готовиться к решающим сражениям. Кузьмин готовился к пролетарской революции и был одним из ее организаторов.

После июньских дней он вошел в Петроградскую военную организацию социал-демократов (большевиков), одновременно редактировал самую популярную в массах газету «Солдатская правда», тираж которой доходил до 50 тыс. экземпляров, что по тем временам огромная цифра. Когда Временное правительство газету закрыло, она стала выходить под названием «Деревенская беднота». В своих статьях редактор вел революционную пропаганду, призывал не подчиняться Временному правительству, агитировал за захват власти большевиками.

При наступлении генерала Корнилова на Петроград Кузьмин выезжал навстречу мятежным частям и склонил сотни солдат к переходу на сторону Советов. Во время Октябрьского вооруженного восстания входил в Окружной комитет партии и Военно-революционный комитет, осуществивший захват Зимнего Дворца. Тогда Кузьмин впервые оказался в среде революционных балтийцев, с ними он и встретил революцию.

Сохранился мандат № 449, подписанный 7 ноября 1917 года А.В. Луначарским: «Я, народный комиссар по просвещению, назначаю временным комиссаром — инспектором по Гатчинскому и Царскосельскому дворцам для содействия и принятия мер по охране дворцов и находящегося в них имущества Николая Николаевича Кузьмина».

Там. в Гатчине, в первых числах ноября под защитой казачьих полков генерала Краснова скрывался глава свергнутого Временного правительства Керенский. Здесь же находились сотни вооруженных солдат и матросов, одни из которых выступали за Советскую власть, другие вообще не признавали никакой власти. Именно Кузьмин с отрядом вооруженных моряков-балтийцев в атмосфере неразберихи и анархии не допустил разграбления бесценных сокровищ, на которые зарились и те, и другие. Такая же обстановка была и в Царском Селе. Только благодаря решительности Кузьмина и его людей, готовых стоять насмерть, были сохранены в неприкосновенности имеющие всемирную известность дворцы вместе с находившимися в них ценностями.

Вскоре по указанию Ленина в Гатчине стала формироваться 6-я армия, и Кузьмин полностью включился в новую для него работу. Когда армия стала боевой единицей, Кузьмина назначили членом её реввоенсовета. Из Гатчины армия была направлена на Северный фронт для отпора высадившимся в Мурманске и Архангельске войскам английского экспедиционного корпуса под командованием генерала Сэндлиера-Джексона. Вслед за англичанами высадились французский легион, сербский добровольческий корпус и несколько других войсковых формирований от Антанты, прибыли еще два британских генерала, французский, бельгийский, голландский и итальянский.

Английские войска сразу взяли под свой контроль Мурманский и Архангельский морские порты со всеми портовыми службами и сооружениями, выставили посты на взъездах и выездах из городов.

Впрочем, после событий 1917 года хозяйничали на Российском Севере вовсе не одни англичане. Вместе с ними в Мурманск приплыли несколько транспортных судов с американцами и французами. Северная область — ее тогда называли Северным государством — простиралась от Финского залива на Балтике, включала Карелию, территорию Кольского полуострова с Мурманском, Архангельскую губернию, почти все побережье Баренцева и Белого морей и часть побережья Северного Ледовитого океана. Она считалась оплотом белого движения почти два года. Интервенты и белогвардейцы рассчитывали основательно укрепиться в тех местах, создать государство, независимое от Советов, лишить Россию важных морских портов.

Кстати, такие же планы отторжения территории интервенты и белогвардейцы вынашивали в отношении Прибалтики, на Черноморском побережье и на Дальнем Востоке. Словом, страну рвали на куски. Все шло ктому, чтобы отобрать у России выходы ко всем морям. Естественно, смириться с этим Советская власть не могла.

Поначалу власть на Севере находилась в руках антибольшевистского Верховного управления, состоявшего в основном из кадетов, монархистов, эсеров и меньшевиков — членов Учредительного собрания северных губерний. Именно по просьбе этого управления в Мурманске и Архангельске высадились иностранные войска. Его же постановлением в Северном государстве была восстановлена смертная казнь и начались расстрелы.

Вскоре Верховное управление оказалось не у дел, в его услугах больше никто не нуждался, и в полном составе оно было арестовано белогвардейским капитаном 1-го ранга Г.Е Чаплиным. В Северной области установилась военная диктатура, не признававшая никакой демократии. В нее вошли несколько иностранных генералов. Произошло то же самое, что и в Петрограде, с той лишь разницей, что там разгону Учредительного собрания предшествовало провозглашение Советской власти, т. е. диктатуры пролетариата, а на Севере — военной диктатуры белых генералов. Были схожими с большевистскими и методы правления: подавление любого проявления демократии, военно-административное заключение инакомыслящих в тюрьму без суда и следствия, конфискации и реквизиции, расстрелы сторонников Советской власти и сочувствовавших ей лиц[22]. Остается лишь гадать, чья диктатура — белых или красных — больше отвечала благу России и русского народа. Третьего варианта не было.

Вот эту военную диктатуру, возглавляемую сначала генералом В.В.Марушевским, а после бегства союзников — генералом Е.К.Миллером, и надлежало свергнуть Н.Н. Кузьмину, командированному на Север комиссаром, вскоре принявшим на себя командование армией и руководство всем Северным фронтом.

Общая численность сил белых вместе с союзниками и выступавшими на их стороне т. н. партизанами составляла не менее ста тысяч штыков и сабель. Вооружение и амуницию белогвардейское войско получало от своих заграничных союзников.

Военные действия на Северном фронте проходили с переменным успехом. В конечном итоге со своей задачей Красная Армия справилась успешно, интервенты были изгнаны. Вместе с ними на пароходах уплыли и белые генералы. В самый критический для белых момент, когда их отступление к дымившим в Архангельском и Мурманском портах иностранным кораблям превратилось в беспорядочное бегство, сопровождавшееся большими людскими потерями, Кузьмин наладил с Миллером обмен телеграммами, предложив во избежание ненужных потерь прекратить боевые действия и пообещав снисхождение к побежденным. Генерал-лейтенант Евгений Карлович Миллер торговался с красным комиссаром вовсе не случайно: уж ему-то никакого снисхождения не светило. Миллер был убежденным монархистом, не принял Февральской революции и одним из первых попал под действие Приказа № 1 Петроградского Совета от 1 марта 1917 года. Его арестовали солдаты, когда он распорядился всем чинам своего корпуса снять с петлиц красные банты и потребовал прекратить в корпусе революционную вакханалию. В завязавшейся потасовке был ранен и арестован. Освободился Миллер только в апреле, проведя на гауптвахте больше трех месяцев. Еще хуже отнеслись к нему большевики — сразу же после Октябрьского переворота Ревтрибунал приговорил его заочно к расстрелу. Но Миллер скрылся в посольстве Италии, а потом пробрался к А.В.Колчаку. Именно адмирал Колчак назначил Миллера главнокомандующим войсками Северной области.

Серьезных гарантий своей безопасности генерал Миллер не получил, а время работало против него. Насильно мобилизованные в его армию жители северных областей под воздействием агитации переходили на сторону красных целыми полками. Сознавая свою обреченность и бросив войска на произвол судьбы, Миллер сбежал с фронта и в толпе из более чем 600 беженцев уплыл в Норвегию на ледоколе «Козьма Минин».

Упреждая события отметим, что впоследствии Миллер объявился во Франции, стал помощником генерала А.П.Кутепова, возглавлявшего эмигрантскую организацию Русский общевоинский союз (РОВС). В Париже Миллеру удалось в очередной раз удачно разойтись с Кузьминым, который участвовал в проведении операции ГПУ по поимке главарей Белого движения. Они выкрали шефа Миллера — генерала Кутепова и тайно вывезли его в неизвестном направлении. Евгений Карлович занял председательское кресло РОВС. Но в 1937 году 70-летнего Миллера постигла та же участь — его также выкрали, тайно привезли в СССР и тайно расстреляли.

Ну а в 1920-м в Северном государстве после бегства Миллера в стане белых произошел окончательный раскол. Часть офицеров продолжала сопротивляться до конца, но многие вняли здравым призывам красного комиссара и, прекратив вооруженную борьбу, сложили оружие, благодаря чему действительно уцелели. Им сохранили жизнь.

Вот что рассказывает о последних военных днях на Северном фронте очевидец событий писатель Борис Федорович Соколов, находившийся в тот период в штабе белой армии Миллера:

Воспоминания

«Комиссар Кузьмин, встретившись с полковником Костанди на ст. Обозерской и убедившись в том, что действительно белый фронт почти ликвидирован, начал быстро двигаться в Архангельск. И уже на третьи сутки после отъезда Миллера произошел торжественный въезд красных войск в столицу Северной Области. Развивались красные флаги. Население, в большей части высыпавшее на встречу, довольно тепло встречало своих новых господ».

Первый период пребывания большевиков в Архангельске был временем совершенно несвойственного для большевиков либерализма. Это в значительной степени объясняется тем, что власть была в руках комиссара Кузьмина, весьма правого и культурного коммуниста.

Принципиальный противник массового террора, Кузьмин придерживался того мнения, что надо бережно обращаться с военными спецами, иначе говоря, с бывшими офицерами. Он считал, что взятых в плен офицеров не только нельзя расстреливать, но к ним надо применить особое отношение, дабы расположить в пользу Советского правительства. Вступив в Архангельск, он начал действовать в полном контакте с полковником Л.В.Костанди, неоднократно посещал последнего в его квартире. И хотя официально полковник Костанди считался отстраненным от какой-либо должности, с приходом красных войск в Архангельск неофициально многое делалось по его указаниям и советам.

Большинство из взятых в плен офицеров были отпущены на волю. Так, например, было со многими офицерами Двинского фронта. Только те офицеры, которые были замешаны в расстрелах большевиков или связаны так или иначе с контрразведкой, были посажены в тюрьму. Политика Кузьмина в отношении офицеров соответствовала политике большевиков в отношении гражданского населения. В это время не было реквизиций, магазины были открыты, свободная торговля процветала. Вселение в квартиры и уплотнение еще не началось, и принцип «грабь награбленное» как-будто не действовал. Лояльность советских представителей доходила до того, что бывших членов правительства М.Федотова, докторов Мефодиева и Попова оставили на свободе. С первых дней прихода красных войск начал давать спектакли реорганизованный городской театр, директором коего был назначен артист Михаил Галацкий.

Но счастливое время быстро закончилось. Уже через полторы недели в начале марта прибыл ЧК и вскоре за ней — уполномоченный особого отдела ВЧК А.В.Эйдук. С первого же дня между ними и комиссаром Кузьминым началась ожесточенная внутренняя борьба. Эйдук объявил общую регистрацию всех офицерских чинов и по особым спискам большую часть из них отправил в тюрьму. Комиссар Кузьмин протестовал, но совершенно безрезультатно. Начались реквизиции, борьба со свободной торговлей, всевозможные поборы и налоги — на лишнюю пару вещей, на меха, на сапоги и т. д. Обыски приняли массовый характер, происходили они в обстановке грубого и обидного издевательства над беззащитными гражданами. Население приуныло, начало прятаться и постепенно понимать смысл «пролетарской диктатуры». Число арестованных в архангельской тюрьме достигло внушительных размеров в несколько тысяч человек. Камеры были переполнены сверх меры, вновь арестованные направлялись в бывшую богадельню, преобразованную в тюрьму № 2.

Обращение с арестованными было обычное большевистское. Делалось все возможное, чтобы унизить человека как можно больше, оскорбить как можно глубже. На них кричали, им тыкали, заставляли, особенно людей, известных в городе, возить всякий день отбросы и мусор по архангельским улицам. Под шумок некоторые были расстреляны, но все это были еще только цветочки большевистского правления.

Комиссар Кузьмин, пытавшийся бороться с Эйду-ком, терпел одно поражение за другим. Последний отправил подробный донос Дзержинскому о «соглашательской тактике нашего товарища Кузьмина». В доносе указывалось, что «Кузьмин подпал всецело под влияние белогвардейских офицеров и что он совершенно позабыл интересы Российской Пролетарской Власти» В результате этого доноса Кузьмин — об этом он с горечью рассказывал Костанди — получил радиограмму от самого Ленина: «Обращаю ваше внимание, товарищ Кузьмин, на то, что надо тщательно избегать возможного на вас влияния контрреволюционного офицерства. Предлагается координировать вашу деятельность с деятельностью уполномоченного ВЧК Эйдука».

Вслед за этим по престижу комиссара Кузьмина был нанесён последний удар. Эйдук арестовал полковника Костанди, который пользовался особым покровительством и дружеским вниманием со стороны Кузьмина. Полковник был обвинен в тяжком преступлении — расстреле в бытность свою командующим Мурманским фронтом 9 коммунистов. Тщетно он доказывал, что не санкционировал этого расстрела, тщетно пытался Кузьмин за него вступиться, Костанди был посажен в тюрьму, в особенно строгие условия, квартира же его и вещи подверглись расхищению. Кузьмин же был отозван[23].

Остается только добавить, что за те несколько дней, которые имелись в распоряжении побежденных до прибытия чекистов, значительной части белых офицеров и генералов удалось эмигрировать и счастливо избежать ареста.

Кузьмин искренне радовался такому повороту событий, так как считал, что благодаря своей дипломатии ему удалось избежать кровопролитных боев и сохранить немало жизней своих соотечественников, как красных, так и белых. Как считают в кругах белой эмиграции: «Комиссар Кузьмин, стоявший во главе Советской армии, считал легкую ликвидацию северных отрядов «удивительно счастливой». По его мнению, «несмотря на сложность эвакуационного плана белых, последние могли бы справиться без особых затруднений с назначенной им задачей и дойти до Мурманских позиций благодаря плохому состоянию советских войск». Неудача отхода белых лежит, по мнению этого комиссара, в отсутствии координационного центра, который бы руководил эвакуацией отдельных фронтов и в том, что отдельные приказания Начштаба противоречили друг другу».[24]

Приходится лишь удивляться столь разносторонним способностям этого сугубо штатского человека, который сумел не только разобраться в сложной военно-политической обстановке, но и привел находившиеся под его командованием войска к победе над хорошо вооруженной белой армией, а также изгнанию с российской земли иностранных интервентов.

Об освобождении Севера Кузьмин докладывал лично Ленину, объяснил вождю и мотивы, побудившие его проявить снисхождение к белым офицерам, добровольно сложившим оружие и сдавшимся на милость победителей. Не знал Кузьмин, что после его отъезда дальнейшее «покорение» Севера завершали чекисты, которые развернули беспощадный террор в отношении всех противников Советской власти — тех, кто выступал на стороне интервентов или поддерживал их. Был расстрелян Генерального штаба полковник Леонид Васильевич Костанди, в «расход» пустили сотни офицеров, не успевших уплыть за границу. О методах так называемой «чистки» догадаться несложно, ибо латыш Эйдук входил в тройку самых приближенных к Дзержинскому чекистов (двое других — Петерс и Лацис) и являлся одной из самых кровавых фигур ВЧК. Он завалил тюрьмы арестантами, лично пытал и собственноручно расстреливал пленных офицеров, к которым испытывал особую ненависть.

Его считали певцом чекистских расправ. Авторству Эйдука приписывают следующие строки:

«Нет большей радости, нет лучше музык,

Как хруст ломаемых костей и жизней,

Вот отчего, когда томятся наши взоры

И начинает бурно страсть в груди вскипать,

Черкнуть мне хочется на вашем приговоре

Одно бестрепетное: «К стенке! Расстрелять!».

Впоследствии Эйдука с отвращением вспоминали даже коллеги-чекисты. Его имя наводило ужас, но такие люди тогда были в цене. После того как Эйдук покончил в Архангельске и Двинске с недобитыми белогвардейцами, его назначили начальником концентрационных лагерей и ссыльных пунктов Севера. Ну, и дабы больше не возвращаться к этому кровожадному существу, отметим, что ему не удалось избежать участи своих жертв. В 1938 году Эйдук был арестован по обвинению в шпионаже и расстрелян. Этот злобный и лютый человек написал на Николая Кузьмина первый донос, к счастью, не повлекший тогда серьезных для него последствий.

Проявившийся военный талант и способности политработника не прошли незамеченными и были оценены по достоинству. Почти сразу же Кузьмин получил назначение членом реввоенсовета 3-й армии, снова с комиссарскими полномочиями. На сей раз ему пришлось участвовать в бесславной для Красной Армии польской кампании, на фронтах которой комиссарская судьба свела его со Сталиным, Буденным, Тухачевским. И опять, как тогда на Севере, в период самых тяжелых боев Кузьмин заменил надолго выбывшего из строя командарма. Позорного поражения его войска тогда избежали и не понесли серьезных потерь. Но основная часть сил Красной Армии на польском фронте была разгромлена. Командующий фронтом Тухачевский бросил гибнущую армию на произвол судьбы, десятки тысяч красноармейцев оказались в польском плену и сгинули там бесследно.

Николай Николаевич пережил тяжелое душевное разочарование, хотел все бросить и вернуться к своей самой мирной профессии человеческой — снова лечить людей. Однако сбыться его планам не пришлось. Последовало новое назначение.

Заложники Кронштадта

В 1918 году Кузьмин прощался с Балтикой, думал — навсегда. Однако в начале 1920 года снова неожиданно для себя поменял широкие украинские лесостепи на серую гладь Финского залива. Радовался новоиспеченный комиссар Балтийского флота недолго — только до приезда в штаб, где его, сухопутного служаку, хотя и орденоносца Гражданской войны, встретили без особого энтузиазма. На Балтике сложилось критическое положение, Николая Николаевича послали выправлять ситуацию. Сотрудники штаба и политуправления флота пребывали в каком-то мрачном настроении, начальник политотдела Э.И.Батис говорил с Кузьминым таким тоном, словно делал ему одолжение. Это не удивительно, так как моряки традиционно испытывали откровенную неприязнь к сухопутчикам. А тут не только какой-то пехотинец, но и вообще сугубо штатский человек в кожаной куртке прибыл, чтобы учить их — бывалых морских волков, как следует общаться с матросами. Неудивительно, что встретиться с командующим Балтфлота Федором Федоровичем Раскольниковым вообще не удавалось довольно долго: тот упорно избегал знакомства с гражданским посланцем из Центра. Где находился командующий флотом и чем занимался — никто не мог дать Кузьмину сколь-нибудь вразумительного ответа. На кораблях, мол, пропадает. Атам о посещениях командующего, как говорится, не знали ни слухом, ни духом.

После долгих проволочек Раскольников, наконец, соизволил принять Кузьмина. Проницательный комиссар Балтики убедился, что хоть и состоят они в одной партии, да на разных платформах. Понял это Николай Николаевич сразу, едва речь зашла об отношении к простому матросу. Раскольников горячо отстаивал точку зрения Троцкого на применение самых решительных мер, вплоть до расстрела, за малейшее проявление недовольства, Кузьмин — ленинскую позицию о заботливом отношении к краснофлотцам. Договариваться оказалось не о чем — каждый стоял на своем. В конце разговора командующий сказал: «Разговор оконченным не считаю, но трудно нам с тобой будет, комиссар».

Кузьмин пожал плечами: трудно, так трудно. Есть вопросы поважнее командирского гонора. Было очевидно, что любитель темпераментных словословий в свою честь, командующий флотом, похоже, больше заботился о популярности собственной персоны, чем о делах флота и матросах. Этому в немалой степени способствовало ближайшее окружение Раскольникова, не упускавшее случая услужливо отметить его исключительность. Главное — настроения, интересы людей, боеготовность флота — отошло на второй план. Доходило до того, что матросам не всегда отпускалось положенное довольствие. Комиссар проверил наличие продовольствия на флотских складах и ужаснулся: рыбы, мяса, муки и других продуктов на складах оставалось не более чем на 20 дней.

Пополнение прибывало на корабли в лохмотьях. Наряды на получение обмундирования от интендантов имелись, но, как Кузьмину не без горького юмора докладывали, «такового ничего в наличии не имеется».

В бюро жалоб при политуправлении флота оказалось больше 200 не получивших своего разрешения обращений и заявлений личного характера. Кузьмин надеялся, что узнает из них о надвигающемся на флот голоде, воровстве интендантов, а матросы писали про тяжелое положение на родине, в деревне. Спрашивали совета. Там ведь было еще хуже, чем на флоте, и люди об этом знали. Ряд губерний оказались охваченными крестьянскими волнениями, которые перерастали в вооруженную борьбу с Советской властью.

Не лучше обстояло положение дел и в городах. В конце 1920 — начале 1921 года стали остро ощущаться последствия Гражданской войны, и особенно диктаторской политики большевиков. Многие вопросы решались не по законам экономического развития, а с помощью полюбившихся решительных приказов, применения самых строгих мер воздействия за их невыполнение, вплоть немедленного отстранения от должности и предания суду. Вчерашний командир полка назначался руководить сложным технологическим производством, о котором до этого не имел ни малейшего представления. А ведь командно-административными мерами трактор не собрать и урожайность земли не повысить. Здесь нужны знания и опыт.

В стране повсюду не хватало продовольствия, топлива, сырья для промышленности, серьезной проблемой стала безработица. В колыбели революции Петрограде остановились такие промышленные гиганты, как Путилов-ский завод, оружейный завод в Сестрорецке, фабрика резиновой мануфактуры «Треугольник», Трубочный завод. Забастовки и митинги перерастали в открытые беспорядки. Для разгона стихийных демонстраций и митингующей толпы правительство использовало воинские части.

Появившийся было в конце кровавого туннеля Гражданской войны робкий свет возможной мирной жизни, видимо, кого-то явно не устраивал. С Балтийского флота только в январе дезертировало более 200 человек, а командующий устраивал очередные широкие дискуссии об отношении к профсоюзам, видимо, не согласившись со своим поражением в ходе первой из них, 10 января. Тогда за ленинскую платформу, с докладом о которой выступил комиссар, проголосовали 108 человек, за резолюцию оппозиции, докладчиком от которой был сам командующий, — 30. Через несколько дней на общем собрании кронштадтских коммунистов Кузьмина поддержали 525 человек, Раскольникова — 96. Петроградский губ ком 18 января вынужден был осудить «действия группы товарищей во главе с Раскольниковым и Эссеном» и призвать их к ответу.

Все указывало на то, что котел матросского терпения начинал явно перегреваться. Перебор шел отовсюду: горькие вести из дому, нехватка харча и обмундирования, пьянство и разгул приближенных к командующему командиров и комиссаров, большинство из которых прибыли вместе с Раскольниковым. Почти на две трети изменился за лето руководящий состав флота, главным образом его представляли те, кто раньше работал и служил с командующим. На линкоре «Петропавловск» Кузьмину прямо сказали, что комфлота с сопровождающими чаще инспектирует винные погреба, чем трюмы боевых кораблей. 15 февраля на флотской партийной конференции Раскольников даже не был избран в состав президиума. ЧП? Еще какое. Но…

Политотдел не владел, точнее, не хотел вникать в обстановку. На флоте острейшая политическая ситуации, вот-вот вспыхнет бунт, а политотдельцы организуют для солдат и матросов цикл лекций об итальянской живописи, греческой скульптуре, нравах и быте жителей Австрии. Матросы ругают, а политработники славословят командующего флотом на митинге-концерте «Чему мы должны учиться у Запада» с участием Батиса, Эссена, Фисскина и других руководящих работников флота. Вторая партийная конференция моряков Балтфлота вынуждена констатировать: «Совершенно оторвавшийся от партмасс Побалт уничтожил всякую инициативу мест, низвел всю работу до степени канцелярской переписки, что крайне тяжело отразилось на деле организации масс на флоте».

Хорошо поговорить о литературе и искусстве на сытый желудок. А моряки голодали. Что до командования, то эта проблема его не коснулась. По свидетельству ученого-историка Б.В. Соколова, семья Раскольникова квартировала в роскошном особняке, держала прислугу, ни в чем себе не отказывала. Матросов же Федор Федорович считал людьми второго сорта. Даже на камбузе ввёл своеобразную сегрегацию. Когда Раскольников со штабом на яхтах прибывали в Кронштадт, для рядовых военморов готовили суп с селедкой или воблой. Для штаба и начальствующего состава — полный обед из трех блюд, причем суп — с мясом. Для самого же Раскольникова и особо приближенных к нему лиц готовили настоящие деликатесы.

Пока командование и политический отдел дискутировали (Кузьмин втом числе), ряды дезертиров в феврале удвоились. Во второй половине месяца заметно возросло и число выходящих из партии (за время Кронштадтского мятежа ряды РКП(б) покинут 1245 человек). Особенно много их было в гарнизоне Кронштадтской крепости.

Начиная с 25 февраля Николай Николаевич вплотную сам занялся кронштадтцами. Побывал на «Петропавловске», толковал на самые разные темы со многими моряками. Удивительно, конечно, но именно отсюда всего через несколько дней протянулись нити руководства мятежом в Кронштадт, на другие боевые корабли. То ли у заговорщиков конспирация была на высоте, то ли комиссар еще оставался под впечатлением локальных успехов в затянувшейся дискуссии с Раскольниковым, но он не сумел или не успел разглядеть созревание смуты. Потом с недоумением вспоминал: «Ничего страшного не чувствовалось. Чувствовалось некоторое резкое настроение». В результате — успокоительная телеграмма в Петроград: мол, положение в крепости тревоги не вызывает, меняется к лучшему.

Но на душе у комиссара Балтфлота было неспокойно. К нему продолжали поступать сигналы о том, что возмущение в ряде береговых частей и на отдельных кораблях перерастает в общее недовольство Советской властью. Кузьмин постепенно сознавал, что ситуация развивается в угрожающем направлении и возможен взрыв недовольства. 27 февраля по его инициативе было созвано расширенное заседание пленума Петроградского Совета, в работе которого принял участие председатель ВЦИК М П. Калинин. В своем выступлении на совещании комиссар флота прямо заявил об угрозе мятежа на флоте, увязав причины волнений с общей обстановкой в стране. Необходимы срочные меры, чтобы волна недовольства с отдельных кораблей не распространилась на весь Кронштадт. Кузьмин не призывал к применению силы против бунтующих, но участники совещания уже не исключали подобного поворота событий.

На другой день этот вопрос стал предметом обсуждения Политбюро РКП(б). Однако на нем взрывоопасная обстановка на флоте была расценена как результат подстрекательских происков меньшевистско-эсеровской оппозиции. И сразу же начались аресты активных ее деятелей, а заодно и лиц, в отношении которых от разного рода осведомителей поступала информация о контрреволюционных настроениях и недовольстве Советской властью.

Вслед за этим Кузьмин выступил с большой речью перед участниками заседания Петроградского Совета. Комиссар Балтики снова обратил внимание на опасное развитие обстановки в Кронштадте и призвал принять срочные меры к снятию напряженности, возвращению доверия матросов к Советской власти и партии. Он все еще надеялся предотвратить назревавший мятеж и избежать кровопролития. Его внимательно слушали, с ним соглашались, выражали даже понимание флотских проблем. Но дальше этого дело не двигалось.

Между тем, ситуация явно выходила из-под контроля и требовала принятия мер совершенно иного характера. Моряки выражали солидарность с митингующими рабочими Петрограда и выступлениями крестьянства. На линкорах «Гангут» и «Полтава», стоявших на Неве, и одновременно на «Петропавловске» и «Севастополе» в Кроштадте прошли митинги. В своих резолюциях митингующие выдвинули ряд требований, в которых, наряду с призывами соблюдать провозглашенные в 1917 году лозунги пролетарской революции, содержались и более острые — покончить с засилием коммунистов в органах власти, в армии и на флоте. Начался массовый выход из партии. Одновременно кронштадтцы направили в Петроград делегацию для разъяснения требований солдат и матросов. Сразу же по прибытии в город она была арестована.

Думается, на обстановку еще мог повлиять М.И. Калинин, специально прибывший в Кронштадт для прояснения положения и участия в митинге на Якорной площади 1 марта. Кстати, Председатель ЦИК Советов приехал в Кронштадт без всякой охраны и предстал перед озлобленными матросами почему-то в сопровождении… своей жены Екатерины Ивановны. Но жест его оценили: присутствующие встретили появление высокой супружеской четы веселым гоготом и дружными аплодисментами.

Однако дальше первых эмоций дело не пошло. Бурные аплодисменты быстро стихли. Митингующие кронштадтцы выкрикивали требования распустить Советы и избрать новые тайным и свободным голосованием, обеспечить свободу собраний профсоюзов и крестьянских организаций, ликвидировать институт политкомиссаров в армии и на флоте, прекратить реквизиции хлеба у крестьян, объявить для них свободный рынок.

Открыть митинг Кузьмину все же позволили, хотя постоянно пытались перебивать его выступление.

Воспоминания

«Товарищи! — силясь перекричать гудящую толпу, обратился к собравшимся комиссар флота. — Перевыборы Кронштадтского Совета и освобождение его от коммунистов, к чему призывают вас контрреволюционные агитаторы, в настоящий момент невозможны. Это лишь еще больше усилит противостояние на флоте. Думаю, присутствующие хорошо понимают, что коммунисты, завоевавшие власть в 1917 году, никогда не откажутся от нее добровольно. Любые попытки разоружить их приведут к самым тяжелым последствиям. Будет кровь. Поймите меня правильно».

Кузьмин был прав. Он уже не питал иллюзий относительно того, каким образом власть намерена подавить мятеж. Не сомневался, что в обстановке, когда недовольство Советской властью приобрело всероссийские масштабы, охватив армию и флот, партийное руководство страны во главе с Лениным примет самые жестокие меры, дабы преподать всем наглядный урок.

Николай Николаевич все еще надеялся удержать матросов от бунта. Однако возбужденная толпа не внимала здравому смыслу, а попытка комиссара утихомирить собравшихся напоминанием о неизбежных последствиях была воспринята как угроза. Он предоставил слово Калинину, рассчитывая на его авторитет как одного из руководителей Советской власти.

М.И. Калинин, а вслед за ним и председатель Кронштадтского Совета П.Д Васильев не сочли нужным разбираться в претензиях перед 12-тысячной аудиторией. Они избрали более привычный путь деклараций и призывов.

Позднее, вспоминая о Кронштадтском восстании, формальный его руководитель — писарь с «Петропавловска» С.М. Петриченко говорил:

Воспоминания

«Если бы товарищ Калинин объявил в то время, т. е. на Якорной площади, так называемый НЭП, было бы тогда успокоение и компромисс на этом и было бы тогда наше восстание? Как мыслил я, а таких очень много, компромисс был бы найден, и восстания не было бы».

Всероссийского старосту слушали плохо, забросали упреками.

— Брось, Калиныч, тебе тепло… Ты столько должностей занимаешь и, поди, везде получаешь.

Было видно, что настроение моряков резко изменилось. От первоначального благодушия не осталось и следа.

— Товарищи, прошу спокойствия. Не поддавайтесь провокаторам, — тщетно призывал Калинин, но его слова заглушал ропот толпы, откуда неслись ругань, нецензурная брань.

— Кончай старые песни! Ты хлеба народу давай!..

— Товарищи матросы, — с отчаянием в голосе кричал с трибуны Калинин. — Ваши сыновья будут стыдиться за вас. Они никогда не простят вам сегодняшний день, этот час, когда вы по собственной воле предали рабочий класс.

Последние слова потонули в негодующих возгласах. Калинина согнали с трибуны оглушительным свистом.

— Бей коммунистов, — заводилы подстрекали из толпы.

Васильев пытался навести порядок, но не смог, и заключительное слово комиссара Балтфлота Кузьмина утонуло в гуле и выкриках:

— А ты забыл, как на Северном флоте через десяток расстреливал? Долой!

Тут был явный расчет на оглушающий эффект сенсации. Комиссар Кузьмин? Стрелял? Быть такого не должно! Но человек же знает, раз говорит. А что, разве не стреляли? Стреляли. Сам председатель Реввоенсовета Республики, вождь Красной Армии товарищ Троцкий небезгрешен на сей счет.

И тут, как назло, выдержка изменила комиссару. Попавшись на крючок провокатора, он сорвался:

Воспоминания

— Изменников делу трудящихся расстреливали и будем расстреливать. Вы на моем месте не десятого, а пятого расстреляли бы!

Тут пошло-поехало:

— Довольно, хватит! Постреляли. Орденов на нашей крови нахватали. Нечего нам грозить, не то видели. Гони его, гони!

Откуда было знать возмущенным солдатам и матросам, что слухи об участии Кузьмина в децимациях — самая что ни на есть грязная ложь. Что свой первый орден Красного Знамени он получил отнюдь не за расстрелы. Читаем приказ Реввоенсовета Республики от 17 апреля 1919 года за № 36.

Архив

«Награждается орденом Красного Знамени комиссар армии товарищ Николай Николаевич Кузьмин — за то, что при взятии дер. Борецкой 10 октября минувшего года, находясь в передовых цепях, личным примером увлекал красноармейцев. В боях под дер. Городецкой 15 октября того же года т. Кузьмин под ружейным и пулеметным огнем лично водил в атаку цепи железного батальона. При отступлении противника, рискуя попасть на мины, первый протралил минное поле противника у Троицкой, чем дал возможность пройти флотилии.»

Там же приказом по армии Николаю Николаевичу вручен золотой портсигар с надписвю: «Товарищ Кузьмин, где ты — там энергия и успех!»

Между прочим, речь идет об эпизоде на Северном фронте, связанном с освобождением от интервентов и белогвардейцев наших морских портов. Получается, что красный комиссар, а точнее, командующий войсками, вовсе не отсиживался в укрытиях, как генштабист генерал Миллер, а ходил в атаку как рядовой красноармеец. Не потому ли тогда его армия победила и интервентов, и белогвардейцев?

Ничего этого митингующим известно не было, и негодовавший от злости и бессилия комиссар (и позже не научившийся говорить что-либо в собственную защиту) вынужден был покинуть трибуну. Атмосфера митинга так накалилась, что впору было подумать о безопасности председателя ВЦИК. Калинин сначала не смог даже выехать из крепости: взбунтовавшийся караул отказался выпустить его из города. Лишь после вмешательства Кузьмина с «Петропавловска», где разместился штаб мятежников, поступила команда отпустить Михаила Ивановича. Предложили выехать и комиссару флота, но он посчитал, что здесь нужнее, что как-то удастся поправить дело. Кузьмин очень надеялся на свое выступление на предстоящем «делегатском собрании» в зале Инженерного училища. Думал, что там обстановка будет другая, что удастся удержать активистов от бунта.

Сегодня во многих материалах кронштадтские события представлены так, будто решительное выступление матросов было сразу же подавлено силой. Объективности ради следует признать, что власть поначалу все же стремилась избежать кровопролития. То, что к мятежникам прибыли сам председатель ВЦИК РСФСР — руководитель высшего органа исполнительной власти страны и комиссар Балтийского флота, которые пытались снять напряженность, решить дело миром, убедительное тому свидетельство.

Да, обстановка была сложной. В стране царила разруха, стояли заводы, фабрики. В ряде губерний происходили волнения, а на Тамбовщине полыхала самая настоящая крестьянская война. Ко всему добавились безработица и острая нехватка продовольствия. К слову сказать, красноматросский паек на флоте был куда сытнее того, что получали питерские рабочие.

Руководством страны осуществлялись срочные меры по выходу из глубокого кризиса. На начало марта был назначен X Съезд партии, на котором намечалось провозгласить НЭП, заменить принудительное изъятие хлеба у крестьян (грабительскую продразверстку) продовольственным налогом. Однако отдача от введения этих мер ожидалась не сразу.

Ситуация на Балтфлоте становились неуправляемой. Даже известие о снятии с должности Федора Раскольникова, утратившего авторитет в матросской среде и фактически не управлявшего флотом, не внесло ожидаемого успокоения. Последней каплей, перевесившей чашу терпения матросов, стало известие о произведенных в Петрограде арестах лиц, обвиненных в причастности к организации мятежа. Эти люди, как и ряд ранее задержанных, были объявлены заложниками.

На другой день после отъезда Калинина на линкоре «Петропавловск» Кузьмин попытался еще раз разъяснить смысл принимаемых мер, не допустить превращения противостояния в настоящий мятеж. И опять они с Васильевым не сумели успокоить людей. Едкими репликами Васильева заставили замолчать, а Кузьмина и вовсе окончательно вывели из себя. Его не очень, мягко говоря, интеллигентное выступление дало обратный эффект: тут же, в зале собрания он и Васильев были арестованы и отправлены под конвоем в камеры. Вместе с группой других арестованных коммунистов они были объявлены заложниками, а революционный комитет восставших вынес постановление об их расстреле. Таким образом, власть в крепости перешла в руки сформированного мятежниками ревкома. Кронштадтский мятеж начал свой жестокий отсчет.

Восставшие направили в Петроград очередных делегатов для переговоров с властью. Но, похоже, время уступок закончилось. Парламентеров арестовали. Тем самым кронштадтцам дали понять, что теперь никаких переговоров с ними не будет, они должны прекратить мятеж, иначе он будет подавлен силой.

Комендантом тюрьмы был один из выступавших на Якорной площади — матрос Шустов. Был он поначалу мягок и снисходителен к арестованным большевикам, особенно к Кузьмину. Но постепенно режим ужесточился, и опять-таки особенно по отношению к нему.

Первая попытка овладеть морской крепостью оказалась неудачной. Можно предположить, что власть рассчитывала взять крепость и восстановить в Кронштадте порядок без боя. Иначе чем объяснить тот факт, что против 27-тысячного гарнизона, имевшего два линкора, множество других боевых кораблей, около полутора сотен орудий и свыше сотни пулеметов, по льду Финского залива льду шли всего около трех тысяч красноармейцев. Видимо, не думали, что мятежные матросы станут стрелять по своим. Но крепость встретила красноармейские колонны орудийным и пулеметным огнем. Среди красноармейцев было много убитых и раненых.

Отступив, власть стала форсированно готовить вооруженное подавление мятежа. Положение дел складывалось так, что дальше медлить было нельзя. Обе стороны сознавали, что как только Финский залив освободится ото льда, это исключит возможность использования пехоты и кавалерии в операции по занятию острова. А для отражения морской атаки Кронштадт располагал большими силами. Опасность потери важного острова-крепости стала для Советской Республики реальной.

В Петрограде было введено осадное положение, проведена партийная мобилизация, воинские части усилили коммунистами и комиссарами. Командовать новой группировкой войск назначили самых авторитетных полководцев Гражданской войны — П.Е. Дыбенко, В.К. Путну, И.В. Тюленева, Я.В.Фабрициуса,И.Ф. Федько. Во главе 45-тысячного красного войска поставили Тухачевского. Этот слыл новатором в части применения нетрадиционных методов ведения боевых действий по усмирению собственного народа. Именно в войсках, которыми он командовал, позади боевых порядков красноармейцев впервые появились вооруженные пулеметами т. н. заградительные отряды, в задачу которых входило стрелять по своим в случае оставления ими оборонительных позиций и отступления. Ему же принадлежит заимствованная у германцев (у них он был в плену) идея применения удушающих газов, которую он осуществил при подавлении крестьянского бунта на Тамбовщине. Так что ничего хорошего не ожидало и восставших матросов.

Осложнение обстановки тотчас отразилось на судьбе арестованных — Кузьмина и его товарищей. Как только мятежники узнали о предстоящем штурме Кронштадта войсками 7-й армии под командованием Тухачевского, комендант тюрьмы Шустов не без злорадства объявил Кузьмину и другим заложникам, что решение ревкома об их расстреле будет приведено в исполнение. По указанию Шустова с арестованных сняли сапоги, обещали дать на лапти рваные шинели, но так и не дали. И комиссар Балтийского флота последние дни своего тюремного заточения был босиком. Босиком пошел на расстрел, но оказалось — в бой.

Чтобы прояснить дельнейшее развитие событий, роль в них человека, о котором идет речь, придется сделать небольшое отступление. По воспоминаниям самого Николая Николаевича, по архивным документам, можно проследить некоторые интересные его наблюдения, полунамеки, предположения. Они представляют интерес не только потому, что сделаны участником событий, но еще и потому, что принадлежат человеку образованному, многоопытному, поднаторевшему в политической борьбе, конспиративной работе, привыкшему верить, надеяться до конца и оттого, наверное, чаще побеждать, чем проигрывать.

Мятеж, считал он, не был мгновенной вспышкой, а тщательно и продуманно готовился. Об этом говорили многие факты. Например, в гарнизонном клубе Кронштадта в конце 1920 — начале 1921 года особенно активизировалась кружковая работа. В феврале число занимающихся пением, музыкой, рисованием доходило до ста человек. И именно здесь позже оформится и открыто заявит о себе руководящий орган мятежа — Временный революционный комитет во главе с С.М. Петриченко. По убеждению Кузьмина, основным действующим лицам мятежа практически до последнего момента удавалось оставаться в тени, что лишь подтверждает серьезность их намерений. Нити тянутся дальше. Куда?

Находясь в тюремной камере, Кузьмин задавал себе все новые вопросы, но не всегда находил на них ответы. Например, просачивались слухи о том, что на немедленном и самом жестоком подавлении мятежа настаивали Троцкий и Тухачевский. Сталин, вроде бы, даже был против, утверждая, что через две-три недели мятежники сдадутся сами, важно не трогать их, дать им время для размышления. Зачем же тогда был нужен неподготовленный, поспешный первый штурм? Почему в самое тревожное время, едва ли не за пару недель до мятежа, отозван с флота командующий, а нового не шлют. Почему так?

Вовсе не случайными считал Кузьмин и сроки мятежа. Март — месяц весенний. Еще неделя-другая, и в очистившийся ото льда Финский залив могли войти крупные военные корабли. Все к этому и шло. В территориальных водах Финляндии уже находилось несколько британских военных кораблей, 5 марта в сторону Ревеля и Кронштадта вышли еще 14 военных судов англо-французской эскадры.

Еще вопрос. Продовольствия на флоте в обрез, но мятежники держались две недели и не голодали. Откуда же они получали провиант? Тут ясность есть: более 400 пудов продовольствия и папиросы прибыли в мятежный Кронштадт по льду из Финляндии. В Таллине и Ревеле трюмы морских транспортов уже загружались продовольствием и боеприпасами для Кронштадта. Белоэмигрантские центры организовали сбор средств в поддержку мятежников.

Так что руководители мятежа, в круг которых, помимо корабельного писаря Петриченко и нескольких матросов, входили бывший царский генерал Козловский, подполковник Арканников, капитан Соловьянинов, не без оснований могли рассчитывать на помощь извне. Сомнений на сей счет никаких не было. Кому все это было выгодно и кому это было крайне нужно? Уж не на вторую ли интервенцию рассчитывали те, кто стоял у истоков Кронштадтского мятежа?

Рассуждая таким образом, Кузьмин в тюремной камере, естественно, не мог не задумываться о последствиях и не захотел смириться со своим бессилием. Он должен был действовать и действовал. Своими мыслями о необходимости сопротивления делился с товарищами на страницах рукописной газеты «Красный смертник», которую редактировал в те тюремные дни. Вообще-то, чтобы запутать след, она имела несколько названий, под этим — «Красный смертник» вышли последние ее номера. Название это глубоко символично для самого Кузьмина, чья фамилия стояла первой в списке приговоренных к расстрелу.

Задумаемся: человек обречен на верную смерть, но размышляет не столько о том, как спастись самому, сколько о том, как поддержать и спасти других, помочь ликвидировать опаснейший очаг контрреволюции. Речь для него лично шла не о цене — о цели. Если мятеж разрастется, погибнет дело жизни его поколения — революция. И Кузьмин затевает ни много ни мало самый настоящий бунт.

Абсурдное на первый взгляд предложение комиссара — попытаться во время расстрела овладеть оружием исполняющих приговор солдат — поддержало большинство заложников. Решили, пусть не вырваться на волю, так хоть помереть с честью. Они понимали, что неудавшийся штурм мятежной крепости красными войсками 6 марта, конечно, только начало. Кронштадт должен быть и будет очищен от мятежников. Когда? Только бы их не успели расстрелять до решающих боев.

Казнь арестованных большевиков назначили на 18 марта. В ночь перед казнью ни Кузьмин, ни его ближайшие помощники не спали. Снова и снова проигрывали в голове возможные варианты. Настроение у мятежников, понятно, уже не то. Но сумеют ли взбунтовавшиеся смертники продержаться? Они еще не знали того, что кое-кто уже похоронил их. Не знали, что судьба к ним будет явно благосклонна. Милюковские «Последние новости» тогда писали: «Восстание матросов в Кронштадте, длящееся уже две недели, в последние дни значительно разрослось… В числе восставших — полностью судовые команды «Петропавловска», «Андрея Первозванного», «России», «Адмирала Макарова», «Олега», «Авроры» и нескольких более мелких судов… Восставшие убили комиссаров… Посланные для усмирения войска обстреляны орудиями и отступили.»

Штурм начался в ночь на 18-е марта. И снова, как во время первой попытки овладеть крепостью, мятежники открыли по красноармейцам огонь из орудий и пулеметов. Спасение атакующих было в одном — как можно быстрее преодолеть по открытому льду расстояние, отделявшее их от острова.

Как только раздались первые орудийные залпы, приговоренных к расстрелу заложников стали выводить из камер на расстрел. Вот-вот на кронштадтских мостовых должны были появиться первые красноармейцы. Заключенные еще не знали об этом и действовали по плану Кузьмина. Они набросились на конвоиров, которые, к слову сказать, понимали, что приговоренные к смерти никакие им не враги, а потому не очень-то сопротивлялись. Вчерашние заложники, овладев оружием конвойных, стали нападающими. И через час, когда наступавшие пробились к тюрьме, их встречали босые, но вооруженные арестанты, тут же вливавшиеся в ряды красноармейцев. О том, как они сражались со своими обидчиками, говорит вот этот документ: «Освобожденный при штурме Кронштадта т. Кузьмин Н.Н. сражался в рядах войск как красноармеец, поднимая дух и наступательный порыв частей, чем оказал значительное содействие нашему успеху». Второй орден Красного Знамени стал для Николая Николаевича во всех отношениях дорогой памятью о Балтике.

Сегодня в оценках кронштадтских событий преобладает убеждение, что штурм и последующая расправа над матросами, восставшими против произвола Советской власти и командования Балтийского флота, являются одной из самых позорных страниц советской истории, а Тухачевский — кровавый палач. Предоставим истории право расставить все по своим местам, поскольку в данной книге такая задача не ставится. Здесь повествуется о комиссаре Балтийского флота Николае Кузьмине. Его упрекнуть в причастности к расправе над участниками мятежа нет никаких оснований. Он вел себя достойно, в полном соответствии с положением, в котором оказался не по своей воле. Совесть его перед потомками чиста.

Сейчас можно так и сяк предполагать, как жил бы Балтфлот при ином развитии событий, раскладе сил. Политика военного коммунизма продолжала куриться кровавым дымком красного террора. Бурлила деревня, бастовали рабочие, в том числе и совсем рядом — в Петрограде. Война вроде бы закончилась, а гайки идеологического пресса продолжали закручиваться, где по инерции, а где и намеренно — до упора.

Мятежники, известно, сломались к полудню 18 марта. Главари Кронштадтского мятежа — С.М. Петриченко, А.Н. Козловский и иже с ними к этому времени, бросив на произвол судьбы продолжавших сопротивление своих сторонников, сбежали в Финляндию. В их распоряжении были автомобили и лошади, так что преодолеть по льду небольшое расстояние до финского берега, который тогда находился в нескольких десятках километров от Петрограда, труда не составило. Узнав о бегстве вождей, первыми на милость победителей сдались линкоры «Петропавловск» и «Севастополь». За ними последовали остальные.

Счет убитым и раненым с обеих сторон шел на тысячи. Что же до мятежников, оставшихся в живых, — для них началось самое страшное. То, чему не может быть никакого оправдания.

В книге «Тухачевский» Р.Б.Гуль приводит такие слова своего героя:

Воспоминания

«Я был пять лет на войне, но я не могу вспомнить, чтобы когда-либо наблюдал такую кровавую резню. Это не было боевыми сражениями. Это был ад. Тяжелая артиллерия всю ночь беспрерывно грохотала, и снаряды взрывались так оглушительно, что в Оранниенбауме были снесены стекла всех окон. Матросы бились как дикие звери. Откуда у них бралась сила для такой боевой ярости, не могу сказать. Каждый дом, который они занимали, приходилось брать штурмом. Целая рота билась полный час, чтобы брать один-единственный дом, но когда его наконец брали, то оказывалось, что в доме было всего два-три солдата с одним, пулеметом. Они казались полумертвыми, но, пыхтя, вытаскивали пистолеты, начинали отстреливаться со словами: «Мы мало уложили вас, жуликов».

По документам Центрального государственного архива Военно-Морского Флота (ЦГАВМФ), в экипажах кораблей и в составе гарнизона Кронштадта проходили службу около 1,5 тыс. лиц командного состава и 25,5 тыс. солдат и матросов. Около 8 тыс. из их них бежали в Финляндию. А остальные? Французская «Матэн», например, писала, что «сотни матросов были переданы в Москву, по всей вероятности, для расстрела».

По свидетельствам очевидцев и участников событий, примерно 13–18 тыс. кронштадтцев были либо расстреляны сразу, либо прошли через исправительно-трудовые лагеря зарождавшегося ГУЛАГа. Около 3 тыс. моряков-балтийцев якобы были отправлены «на укрепление морских сил Черного и Азовского морей». Однако свидетельств прибытия их туда отыскать пока не удается.

Расстрелов, сведения о которых нет-нет да и просачивались в большевистскую печать тех лет, вообще-то не могло, не должно было быть: постановлением ВЦИК и Совнаркома от 17 января 1920 года смертная казнь в стране отменялась. Но тогда как же, по какому праву отнимались жизни у тысяч людей, большинство из которых вряд ли можно серьезно рассматривать как врагов народа? А очень просто: 4 ноября 1920 года ревтрибуналам и чрезвычайным комиссиям предоставлялось право исполнять приговоры «до расстрела включительно» там, где было объявлено военное положение. В Кронштадте и Петрограде оно было объявлено с начала мятежа.

Расстреливали в Кронштадте, расстреливали, вполне очевидно, по пути эшелонов с матросами на юг. Причем самое активное участие в расправе над мятежниками принял главный комиссар Морских сил Республики И.Д.Сладков, уже имевший опыт проведения массовых расстрелов сдавшихся в плен врангелевцев и членов их семей. Стреляли в Крыму и отставных офицеров, даже глубоких стариков.

Николай Николаевич Кузьмин в этих кровавых расправах непосредственного участия не принимал, хотя имел на сей счет свое мнение: каждый должен получить по заслугам. Врагов революции это касалось в первую очередь.

Кузьмин присутствовал 24 марта на гражданской панихиде и похоронах погибших участников подавления Кронштадтского мятежа. Он произнес скорбную траурную речь, заклеймив тех, кто поднял оружие против Советской власти. У него, большевика с большим подпольным стажем, как и у многих людей того поколения, тогда еще не возникли сомнения в правильности путей и средств, которые использует партия в борьбе за власть. Это придет совсем скоро, но тогда, в Кронштадте, он был твердо уверен, что Советская власть обязана «вставать к врагу железа тверже».

Столь принципиальная позиция да еще ходатайства Ворошилова и Тухачевского сыграли свою роль: в 1924 году Николай Николаевич назначается старшим помощником Прокурора Верховного Суда СССР по военной прокуратуре (так называлась в то время должность руководителя военных прокуратур Красной Армии).

Именем закона?

Страна только-только переходила на рельсы мирной жизни, привыкала к лишенному военной чрезвычайности ритму и формирующимся новым взаимоотношениям с законом. Трудно, для многих болезненно проходил этот процесс. А кое-кому так и не удалось избавиться от нажимных привычек военной поры. Именно Кузьмин в то непростое время стал первым, кто инициировал принципиальный спор о соотношении деятельности карающих органов с декларированными законами о защите прав человека.

Отношения между сотрудниками военной прокуратуры, военных трибуналов и особых отделов ОГПУ складывались своеобразно. Положением о прокурорском надзоре 1922 года военной прокуратуре вменялись в обязанность надзор за соблюдением законов в оперативной деятельности карательных органов, а также расследованием уголовных дел органами дознания этих органов, в том числе входивших в структуру ОГПУ. Дело это тонкое: кому понравится, когда принятое тобой, да еще оформленное официально решение по уголовному делу пересматривается? Или, чтобы арестовать человека, надо сначала в его причастности к преступлению убедить прокурора и получить на это санкцию? Тем не менее, после учреждения прокуратуры особых проблем по этим вопросам не возникало, хотя многие особисты рассматривали прокурорский надзор как излишнюю формальность, как звено, мешающее защищать государственную безопасность. А потому законные требования военных прокуроров зачастую встречали сопротивление со стороны в массе своей, кстати, недостаточно образованных в юридическом отношении работников. Недостаток правовых знаний последние с лихвой восполняли решительностью, энтузиазмом, представлениями о политической целесообразности.

Все это не могло не бросаться в глаза, не вызывать сомнений. Свои соображения на сей счет Кузьмин представил вышестоящему руководству:

Архив

«Условия, в которых осуществляется прокурорский надзор за деятельностью органов ГПУ, заставляет желать многого. Часто встречающимися явлениями до сих пор остаются необоснованные аресты, расплывчатость предъявляемых обвинений, преувеличение перспективы дела (т. е. обвинительный уклон — Авт.,) имеющие последствиями срыв уголовного процесса или прекращение дела, по которому обвиняемые содержались под стражей».

Между тем шел лишь 1924 год. До ягодинщины, ежовщины и бериевщины еще далеко, но Главный военный прокурор Кузьмин уже приметил ядовитые ростки безграничного самоутверждения ОГПУ-НКВД. То, что во второй половине тридцатых годов, войдя в плоть и кровь системы, станет методологией и практикой беззакония: расплывчатость обвинений, необоснованные аресты, превышение перспективы дела. Случайно оброненное слово трансформировалось в контрреволюционную и антисоветскую агитацию, упущения по службе рассматривались как вредительство, повседневное общение в привычном кругу сослуживцев или просто знакомых превращалось в официальных документах НКВД в троцкистские и фашистские заговоры.

Конфликтовать с ведомством Дзержинского в открытую Кузьмин не решался. Но и избавиться от сомнений в чистоте помыслов многих людей, чьими руками в стране велась борьба с контрреволюцией и обеспечивалась государственная безопасность, уже не мог. Они приходили все чаще. А рядом с ними — недовольство рутинной политикой военного руководства.

Нелегко давалась ломка сложившихся представлений. Но жизнь входила в нормальное русло, и Кузьмин требовал от подчиненных последовательно усиливать надзор за исполнением законов, обращать внимание на изучение дисциплинарной практики, добиваться «выправления линии старшего и высшего начальствующего состава по отношению к младшему». В принципе речь шла о налаживании взаимодействия правоохранительных органов с командованием, с органами власти на местах. Сохранилось обращение Главного военного прокурора к прокурорам союзных республик с просьбой усилить надзор за исполнением законодательства о предоставлении льгот семьям красноармейцев и матросов, помогать им в оформлении необходимых документов. Говорилось о более внимательном отношении к проверке обстоятельств, «вызывающих необходимость пребывания красноармейцев дома». Иначе говоря, документов на предоставление краткосрочного отпуска или отсрочки от призыва на военную службу. По мнению Кузьмина, такой подход позволял снять напряжение в войсках, исключить ненужные слухи, будоражащие сознание военнослужащих.

Видимо кронштадтские события Кузьмина многому научили. Теперь, возглавив военную прокуратуру страны, он твердо убедился в необходимости повышения заботы о людях, внимания к насущным нуждам человека. Эту линию он стал решительно проводить в жизнь через усиление прокурорского надзора за исполнением законов, прежде всего командным составом армии и флота, а также военкоматами по месту жительства лиц, призванных в армию и на флот.

Военная бюрократия и чиновники на местах воспринимали инициативы Главного военного прокурора болезненно. Как-то Кузьмин сказал о наболевшем Тухачевскому, с которым после кронштадтских событий сложились дружеские отношения. Тот неожиданно взорвался:

— Да это же компания простаков. Живут прошлым, знать ничего не хотят, ведать ничего не ведают. Возьми тех же Белова, Шапошникова. Слова против никому не скажут, все: «Так точно».

С тех пор они все чаще возвращались к больной теме. Постепенно подружились. Компанию им составляли И.П. Уборевич, А.И. Корк — видные красные командиры, герои Гражданской войны, которых теперь стали называть по будничному — военными работниками. В своем кругу, не задумываясь о возможных последствиях, откровенно выражали недовольство политикой Сталина и Ворошилова, говорили о личных обидах.

Поводы для этого были у многих героев минувшей войны. Командовали армиями, фронтами, а закончились бои — их отодвинули на второстепенные должности. Даже бывшие главкомы Красной Армии И.И. Вацетис и С.С. Каменев фактически оказались не у дел. Правили бал малограмотные в военном отношении люди: Клим Ворошилов да Семен Буденный, которые на все ключевые должности продвигали своих кавалеристов из Первой Конной. Этим и слава, и почет, будто они вдвоем разбили всех белых генералов и помогавшую им Антанту.

В подшивке газеты «Красная звезда» за 1924 год удалось найти серию репортажей с судебных заседаний, на которых рассматривались уголовные дела о злоупотреблениях в Главном хозяйственном управлении Красной Армии. Председательствовал Ульрих, членами суда были Камерон и Кушнирюк. Государственное обвинение поддерживал сам Главный военный прокурор Николай Кузьмин. Защита — Ордынский, Орловский и Левантин.

Основной обвиняемый — бывший начальник этого управления Д.Кан.

Из судебной практики

Следствием собраны доказательства о том, что вместе со своими подчиненными Глаголевым, Красновским, Каневским, Уманским, Линекером и другими соучастниками он организовал крупное хищение мануфактуры, предназначенной для пошива военного обмундирования красноармейцам. Только в 1921 году, в тяжелые для Красной Армии дни, преступная группа похитила около миллиона аршин бязи. Это сколько же красноармейцев остались без гимнастерок и нижнего белья?

В своей речи на суде Кузьмин с гневом говорил о том, что Кан и ему подобные «стараются нас разложить, задержать наше движение вперед. И поэтому сидящие на скамье подсудимых прежде всего — наши классовые враги». Он назвал из «ядовитой накипью». Николай Николаевич стремился убедить других, что «борьба мучительная и жестокая идет и будет длиться. Во время этой жестокой борьбы, в этот период мы должны относиться к людям, мешающим нам, не иначе как к жестоким классовым врагам».

Судя по всему, у Кузьмина не было никаких сомнений во вредительских намерениях Кана и его соучастников. Он не допускал мысли об их интересах иного характера, например, стремлении к наживе, роскошной жизни — в рамки гласного революционного сознания такие категории еще не умещались. Хотя на практике (негласной) это вполне мирно уживалось с призывами к социальному равенству всех слоев общества. И совершенно не случайны звучавшие в его обвинительной речи прокурорские интонации из 37-го. Или точнее — они произрастали из безоглядной «революционности» начала двадцатых.

Проводить параллели вряд ли состоятельно: иное время — иные люди. В судебных процессах с участием Кузьмина судьбы подсудимых, случалось, определяла не столько правовая, сколько революционная, партийная логика. Что делать? Профессионализм тогда считался делом второстепенным. Даже из того немногого, уже сказанного о Кузьмине, видно, что стать профессионалом хотя бы в одном деле ему просто не давали. В начале трудового пути преподавал в школе математику и физику. Но недолго — захватила первая русская революция, потом ссылка, эмиграция. По возвращении в Россию хотел было посвятить себя самой гуманной профессии — получил высшее медицинское образование, стал работать врачом-ординатором в госпитале. Но опять очень недолго. Снова революция, комиссарство, фронт, где ему довелось покомандовать целой армией, потом Балтика. И вот теперь он, юрист без юридического образования, самый старший начальник над всеми военными прокурорами страны. На громких процессах обвиняет людей в контрреволюционных преступлениях, в нарушении законов. Пробелы в правовой культуре с лихвой компенсирует так называемое «революционное правосознание», партийная и политическая целесообразность. Впрочем, закон не только способствовал этому, но и приветствовал подобные подходы. Хорошо, если недостатки профессиональной эрудиции человека компенсируются высокой порядочностью и совестью, каковыми был наделен Николай Николаевич.

Весьма показателен в этом плане случай, когда защитник подсудимого Кана ходатайствовал об отложении рассмотрения дела из-за «импульсивной психопатии с истероидными реакциями» и наследственного алкоголизма своего подзащитного. Обвинитель Кузьмин по-комиссарски, резко выступил против затягивания процесса. Коль суд был показательным, значит, все должно происходить решительно, демонстративно и по партийному. Он категорически отверг как бездоказательные, «целую кучу рекомендаций, справок и удостоверений, пытающихся реабилитировать Кана»: «Никакие документы, а обилие документов всегда наводит на подозрения, — заявил прокурор, — не смогут умалить значения такого высокого нашего авторитета, каким является ЦК.»

В этом он весь — большевик Николай Кузьмин. Наверняка, современные юристы, судьи, прокуроры и особенно адвокаты с иронией отнесутся к приведенным словам государственного обвинителя из-за отсутствия логической связи между доказательствами вины, состоянием здоровья махрового мошенника и авторитетом ЦК. Вроде бы не стыкуется никак столь далекое от правовых начал заключение Николая Николаевича и с принципами независимости (во всяком случае от партии), которые он же страстно пропагандировал с высоких трибун, стремился внедрить в деятельность военной прокуратуры. Думается, подобные метаморфозы в его поведении объяснить несложно. Для людей того поколения понятие «классовый враг» никогда не было абстрактным. Конкретным носителем его становились все те, кто так или иначе шли против политики партии или могли нанести вред новой власти.

Существует категория людей, всегда безоговорочно уверенных в неоспоримости собственной точки зрения. Каждый из них в отдельности способен будоражить собственную семью, коллектив, в котором работает, органы власти и правопорядка, но серьезно влиять на общественное настроение в разобщенном состоянии такие люди не могут. Здесь один в поле — не воин. Другое дело, если им удается объединиться в группы, кланы, партии. Тогда их приверженность борьбе за идею не на жизнь, а на смерть чаще всего смертями и оборачивается. Либо своими, либо чужими. Нередко — гибелью невинных.

Кан и Глаголев по предложению государственного обвинителя Кузьмина были приговорены к расстрелу.

Из судебной практики

«Ввиду того, что они своими действиями нанесли большой материальный ущерб, а также и учитывая необходимость строгими и решительными мерами положить предел хищениям из военных учреждений, каковые хищения дезорганизуют снабжение Красной Армии, в то же время в условиях нэпа усиливают спекулятивно-хищнические группы частных капиталистов в ущерб государственным органам хозяйственным — суд определил к Кану и Глаголеву амнистии не применять».

Последние фразы из приговора суда являются подтверждением той самой политической целесообразности. Дело в том, что после Гражданской войны очередной раз было заявлено об отмене в стране смертная казни. Но, как видим, если интересы «революционной целесообразности» вступали в противоречие с законом, то они всегда превалировали.

Кузьмин выступал обвинителем на многих показательных судебных процессах. Пускай и не таких громких, где в той же роли участвовал Прокурор Республики Н.В. Крыленко. Но и здесь решались судьбы многих известных тогда людей. Чаще всего это были процессы против крупных расхитителей государственной казны, аферистов, взяточников и стяжателей. Словом, против моральных уродов. В своей основе такого рода преступления не имели политической подоплеки. Антисоветский и контрреволюционный характер следствие придавало им чаще всего искусственно, так сказать, с большой натяжкой. Зато дело сразу становилось громким, показательным, приобретало резонанс в обществе. Ход процесса, обвинительные речи и фотографии из зала суда широко представлялись в печати. Виновных, как правило, приговаривали к высшей мере. Все было рассчитано на эффект, преследовало профилактические цели: вот что ожидает всякого, кто попытается запустить руку в государственный карман, получить взятку, злоупотребить служебным положением. Стало поощряться доносительство на ближнего.

Вскоре после процесса над Каном Николай Николаевич Кузьмин выступал государственным обвинителем на другом громком процессе — по уголовному делу против савинковца М.А. Росселевича, связанного с небезызвестным шпионом едва не четырех государств сразу В.А.Нейманом и бывшим генштабистом А.А.Рыльским, уже расстрелянным за продажу секретных документов. И здесь прокурор требовал применения высшей меры наказания. Кузьмин еще искренне верил в справедливость и законность самого строгого приговора. А сколько таких процессов вершилось по всей стране? О процессах масштабом помельче центральная пресса молчала — такие сведения не пропускала цензура. Простым гражданам оставалось только гадать, сколько людей тогда расстреляли, несмотря на отмену смертной казни.

Возглавлял Николай Николаевич военную прокуратуру сравнительно недолго. 30 ноября 1925 года он подписал свой последний приказ:

Архив

«Расставаясь с сотрудниками военной прокуратуры, считаю своим долгом отметить проявленное с их стороны товарищеское отношение, что создавало в аппарате военной прокуратуры здоровую атмосферу, давшую возможность плодотворной работы, и выражаю твердую уверенность, что и в дальнейшем они отдадут все силы и знания на укрепление работы, которая на них возложена».

Найти в официальных архивах что-либо конкретное о причинах перемещения Кузьмина оказалось довольно затруднительно. А домысливать, предполагать, откровенно говоря, не хочется. В Биографическом энциклопедическом словаре на сей счет лишь указано, что в бытность Главным военным прокурором Кузьмин выступал против бесконтрольной деятельности ГПУ и в ноябре 1925 года «был убран из прокуратуры и назначен начальником политуправления Среднеазиатского военного округа и избран членом Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б)». Нет оснований оспаривать эти сведения. У Кузьмина, действительно, накопилось много неприятных вопросов к высшему командованию Красной Армии, к особым отделам в структурах армии и флота, к следователям госбезопасности и непосредственно к ее руководству. Тогда ограничились снижением его в должности, остальное отложили на будущее. Память у карательных органов длинная, а прощать критику в свой адрес они не умели, да и не хотели.

Можно добавить, что аналогичная участь постигла и предшественника Кузьмина — первого Главного военного прокурора Н.И.Татаринцева, развернувшего широкую кампанию по очищению армии от казнокрадов и взяточников и попытавшегося привлечь к ответу одного из героев Гражданской — комкора В.М.Примакова за произвол, превышение власти и самоуправство. И в дальнейшем, как только очередной руководитель военной прокуратуры делал попытку навести порядок в деятельности карательного ведомства или привлечь к ответу представителей высшего командования армии и флота, он становился неугодным, и его немедленно снимали с работы. Прилагали к этому руки Троцкий, Фрунзе, Ворошилов. Так поступили с преемниками Кузьмина — П.И.Павловским и М.М. Ландой, которых, как, впрочем, и Татаринцева, не только убрали с должности, но и репрессировали.

Кузьмин в те годы был фигурой заметной, лично известной в самых высоких эшелонах партийной и государственной власти. Средняя Азия оставалась самой горячей точкой страны и в прямом, и в переносном смысле слова. Там, на Туркестанском фронте, красные воевали с басмачами, сопротивлявшимися установлению Советской власти. Так что Кузьмин, можно сказать, снова оказался в своей стихии.

После Туркестана Николаю Николаевичу поручается возглавить Управление военно-учебных заведений Красной Армии. Перевод в центральный аппарат военного ведомства можно расценить как возвращение из опалы. Он снова стал вращаться в привычном кругу фронтовых соратников: Тухачевский Гамарник, Уборевич, Корк, Дыбенко. Они дружили семьями, во время застолий велись горячие споры, высказывались откровенные суждения, критиковались порядки, насаждаемые в армии и стране. В отличие от высших руководителей РККА, не утруждавших себя учебой военному делу, эти молодые и честолюбивые люди после Гражданской войны окончили академии и продолжали повышать свое образование.

Здесь стоит сделать некоторое отступление. Знакомство с одним из них — Тухачевским, отразилось на судьбе Николая Николаевича, можно сказать, трагическим образом. Он стал для него самым, что ни на есть, злым гением.

Впервые судьба свела их во время войны с белополяками в 1920 году. Тухачевский командовал фронтом, а Кузьмину поручили командовать 12-й армией, в которой он являлся членом реввоенсовета. Штатный командарм так некстати выбыл из строя, что в самый тяжелый период кампании руководство войсками принял на себя человек с медицинским образованием, всего три года назад оперировавший раненых в Гатчинском военном госпитале. Хорошо или плохо командовал Кузьмин армией — пускай рассуждают военные историки. В той короткой войне Красная Армия потерпела позорное поражение. Более сотни тысяч наших бойцов были окружены под Варшавой и уничтожены противником. Тухачевский бросил тогда гибнущую армию на произвол судьбы. Но часть войск сумела избежать разгрома, в том числе и 12-я армия, которая отбила все атаки поляков. Более того, две дивизии этой армии — 24-я и 44-я — в самый ответственный момент пришли на выручку Первой Конной, оказавшейся в тяжелом положении. По приказу Тухачевского они сменили части Буденного, удержали важный рубеж в районе Ковеля-Ровно и Луцка и не позволили полякам праздновать полную победу на южном участке фронта.

В своих мемуарах Маршал Советского Союза С.М. Буденный напишет: «Николай Николаевич Кузьмин произвел на меня впечатление добродушного жизнерадостного человека. Он был членом партии с 1903 года. До революции окончил математический факультет Петербургского университета и преподавал математику в средних учебных заведениях. Активно участвовал в революционной работе, сидел в тюрьме, отбывал ссылку. С победой Советской власти находился на редакторской работе, а в дни Гражданской войны последовательно занимал должности комиссара штаба Юго-Западного фронта, члена реввоенсовета Балтийского фронта, члена РВС 6-й и 12-й армий. А вот теперь после ранения Восканова (штатный командарм 12-й армии. — Авт.) временно исполнял должность командира 12-й армии. У него имелся большой опыт партийной деятельности и, что было редко в то время, высшее образование. Я слышал, что Николай Николаевич проявил незаурядные способности как журналист, писал стихи.»

Следующим местом, где судьба свела Тухачевского и Кузьмина, как мы уже знаем, был Кронштадт. Стоит ли доказывать, что два незаурядных человека по многим вопросам быстро сошлись во взглядах, понравились друг другу. Чувства Кузьмина были искренними, чего нельзя сказать о Тухачевском.

Сделавшись вхожим в дом Кузьминых, будущий маршал, мечтавший видеть себя не иначе как красным Бонапартом, стал все чаще засматриваться на симпатичную жену гостеприимного хозяина. Сначала были галантные комплименты, настойчивое ухаживание. Потом за спиной ничего не подозревавшего мужа между ними возник роман. Тухачевский залез в постель чужой жены, а с её мужем продолжал вести себя так, будто ничего между ним и Юлией не происходит.

Совесть все-таки заговорила, только не у будущего маршала, а у его любовницы. Она призналась мужу в своей неверности, нанеся его сердцу рану, так и не зажившую до конца дней.

Воспоминания

— Мы должны расстаться, — сказала она сразу сникшему супругу.

— Как же это так? Может я тебя чем-то обидел?

— Нет. Просто я уже давно люблю Михаила Тухачевского и решила уйти к нему.

— Куда? Ведь у него есть жена и дочка.

— Сейчас официальной жены у него нет.

— Но Михаил сам мне рассказывал, что повенчан в церкви с родственницей лесника из Смоленской губернии. Так что ты у него будешь третьей. А первая застрелилась в его штабном вагоне еще в Гражданскую.

— Историю про первую его жену я знаю. Что же до второй, то с каких это пор в Советской стране стал признаваться церковный брак?

— Это не важно. Меня интересует другое: у нас дочка. Кто заменит Светлане отца?

— Михаил сказал, что не будет препятствовать твоему общению со Светланой.

— Выходит, вы и это с ним уже обсудили?

— Да. Обсудили.

— Тогда последний вопрос: Тухачевский станет твоим законным мужем? Вы зарегистрируетесь? Если нет, то где ты собираешься жить?

— Я его люблю. Михаил обещал все устроить.

— Что ж, будьте счастливы.

Такой поворот дела буквально ошеломил Николая Николаевича. «Ну что ей недоставало? — спрашивал он сам себя. — Живет в Кремле, ни в чем не нуждается. Высшее общество, любые театры, самые лучшие курорты. Да что там: самые капризные желания исполнялись немедленно. И никакой тебе повседневной бытовухи. Прачки, повара, домработницы — все обеспечено за счет государства. Не хочешь сидеть дома, можешь хоть каждый вечер ходить в «Метрополь» — все обитатели кремлевский квартир стояли там на постоянном бесплатном обслуживании. Такое не снилось многим, даже очень родовитым, аристократам. Нет, психологию женщины понять невозможно.»

К этому стоит добавить, что Кузьмин мужчина был видный, умный и очень даже симпатичный. На него засматривалось немало кремлевских жен. Тем не менее Юлия ушла. Однако официально оформлять свои отношения с ней Тухачевский не собирался. Впрочем, сожительство с Кузьминой не послужило ему препятствием для очередного романа — на сей раз с Ниной Евгеньевной Гриневич, женщиной благородных дворянских кровей, которая до встречи с Тухачевским была замужем за политработником Л.Н. Ароштампом. После того как она оставила мужа, он вступил с ней в законный брак. Гриневич родила ему дочку, которую по настоянию Михаила назвали Светланой. Это было удобно: и у законной жены, и у любовницы дочки с одинаковыми именами. Случайно не обзовешься. Ну а Юлия Кузьмина в течение многих лет продолжала исполнять роль любовницы маршала. И не больше. Она ездила за ним следом и жила на унизительном положении содержанки. Используя свое высокое положение, Тухачевский добывал ей квартиры в Ленинграде, в Москве. Уже потом любовные похождения Тухачевского серьезно навредили его карьере. Счастья они никому не принесли, а вот на судьбах втянутых в них людей отразились самым трагическим образом.

История церковного бракосочетания Тухачевского с некоей Еленой, племянницей смоленского лесника, остается загадочной. Есть сведения, что от этой связи у них родилась дочка. Она была болезненной и вскоре умерла. Такая же судьба постигла и ее мать.

Что ж до Юлии Кузьминой, то поначалу все шло неплохо. Тухачевский устроил дочку Светлану в закрытую школу для детей высокопоставленных особ в Старопименовском переулке. В первом классе она училась с дочерью Сталина. Юлию Кузьмину арестовали на пару месяцев раньше Тухачевского по обвинению в шпионаже в пользу Германии. Светлана Кузьмина немедленно была изгнана из школы в числе первых детей, родители которых были репрессированы. Однако осудили Юлию уже после расстрела Тухачевского на восемь лет лагерей как члена семьи «врага народа», хотя в официальном браке, как мы знаем, она с ним не состояла. Освободили только в мае 1945 года, но спустя несколько месяцев отправили в ссылку сначала в Сибирь, потом в Казахстан.

Еще в лубянских камерах ей пришлось встретиться с Бертой Платтен, женой Фрица Платтена, ближайшего соратника Ленина по финляндской эмиграции, помогавшего ему в организации переезда в Россию. Там же среди заключенных она увидела Маро Сванидзе, сестру первой жены Сталина, и жену видного чекиста Инну Артузову. Все они считали, что живыми из застенков им не выйти, но держались с достоинством.

Умерла Юлия Ивановна уже в восьмидесятых. Прах ее покоится в Севастополе, на могиле скромный памятник из черного лабрадора с ее именем. И здесь же, согласно завещанию покойной, выбита еще одна надпись: «Кузьмин Николай Николаевич. 1883 — 4/ІѴ 1937 г., революционер, коммунист с 1903 года, герой Гражданской войны». Не довелось Юлии Ивановне узнать место захоронения расстрелянного мужа, перед которым до конца своих дней она испытывала огромную вину.

Но возвратимся к Николаю Кузьмину. Судьба в очередной раз круто меняла линию жизни этого удивительного человека. В конце 20-х годов он уехал в Париж генеральным консулом СССР. То был очень активный и плодотворный период его жизни. Франция хорошо была знакома Кузьмину еще по вынужденной эмиграции после революции 1905–1907 годов. В Париже Кузьмин встречался со многими эмигрантами, некоторым он помог возвратиться на родину. О чем позже жалел, считая себя повинным в том, что впоследствии они оказались репрессированы как «враги народа».

Именно тогда во Франции случилась история с таинственным исчезновением одного из организаторов Белого движения в России генерала А.П.Кутепова. Обстоятельства пропажи Кутепова по понятным причинам (дело было в другой стране) до сего времени считаются невыясненными, однако существуют сведения о причастности к этому сотрудника иностранного отдела ОГПУ Николая Кузьмина. Если исходить из того, что в конце двадцатых немало командиров и комиссаров Гражданской войны находились за рубежом, причем ряд из них участвовали в осуществляемых ОГПУ акциях по обезглавливанию Белого движения, то версия о том, что история с Кутеповым не обошлась без участия Кузьмина, не так уж беспочвенна. Тем более что именно Николай Николаевич в спецархивах значится сотрудником иностранного отдела НКВД — своего рода предшественника нынешней Службы внешней разведки. В этой связи уместно отметить, что при довольно загадочных обстоятельствах в Китае был убит генерал А.И. Дутов, похищены, доставлены в Москву и осуждены атаман Б.В.Анненков и генерал Н.А. Денисов. И там, и там оставили свой след сотрудники иностранного отдела ОГПУ-НКВД.

Общался в Париже Кузьмин с французскими рабочими, коммунистами, представителями Коминтерна Жаком Дорио и Борисом Сувариным (Липшицем), через несколько лет обвиненными в переходе на позиции троцкизма и антикоммунизма. Это произошло уже после возвращения Николая Николаевича в СССР, но в 1937 году его контакты с ними были квалифицированы НКВД как шпионаж, заключавшийся якобы в получении от них инструкций для Тухачевского по организации и ведению антисоветской, троцкистской и прочей контрреволюционной деятельности.

Жить оставалось…

По настоянию Гамарника, возглавлявшего Политуправление РККА, после возвращения из Франции Кузьмина назначили членом Военного совета — начальником политуправления Сибирского военного округа. Он еще продолжал поддерживать с Тухачевским отношения, будучи в командировках, заходил к нему, навещал жену и дочку. Чисто психологически Николаю Николаевичу, пожалуй, было непросто находиться в обществе Тухачевского, Уборевича, Дыбенко, Корка, да и многих других людей их круга, знавших о разладе в его семейной жизни и причинах случившегося. Может быть, от этой личной неустроенности, от природного честолюбия, несовместимого с сочувствием со стороны прежних своих товарищей, Кузьмин все же оставил военную службу.

Постановлением правительства Николая Николаевича назначили одним из руководителей Главсевморпути. Он снова оказался в Архангельске, куда в феврале 1918 года, будучи членом реввоенсовета 6-й армии, вступил с передовыми отрядами Красной гвардии.

Сведущие люди наверняка знают, что почти каждая громкая ледовая эпопея тех лет имела и свои негативные стороны, закрытые для остального мира. Говорилось только о подвигах и победах. Однако рядом с героизмом и самопожертвованием зачастую просматривались нераспорядительность, чья-то некомпетентность, а то и откровенная безалаберность чиновников. Спрос по всей строгости учинялся с руководителя, если даже он был совершенно непричастен к случившемуся либо имел к нему отношение весьма отдалённое.

Получилось так, что при заходе ледокола «Сибиряков» на один из малых островов Северного Ледовитого океана, где находились лагеря заключенных, корабль сел на мель. И сразу же нарушилась проводка судов на всем Севморпути — происшествие в условиях Арктики с ее кратковременной навигацией во всех отношениях чрезвычайное. Хотя причиной всему явились неправильные действия капитана и команды судна, отвечать пришлось Кузьмину: отклонился ледокол от курса, дескать, по чьему-то указанию из главка. Объясняться пришлось лично перед товарищем Сталиным, оправдываться перед которым было не принято. Позднее правительственная комиссия не нашла оснований для обвинения Кузьмина в случившемся, тем не менее его перевели с большим понижением в Тобольск начальником дистанции Севморпути — того самого отрезка, на котором «Сибирякова» снимали с мели.

Именно там, в Тобольске, где, по сути дела, Кузьмина никто и не знал, он вдруг оказался втянутым в круговорот начинавшегося трагического действа, именуемого массовыми репрессиями. Своеобразным прологом последующих событий явилось адресованное начальнику политотдела Тобольского отделения Главсевморпути заявление, написанное некоей гражданкой Е.И. Маховой, «кандидатом ВКП(б) парторганизации ОМТПУ Главсевморпути»:

Архив

«Считаю долгом коммуниста сообщить Вам возмутительные факты непартийного поведения и безответственной клеветнической болтовни, допускаемой коммунистом Кузьминым Н.Н. 15 апреля 1937 года он просил у меня литературу по Апрельским тезисам в связи с тем, что «Тобольская правда» просила его написать статью. Пока я подбирала ему литературу, т. Кузьмин в разговоре со мной высказал исключительно возмутительную ложь и наглую клевету на т. Сталина. Он завел разговор о том, какая тогда была тяжелая обстановка. «Ведь почти никто из большевиков не разделял мнения Ленина, и Сталин полтора суток колебался и говорил нам: ну ничего, старик немного запутался, приедет, подправим его, не беспокойтесь». Я грубо одернула его и запретила ему разговаривать со мной антипартийным языком, нагло клеветать и искажать историю нашей партии. Дальше он пытался смягчить это, говоря: «Ведь я же участник, очевидец этих событий. А вы знаете, что я был с Лениным в эмиграции? И тут перечислил Женеву, Капри и целый ряд других мест».

Совсем нелегкую задачку подбросила бдительная гражданка Махова сотрудникам НКВД по Западно-Сибирскому краю. Не отреагировать нельзя: любой сигнал трудящихся, тем более члена партии, надлежало проверять. С другой стороны, попытка выяснить достоверность написанного в доносе могла плохо закончиться и для самих следователей, ибо затрагивала не только Кузьмина, человека известного и популярного в самых высоких кругах, но и самого Сталина. Однако и оставлять на свободе свидетеля колебаний и непоследовательности вождя не менее опасно. На какое-то время заявление осведомительницы Маховой осело в пока еще тощей канцелярской папке.

Трудно предположить, как могла сложиться дальнейшая жизнь Николая Николаевича Кузьмина, не будь того свидетельства «бдительной» гражданки. Во всяком случае, в деле Тухачевского и других военачальников, репрессированных в 1937 году, его фамилия не фигурировала ни среди участников, ни среди свидетелей обвинения. Он оставался в стороне. События в Москве и Сибири развивались по параллельным сценариям.

Вначале показалось удивительным, что органы НКВД, уже во всю разматывавшие в то время «заговор» в Красной Армии, прошли мимо Кузьмина. Но все объяснялось просто: участники «заговора», большинство из которых Кузьмин знал лично, разделяя их взгляды, не называли его фамилию, а следователи просто не знали о его существовании, поскольку он уже в течение нескольких лет работал на гражданке. Это уже потом, в деле самого Кузьмина, имена Тухачевского, Корка, Уборевича станут усугубляющим его вину фактом. Свидетельства связи Тухачевского и Кузьмина всплывут сразу же, как только органы познакомятся с личным делом Николая Николаевича. Там черным по белому в автобиографии Кузьмина зафиксировано, что жена Юлия Ивановна вместе со своей дочерью ушла к Тухачевскому. Бомбой замедленного действия окажется притаившаяся до нужного момента в неброской серой папке донос Маховой.

Между тем новая волна разоблачений «врагов народа», внешне пока еще невидимая, расходились по стране. Громом московского процесса над виднейшими военачальниками она накатилась на армию. Разразилась широкомасштабная репрессивная кампания по ликвидации «осиных гнезд», их замаскировавшихся сторонников на местах. Довольно быстро дошла она и до командного состава Сибирского военного округа. И сразу же в Западно-Сибирском управлении НКВД вспомнили о том, что в начале 30-х годов возвратившийся из-за границы Николай Кузьмин был здесь начальником политуправления, несколько сотрудников которого уже обвинялись в «троцкистской и заговорщической» деятельности. Это и стало исходным обстоятельством для создания уголовного дела против их бывшего начальника. После соответствующей обработки нужные показания дали арестованные Наханович — начальник Новосибирского Дома Красной Армии, Яковлев — начальник отдела политуправления округа, Косьмин-Увжий — начальник политуправления дивизии.

Досье с компроматом на Кузьмина начинает основательно разбухать, пополняется выписками из протоколов допросов «свидетелей обвинения». Не будем гадать, где в них кончается правда и начинается вымысел. Но даже то, что следователи посчитали нужным записать, свидетельствовало не о преступной направленности поведения Кузьмина, а, скорее, о принципиальности, смелости и честности этого человека.

Вот что, к примеру, зафиксировано в протоколе допроса Косьмина:

Архив

«В состав троцкистской к/p орг. я был завербован б. начальником ПУОКРА (политуправления округа) Кузьминым Н.Н. Он откровенно высказывал свое восхищение французским буржуазным демократизмом, заявляя, что рабочие в капиталистической Франции живут куда лучше, чем в Советском Союзе. Кузьмин начал с того, что партия переродилась, что Сталин создал невыносимый режим, что положение в стране в связи с взятыми сталинскими темпами индустриализации и коллективизации страны настолько напряженное, что людям, понимающим всю гибельность такой политики, нельзя быть безмолвными зрителями, что нам этого не простит история.»

Если отсюда убрать начальную фразу, то все остальное соответствовало, пожалуй, истине. С точки зрения НКВД это были доказательства контрреволюционной сущности «заговорщика». А если говорить по большому счету, то очень немного тогда было людей, которые в те годы вот так, честно, смело и открыто, как Кузьмин, осмеливались давать столь уничтожительную оценку социалистическому строю и политике партии. Безусловно, такой человек, да еще видный политический работник, для сталинского режима весьма опасен. Последствия ждать себя не заставили.

В особом отделе НКВД составляется справка о необходимости ареста и привлечении Кузьмина к уголовной ответственности. В адрес Главного военного прокурора Н.Я. Розовского и наркома обороны К.Е.Ворошилова ушел такой документ:

Архив

«Показаниями ряда арестованных по Сибирскому военному округу установлено наличие в частях СибВО крупной антисоветской троцкистской террористической организации. В руководство организации (руководителем, по установкам НКВД, пока считался Наханович) в 1931–1932 гг. входил бывший начальник ПУОКРА Кузьмин Николай Николаевич, имевший в свое время не посредственную связь с Зиновьевым».

Что касается упоминаемой «связи», то убедительным доказательством на сей счет могла бы стать фотография — уже упоминавшийся групповой снимок членов бюро фракции коммунистов V Всероссийского съезда Советом 1918 года, на котором Кузьмин сидит между Зиновьевым, Свердловым и Смилгой.

Справки НКВД оказалось вполне достаточно, чтобы нарком дал добро на арест человека, которого прекрасно знал по военной кампании с белополяками и дважды сам лично уговаривал вернуться на политработу в Красную Армию. Одобрил арест и Главный военный прокурор Розовский. А этот и вовсе был обязан Кузьмину своей карьерой. Много лет назад, в 1918 году, никто иной как Кузьмин приметил его — рядового сотрудника политотдела и рекомендовал назначить следователем при ревтрибунале. А в 1925 году, став Главным военным прокурором РККА, Николай Николаевич добился назначения Розовского своим заместителем. В последующее десятилетие Розовский во всех анкетах и биографических справках в качестве весомого аргумента своих достоинств подчеркивал сопричастность известного большевика Кузьмина к своей служебной карьере. Но, оказавшись на самой вершине прокурорской власти, Розовский не посчитал нужным даже поинтересоваться, насколько обоснованны обвинения против его прежнего наставника. А может, просто не хотел? Или боялся за собственную безопасность? Как-никак, а в досье органов Кузьмин фигурировал не как сторонник правящего режима, а совсем наоборот. От таких знакомых ему теперь предпочтительней держаться подальше. Еще лучше, если этого Кузьмина не будет вообще. И чем скорее, тем лучше. Мало ли что он по своей наивной простоте может наговорить следователям про бывшего протеже?

15 мая 1937 года Кузьмина арестовали. При этом «произведено снятие 2-х орденов Красного Знамени за номерами 192 и 587, изъято две копии писем в адрес В.И. Ленина и Н.И. Мурадова.»

Установить, что происходило в последующие дни, сложно. В деле след появляется спустя почти три недели — датированное 3 июня собственноручное заявление Кузьмина:

Архив

«После нескольких дней запирательства вынужден признать правильность большей основной части предъявленных мне обвинений, желая окончательно порвать с позорными фактами двурушничества и измены, которые я допустил в 1932 году. Я подтверждаю показания Ильина (еще одни фигурант по делу) и Косъмина на очных ставках, которые я вначале отрицал. Прошу меня допросить».

Что говорили на допросах Ильин и Косьмин, о каких очных ставках идет речь — остается только гадать: протоколов этих следственных действий в деле нет. В первой половине июня 1937 года во всех центральных газетах и по всесоюзному радио объявили о разоблачении контрреволюционной, шпионской и прочей антисоветской деятельности группы представителей высшего командования РККА. И если за месяц допросов Кузьмина до этого в протоколах нет ни слова о его знакомстве с ними, то сразу после известия о суде в Москве Кузьмина превращают в главного организатора и руководителя контрреволюционной организации в Сибири.

По официальной версии следователей, все получается вполне логично: Кузьмин — близкий знакомый и ставленник Тухачевского — создал в штабе и политуправлении СибВО террористическую организацию, готовил теракты против товарищей Сталина, Ворошилова, выполнял поручения заговорщиков. Остается лишь подкрепить эту версию необходимыми свидетельствами. Задача следователей НКВД упрощалась тем, что для обоснования «преступной связи» Кузьмина с расстрелянными в Москве руководителями военного заговора ничего сочинять не требовалось. Вполне достаточно было зафиксировать круг его знакомых и содержание происходивших между ними разговоров.

Мы сегодня впадаем в крайности. С такими подробностями, например, расписываем обстановку всеобщего страха, что даже в обычных разговорах людей того времени исключаем вероятность честного, откровенного обмена мнениями. В действительности это далеко не так. И подтверждение тому находим в одном из протоколов допросов Кузьмина:

Архив

«Возвратившись из Туркестана в Москву, в 1926 году я близко сошелся с Тухачевским, Уборевичем, Корком, Уншлихтом и другими военачальниками. Я разделял господствующее среди них недовольство Сталиным и Ворошиловым, отправляясь от казавшихся мне ошибочными решении Сталина и Ворошилова по вопросам армейского строительства, индустриализации и коллективизации СССР, тактических позиций Коминтерна.»

Если это истинные слова Николая Николаевича, то они говорят о многом. Критически воспринимали проводимую Сталиным и его окружением политику не только в самом низу иерархической лестницы, но и военные, занимавшие очень высокие командные должности. И если Сталин располагал соответствующей информацией не сей счет (в чем сомневаться не приходится), то он мог со свойственной ему решительностью принять самые жесткие меры. Отсюда становится понятным отношение к высшему комсоставу со стороны Сталина, и особенно Ворошилова, который как военачальник уступал большинству своих конкурентов по всем статьям.

Во всяком случае, весьма заурядные оценки качеств вознесенного до небес «первого маршала», которые недвусмысленно в своих показаниях давали Кузьмин и его единомышленники, наносили существенный вред авторитету Ворошилова. Это следователи НКВД усмотрели сходу. Кузьмин прямо утверждает, что Тухачевский считал наркома Ворошилова, а также близких к нему Буденного, Белова, Шапошникова, Егорова и других «рутинерами, недостаточно понимающими современное военное дело» (что полностью подтвердится уже в самом начале Великой Отечественной войны). По этой причине «Тухачевский, как он мне тогда говорил, своей основной задачей ставил добиться назначения нескольких ориентирующихся на него командующих войсками членами Реввоенсовета в целях усиления влияния чисто военных на деятельность Реввоенсовета».

Но, похоже, работников НКВД мало интересовала расстановка кадров в Наркомате обороны. Гораздо более важной им казалась возможность представить Кузьмина не только руководителем заговорщической организации в Сибири, но и связником между Тухачевским и заграничными троцкистами. Показания Кузьмина прерывались грубыми окриками сотрудника НКВД, почему-то зафиксированными в протоколе:

Из судебной практики

— Перестаньте путать следствие с болтовней! Отвечайте коротко, кто поручил вам связаться с троцкистом Сувориным?

— Никто. Снова заявляю, что такого поручения Тухачевский мне не давал.

— Не находите ли вы странным, что круг ваших близких друзей в период 1927-1930 годов складывался из антисоветской группировки Тухачевского и группы троцкистов — сослуживцев по ВАКу, и вы один в их среде оказались невовлеченным в подпольную троцкистскую деятельность?

— Я показываю, как было в действительности, дело ваше, верить мне или нет, — пытаясь сохранить выдержку, отвечал Кузьмин. — 1 ноября 1930 года я был в Ленинграде на квартире Тухачевского и обедал у него. Эту дату я помню хорошо, потому что это день рождения моей дочери, жившей с моей прежней женой у Тухачевского. Тухачевский женат на моей бывшей жене и очень внимательно относится к моей дочери. Поэтому товарищеские отношения с ним и после ухода моей жены не испортились. Беседуя с ним, я информировал его о встречах с Сувориным в Париже. Я прямо сказал ему, что Суварин в беседах со мной просил передать ему привет от Троцкого и его личный, что он проинформирован о том, что группа наиболее талантливых военных во главе с ним находится в опале, что пора перейти к активной борьбе, что провал сталинской политики ведет страну к гибели, что кризис переживает не только партия в СССР, но и компартии за границей. Тухачевский на это мне ответил, что методы борьбы, которые применяли троцкисты, ничего реального, кроме разгона по тюрьмам, дать не могут.

Все, о чем откровенно рассказывал Николай Николаевич, следствием трансформировалосв в контрреволюционную деятельность. В этом плане вызывает удивление некое невнимание работников НКВД, которое они проявили к той части доноса тобольской осведомительницы Маховой, где она упоминала о севшем на мель ледоколе «Сибиряков» и недвусмысленно намекала на вину Кузьмина в происшествии. Объяснение такому поведению следователей скорее всего кроется в том, что инцидент с происшествием «Сибирякова» был исчерпан — по этому случаю Кузьмин отчитывался лично перед Сталиным. Иначе следствие наверняка дополнило бы список деяний Кузьмина эпизодом «вредительства».

Как раз примерно в то же время в Москве заседало Специальное судебное присутствие, рассматривавшее дело Тухачевского и других. Кстати, в числе так называемых судей были и те, кого Тухачевский в военном деле причислял к «рутинерам». По существу, все обвинение держалось на признаниях подсудимыми своей вины. Понадобилось подкрепить «царицу доказательств». Отсюда и особый интерес следствия по «Сибирскому делу» к Кузьмину — через него можно было пришить заговорщикам связь с заграницей.

Представить истинную картину по сохранившимся в архивах материалам довольно сложно: в деле отсутствуют подлинники протоколов, подшиты вторые-третьи копии отпечатанных на машинке документов. Не везде указывается, кто вел допросы, кто на них присутствовал. Многое говорит о том, что следствие очень торопилось. Протокол, выдержки из которого приведены выше, датирован 11–14 июня. В эти дни выносили смертные приговоры Тухачевскому, Якиру, Уборевичу, Примакову, Корку, Фельдману, Эйдеману. Кто следующий?

Протокол допроса Кузьмина за 14–15 июня примечателен еще и по другой причине. Обозначенное в нем время и отсутствие пометок о перерывах подводят к мысли о применении к обвиняемому одного из самых издевательских методов следствия — так называемой конвейерной системы, когда арестованного допрашивают непрерывно, несколько суток подряд, под ослепительным светом электрической лампочки, лишая сна, пищи, не позволяя даже присесть, и держат его в т. н. «выстойке» десятки часов. До тех пор, пока не подпишет показания, которые уже сочинили и отпечатали работники НКВД. Слово «конвейер» относится только к следователям, которые по мере утомления от напряженной «работы» поочередно сменяют друг друга. Все они допрашивают одного подследственного.

Подтверждение тому удалось найти в материалах следствия по делу сотрудника НКВД Н.Х. Мелехина, подписавшего обвинительное заключение на Кузьмина, т. е. самого «хозяина» расследования. Органы вынуждены были возбудить против него уголовное дело за грубейшие нарушения законности и фальсификацию доказательств. Мелехин не стал ждать решения своей участи, поскольку прекрасно знал, что его ждет, и покончил с собой в тюремной камере. В постановлении о прекращении его уголовного дела записано:

Архив

«Вскрытые вражеские действия Мелехина выражались в необоснованных арестах, вынуждении обвиняемых подписывать вымышленные протоколы, применении конвейерной системы допросов обвиняемых и их избиении».

В сочиненном Мелехиным обвинительном заключении Кузьмину приписывались чудовищные по своей абсурдности преступления:

Архив

«Вел активную борьбу с ВКП(б) и Советской властью, приступил к активной работе по созданию подпольной троцкистской организации в Красной Армии и подготовке к захвату власти в СССР фашистами-троцкистами, установил связь с Тухачевским, Уборевичем, Корком, Гамарником, Путной и др., под их руководством осуществлял директивы врага народа Троцкого по террору, диверсиям, вредительстве, шпионажу, участвовал в руководстве и подготовке военного мятежа, создал в СибВО военнотроцкистскую организацию и руководил ее деятельностью, организовывал диверсии в Красной Армии, подготавливал теракты над т. Сталиным, т. Молотовым, над секретарем Запсибкрайкома ВКП(б) т. Эйхе.»

Последней строкой в обвинительном заключении Мелехин написал, что считает необходимым применить в отношении Кузьмина высшую меру наказания — расстрел.

До самого последнего момента Николай Николаевич не знал о количестве людей, причисленных к «заговорщической» организации, руководителем которой он сделался по легенде НКВД. Но когда следствие завершилось, Кузьмин вдруг постиг истинный размах затеянной провокации. Он узнал, что все соседние камеры забиты людьми, которых следователи сделали соучастниками возглавлявшегося им «заговора», хотя от него это долго скрывали. В такой обстановке защита серьезно осложнилась. Нужно было любым путем сорвать процесс.

Воспоминания

«Потом наверняка пришлют из Москвы авторитетных людей, способных объективно во всем разобраться. Надо довести до сведения правительства, до ЦК, до товарища Сталина, что по чьей-то недоброй воле истребляют преданных Родине людей, втягивая в это грязное дело всю партию, — писал Кузьмин в своем последнем обращении из тюрьмы. — Следует выяснить, как получилось, что каждому необоснованному аресту предшествует голословное объявление коммуниста врагом народа, исключение из партии, почему ни одна первичная парторганизация не встала на защиту своих товарищей?»

Второй раз в своей жизни Кузьмин становился «красным смертником». Но тогда, в Кронштадте, расстрелом ему грозили мятежные матросы, как он считал, взбаламученные демагогами. Здесь, в Новосибирске, его собирались судить высшим советским судом как врага рабоче-крестьянской власти.

С помощью своего бывшего заместителя по политуправлению округа дивизионного комиссара Н.И.Подарина Николай Николаевич развернул работу среди арестованных. Пригодились приобретенные еще в царских застенках навыки общения с соседями по камере. Многие согласились отказаться на суде от выбитых угрозами и насилием показаний, самооговоров и лжесвидетельств. Возможно, Кузьмину удалось бы устроить из суда своего рода демонстрацию протеста, но у НКВД не было недостатка в осведомителях.

Архив

«Сидящим со мной в одной камере Парамонову, Ботвиннику и Макарову, — читаем в доносе П.Милевского, — Кузьмин предложил отказаться от показаний в суде для того, чтобы сорвать судебный процесс, запутать и скомпрометировать следствие. Кузьмин говорил, что отказ приведет к тому, что отдельные участники троцкистской организации получат более легкое наказание. Он систематически перестукивался с участниками военной троцкистской организации. Из перестукивания мне известно, что активными участниками такого заговора являются в камере 2а Козлитин и Селиванов, в камере 26 Наханович и в камере 4а — Еремин».

За несколько часов до суда аналогичное заявление подал следователям другой стукач — С. Кулик.

Насколько разные попытки сохранить жизнь! Один видит выход в выражении открытого протеста, обличении методов выколачивания показаний, в отказе от абсурдных обвинений. Другой считает и предательский донос вполне допустимым средством. Но как-то не хочется осуждать тех, кто проявил малодушие, поскольку их ожидала та же участь, что и тех, кого они предали.

Перед тем как представить обвиняемых взору прибывших из Москвы вершителей правосудия, тюремное начальство привело подсудимых в порядок. Их побрили, помыли, постригли. Организовали помывку, одели в свежее нательное белье и чистые робы. Правила содержания арестованных выполнялись администрацией мест предварительного заключения точно. Здесь в умывальнике Николай Николаевич впервые после ареста увидел себя в зеркало. Вместо цветущего красавца с шикарной вьющейся шевелюрой и пушистыми усами, вызывавшими вздохи у дам, из зеркального овала на него смотрел исхудавший старик с лысой головой и впалыми щеками, изрезанными глубокими морщинами. Точно такой же, как все остальные сокамерники.

Вся процедура суда над Николаем Кузьминым заняла ровно 20 минут. Этого времени сполна хватило, чтобы огласить обвинение, провести судебное следствие, выслушать последнее слово подсудимого, побывать в совещательной комнате, написать и огласить приговор: высшая мера наказания с немедленным приведением в исполнение. Без права обжалования и обращения за помилованием.

В протоколе записано, что подсудимый виновным себя не признал, от данных на следствии показаний отказался. Заявил: «Никакого заговора не существовало, троцкистом никогда не был». В последнем слове сказал: «Я всегда был верен партии.»

Последние часы жизни Кузьмина прошли главным образом в окружении людей, обращаться с которыми в иных условиях Николай Николаевич просто не стал бы. Кулик и Милевский — доносители, подонки. Мелехин, Егоров и другие — палачи. Но были и третьи — судьи, те, кого называли служителями закона.

В составе выездной сессии Военной коллегии Верховного Суда СССР, приговорившей за два дня к высшей мере наказания Кузьмина и еще полтора десятка человек, входили Л.Я.Плавнек, Б.И.Иевлев и Ф.Я. Бауманский. Они причисляли себя к виднейшим военным юристам. Первых двоих Кузьмин знал хорошо еще в те годы, когда возглавлял Главную военную прокуратуру, третий был председателем военного трибунала Западно-Сибирского военного округа. Ни один мускул не дрогнул, никакого участия не промелькнуло в глазах вершителей правосудия, если так можно назвать то, что они творили. Ничуть не поколебали их «беспристрастности» отказы от своих показаний Яковлева, Косьмина, Нахановича и других, осужденных к той же высшей мере.

Пути Господни неисповедимы. А человеческие? В деле Кузьмина то и дело наталкиваешься на уже известные фамилии. С одними он сидел в царских тюрьмах. Вместе с другими воевал на фронтах Гражданской. С третьими выносил приговоры. С четвертыми работал в одной парторганизации. Пятым, можно сказать, дал путевку в жизнь. Они же и скрепили своими подписями смертный приговор ему.

Ничто на земле не проходит бесследно. И в том, что очень многие из отправлявших в конце 30-х годов людей на неправедную погибель сами вскоре разделили их участь, прошли через унижения и страдания, есть своя правда.

Как бы в насмешку над еще продолжавшимся зловещим судилищем, творимым Плавнеком и его судейской командой над участниками «контрреволюционной организации Кузьмина», 29 октября был арестован своими же сотрудниками начальник отделения Новосибирского УНКВД Резниченко — один из руководителей следствия по делу Он обвинялся в подделках подписей арестованных на протоколах допросов и в других документах. Кстати, может этим и объясняется отсутствие в уголовных делах подлинников протоколов, а лежат только копии и вместо подписей обвиняемых напечатаны лишь их фамилии.

Допрошенный в день ареста Резниченко довольно откровенно описал методику фальсификации:

Архив

«В период подготовки следственных дел в Военную коллегию требовалось заготовить протоколы показаний обвиняемых участников военно-троцкистской организации и дать им подписать, а также объявить об окончании следствия. Я сам поехал в тюрьму и имел в виду это сделать. Часть арестованных не подписали признаний, так как в тюремных условиях они разложились. И пошел необдуманно на преступление, которое заключалось в том, что я лично сам путем подделывания подписей арестованных, участников военно-процкистской организации, подписал протоколы».

Возникает резонный вопрос: почему сами работники Новосибирского УНКВД, располагавшие к моменту судебного процесса неопровержимыми данными о фальсификации документов предварительного следствия по делу Кузьмина и других, не остановили процессы до полного выяснения всех обстоятельств и лиц, фабриковавших материалы?

Ответ напрашивается сам собой: потому что каждый из них боялся за собственную шкуру. Не сделаешь то, что тебе приказано, поручено сверху — это сделают другие, а тебя ожидает самая незавидная участь. Впрочем, и полное послушание вовсе не гарантировало безопасности. Больше того, официальное разоблачение фальсификаторов влекло расправу не только над непосредственными истязателями, но и их прямыми начальниками, которые были прекрасно осведомлены о всех приемах, применяемых их подчиненными. По этой причине каждый стремился не выносить сор из избы и делал это, лишь когда его, что называется, самого припирали к стенке.

По возвращении в Москву руководитель судебной бригады корпусной военюрист Леонард Плавнек докладывал председателю Военной коллегии Верховного Суда СССР Ульриху об осуждении очередной партии военных заговорщиков из Сибирского военного округа.

Воспоминания

— Скажите, товарищ Плавнек, а как себя вел на суде наш с вами старый знакомый Николай Николаевич Кузьмин? — спросил председатель Военной коллегии. — Небось, просил пощадить, сохранить жизнь? Не жаль было его?

— Заявил, что заговора не было и он верен партии.

— Так, так, — понимающе кивнул Ульрих и продолжал: — Насколько я знаю, вы, товарищ Плавнек, с ним были знакомы намного раньше меня, да и товарищ Иевлев обязан ему своей служебной карьерой.

— Это действительно так, Василий Васильевич, — согласился Плавнек. — В 1918 году красный комиссар Николай Кузьмин рекомендовал меня на должность члена военно-революционного трибунала 6-й Особой армии воевавшей на Северном фронте. Англичане и американцы хотели воспользоваться слабостью Советской России и отхватить себе часть наших территорий. Они не ожидали встретить там организованного отпора, но 6-я армия заставила интервентов убраться восвояси. Кузьмин был совершенно другим человеком. Да и я тоже.

— Сколько воды утекло с тех пор, — задумчиво произнес Ульрих. — Вам ведь известно, что и мне пришлось поработать с Николаем Кузьминым. Вместе сидели в процессах: я — председатель, он — прокурор. Но времена меняются.

— Вы не поверите, Василий Васильевич, но когда Кузьмина ввели в зал судебного заседания, я его поначалу даже не узнал. Подумал, может, однофамилец бывшего Главного военного прокурора. Состарился, отощал, сгорбился. Разве что глаза горели, как у того самого красного комиссара.

— М-да, — продолжал откровенничать розовощекий Ульрих, неторопливо перебирая лежавшие на столе бумаги. — Состарился, говорите? Сгорбился? А мы ведь с ним почти ровесники. Так вы говорите, знали этого Кузьмина другим человеком?

— Во всяком случае, не таким, каким я его увидел в суде. Впрочем, знаете, а ведь он еще тогда в Архангельске либеральничал с белогвардейцами. Пытался заступиться за них перед ЧК и трибуналом. Не будь там моего принципиального земляка товарища Эйдука, уцелевшая контра расползлась бы по всей стране.

— Видите, какое сложное сейчас время: вчера были коллеги, а сегодня оказалось, что он скрытый враг. Враги народа двуличны, они искусно маскируются, стремятся пролезть в наши ряды. Вам в 20-м году следовало бы повнимательней присмотреться к Кузьмину, могли бы своевременно распознать его вражескую сущность. Мы должны быть бдительны, решительны и беспощадны!

— Наш приговор на сей счет не оставляет никаких сомнений.

— Пожалуй, вы правы.

Больше интереса к осужденному Ульрих не проявлял. Он перевел разговор на погоду, на какие-то повседневные вопросы. Потом, вдруг вспомнив что-то, спросил:

— А вы отдохнуть после трудной командировки не собираетесь? Насколько мне помнится, в этом году в отпуске еще не были? — продолжал удивлять своей необычной словоохотливостью Ульрих.

Плавнеку оставалось лишь недоумевать: с чего бы это так потянуло Ульриха на воспоминания? Обычно немногословный, а тут вдруг его прорвало на откровенность. Впрочем, Василий Васильевич такое изредка позволял себе во взаимоотношениях с подчиненными. Жил он одиноко в гостиничном номере «Метрополя». Порой и выговориться-то некому. А тут Плавнек, земляк из Риги. С ним можно поговорить доверительно.

— Вообще-то думалось и об этом, — в том же тоне отвечал Ульриху Плавнек. — Только вот работы сейчас много, Василий Васильевич.

— Ничего, ничего. Ваши товарищи справятся. Вы вот что, прямо сейчас от меня сразу отправляйтесь в отдел кадров и оформляйте с завтрашнего числа отпуск. Яраспоряжусь насчет путевки в санаторий. А до отъезда по Москве погуляйте. В Малом театре премьера Островского «Волки и овцы». В роли Василисы сама Александра Яблочкина.

— Спасибо, — поблагодарил Плавнек, окончательно сбитый с толку проявлением заботы со стороны начальства.

Ульрих вместо ответа кивнул головой и перевел глаза на стол, давая понять, что аудиенция закончилась. Затем взял ручку, обмакнул перо в чернильницу и твердым почерком написал наискосок бумаги: «Согласен», поставил дату и свою подпись.

С предоставлением отпуска проблем не возникло. Только вот съездить на курорт Плавнеку не довелось. Не успел. Неделю спустя его арестовали. Для Ульриха арест Плавнека не был неожиданностью. Уже во время последнего разговора со своим земляком на столе председателя Военной коллегии Верховного Суда СССР лежала справка руководства НКВД, в которой говорилось, что Плавнек проходит по уголовному делу как соучастник группы заговорщиков из антисоветской латышской националистической организации, и испрашивалось согласие на его арест. Поговорив с Плавнеком, Василий Васильевич дал свое добро. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни малейшей сочувственной мысли не возникло в его голове.

Что до проявления отеческой заботы об отдыхе Плавнека, уже отданного на заклание (без визы Ульриха его никто бы не тронул), то это больше походило на иудин поцелуй. Плавнека держали в следственной тюрьме восемь месяцев. В дополнение к причастности к террористической организации приписали шпионаж и осудили по обычному сценарию. О том, как вел себя недавний судья, говорит протокол очной ставки, проводившейся 15 апреля 1938 года между ним и бригвоенюристом В. Чакстэ — бывшим военным прокурором пограничных и внутренних войск НКВД Северо-Кавказского военного округа. Вот слова Плавнека:

Архив

«Чакстэ, ты внимательно посмотри на меня. Ты видишь мое состояние? Я несколько месяцев держал себя стойко. Но мне надоело подставлять голову под удары. Надо давать показания, которые от нас требуют. Брось запираться, пожалей свое здоровье».

Плавнек наивно рассчитывал, что коллеги из Верховного Суда СССР сохранят ему жизнь. В последнем слове заявил: «Признаю себя виновным лишь в том, что всегда был беспощаден к врагам Советской власти». Комментарии, как говорится, излишни. Остается только добавить, что в суде над Плавнеком председательствовал еще один его земляк и бывший сослуживец по Военной коллегии Верховного Суда — бригвоенюрист Я.Я.Рутман. Он и подписал ему смертный приговор. Через месяц аналогичная участь постигла и Рутмана. Ревностные служители произвола сами становились его жертвами.

Военный прокурор Чакстэ, устоял, оговаривать себя не стал и ни в чем не признался. Ему повезло — вместо расстрела отправили на 10 лет в ГУЛАГ без права переписки. А вот участник судебного процесса по Новосибирскому делу Бауманский был расстрелян по ложному обвинению.

Но вернемся к судьбе Кузьмина. Трагически оборвалась и жизнь его сына. Сергей Николаевич также стал жертвой необоснованных репрессий. Военинженер 3-го ранга С.Н. Кузьмин был оговорен кем-то из своих сослуживцев, обвинен в принадлежности к мнимой военнофашистской организации. Приговором Военной коллегии Верховного Суда СССР от 22 сентября 1937 года он был осужден по полностью сфабрикованному делу и приговорен к высшей мере. Через неделю приговор привели в исполнение. Отец ровно на один месяц пережил сына. Спустя тридцать лет Кузьмины были реабилитированы посмертно, с них полностью сняты все обвинения.

Сегодня многих интересует вопрос: неужели тогда не нашлось честных людей, противившихся беззакониям и пытавшихся с ними бороться? Такие люди были. Кузьмина можно смело назвать одним из самых первых. Были такие люди и среди сотрудников НКВД.

В архивном деле Николая Кузьмина подшиты документы, из которых видно, что несколько офицеров Управления НКВД по Новосибирской области обращались непосредственно к правительству страны с письмами и служебными рапортами. В них сообщалось о фактах беззакония и произвола при ведении следствия по делам о т. н. контрреволюционных преступлениях. Фигурируют фамилии, должности отъявленных нарушителей законности, перечислены дела. Отважиться на такой гражданский подвиг могли немногие.

Один из них — сотрудник госбезопасности П.Ф. Коломиец в своем рапорте от 7 декабря 1937 года указывал:

Архив

«Считаю своим партийным и чекистским долгом доложить, что в практике следственной работы УНКВД и особого отдела СибВО наряду с успехами в разоблачении врагов народа извращаются директивы ЦК, имеют место преступные явления. Наличествует фабрикация протоколов допросов и их подписи. Считаю необходимым командировать сюда ответственного товарища, способного вскрыть имеющиеся извращения с достаточной объективностью в партийном смысле этого слова».

К сожалению, нет полных данных на товарища Коломийца и по этой причине невозможно проследить его дальнейшую судьбу. Остается фактом, что практически все лица, причастные к фабрикации дела «террористической группы» Кузьмина, спустя непродолжительное время были привлечены к уголовной ответственности и испытали на себе по полной программе все методы, которые сами применяли к своим подследственным. Правда, их жертвам от этого легче не стало.

Исповедь атамана Анненкова

Путь в партизаны

В самом начале 20-х годов в северо-западных провинциях Китая, прилегающих к границам России и Монголии, появились странные для тех мест люди в изрядно потрепанном обмундировании русской армии. Было их много — счет велся на тысячи. Часть из них разбрелась по просторам огромной восточной страны, на чем свет стоит проклиная и красных, и белых — всех, по чьей вине они оказались за пределами родного Отечества.

На китайской территории мытарствовали большинство солдат и офицеров Семиреченской армии генерала Бориса Владимировича Анненкова во главе со своим командиром. Правда, сам он вскоре очутился за тюремной решеткой.

Французский посланник в Западном Китае 20 августа 1921 года получил письмо:

Архив

«Высокопочтенный господин посланник… В то время как Омск и все города Сибири перешли в руки большевиков, армия атамана Анненкова продолжала жестокую и неравную борьбу. И только тогда, когда не осталось снарядов и патронов, атаман с остатками своей армии интернировал в Китай 21 мая 1920 года у пограничного китайского городка Джимпань. Все оружие — пушки, пулеметы и винтовки — при переходе границы сданы китайским властям. После того как все желающие из армии ушли, она переформировалась в отряд и в нем осталось 700 человек. В июле этого же года китайскими властями отряду было предложено перейти в Урумчи и далее — в Монголию — Кобдо. 27 марта утром выступил эшелон, с которым шел сам атаман отряда Анненков. Пройдя одну версту, эшелон был остановлен, и китайские власти сообщили, что эшелон задерживается по причине вспыхнувших народных волнений в провинции Ганьсу. Анненкова попросили для переговоров по поводу задержки эшелона в крепость города Гучена. Атаман ничего плохого не подумал, конечно, согласился и уехал. Затем атаману было объявлено, что необходимо поехать в Урумчи для личных переговоров с генерал-губернатором. Атаман согласился и 30 марта уехал в Урумчи, где находится по настоящее время. Я, как старший, остался за атамана отряда. Несколько раз опротестовывал незаконное лишение его свободы, но все напрасно. Ответом на все мои протесты было гробовое молчание. Атаман посажен в тюрьму и охраняется китайскими властями.

К моменту моего вам доклада обстановка такова: 500 человек нашего отряда ушли, как сказано выше, на Пекин, и где они, мне в настоящее время ничего не известно. У них мало денег, совершенно нет медикаментов и у них плохое обмундирование. Со мною в Гучене 150 человек.

Сообщая вам, почтенный посланник, обо всем этом деле, я усердно прошу обратить ваше благосклонное внимание на такой произвол и прошу принять зависящие от вас меры воздействия на китайские власти к защите отряда атамана Анненкова от столь незаконных действий и издевательств над ними в глухой китайской окраине. Кучка партизан, дравшихся 6 лет, не заслужила такого обращения и такого издевательства, а что касается лишения свободы атамана Анненкова, командующего Отдельной Семиреченской армией, то нет слов выразить негодование на бумаге. Я надеюсь, что вы, ваше превосходительство, представитель благородной и прекрасной нашей союзницы Франции, поможете и выручите нас. Податель сей бумаги в беседе с вами дополнит все мною сказанное и лично подтвердит.

Остаюсь искренне вас уважающий и готовый к услугам начальник штаба атамана Анненкова, ныне командующий его отрядом, Генерального штаба полковник Денисов».

В тот же день документ аналогичного содержания Денисов направил в адрес английского посланника. Оба ходатайства остались без ответа. 20 октября 1922 года неугомонный Денисов пишет уже сербскому генеральному консулу в Шанхае:

Архив

«Благодаря несоблюдению местными китайскими властями международного права и творимому здесь произволу местных властей атаман Анненков изменническим способом арестован. Весь его отряд распылен и находится на Дальнем Востоке, сам же он заключен в Урумчинскую тюрьму, где содержится уже 20 месяцев. Убедительно прошу вас, ваше превосходительство, как представителя родной нам Сербии, возбудить ходатайство об освобождении атамана Анненкова из Синьцзянской провинции и отправлении его на Дальний Восток. Клянусь честью русского офицера, которая для меня столь дорога, что атаман Анненков сумеет компенсировать вам свою благосклонность за его освобождение и оказание покровительства.

Я остался с 20 конвойцами атамана в Гучене, в 18 верстах от Урумчей — места заключения своего атамана и ожидающего свободы. Прошу вас принять все зависящие от вас меры и оповестить об этом деле правительство Югославии и через него сообщить генералу Врангелю. Все мы будем вашими неоплатными должниками, и если понадобится наша помощь, в борьбе за идею славянства в борьбе с большевиками, мы всегда к вашим услугам. Начальник штаба атамана Анненкова Денисов».

На протяжении трех лет Денисов слал в разные инстанции послание за посланием. Инстанции упорно безмолвствовали, пока наконец недогадливый начштаба не уловил намек: полной свободы атаману не видать. Выбор невелик — или китайская тюрьма, или снова борьба с большевиками. А Анненков так мечтал заняться разведением породистых лошадей, уже столковался на паях с губернатором арендовать участок земли для конного завода. Рачительный Денисов сумел сохранить прихваченных еще из России с полдюжины самых любимых атаманом чистокровных кобылиц.

Англичане вдруг эту идею поддержали. Атаман не без их помощи оказался на свободе. Но недолго он любовался первым приплодом из собственной конюшни. Зачастили гости. Сначала его посетил глава русской монархической организации в Шанхае Н. Остроухов, назвавшийся представителем великого князя Николая Николаевича. Вслед за ним объявился посланец монархического общества «Богоявленское братство». Потом визит нанес бывший подчиненный Анненкова по Семиреченской армии Черкашин, по подложным документам английский подданный — коммерческий посредник фирмы по скупке пушнины в Китае. Черкашин привез предложение главнокомандующего Чжан Цзолина об организации специального воинского формирования из русских эмигрантов «для последующего его использования против Китайской Народной Армии и борьбы с Россией».

Шли письма от руководителей различных эмигрантских организаций о необходимости перехода к активным действиям против Советов. Видеть генерала Анненкова в роли организатора борьбы с большевиками хотела не только эмиграция, но и иностранцы, главным образом англичане, имевшие тогда большое влияние в Центральном Китае. Во многих китайских городах действовали созданные на деньги англичан и японцев антисоветские группировки. В шанхайском «Комитете защиты прав и интересов эмигрантов» верховодили бывший колчаковский генерал Ф.Л. Глебов и белогвардейский полковник Колесников. Последний попутно являлся редактором шанхайской газеты «Россия». Там же, в Шанхае, обосновалось и «Богоявленское братство» во главе с бывшим врачом анненковского войска Д.И. Казаковым. В Харбине энергично действовал тот же Остроухов, возглавлявший сразу три эмигрантских общества — «Мушкетеры», «Черное кольцо» и «Голубое кольцо», которые всячески старались препятствовать возвращению эмигрантов в Россию, вовлечь в свои ряды побольше известных людей.

Анненкова в армии знали. И снова получалось у него по пословице: куда ни кинь, везде клин. В уголовном деле Анненкова, к счастью, сохранились его записки о своем тернистом, извилистом жизненном пути. А потому предоставим слово самому атаману:

Воспоминания

«Яродился в семье отставного полковника. Отец имел около 70 десятин земли и имение в Волынской губернии. Он умер в 1904 году. Полиции моего отца родословная идет от декабриста Анненкова. Восьми лет я был отдан в кадетский корпус, который окончил в 1906 году, затем по вакансии поступил в военное Александровское училище в Москве, где пробыл два года и произведен в офицеры, в чин хорунжего. Хорошо знаю китайский, мусульманский, французский и немецкий языки. Воспитание получил строго монархическое — тогда каждый офицер не имел права придерживаться никаких других взглядов. Я полагал, что монархический образ самый подходящий для России. По окончании военного училища меня назначили командиром сотни в 1-й Сибирский полк, затем перевели в туркестанский город Кокчетав в казачий полк. Обстановка в полку в тот период сложилась тяжкая. Среди казаков все сильнее проявлялось недовольство муштрой, строгостью порядка, развязным поведением офицеров. Многие казаки не хотели отрываться от своих станиц и полей. По существу, они принудительно были собраны в лагеря, к ним назначили офицеров, совершенно незнакомых с жизнью и обычаями казаков. За малейшее непослушание следовали строгие наказания, обычным, делом были рукоприкладство и мордобой. Один из случившихся на этой почве эксцессов привел к серьезному бунту, последствия которого изменили всю мою жизнь. Это произошло в самом начале германской войны.

Начальником лагеря являлся жестокий и грубый офицер Бородихин, который к тому же был еще и нервным, вспыльчивым, а потому избивал казаков по самому ничтожному поводу. Однажды он публично ударил молодого казака Данилова. Кто-то из присутствующих громко произнес: «Бить нельзя, нет у вас такого права». «Кто сказал? — гневно выкрикнул Бородихин, поворачиваясь к группе казаков, из которой исходил протестующий голос.

Ответа не последовало. Начальник лагеря грубо выругал всю группу, обозвал казаков трусами и добавил, что они могут говорить только в спину. Но стоило Бородихину повернуться, как вслед ему понеслись насмешки и ругательства. Разъяренный офицер выхватил револьвер и закричал: «Буду стрелять, если не замолчите и не прекратите ругань!». В ответ сразу со всех сторон от рядовых казаков и вольных последовала реакция: «Мало германских пуль, так еще и свои офицера по казакам стрелять собираются. Ничего, и на них найдутся…»

Это была уже открытая угроза. Начальник лагеря вызвал офицеров, приказал развести казаков по баракам и казармам, выявить и представить ему всех недовольных. Однако казаки вышли из повиновения, чему способствовало неправильное поведение офицеров, пытавшихся усмирить подчиненных, но те так, как нужно. Было избито много офицеров, часть которых сгруппировалась в общежитии и начала стрелять по окружавшим их казакам. Отстрели-ваясь от наседавших бунтовщиков, Бородихин израсходовал все патроны, выпустив в себя последнюю пулю. Но он был только ранен и тут же был добит преследователями. Большинство офицеров разбежались. Меня же казаки не тронули, более того, по их просьбе мне пришлось принять на себя командование сразу тремя полками. Полагаю, что я пользовался среди них авторитетом за уважительное отношение к каждому казаку. Мне удалось восстановить порядок во многом благодаря тому, что вся сотня, которой я командовал, была полностью на моей стороне.

О случившемся я донес войсковому атаману. Из Омска к нам тотчас же прибыл генерал Усачев с пехотным полком и экспедицией, начавшей расследование случившегося. Генерал потребовал от меня назвать зачинщиков и лиц, причастных к убийству начальника лагеря Бородихина. На это я ответил, что как офицер русской армии, не могу быть доносчиком, чем вызвал явное неудовольствие генерала. Он обвинил меня в укрывательстве и бездействии, за что меня предали военно-полевому суду вместе с 80 другими казаками. Совершенно неожиданно суд меня оправдал, однако вышестоящий суд с таким решением не согласился и приговорил меня к одному году и четырем месяцам заключения в крепости с ограничением в правах. Отбытие наказания мне заменили направлением на германский фронт».

4-й Сибирский полк, куда прибыл Анненков, вел тяжелые бои в Белоруссии. Неудачи преследовали сибиряков, и в одном из кровопролитных боев полк был почти полностью разбит. Молодому офицеру удалось собрать остатки людей и вывести их к Гродно, где они влились в общий поток отступавших российских войск. Тогда-то Анненков и стал командиром одного из партизанских отрядов.

Воспоминания

«Начальником такого отряда, или атаманом, назначали офицера, удовлетворявшего некоторым специальным требованиям, которого предварительно выбирали все командиры полков, входивших в формировавшийся отряд. Партизан набирали из числа добровольцев. Когда я выразил желание служить в партизанах, меня назначили атаманом одного из отрядов, которым я командовал в 1915–1916 годах. В качестве отличительной формы партизаны имели нашивку: черный с красным угол, череп и кость, а также значок с такими же эмблемами и надписью: «Снами Бог». На фронте заниматься политикой было некогда. Тем не менее, мы знали, что в тылу царит разруха. Ходили разговоры, что мы не можем победить германцев из-за того, что через правительство идет множество измен, там находится масса продажных министров. К нам на фронт приезжали агитаторы, мы ходили на митинги. Представители различных партий, чаще всего социал-революционеры и кадеты, утверждали, что император Николай II находится под большим влиянием жены и благодаря своему слабому характеру не способен управлять страной. Впрочем, офицерство не разбиралось, что из себя представляла та или иная партия, разговоров по этому поводу между нами не было. Думаю, не ошибусь, если скажу, что не только рядовое офицерство, но и высшие чины армии этим вопросом не интересовались и над ними серьезно не задумывались. Какой-то официальной информации о политической жизни страны не поступало. Обо всем я узнавал из газет, от приезжавших из тыла, возвратившихся из отпусков.

Первые сведения о революции в Петрограде мы получили от германцев, которые подбрасывали в наши окопы свою литературу и русские прокламации о том, что в России произошел государственный переворот. Николай II отрекся от престола, а вся власть перешла в руки революционеров. В марте 1917 года об этом было сообщено официально, говорилось, что сформировано Временное правительство. Оно обратилось к фронту с призывом отнестись к перевороту спокойно, обещало вести германскую войну до победного конца и восстановить в стране порядок. 3 марта все воинские части, в том числе и мой партизанский отряд, были приведены к присяге на верность Временному правительству. К нам стали приезжать агитаторы Керенского. Они говорили, что правительство является временным, поскольку его задачей является создание новой власти через Учредительные собрания. Объясняли, что если Россия заключит с Германией сепаратный мир, то от нее отвернутся все союзники, без которых она не способна ликвидировать разруху. В то же время большевики обвинялись в намерениях заключить сепаратный мир, который на руку немцам. В целом довольно трудно было разобраться, какая из партий придерживается более правильной позиции. Я больше склонялся в сторону эсеровской, и у меня сложилось определенное убеждение в необходимости поддержки Временного правительства. Мне казалось, что Временное правительство создаст такую власть, которая нужна народу, а Учредительное собрание выберет нового царя, опирающегося на Думу и земства».

В сентябре 1917 года партизанский отряд Анненкова перешел в распоряжение штаба 1-й русской армии. Но к тому времени уже не штаб командовал армией, а армейский комитет из представителей солдат, казаков, офицеров, потом и партизан. Атаман действовал по известной пословице: ласковый теленок двух маток сосет. Он, в отличие от других офицеров, не стал игнорировать распоряжения комитета, гибко лавировал в сложной обстановке реального двоевластия. И вскоре погоны есаула заменил погонами войскового старшины.

Революционный хаос

Известие об Октябрьском перевороте и свержении Временного правительства большой неожиданностью для Анненкова не стало. Впрочем, многие тогда считали, что Советы пришли к власти ненадолго, ибо они не опирались на поддержку армии, казачества, народа. Потому и особого беспокойства поначалу не отмечалось. Тем более что в декабре 1917 года по распоряжению армейского совета партизанский отряд Анненкова откомандировывался в Сибирь на расформирование.

До Омска предстояло «следовать с оружием и амуницией». Приказ гласил, что ввиду прекращения боевых действий на фронте все пехотные части должны отправиться в тыл, кавалерийские части регулярной армии — демобилизоваться, а казачьи — вернуться в Омск и там расформироваться.

Распоряжение, учитывая сложность обстановки в стране и армии, мягко говоря, странное. Эшелоны солдат при полном вооружении должны были проследовать через всю страну… на расформирование. Неужели этого нельзя было сделать на месте? Сегодня понятно, что сибиряки тогда стали крупной картой в политической игре. И не для разоружения везли их за несколько тысяч верст, а для формирования первых ударных отрядов белой армии.

Видимо, не оставили такой вариант без внимания и новые власти. Сначала в Орше, а затем в Пензе эшелон задерживали, требовали разоружиться. Но оба раза якобы после переговоров с центральным правительством в Петрограде эшелон пропускали дальше. Еще одна задержка произошла в Самаре, но там вопрос о разоружении уже не поднимался. Более того, местные власти предложили атаману принять с отрядом участие в демонстрации для «оказания Советам моральной поддержки». Он согласился. После прохождения маршем по городу эшелон в полном составе проследовал дальше.

В Омске выяснилось, что сюда уже прибыли восемь казачьих полков при полном вооружении. А власть в городе с грехом пополам делили Войсковое Сибирское правительство во главе с атаманом Копейкиным и Совет рабочих и солдатских депутатов. И сразу началось. Совет издал приказ прибывшим с фронта частям разоружиться, разойтись по своим домам. Войсковое же правительство призывало не расформировываться. Одни казаки заняли сторону правительства, другие подчинились приказу Совета.

В трудном положении оказались офицеры. С упразднением чинов и званий, с расформированием армии они лишались всяких средств к существованию. Им просто некуда было идти, и многие готовы были предложить свои услуги любому, кто давал хоть какую-то возможность заработать, то есть служить, ибо ничего другого делать они, откровенно говоря, не умели. Советы своими решениями вынудили офицеров бороться за восстановление своих прав, положения в обществе с оружием в руках, понятное дело — вовсе не на стороне отказавшейся от их услуг новой власти.

Вскоре Омский Совет объявил, что если прибывшие с фронта части в течение трех суток не сдадут оружие и не разойдутся по домам, они будут объявлены вне закона. Одновременно было распущено Войсковое Сибирское правительство. После этого в начале января 1918 года на небольшой железнодорожной станции вблизи Омска состоялось нелегальное собрание командиров войск, не подчинившихся Советам. На нем решили разойтись по близлежащим станицам и ожидать дальнейших распоряжений. Из всего казачьего войска осталось всего 6–7 малочисленных групп, в том числе и под командованием Анненкова.

Воспоминания

«Мой отряд, насчитывавший 24 человека, расположился в шести верстах от Омска, в станице Захламлинс-кой. Чтобы привлечь на нашу сторону колебавшихся казаков, отряд произвел налет на Омский казачий собор, откуда удалось похитить «Знамя Ермака» и «Войсковое знамя трехсотлетия Дома Романовых». Опасаясь репрессий за произведенный налет, я вместе с отрядом ушел к городу Кокчетаву, затем дальше, в Киргизскую степь.

До меня дошло известие, что за тот налет против нас хотели послать карательный отряд, но этому воспрепятствовал Омский Совет, дабы не обострять отношения между казаками и населением города. Когда все успокоилось, мы вернулись к Омску и расположились в 21 версте, в станице Мельничной. К нам сразу же стали приезжать казаки-добровоольцы, часть которых была уже с оружием и лошадьми. Численность отряда вскоре превысила 200 человек, но оружия не хватало. Примерно в марте в отряд вступила организация «Тринадцать». Это оказалась хорошо вооруженная группа. Вскоре по моему приказу она произвела налет на войсковые казачьи склады в Омске. Это позволило довооружить отряд и открыто выступить против Советов.

Начало боевых действий отряда относится к апрелю — маю 1918 года. Когда мне сообщили, что в 100 верстах от Омска находятся чешские войска, я немедленно вступил в перебговоры для соединения с ними. Мне удалось установить связь с начальником эшелона чешских войск майором Чануша. Он сообщил, что чехи получили распоряжение занять всю Сибирскую железнодорожную магистраль, объявить мобилизацию по Сибири для борьбы с большевиками и продолжения войны с германцами.

Соединившись с чехами, мы приняли участие в первом наступлении на части Красной Армии, расположившиеся на станции Мариановка, в 160 верстах от Омска. Наши конные прикрывали фланги чешской пехоты. Станция была взята. Тем временем в Омске вспыхнуло восстание эсеров. Город пал. Советские воинские части и сам Совдеп на пароходах отступили вниз по Иртышу. Власть перешла в руки Временного Сибирского правительства, которое возглавил генерал русской армии Болдырев. Правительство обратилось к населению Сибири с декларацией, где провозглашало себя единственно законным и главной своей целью объявляло борьбу с большевиками.

К июлю в моем отряде насчитывалось уже до тысячи человек. В те дни по приказу Омского правительства я с основной частью своих войск выступил на Верхнеуральский фронт. Здесь принял командование над всеми частями Оренбургской армии. Красными командовал Каширин, а начальником штаба у него был Блюхер. Несмотря на их упорное сопротивление, мы с тяжелыми боями продвигались вперед к Верхнеуральску. После взятия Верхнеуральска мы повернули на город Троицк, где мне удалось сформировать несколько частей: 1-й Оренбургский казачий полк в составе четырех сотен, Сибирский казачий полк, стрелковый партизанский полк, 1-й Егерский пехотный полк, артиллерийский дивизион и несколько вспомогательных подразделений. Местное население упорно противилось мобилизации в нашу армию, а в городе Славгороде это сопротивление переросло в самое настоящее восстание. После объявления Омским Временным правительством мобилизации новобранцы взбунтовались. Они перебили воинский гарнизон Славгоро-да, овладели оружием и восстановили Советскую власть. Основная масса восставших находились в деревне Черный Дол, в трех верстах от города. Я получил предписание от военного министра Временного правительства Иванова-Ринова немедленно подавить славгородское восстание. Однако направленные против восставших два офицерских полка с пулеметной командой овладеть Черным Долом с ходу не смогли. Для исполнения поставленной задачи мною наступавшим было выделено подкрепление — стрелковый полк и три эскадрона кавалерии. Приблизительно И сентября 1918 года мои части соединились с офицерскими полками, и с рассветом мы начали решительное наступление.

В 11 часов дня Черный Дол был занят. Затем полки повернули на Славгород, и к двум часам дня мы вступили в город. Наши потери оказались небольшими. Тотчас же была восстановлена городская управа, ее члены находились в тюрьме и освобождены нами. Я дал следственной комиссии директивы установить самых активных участников восстания, а заодно и тех белых, которые виноваты в возникновении недовольства у населения. Стали изымать оружие. Все шло мирно, хотя имели место и случаи столкновений. Активных противников обнаруживали при содействии лояльно настроенных к нам жителей. Действовал военно-полевой суд, выносивший много приговоров. Расстреливали, рубили. Но так поступали относительно мужчин, оказавших сопротивление, хотя случались эксцессы, в которых пострадали и женщины. Предотвратить все это не было возможности. После выполнения поставленной задачи моей дивизии приказом Колчака было присвоено имя Анненкова и получено предписание выступить на Семипалатинск.»

В последних абзацах Анненков непривычно краток: «установлению активных участников восстания», «действовал военно-полевой суд», «расстреливали, рубили»… Спокойный тон повествования, не позволяющий усомниться в искренности атамана и объективности рассказанного им. Если не детализировать те события, так все и происходило. А если воспроизвести подробности?

В сентябре 1918 года крестьяне Славгородского уезда Омской губернии, возмущенные безобразиями и издевательствами над мирным населением со стороны белых, решили освободиться от их присутствия. Под руководством большевистской организации в Черном Доле поднялись все, кто мог держать в руках оружие. Через несколько часов Славгород освободили от белых, собрали уездный съезд, на который съехалось свыше 400 делегатов.

Пока славгородцы совещались, как быть, что делать дальше, весть о восстании дошла до Омска. Временное правительство отдало распоряжение военному министру Иванову-Ринову «немедленно очистить от большевистских банд Славгород и уезд». Тот поручил это «самому боевому и дисциплинированному полковнику Анненкову».

Вести и на сибирских просторах распространяются быстро. Не успел Анненков двинуться в путь, а в Славго-роде уже знали о его намерениях. Горожане потихоньку двинулись в степь — от греха подальше. А уверенные в собственной неприкосновенности посланники народа продолжали заседать в Народном доме. Они избрали оперативный военно-полевой штаб, который и приступил к организации защиты города. Но сделать что-либо он не успел — Анненков появился неожиданно быстро. Делегатов арестовали. Поиздевавшись над ними, Анненков приказал всех изрубить на площади напротив Народного дома, здесь же и закопать в яму. Что и было немедленно сделано.

Атаман пишет, что «предотвратить все это не было возможности». Врет Анненков. Если в первый день пострадали, можно сказать, действительно организаторы восстания, то в последующем анненковцы расстреливали и рубили не только подозрительных, но и просто попавшихся им на глаза жителей города. Девушек из Славгорода и ближайших деревень приводили к стоявшему на станции поезду атамана, насиловали и тут же расстреливали. В деревнях Павловка, Толкуново, Подсосновке и других с раннего утра после отъезда Анненкова устроили массовые порки мужчин и женщин раз-ного возраста, многих здесь же расстреливали, рубили шашками. А все потому, что атаману не понравилось, как встречали его подчиненных местные жители, как их кормили. Крестьян, которые миролюбиво вышли встречать его хлебом-солью, велел немедленно выпороть. За что? То теперь один Бог ведает. Хорунжий Макаров бросился избивать мужиков прикладом карабина, казаки стегали их плетьми. Несмотря на крики и мольбы крестьян, Анненков не прекратил расправы, а спокойно смотрел на «работу» своих «партизан». После порки все мужики были расстреляны. Вот и встретили «своих»…

Питерский рабочий Василий Александров по воле случая оказался в то время в Славгороде. Он рассказывал следствию:

Воспоминания

«Как только в город без боя зашли передовые отряды Анненкова, население бросилось разбегаться, кто куда мог, ничего не думая о последствиях беспорядочного бегства. Казаки же всех убегавших задерживали и уводили в северную часть города, где находились три глубокие ямы из-под самана. Здесь их раздевали и тут же расстреливали. Когда вечером группа женщин подошла к одной из ям, там кто-то из расстрелянных был еще жив и стонал, просил воды. Неожиданно появившийся казак, выкрикивая грубые ругательства, выхватил шашку и зарубил раненого. Вскоре прибыл и сам атаман Анненков. Проживал он в Славгороде порядочно. Стоял Анненков в поезде при железной дороге и почти ежедневно чинил расстрелы, принуждая предварительно подлежащих расстрелу быть для себя могилы».

Работавший маляром на станции Славгород Николай Голубев сам участвовал в бунте. Восставшие, очистив Славгород от белых, освободили из тюрем политических заключенных, многие из которых оказались закованны-ми в цепи. Преследуя отступавших белых под станцией Карасук они наткнулись на части Анненкова.

Воспоминания

«Сил у нас оказалось явно мало, — вспоминал потом Голубев, — и мы начали отступать назад к Славгороду, где были окончательно разбиты. Кровавый зверь Анненков сразу же начал творить расправу над всеми. Даже женщин, детей, стариков вешали на столбы, привязывали веревками за шею, зацепляли лошадьми и пускали во весь опор. По его приказу забирали всех рабочих без разбору, уводили за город в лощину, ставшую полем смерти и расправ. Деревня Черный Дол, где находился наш штаб, была сожжена дотла, а крестьян, их жен и детей вешали на столбах».

Говорили, что подобным образом атаман хотел заглушить тоску по потерянной близкой душе — ручному медведю. Во всех походах при Анненкове находились прирученные волчица Динка-Анка, лисица и медведь Михаил. Как-то приставленный к ним казак Степан недоглядел, Михаил залез на крышу дома, зацепился за что-то, повис на кольце и задушился. Что тут было! Расстроенный Степан, боясь наказания разгневанного атамана, хотел застрелиться. Атаман двое суток в рот ничего не брал, кроме рома и коньяка. Основательно нагрузившись, требовал казнить всех «краснопузых» подряд, пару раз горько рыдал — так жаль было Михаила. Тоску утопил в вине и крови.

Имеется свидетельство человека и с «той стороны баррикад». Около трех лет служил у Анненкова личным шофером Алексей Ларин. Понятно, немало довелось ему повидать за это время, а память у Ларина оказалась покрепче, чем у хозяина. После ареста он рассказывал следователям:

Воспоминания

«Как-то летом 1918 года Анненков распорядился приготовить две грузовые машины для срочной поездки в одно село, что в 70 верстах от Славгорода. Выехали примерно 25 офицеров и казаков во главе с самим атаманом. Когда доехали до села, Анненкову принесли список из 10 человек, арестованных за симпатии к красным. Этих людей держали в сельском правлении. Атаман распорядился посадить всех в машину, и мы поехали назад. Верстах в пяти от села Анненков остановил машины. Он приказал своему адъютанту Смородинову расстрелять четверых крестьян на глазах остальных, а этих выпороть нагайками, что и было немедленно сделано. Сам атаман в избиении и расстреле участия не принимал, но внимательно наблюдал, как выполняется его приказание. По окончании экзекуции мы уехали.

В тот же день верстах в 50 от Славгорода по приказу Анненкова были запороты до полусмерти еще четверо каких-то крестьян. Произошло это следующим образом. Недалеко от села мы остановили машины. За рулем одной из них сидел сам Анненков. По его предложению на машине укрепили красный флажок с надписью что-то вроде «Учредительное собрание». Возле нас остановились четверо совершенно незнакомых крестьян, шедших по дороге. Кто-то из них обратился к Анненкову с вопросом: «Вы красные или черные?» За атамана ответил один из солдат: красные. Крестьяне вступили с нами в разговор, вели себя доброжелательно. Но Анненков резко прервал беседу и приказал всех четверых выпороть. Казаки стащили с мужиков штаны, заворотили наверх рубахи и стали их пороть тупыми концами клинков. Крестьяне кричали от невыносимой боли, просили помиловать. Несмотря на их мольбы, несчастных пороли до потери сознания. После этого Анненков приказал ехать в следующее село».

И все это делалось под лозунгом «С нами Бог», красовавшимся на каждом анненковском вагоне, на автомашинах, на эмблемах казаков его «партизанского отряда». В тот день атаман был весел, все время подшучивал над помощником своего личного повара — арапом, взятым под Черкасском, почему он такой «грязный». Негр в ответ что-то бормотал по-французски, подавая своему повелителю яблоки и сладости. Все были довольны.

Новый порядок

Ликвидировав Советскую власть, Анненков приступил к организации «нового порядка» во всей округе: упразднил волостные, земские и сельские комитеты. Взамен в деревнях и селах появились старшины, старосты. Под угрозой расстрела каждого пятого крестьяне сами вносили контрибуцию, удалось собрать немало ценностей и денег.

В донесении в Омск о выполнении порученного ему дела Анненков об этом, правда, не пишет. Главное — Славгородский уезд не только признал власть Омского правительства, но и дал несколько тысяч добровольцев. Это серьезная заслуга, и атаман ходатайствовал об оформлении своего отряда в добровольческую дивизию и присвоении ей его имени. Военный министр Иванов-Ринов удовлетворил все просьбы Анненкова.

Здесь мы, пожалуй, впервые столкнулись с удивительной способностью людей, подобных Анненкову, к нравственному выживанию в самых экстремальных ситуациях. Ну, например, когда кажется, уже и перед собственной совестью не оправдаться. Ан нет, лазейки находятся: «Сам атаман в избиениях и расстрелах участия не принимал…». Мы еще убедимся в этом, сей оправдательный тезис использовали и белые, и красные, и фашисты, и полицаи — все те, кто умывался чужой кровью. Вспоминает атаман:

Воспоминания

«Если в Славгородском уезде в первые руки нам выпала ликвидация восстания, то в окрестности Семипалатинска мы вступили, когда этот край был уже занят войсками Омского Временного правительства. Здесь сначала пришлось заниматься дополнительным формированием войск отряда. Нам для этого отвели Восточно-Сергопольский район Семиреченского фронта. Мы пополнились в основном за счет местных казаков-добровольцев. Отряд возрос до нескольких тысяч партизан. В него входили пять полков кавалерии, один полк пехоты и несколько артиллерийских батарей. В отряде были свои традиции и правила. Особое значение я придавал поддержанию правильных взаимоотношений в отряде. Во время германской войны между офицерами и рядовыми происходило слишком много инцидентов. Дело в том, что многие офицеры царской армии стояли далеко от солдат, не вникали в их нужды, проявляли высокомерие и грубость. Поэтому у меня кадровая политика проводилась с учетом прошлых уроков. В офицерский состав у нас производили из рядовых. Сначала принимали в отряд в нижние чины даже бывших офицеров. Если вступавший сумел себя показать в боевом отношении достойным командира роты и даже полка, то его назначали. Все офицеры и простые казаки обращались друг к другу на «ты». Введено было слово «брат» вместо «Ваше благородие», «Ваше превосходительство». Например, брат-атаман, брат-ротный, брат-вахмистр.

Вообще же кадровые офицеры идти ко мне в отряд избегали. Дело в том, что в колчаковской армии наиболее распущенными считались именно офицерские полки. У нас же к офицерам предъявлялись очень строгие требования, да и не существовало гарантий занять какой-то высокий пост только за прошлые заслуги или за происхождение. Отмечались случаи, когда прибывшие в отряд кадровые офицеры старорежимной армии, побыв в полках простыми рядовыми, через две-три недели уезжали обратно к Колчаку. Причиной же чаще всего являлось нежелание старших чинов служить под командой бывших вахмистров. У меня из рядовых были командиры Оренбургского, Атаманского, четвертого полков, многие рядовые командовали сотнями.

Старых генералов я считал хламом. Такое убеждение у меня сложилось еще на германском фронте. Поэтому я под разными предлогами отвергал всех великовозрастных генералов и назначал молодых командиров, чем удалось оздоровить свою армию. Но тем самым и вызвал недовольство в Омске. Меня вызвал Иванов-Ринов и стал упрекать в непослушании, а также разъяснять, что нашей общей борьбе с большевиками нужны и опыт, и мудрость. Замечу, что к тому времени в Омске уже вздыхали по поводу нерационального использовании офицеров при комплектовании офицерских полков. Теперь офицеров стало просто не хватать. Вот и начали выискивать виноватых в их истреблении, намекали, что есть жалобы от местного населения на бесчинства и притеснения со стороны партизан, которых-де мои командиры не умеют держать в руках. Я же видел, что ничем особенным в своем поведении мои подчиненные не отличались. Во Временном правительстве у Колчака каждый министр творил выгодную лишь ему политику. Да и в армии что ни начальник, то маленький атаман — он вершил и суд, и расправу. Все также пороли, жгли, облагали население налогами, отбирали хлеб, скот, срывали с икон золотые и серебряные оклады. Время было такое. Я не нуждался в рассуждениях наподобие того, где кончается доблесть и начинается безнравственность. Наград тогда ни за то, ни за другое не давали. От своих командиров мне была нужна решительность, верность, готовность, не задумываясь, выполнить любой мой приказ. Так что свое отношение к кадровому офицерству я менять не собирался.

Сначала Иванов-Ринов настойчиво меня уговаривал, подчеркивал, что сейчас не до разногласий. Почувствовав неуступчивость, пригрозил переподчинить мои части 2-му Степному корпусу. Меня, разумеется, такое никак не устраивало. Побыв в Омске три дня, я самовольно вернулся в свой отряд, захватив с собой человек 500–600 добровольцев. Суровая дисциплина в отряде основывалась, с одной стороны, на твердости моего характера, с другой — на интернациональном его составе. У меня были батальоны китайцев, афганцев, сербов. Это укрепляло положение атамана. В случае необходимости китайцы без особого смущения расстреливали русских, афганцы — китайцев и наоборот. Дисциплина в отряде поддерживалась также воспитательной системой и судебными репрессиями. Воспитательная система включала изучение дисциплинарного устава, проведение с солдатами и казаками бесед по разъяснению целей белого движения. Издавались приказы и директивы, содержание которых сводилось к обоснованию целей борьбы с большевиками и возложению обязанностей на каждого командира разговаривать на эти темы с подчиненными. Необходимость войны с большевиками объяснялась главным образом тем, что они признавались незаконной властью. В отряде действовали военно-полевые суды, состоявшие из офицеров. Имелись и офицеры-юристы. Кроме того, существовала специальная комиссия по рассмотрению некоторых дел. При их разрешении руководствовались прежними законами России, уставами о наказаниях, приказами начальника штаба Верховного главнокомандующего Сибири. Практиковались внесудебные расправы. Приговоры и решения утверждались мною, а приводились в исполнение той частью, от которой выделялся наряд на данное дело. Так что порядок здесь соблюдался».

Порядок или видимость его? В июне 1919 года с подачи Анненкова судили поручика Пилло. Этого офицера прислали из Омска. Он был родом из Одессы, выступал там в театре под псевдонимом Аполлонский. Его то мобилизовывали, то увольняли, и он снова возвращался к актерскому ремеслу. Оказавшись в Сибири, Пилло попал в поле зрения колчаковской администрации, испытывавшей острую нехватку в офицерских кадрах, и его опять заставили надеть военную форму. Слишком вольные, по мнению Анненкова, манеры Пилло, его издевательские замечания по разному поводу и наплевательское отношение к службе с самого начала вызывали нескрываемое раздражение атамана. Оно усугублялось еще и тем, что Пилло прибыл в отряд не один, а с обаятельной актрисой Истоминой-Жизневской, что никак не вписывалось в насаждавшийся Анненковым казарменно-солдафонский уклад жизни отряда.

Словом, очередная выходка поручика кончилась тем, что ему приписали соучастие в какой-то тайной преступной организации, якобы разлагавшей казачью дивизию. По времени приезд Пилло совпал с очередной волной пьяного разгула атаманской братии, из-за которого Анненкову пришлось объясняться с военным министром. Неприязнь у «удачливому» артисту привела атамана к мысли, что спиртное и наркотики добываются через Пилло. У него произвели обыск, в семейной аптечке нашли пару шприцев и, к удивлению самого артиста, кокаин. Стали с пристрастием разбираться, кто он такой, устроили экзамен, дали солдатское отделение, но командовал им Пилло откровенно плохо. Выяснилось, что в германскую войну служил он прапорщиком в обозе, не имел никаких особых заслуг. Тем не менее назначенный Анненковым суд оправдал Пилло.

Недовольный таким оборотом дела, атаман издал специальный приказ по «партизанской дивизии»: «Утверждаю оправдательный приговор Пилло. Как самозванца и жида, опозорившего мундир русского офицера, опозорившего Георгиевский крест и вошедшего в дивизию с целью разложения партизан, — повесить… Атаман Анненков».

Пилло повесили, а артистку Истомину-Жизневскую в 24 часа выпроводили из района. Вот тебе и суд, законы, уставы. Впрочем, Анненков свое решение в данном случае считал вполне обоснованным и правильным. Пилло, объяснил он, был евреем. А приказ по дивизии от 9 мая 1919 года № 98 гласил: «Командирам частей запрещено принимать на службу солдат иудейского происхождения». Виновных буду отрешать от должностей, как не соответствующих своему назначению. Атаман дивизии полковник Анненков».

Анненков вообще избегал интеллигентных и образованных офицеров. Точно так же красные комиссары испытывали патологическую ненависть к выходцам из буржуазии, дворянства, казачества.

Были у атамана и свои причуды. Любил он красиво одеваться, возил за собой большой гардероб. Часто появлялся в новом мундире: сегодня — кирасир, завтра — лейб-атаманец, на следующий день — улан или гусар. Костюм для приема важных гражданских особ, три пары сапог с высокими каблуками и медными подковками, несколько пар белья, меховая шуба, серебряный кинжал, японский карабин, серебряные пуговицы с гербами, сделанные по заказу в оружейной мастерской, всегда следовали за ним в обозе. При атамане был отряд телохранителей, хор песенников, управляющий личным зверинцем. В личном ведении атамана состояла прекрасная конюшня скаковых лошадей. После обеда он отдыхал под музыку духового оркестра. Пил, как уже говорилось, ром и коньяк. Нравилось Анненкову угощать собеседников дорогими сигаретами и шоколадом. Парадокс — из 30 человек его личного казачьего конвоя почти половину составляли пленные красноармейцы.

Воспоминания

«Дело в том, — объяснял Анненков, — что к пленным я относился как к противникам, уже сложившим оружие. На всех фронтах при сдаче в плен красноармейцев подвергали репрессиям. Но при сдаче 5-го Советского полка я заметил, что во время ареста один боец, Иван Дупляков, сказал: «Я много перебрал на мушку вашего брата, теперь можете брать и меня». Если бы их отправили в лагерь, то, возможно, над ними совершилась расправа. Я решил взять пленных в свой конвой, полагаясь на чисто психологическое воздействие: они являлись добровольцами, боровшимися против нас и не ожидавшими к себе снисхождения. Тем самым я оценил проявление Дупляковым своего гражданского мужества. И не ошибся. Впоследствии Дупляков перешел со мной китайскую границу… Это тот самый Дупляков, которому в случае каких-либо недоразумений со мной я завещал выдать четыре слитка золота. Таково было мое завещание, составленное в китайской тюрьме в отношении всех четверых оставшихся казаков моего войска.

Мне было известно, что во всех наших частях действовала колчаковская контрразведка. Колчаковские офицеры приезжали к нам, поступали служить под видом добровольцев, скрывая свою принадлежность к агентуре Колчака. Но существовала и штатная контрразведка. В ее функции входило устанавливать активных противников Омского правительства. Когда она выявляла таковых через агентуру, то обращалась за ордером на арест в штаб, и они арестовывались. Велось дознание, следствие. Смотря по степени преступления, арестованные предавались гражданскому либо военно-полевому суду.

При занятии деревни всех, кто был, по нашему мнению, преступным элементом, мы привлекали к ответственности. Несколько человек вешали, несколько расстреливали, несколько приговаривались к тюремному заключению, некоторых пороли. Все население, которое было нелояльно настроено по отношению к нам, эвакуировалось в другой район. Оставлялось только население лояльное. Правда, если занимали деревню наскоком, случались всевозможные непредвиденные эксцессы. Для подавления недовольства и восстаний существовали карательные отряды. На занятых нами местностях сразу же ликвидировались Советская власть и созывались крестьянские съезды. Участвовал в них и я. Цели съездов — прекратить рознь между казаками и крестьянами, относившимися враждебно друг к другу. Первым вопросом всегда было оказачивание области, так как ведавший этими делами генерал Ионов отдал приказ, чтобы все крупные селения и поселки переписывать в казачье сословие. Среди крестьян произошел страшный раскол: кто-то согласился, стал действовать как казаки, собирать мобилизацию. Но большая часть пошла против переписи. Дш успешности оказачивания переписавшиеся поселки облагались меньшими повинностями, а на крестьянские возложили все основные тяготы. Приезжавшие в поселки наши комиссары говорили людям: кто не перепишется к казачеству — будет выселен. Ионов надеялся оказачить всю Семиреченскую область, объединить крестьянство с казачеством. Но результат получился обратный. Между тем оказачивание давало нам большие возможности в проведении мобилизации, обеспечении продовольствием, лошадьми, подводами, вносило организованность в жизнь местного населения и облегчало управление территориями. За проявление вольностей недовольное население облагалось контрибуцией. Иногда приходилось заниматься реквизицией продовольствия и лошадей — за изъятое выдавали квитанции…»

Мягок, благороден, снисходителен к себе и ближайшим сподвижникам атаман в своей «исповеди». В жизни он иной. По приказу Анненкова между Семипалатинском и Алейском на бронепоезде курсировала специальная карательная рота во главе с капитаном Кауровым. Первой операцией команды бронепоезда, по свидетельству кондукторов станции Рубцовка Филиппа Мачули-на и Романа Самохина, стал расстрел семи крестьян со станции Шипуново.

Таких акций было немало. Особенно зверствовали анненковцы, когда у белых начались неудачи на фронтах. После занятия красными Рубцовки разъяренный Анненков в сопровождении конвоя прискакал к броне-поезду и приказал немедленно двигаться на станцию. Вместе с ним отправились около сотни казаков. Недалеко от станции Аул получили сведения о том, что впереди объявилась разведка красных. Атаман дальше не поехал. По его распоряжению казаки стали ловить и сгонять к бронепоезду окрестных крестьян. Большинство попавших под руку мужиков подверглись пыткам: сначала им наносили неглубокие колотые раны, а потом рубили насмерть. Неподалеку от станции Шипуново каратели отыскали спрятавшихся в колодце двух красноармейцев и зарубили их. Затем подожгли с трех сторон близлежащее село Хлопуново, издевались над его жителями.

Крестьянин села Красноперское Степан Вольных по личному приказанию Анненкова был жестоко выпорот карателями за сочувствие Советской власти, после чего не мог подняться на ноги. Других сочувствующих — Егора и Ефима Чепуштановых, Лариона и Степана Филяро-вых, Кириченко, Арошина и Шевченко — расстреляли. При этом Егора Чепуштанова закопали в землю. Еще живым, истекавшим кровью.

Ивану Мартыненко удалось спрятаться от карателей. Он рассказал, как в село Веселый Яр прибыл отряд Анненкова — на погонах буквенные нашивки «АА», на ру-кавах эмблемы с изображением двух скрещенных костей и черепа. Они привезли с собой четверых арестованных, расстреляли их на окраине села и уже собирались было возвращаться в Рубцовку. Но тут к Анненкову подошел кто-то из местных зажиточных мужиков и передал список сочувствующих Советской власти. Всех их поймали и расстреляли без всякого разбирательства. Когда поезд с анненковцами тронулся, каратели открыли стрельбу по группе крестьян, хоронивших расстрелянных.

Все это вовсе не досужий вымысел, не плод воспаленного воображения, а свидетельства живых людей, очевидцев или участников событий — ближайших сподвижников Анненкова, его подчиненных, местных жителей. Военком одного из красных полков, преследовавших Анненкова, Василий Довбня показал потом на допросе в ОГПУ:

Архив

«В июле — августе 1919 года в Лепсынском уезде Семиреченской области появился белый отряд, пришедший со стороны Сибири и прославивший «силу русского оружия» рубкой голов и порками мирного населения. Отсутствие сопротивления давало возможность пьяной, разнузданной банде офицеров и присоединившихся к ним казаков безнаказанно пороть и рубить мирных жителей, насиловать женщин и девушек, грабить их имущество. Горе тому, кто пытался не то что защитить, а лишь только высказать свое неудовольствие по поводу грабежей и насилия. Его сразу же объявляли большевиком и в лучшем случае пороли плетьми, а то и рубили, да не просто рубили, а истязали. Отрубят ногу, руку, разрежут живот. Всех больных и раненых, находившихся в лепсынском лазарете зверски изрубили. Лежавший больной тифом старый партиец, незадолго перед этим приехавший из Перми, был жестоко избит, затем ему распороли живот и выбросили в город, где он умер через сутки.

В ответ на это крестьяне селений Черкасского, Новопетропавловского и Новоантоновского вместе с беженцами из города Лепсы и окрестных сел стали усиленно организовывать вооруженную защиту от этих банд. Вслед за ними стали организовываться и другие близлежащие села, жители окопались. Оружия не хватало, да и оно было допотопное: на весь район около 100 винтовок — все системы Бердана, на каждую не больше десятка патронов. Трехлинеек — десяток-другой. Орудий не имели совершенно. С таким вооружением приходилось отвечать чуть ли не на ежедневные налеты и обстрелы постов и разъездов, отражать попытки белых занять то или иное селение.

Просидев в окружении белых до пяти месяцев и не получая никаких известий о положении вокруг, в первых числах января 1920 года мы решили занять село Аксу, находившееся в руках белых. Через Аксу предполагалось наладить связь с городом Каналом, где находились красные отряды. Но до него было около 250 верст. Стояли сильные морозы, доходившие до 30 градусов. Наступление предполагалось провести из села Новоандреевского, куда стянули красноармейцев со всего района. В селах осталось по десятку бойцов.

Анненков, знавший о нашем передвижении через своих осведомителей, повел наступление на Новоандреевское с расчетом расчленить красных на две части. По счастью, разразившаяся метель помешала полураздетым и полуразу-тым красноармейцам выступить на Аксу, и они возвратились по своим селам. Но белые начали наступление и заняли околицу. Местный гарнизон Новоандреевского, несмотря на примитивное вооружение и малочисленность, совместно с прибывшим Петропавловским эскадроном разбил белых, заставил бросить при бегстве до сотни японских винтовок. Это значительно укрепило оборону района.

Спустя несколько дней жителям села Новоандреевского привезли письмо от Анненкова, в котором он рекомендовал заняться мирным трудом, готовиться к предстоящему весеннему севу, восстанавливатьхозяйство и не чинить ему препятствий в наведении порядка. В частности, Анненков заверял, что он не такой, как генерал Ионов, который ставил своей задачей уничтожить крестьян Семиречья. Далее атаман предупреждал, что в противном случае он не остановится ни перед чем, чтобы захватить Новоандреевское. Вместе с письмом нам. доставили несколько вырезок из газет. В одной из них говорилось о восстании и расстреле большевистских комиссаров в Ташкенте, в другой сообщалось, что теперь Россия встала на истинный путь, на который стремился поставить ее генерал Корнилов, расхваливался Колчак.

На эти письма мы ответили, что порядок наведем сами, воевать не хотим и если Анненков такой хороший, не хочет кровопролития, то ему здесь делать нечего, может уходить»

Атаман никуда не ушел, но и своих людей под пули посылать не спешил, несмотря на огромное превосходство в силах. Терпеливо выжидал подходящий момент. И дождался, что восставшие районы не выдержали долгой блокады. Голод заставил «бунтовщиков» подчиниться его требованиям.

Как только сопротивление было сломлено, Анненков начал наводить «порядок». У крестьян забирали скотину, инвентарь, брички, одежду. И не смей выражать неудовольствия, делай приятное лицо, иначе — либо виселица, либо пуля в лоб.

В селе Антоновском белогвардейцы заходили в дома, выгоняли мужчин, насиловали женщин. Иногда это делалось в присутствии мужей. Зарубили прапорщика Кривого, воевавшего на германской войне, жителей села Косенко, Крива, Прохорко, Корниенко, Детьянен-ко. Последний, между прочим, уговаривал крестьян во время митинга сдаться на милость Анненкова. Трупы расстрелянных оставляли при въезде в населенные пункты для устрашения других. Они лежали почти месяц и были убраны лишь накануне прибытия красных.

В селе Новоандреевском расстреляли партийца Шапошникова с отцом и братом. Самого Шапошникова сразу не убили, а только ранили в живот и ноги. Он дополз до своего дома, где и скрывался целую неделю. Когда раны стали гноиться, Шапошников вынужден был сдаться анненковцам. Его сразу же зверски зарубили.

Подчиненные считали Анненкова искусным стратегом. Способности к военному делу у него, безусловно, имелись. А стратегия… Взять и разграбить безоружное село особого военного искусства не требуется. Село Константиново анненковцам почти не сопротивлялось. Несмотря на это, сожжено. Над жителями долго измывались. Даже матушку местного попа изнасиловали впятером. Несколько человек спрятались под церковью — подожгли и церковь. Весело расстреливали бегущих оттуда крестьян.

Жители сел Черкасского, Новопетропавловского и Новоантоновского удерживали анненковцев в течение 14 месяцев. Они сами набивали патроны, сделали даже пушку и снаряды к ней. Когда села все-таки были заняты, многие крестьяне, чтобы не попасть в руки карателей, покончили с собой. Другие, надеясь избежать горькой участи, записывались в войско Анненкова. Но и этих не минула трагическая развязка — они были зверски зарублены или расстреляны в камышах Уч-Арала. Так что атаман явно кривил душой, заверяя о своем снисходительно-благородном отношении к сложившему оружие противнику.

Последние бои

Формулы «белый террор» и «красный террор», в то время вполне реально означали лютую взаимную ненависть, жестокость, разнузданность нравов. С обоих берегов Гражданской войны обильно полилась человеческая кровь. Убийство становилось профессией не единиц, а тысяч людей. И без того немалые списки покидавших бренную землю не по собственной воле все пополнялись. А жизнь продолжалась своим чередом — пишет Анненков:

Воспоминания

«Распорядок дня в наших частях существовал обычный: уборка лошадей, утренняя гимнастика, строевые занятия и т. д. Перед отбоем — вечерняя церемония: перекличка, объявление приказов и в конце — молитва. Когда находились в тылу, пели «Боже царя храни», а на фронте и в боевой обстановке — «Спаси Господи!». Пели каждодневно. В «Спаси Господи!» внесли изменения, и молитва звучала так: «Спаси Господи, люди твоя и благослови достояние твое, победы нашему отряду на супротивника даруя».

На Семиреченском фронте находились очень стойкие части красных, правильно сформированные, имевшие на вооружении трехлинейки, берданочные винтовки, пулеметы, артиллерийские орудия. На протяжении 150 верст весь район был прекрасно оборудован вырытыми окопами и другими укреплениями. Словом, это оказался самый настоящий фронт.

Было начато доукомплектование отряда. Из вновь зачисленных местных казаков и добровольцев, прибывших из Новосибирска и Барнаула сформировали полки черных гусар, голубых улан, запасный и конно-инженерный полки.

По прибытии с отрядом в станицу Уджарскую я застал там весьма напряженную обстановку. Отношения между казаками и местным населением оказались страшно обострены. Этому во многом способствовали неправильные и вовсе непродуманные действия управляющего всем войскового атамана Ионова, решившего принудительно оказачить всю Семиреченскую область… Из недовольных сформировалась достаточно крупная вооруженная организация «Горные орлы». Ими командовал некто Егор Алексеев, бывший вахмистром в партизанском отряде, которым я командовал в германскую войну в Белоруссии. Мне удалось с ним встретиться всего один раз, остальное общение велось путем переписки. Я спросил Алексеева, каким образом он перешел на сторону Советской власти. Алексеев объяснил, что его отряд не признает ни белых, ни красных, ни Временного Сибирского правительства. Когда я переспросил его, за какую же они борются власть, Алексеев заявил, что они стоят за власть крестьянства и борются против оказачивания.

В день Георгиевского праздника 25 ноября 1918 года Иванов-Ринов вызвал меня по прямому проводу и сообщил, что Колчак требует мой послужной список для производства меня в генерал-майоры. Я ответил: лучше останусь полковником, чем быть колчаковским генералом. В полковники меня произвел Казачий круг за успешные действия против красных на Уральском фронте.

Позднее генеральский чин Колчак мне все же присвоил».

В начале декабря под командование Анненкова был передан 2-й Степной корпус с приказом освободить Семиречье от красных. Атаман решил не рисковать, послал в разведку боем сильный отряд из четырех сотен кавалерии, пехоты и двух орудий. Когда Анненковцы подошли к деревне Андреевке, их встретили передовые части красных. В течение полусуток продолжался жестокий бой. В результате вынуждены были отойти и посланный в разведку отряд, и еще четыре-пять партизанских частей с большими потерями.

В марте 1919 года в наступление на Андреевку было брошено десять пехотных рот, и деревню удалось взять. Однако поступило сообщение о подходе больших подкреплений противника, и Андреевка снова «покраснела». После этого в течение нескольких месяцев анненковцы вели себя тихо, в бои с регулярными частями Красной Армии не вступали. Лишь в июле снова втянулись в боевые действия за эту же Андреевку и близлежащие деревни, которые неоднократно переходили из рук в руки.

Вскоре от адмирала Колчака поступил приказ о переброске всего партизанского отряда на Восточный фронт: Сибирская армия беспорядочно отступала, необходимо было срочно оказать ей поддержку. Анненков, как всегда, выполнил приказ частично, выделив дивизию и несколько полков. Им вначале удалось продвинуться верст на 60. Однако в тылу анненковцев, в Семипалатинске, вспыхнуло восстание. Тяжелое поражение потерпела Оренбургская армия под командованием генерала Дутова, вынужденная под непрерывными ударами красных отступать через Голодную степь.

Воспоминания

«Когда армия Дутова вошла в расположение моих войск, — вспоминал Анненков, — она являлась полностью небоеспособной. Это были разложившиеся части, стремительно катившиеся к китайской границе. Вместе с ними шло упадническое настроение во все части верст на 900 по фронту. К тому же большинство людей оказались больными тифом. По сути вся армия представляла собой сплошной лазарет. Ни одна кавалерийская часть не двигалась верхом, все ехали на санях. Создалось положение такое, что если не принять решительных мер, наступит всеобщее разложение, паника, все сразу рухнет и будет полнейший крах. Во многих частях армии оказались малодушные, которые, видя наши неудачи на Восточном фронте думали, что все пропало. Я считал необходимым принять самые срочные меры, чтобы спасти ее, вывести армию из катастрофического положения. Было решено из остатков армии Дутова создать два боеспособных отряда под командованием генералов Бакича и Щербакова, подчинив их мне. Остальные части должны продолжить отступление в глубь тайги, на восток. По этому поводу издали приказ, категорически запрещавший под угрозой немедленного расстрела распространение панических слухов, промотание и продажу казенного имущества, оружия. В приказе также отмечалось, что как командующий отдельной Семиреченской армией, я рассматриваю для себя нравственным и служебным долгом считать одинаково близкими сердцу бойцами своих старых подчиненных и вновь влившихся в армию, как одинаково отдающих свои жизни и здоровье во благо Родины, и не делать между ними никаких различий. Я преклонялся перед мужеством, героизмом и преданностью Отечеству частей армии генерала Дутова, перенесшей массу лишений и невзгод по пути отступления из Оренбургской губернии».

Трогательная забота атамана о соратниках по борьбе с красными из разгромленной армии Дутова в устах самих дутовцев выглядит несколько иначе:

Воспоминания

«На первых же пикетах дутовцы увидели братский привет атамана, прибитый к стене: «Всякий партизан имеет право расстреливать каждого, не служившего в моих частях, без суда и следствия. Анненков», — рассказывал советскому консулу в Китае бывший белогвардейский капитан Соловьев. — Может, я перефразировал слова лозунга, но смысл верен. С удивлением изголодавшиеся дутовцы смотрели на упитанных, одетых с иголочки партизан, с татуировкой на кисти рук «С нами Бог и атаман». Вместо помощи у них начали забирать лучших лошадей, бросая на произвол судьбы женщин и детей в степи, — и это при суровой зиме девятнадцатого года! Их не пускали в дома, а как скот загоняли в полуразрушенные строения. Отъевшиеся и обнаглевшие партизаны занимали на каждого комнату, а то и две, нагло предлагали «хорошеньким» квартиру на ночь. По улицам, в мороз, валялись трупы, умирающие были лишены всякой помощи — ведь они были нахлебниками, не способными к бою, чего же с ними церемониться? Соприкоснувшись с жителями, дутовцы с чувством глубокого возмущения узнали о репрессиях брата-атамана. Они не хотели верить в растаскивание боронами, в сбрасывание в обрыв и, только осмотрев раны уцелевших от избиения, убеждались в правде. Таких бесцельных жестокостей не творилось в далеких Оренбургских степях, они претили им, и, полные злобы на брата-атамана, они естественно, не хотели, да и не могли доставать каштаны для молодого атамана. Их возмущала и игра в солдатики разноцветных, как попугаи, анненковцев, и их показная дисциплина. Разница в пайке и все те притеснения, коим подвергались дутовцы от брата-атамана, породили резкий антагонизм между разными по духу, по дисциплине, да и по развитию армиями.»

Между тем снабжались белые войска централизованно, причем значительная часть провианта шла через иностранные миссии. Зависимость? Конечно. Но, как считал Анненков, Колчак был слепым исполнителем воли союзников и под их влиянием находился всецело. Английская миссия имела свою контрразведку, ее агенты шныряли в Омске и других городах, по всей Сибири. В Омске же стоял штаб чешской контрразведки, в Новосибирске — польской. Были свои штабы у французской, итальянской контрразведок. Так что, конечно же, зависимость: кто платит деньги, тот и заказывает музыку.

В правительственных кругах по прибытии союзной миссии речь шла лишь о бескорыстной помощи Белому движению в борьбе с большевиками. Но потом стало ясно, что за эту помощь придется расплачиваться имеющимися в России природными богатствами, ее ресурсами. Пошли разговоры, что долги России будут возмещаться новым правительством. Вывезенным из Казани золотым запасом Российской Империи Колчак надеялся расплатиться за военные поставки для его армии. Анненков корил адмирала за посрамление «русского престижа», однако сам ни от чего заграничного не отказывался.

На вооружении анненковцев были английские и японские винтовки, тяжелые пушки, японские, американские и французские пулеметы. Верхнее обмундирование и шинели — английские и частично японские. Френчи и шаровары, одеяла и снаряжение, ботинки и обмотки — все было английским или японским. Иностранные миссии поставили Колчаку условие: распределять имущество и контролировать расход они будут сами. Все делалось так, что иностранные миссии имели возможность руководить практически всеми вопросами.

Более того, английская миссия давала свои кадры преподавателей для обучения офицеров и унтер-офицеров. Были специальные вооруженные отряды из представителей «союзников» — канадский, например, под британским флагом численностью до батальона, во Владивостоке — итальянские части.

Анненковцы чувствовали себя в Сибири хозяевами. Один из офицеров Анненкова — Макаров был командирован во Владивосток. На станции его толкнул кто-то из итальянских солдат. Макаров сказал по-итальянски: «Нельзя ли поосторожней?» В ответ услышал: «Какая неблагодарная русская сволочь! Мы пришли вас защищать от большевиков, а вы требуете, чтобы мы уступали дорогу.» Когда Макаров потребовал уважения к себе более решительно, один из итальянцев крикнул: «Что на него смотреть, дай ему в зубы!» Солдат ударил Макарова по лицу. Тот выстрелил в обидчика. На шум сбежались итальянские солдаты, открыли стрельбу. Макаров был убит.

Дальше бороться невозможно

С разгромом Колчака и падением Сибирского правительства снабжение армии оружием и имуществом вообще прекратилось. И тогда атаман решил: каждый командир должен сам заниматься обеспечение своего отряда за счет местного населения. Начались обширные реквизиции, которые, как известно из истории, ни к чему иному, кроме протеста тех, у кого что-то изымается, не приводили. Впрочем, поборы населения «реквизицией» называли сами анненковцы. По существу это был самый откровенный грабеж, когда у людей отнимали нажитое собственным трудом. Вместо оплаты всучивали не представлявшие никакой ценности бумажки — квитанции, по которым никто не выплачивал ни единой копейки. Но и у грабителей запасы продовольствия, обмундирования и боеприпасов не шибко увеличивались, поскольку все транжирилось безалаберно. Зато росло народное недовольство. Приходилось взывать и к чувствам соотечественников, подобно тому, как это сделали казаки Сибирского полка:

Архив

«Одиннадцать веков строилась Русская земля. Бесчисленными жертвами своих сынов, умом и мужеством лучших людей, камень за камнем возводилось здание русской государственности, и из маленького племени «русъ» выросла великая державная Россия.

В блеске ее славы, под сенью ее державной мощи крепло народное благосостояние, и близок был час, когда первая по силе Россия должна была стать первой по богатству и счастью страной. Но, отравленный ядом большевистского безумия, великий народ пошел за своими лжеучителями и, как библейский Самсон, был ослеплен и потерял свою силу. Ужасами небывалого лихолетья покарал господь Русскую землю.

Потерявши разум, веру и совесть, ослепленные русские люди с легким сердцем подменили суровую государственную мудрость дешевками большевиков, животные инстинкты разнузданной черни признали за волю народа и в два года дотла разрушили тысячелетнюю державу. Исчезла железная мощь великой страны, померкла ее гордая слава, и последним между последними, жалким, презренным, бездомным стал стовосьмидесятимиллионный державный народ.

На троне Великого Петра — подъячий Ленин, фельдмаршальский жезл старика Суворова — в руках Лейбы Бронштейна, а в московских соборах — конюшни красноармейцев. Русские люди! Тени великих строителей нашей земли, ее вождей и героев, вся святая распятая Русь зовет вас. Очнитесь, прозрейте и в едином жертвенном порыве отдайте себя на великое дело спасения гибнущей Родины! Вставайте, идите, спасайте!»

Неохотно и немногие вставали, медленно шли, и потому о спасении можно было только говорить.

Воспоминания

«Положение осложнялось волнениями населения. Дальше бороться становилось невозможно. Мною был отдан приказ начальникам северной и южной групп начать одновременный отход за границу. Северная группа Бакича, имевшая в своем активе около двадцати с половиной тысяч бойцов, включала еще примерно тринадцать тысяч беженцев, множество эвакуированных из Оренбургской армии учреждений. В южной группе было много семиреченских казаков и части Сибирской армии. Ее возглавлял атаман сесмиреченского казачьего войска Щербаков. Здесь же находился и генерал Дутов. Эта группа отходила без давления со стороны противника. Она оторвалась и первой ушла в Китай. Я командовал центральной группой, в которую входили главным образом партизанские полки общей численностью около девяти тысяч человек. Беженцев в моей группе не было.

В моем приказе об отходе за границу было указано на недопустимость принуждения к этому лиц, не желавших интернироваться. Так что за границу перешло гораздо меньшее количество войск. К тому же случались эксцессы. Перед границей вспыхнуло восстание Оренбургского казачьего артиллерийского дивизиона. Оно началось с того, что мой помощник полковник Асанов объявил свой приказ о нежелании уходить из Советской России и призвал все партизанские части не переходить китайской границы. Со своей стороны я подтвердил, что борьба с Советской властью прекращается, во всяком случае на ближайшее время, и пусть каждый офицер и партизан подумает, оставаться ему в пределах России или двигаться в Китай. Был выстроен весь отряд.»

Этот эпизод описан Анненковым в рукописи «Колчаковщина» из полутора десятков страниц, приложенных впоследствии к уголовному делу:

«К одному из средних полков подъезжает атаман и приказывает спешиться, снять все оружие, отойти от оружия на 600 шагов. Все недоумевают, но исполняют приказ без промедления. Личный конвой атамана — между безоружным полком и оружием. Атаман медленно подъехал к полку.

— Славные бойцы, — говорит он, — два с половиной года мы с вами дрались против большевиков. Теперь мы уходим вот в эти неприступные горы и будем жить в них до тех пор, пока вновь не настанет время действовать. Слабым духом и здоровьем там не место. Кто хочет оставаться у большевиков, оставайтесь. Не бойтесь. Будете ждать нашего прихода. От нас же, кто пойдет с нами, возврата не будет. Думайте и решайте теперь же.

Грустные стоят люди: оставлять атамана стыдно, бросать Родину страшно. Разбились по кучкам. Советуются. Постепенно образовались две группы. Меньшая говорит:

— Мы от тебя, атаман, никуда не уйдем!

Другая, большая, говорит:

— Не суди нас, атаман, мы уйдем от тебя. Но клянемся тебе, что не встанем в ряды врагов твоих.

Плачут. Целуют стремя атамана. Оружие уходящих уложено на брички. Последнее прощание, и полк двумя толпами уходит в разные стороны — на восток и на запад.

Всего желавших остаться оказалось две с небольшим тысячи человек. Та часть, которая решила остаться, двинулась в сторону села Глинковского. В нашей группе, направлявшейся в Китай, насчитывалось 4200 человек. До самой границы перед нами была только голая степь и ни одного селения.

Среди отступавших находилось несколько офицерских семей, в частности, полковника Луговских, семья моего помощника Мартемьянова, семья Асанова, дочь вахмистра Петрова, а также было много больных и раненых. Из-за трудностей с продовольствием при подходе к перевалу Сельке (я назвал его «Орлиное гнездо») мною был отдан приказ коменданту лагеря полковнику Сергееву организовать эвакуацию всех этих людей. Наутро мне стало известно, что ночью семья Луговских была задержана офицером Васильевым, женщины изнасилованы и порублены. Я приказал тотчас же арестовать пост, произвести расследование. Во время ареста Васильеву удалось сбежать, остальных, причастных к случившемуся, доставили в лагеръ. Как показало дознание, семьи Луговских и Мартемьянова не подчинились распоряжению коменданта и не явились вовремя на сборный пункт для эвакуации. Они пошли самостоятельно, в результате попали не в ту щель, которая вела в китайские пределы, а в ту, что шла в Советскую Россию. Здесь их задержал часовой, потребовавший вернуться обратно. Васильев и другие офицеры на посту оказались в нетрезвом состоянии, а потому между ними и полковником Луговских произошел резкий разговор с обоюдной стрельбой. Васильев застрелил полковника Луговских. После этого изнасиловали и изрубили семью Луговских и остальных. Только одна дочь вахмистра Петрова убежала. По моему приказу восемь человек, виновников случившегося, приговорили к расстрелу.»

Итак, очередной эксцесс произошел возле китайской границы вроде бы случайно, и виноватыми в нем оказались сами пострадавшие. По рассказам других проходивших по делу свидетелей, картина получается несколько иная, и «брат-атаман» вовсе не по-родственному поступил со своими боевыми товарищами.

Обратимся еще раз к воспоминаниям красного комиссара Василия Довбни — его полк шел по пятам Анненкова до самых пограничных столбов.

Воспоминания

«При позорном бегстве в Китай на протяжении более 200 верст от села Глинковского по берегам озер Ала-Куль и Джаланаш-Куль вплоть до Джунгарских ворот — последний перевал за границу — дорога была усеяна трупами. Жуткая картина — в озерах трупы, в речках трупы, по дороге трупы, атмосфера тяжелая, дышать трудно. Около Джаланаш-Куля летают тысячи громадных грифов, прилетевших из далекой пустыни Гоби заканчивать «кровавый пир восстановителя мира и порядка» атамана Анненкова. Среди трупов были женщины, дети, старики. По дороге замечено: где тело подводчика, а они были из крестьян, рядом разбитая повозка и труп лошади. Это не случайно, ибо если у подводчика сломалось колесо или занемогла лошадь, то здесь же на месте убивали и лошадь, и ее хозяина, ломали телегу. Суть такой меры — предупредить, чтобы крестьяне-подводчики, захваченные насильно, не ломали бы умышленно своих повозок и не калечили лошадей, пытаясь отказаться от поездок. Анненковцев не проведешь — они знают, как восстанавливать «мир» и наводить «порядок».

Недалеко от границы нас поразила большая груда пулеметных гильз. В недоумении мы начали обследовать окрестность и обнаружили, что все соседнее ущелье завалено трупами. Около сотни трупов лежало при входе в ущелье, они виднелись и дальше, но обследовать их не было возможности, они уже разлагались. По словам перебежчиков, возле урочища Чулак Анненков собрал все свои части и объявил: здесь он организует неприступную крепость, которую назвал «Орлиное гнездо». Из нее будет вести дальнейшую борьбу.

Его войско разделилось: одни двинулись назад, в Россию, другая колонна пошла в Китай. С Анненковым остались только отъявленные головорезы. Он им отдал распоряжение расстрелять и тех, кто отправился в Китай, и тех, кто решил возвращаться в Россию.»

Подобных свидетельств имеется множество. Возможно, у кого-то возникнут сомнения в их объективности. Дабы предупредить такое, воспользуемся воспоминаниями одного из самых близких к Анненкову офицеров — А. Новокрещенова. Делился он ими в Китае, далеко от органов:

Воспоминания

«Приблизительно в марте, числа 16-19-го отряд атамана Анненкова под натиском Красной Армии подошел к границе Китая у перевала Сельке. Это место атаман назвал «Орлиное гнездо» и расположился там лагерем с отрядом численностью примерно в пять тысяч человек. Здесь были полк атамана Анненкова, или Атаманский, Оренбургский полк генерала Дутова, егерский полк и Маньчжурский при одной батарее и саперном дивизионе. Атаманский полк осуществлял прикрытие отступления отряда. Он же на месте производил суд над идущими на родину партизанами — их просто раздевали и расстреливали или сообщали вооруженным киргизам, что идет такая-то партия и ее надо уничтожить. С отрядом к границе шли семьи некоторых офицеров, как например, семья заслуженного оренбуржца полковника Луговских, состоявшая из трех дочерей, престарелой жены, жена есаула Мартемьянова, и в числе других — жена с 12-летней дочерью вахмистра Петрова — оренбуржца. Всем семьям атаман приказал эвакуироваться в Китай, а сам немедля отдал приказ 1-й сотне Атаманского полка, сотнику Васильеву, отдать всех женщин в распоряжение партизан, а мужчин перебить. Как только стали приезжать семейства, то сотник Васильев задерживал их под разными предлогами и отправлял в обоз своей сотни, где уже были любители насилия: полковник Сергеев — начальник гарнизона Сергиополя, Шульга, Ганага и другие. Прибывших женщин раздевали, и они переходили в пьяные компании из рук в руки, и после их рубили в самых невероятных позах. Из этой клоаки удалось выбраться, уже изнасилованной, с отрубленной рукой, дочери вахмистра, которая прибежала в отряд и все рассказала. Это передали оренбуржцам, попросили их встать на защиту. Полк немедля вооружился, а командир его Завер-шенский пошел с Мартемьяновым к атаману и потребовал выдачи виновных. Атаман долго не соглашался, оттягивал время, дабы главный виновник Васильев имел возможность убежать за границу и тем самым замести следы. Но Завер-шанский под угрозой револьвера заставил атамана выдать преступников. Оренбуржцы арестовали Шульгу, Ганагу и еще трёх-четырёх человек. Были вызваны добровольцы их порубить. Рубка этих людей происходила на глазах всего отряда. После казни полк немедля снялся и пошел в Китай, не желая оставаться в отряде. Вслед уходящему полку анненковцы дали несколько выстрелов из орудий, к счастью, не попавших в цель. В этой жуткой истории погибла вся семья Луговских, не пожалели 54-летней женщины и 14-летней девочки, не говоря уже про 17- и 19-летних девиц, которые были найдены с разбросанными по сторонам ногами и с жутким видом полового органа. Говорили, что эти девицы переходили целую ночь из рук в руки целого эскадрона и каждый получивший жертву после другого еще более измывался над несчастными. Жена помощника атамана Мартемьянова была найдена с распоротым животом и разодранными ногами. Вещей убитых не нашли, но, как говорили, в личном штабе атамана много серебра и золота с метками погибших. Позднее по приказу генерала Дутова произвели дознание в управлении эмигрантами. Васильева поймали, арестовали, и он погиб голодной смертью в том же Оренбургском полку в Китае».

По трупам пришедши, по трупам и ушел «брат-атаман» со своей шайкой, девизом которой было «С нами Бог и атаман Анненков».

Творили убийства, грабежи и насилия его люди с легким сердцем. Имя Анненкова стало в Семиречье нарицательным, им пугали детей, его вспоминают до сих пор, если хотят отметить какую-то особую мерзость. Нет возможности процитировать все свидетельства очевидцев и участников тех трагических событий. А надо, хотя бы для того, чтобы воздать должное памяти невинно загубленных, увидеть в месиве белого и красного террора корни нравственного падения человеческой личности и массового психоза озверевших от крови людей. Вот страшная статистика анненковской «стратегии»:

В городе Сергиополе расстреляно, изрублено и повешено 800 человек. Сожжено село Троицкое, забито насмерть 100 мужчин, 13 женщин, 7 грудных детей. В селе Никольское выпорото 300 человек, расстреляно 30, пятеро повешены. В селе Знаменка вырезано почти все население, у женщин отрезали груди. В селе Колпа-ковка изрублено, расстреляно и повешено 733 человека, в поселке Подгорном — 200. Сожжены села Болгарское, Константиновка, Некрасовка. В селе Покатиловка изрублена половина жителей. В Кара-булаке Уч-Аральской волости уничтожены все мужчины. По словам свидетеля Турчинова, трупы не зарывались, и собаки до такой степени откармливались и привыкали к человечьему мясу, что бросались на живых людей. Возле китайской границы в урочище Ак-Агач было насчитано 900 трупов, а за озером Ала-Куль — 600. Все они уничтожены своими за нежелание оставаться под властью атамана.

Н. Ромодановский неотлучно находился при атамане с июля 1918 года и до самого его бегства в Китай. Оказавшись под следствием, вспоминал:

Воспоминания

«Борис Владимирович Анненков был роста среднего, средних лет, лицом походил на калмыка. Физически развит, мог заставить играть каждый свой мускул, был преподавателем фехтования в военной школе. Обладал большой силой воли, умел гипнотизировать. При подборе людей в свой личный конвой долго всматривался в глаза, после чего говорил: этого можно взять, а того — нет. Кстати, выбранные таким образом в конвой из числа захваченных в плен красноармейцев, попавшие под влияние Анненкова, становились похлеще его партизан. Однажды во время одной неудавшейся стычки с красными атаман избежал плена только благодаря верности именно бывших красноармейцев, взятых им в свой конвой. Не любил курить, но на важных заседаниях дымил сигаретой. Шоферам, от которых пахло самогоном или спиртным, керосином, говорил: как вы пьете эту гадость, приходите ко мне, я угощу вас коньяком, чистым спиртом. Не любил офицеров, которые часто пили. Пренебрежительно отзывался о женщинах, но в Семипалатинске, по рассказам казаков, изнасиловал гимназистку, а в деревне Казаткулово ходил к учительнице. Женам офицеров разрешал жить только на известном удалении от нахождения частей.

Атаман не любил священников, тем не менее при встречах священнослужителя в деревне никогда не говорил «отец-священник», а приветствовал: «Здравствуйте, батюшка». Нравилось, когда в церквах произносилось многие лета Борису (Анненкову). Один из священников, отец Андрей из Славгорода, поступил в дивизию, расстреливал там мужиков, насиловал их жен, ездил с карательным отрядом для подавления восстания крестьян. Впоследствии, когда красные взяли его в плен и арестовали, он повесился в тюрьме.

Любил посещать солдатские вечеринки, где сам плясал и учил этому казаков, подтягивал песни, но сам голосом не обладал. Страстью была езда на автомобиле, сам накачивал воздух в камеры, надевал бандажи. Нравилось попугать киргизов, лошадей глушителем газа, у него часто получался эффект выстрела. Веселился, если удавалось задавить собаку, кошку, курицу, барана, очень хотелось задавить какого-нибудь киргизенка.

Атаман сам печатал на машинке приказы, работал на телеграфе, за рулем автомобиля сидел всегда сам, не доверял это никому. Почти целыми днями сидел в своей комнате, в землянке или вагоне, выходил редко, но всегда, если это случалось, был одет по всем правилам. В свободное время стремился покататься на автомобиле, на мотоцикле и особенно любил выезжать на своих скаковых лошадях Грезе и Арабе. Показывал свою езду офицерам, посещал их вечеринки. Имел обычай присутствовать всегда на вечерней поверке с оркестром, который играл «Отче наш» или «Спаси, Господи». Лично принимал рапорты от дежурных по полкам, после чего пропускал войска церемониальным маршем. На одной поверке приказал трубачу дать кавалерийский сигнал, но офицеры продолжали идти маршем. Атаман заставил их повторить прохождение, осмеял, а затем отправил по домам по команде «Бегом!».

Личный парикмахер, по прозвищу Бомба, брил и стриг под челку, завивал чуб атамана. В личном, окружении было несколько немцев и австрийцев из числа военнопленных. При нем состоял личный конюх по уходу за выездными лошадьми.

Во время работы в своей комнате атаман заставлял оркестр играть военную музыку, по вечерам организовывал симфонические концерты, на которые приглашались офицеры. Существовал специальный хор Атаманского полка. Казаки этого полка носили брюки с генеральскими лампасами, обязаны были иметь чубы и стрижку под челку. Погоны у них были с вензелями «АА», на кокардах имелось изображение черепа. На всех знаменах наносились надписи: «С нами Бог и атаман».

С местными жителями обращались вежливо, обещал все исполнить, проявлял внимание. На расстрелы, порки, слезы смотрел спокойно, говорил: «Так их надо, подлецов!» Цели своей борьбы выражал так: организовывать на занятой территории казачье войско, соединиться с восставшим против большевиков в Ташкенте Осиповым, стать диктатором и не подчиняться никому. Стремился избавиться от возможных противников — прибывшего генерала Дутова отправил в Китай, не предоставив ему у себя никакой должности.»

Среди основных приближенных атамана обязанности распределялись следующим образом:

Левандовский — главный палач отряда. Он не мог садиться обедать, если не расстреляет или не выпорет кого-нибудь. В бою был трусом. Им расстреляно лично до 300 человек. По национальности поляк. Атаман часто спрашивал: «Как дела, пан?» — и отдавал ему честь по-польски. Левандовский был убит поляками в Новониколаевске во время пьяной ссоры.

Некто Сургутский — главный специалист по пыткам и истязаниям. Носил в одном ухе сережку, а на поясе — финский нож в ножнах. Имел чин есаула.

Фельдфебель автокоманды Ивакин. Ставил своих солдат под винтовку с киргизами. Порол за пьянки. Мобилизованных часами продерживал «во фрунт» и говорил: «От вас большевизмом пахнет». Кричал сам и заставлял солдат орать по его команде: «Бей жидов, спасай Россию!»

Полковник Иларъев. Атаман нежно называл его Павликом. Солдаты боялись его, как черта, за жестокости и произвол. Командовал Кирасирским полком. Шомпол, плеть, шашка — вот методы его командования.

Капитан Шеркунов всегда ходил с глазами, налитыми кровью, бросал на всех зверский взгляд. С арестованными разговаривал коротко: расстрелять, вздернуть, повесить, выпороть. Жертв его много. При отступлении в Китай куда-то сбежал.

Капитан Тупицын расстрелял в тюрьме 40 арестованных. По приказу Анненкова целую неделю наводил «порядок» в Красноярской тюрьме. Из восьми тысяч пленных мало кто не подвергся избиениям и уродованиям. Расстрелял около 500 человек.

Капитан Кауров — командир карательного отряда. Постоянно совершал рейды по селам и чинил расправы. Число его жертв не поддается описанию, во всяком случае, их не менее 200 человек.

Прапорщик Песковский. Сначала возглавлял контрразведывательный пункт, затем командовал разъездными карательными отрядами. Организовывал по приказам Анненкова массовые порки крестьян, чинил зверства, расстрелы. Отбирал у населения хлеб, фураж, лошадей. Кто не давал, того избивали и пороли, многих расстреливали».

Все это люди с собственными взглядами на жизнь и на чужую смерть. Каждый загубленный ими уносил с собой ненависть. Анненков становился символом зла везде, где проходили его полки. Представьте себе картину: атаман, в бутафорском наряде, с безукоризненно завитым чубом, пахнущий дорогим французским одеколоном умиленно взирает на жуткое представление с массовыми истязаниями, мучительными казнями. Удовлетворившись кровавым зрелищем, снисходительно произносит напутственное: «Так их надо, подлецов!», после чего со вздохом облегчения спокойно уходит слушать задушевные мелодии или молодецкие песни в исполнении хора Атаманского полка. Причем, это ведь происходило постоянно. И такой циник мечтал захватить власть, стать диктатором, править, если не всей страной, то уж, во всяком случае, определенной частью России.

Назад пути нет

В конце марта или начале апреля 1920 года центральная группа армии подошла к китайской границе у Селькинских гор, но только в мае ее пропустили и разместили на берегу реки Боро-Тало. Это в определенной мере раскрывает мотивы, которыми руководствовался Анненков, истребляя собственную армию. Как мы помним, в группе, отходившей в Китай, насчитывалось более четырех тысяч человек, а границу перешли (как следует из письма Анненкова французскому консулу) всего семьсот. Содержать и кормить в течение полутора-двух месяцев (с марта по май) многотысячную армию в условиях пустынной горной местности просто невозможно. Места с человеческим жильем, где можно безнаказанно мародерствовать, обирать и грабить население, остались позади и уже надежно прикрыты войсками регулярной Красной Армии. Анненков явственно ощущал приближение опасности, сознавая, что поведение тысяч голодных, озлобленных людей, да еще с оружием, непредсказуемо. Ликвидировать лишних едоков, а заодно всех недовольных, разочаровавшихся и потерявших веру в своего атамана — представлялось ему единственным способом предотвратить бунт и приближающуюся катастрофу. Вот почему в ущельях и камышовых зарослях преследователи увидели тысячи убитых, хотя никаких боевых действий против анненковских войск там не велось. Заметим, сгинули не отказавшиеся покинуть Родину, а люди, оставшиеся верными своему атаману, принявшие решение следовать за ним на чужбину.

Особого радушия к незваным гостям за границей никто не испытывал. Китайское правительство установило довольствие остаткам атаманова войска — по два фунта муки и четыре фунта дров на человека в день. Губернатор Синьцзянской провинции Ян Цзысян настоял на переводе оставшейся части войск в район китайского Дальнего Востока. Он сказал, что не может разрешить нахождение такого большого количества интернированных людей с оружием на территории провинции. Анненков с сожалением признавал потом:

Воспоминания

«Я вынужден был согласиться с таким требованием, и мы стали готовиться к длительному переходу. Отряду определили путь по Большой Маньчжурской дороге, и мы выступили в октябре 1920 года.

Однако по миновании шести переходов по распоряжению того же губернатора отряд остановился. Нам предложили изменить маршрут и двигаться севернее, так называемой караванной дорогой. На пути стоял город-крепость Гучен.

В ночь на 25 декабря во время празднования отрядом рождественского сочельника с крепостных стен по нашему расположению был открыт ружейный огонь. Мы понесли некоторые потери. Полковник Размазин по собственной инициативе с сотней вооруженных партизан занял крепость. Китайцы бежали, побросав всю артиллерию. Наутро была создана русско-китайская комиссия для разбирательства инцидента. И хотя она не выдвинула против нас никаких серьезных обвинений в возникновении конфликта, китайская сторона потребовала, чтобы в дальнейшем отряд двигался четырьмя сравнительно небольшими эшелонами. Первые два эшелона были отправлены с интервалом в несколько дней. Я должен был следовать с третьим. Как только мы подошли к пропускному пункту, мне объявили, что дальнейшее следование не разрешает губернатор соседней провинции. Мне же предложили прибыть для переговоров в город Урумчи, и я выехал туда немедленно. В Урумчах меня тотчас же арестовали под предлогом невыполнения приказа о разоружении приказа. Арестовали и прибывших семь человек, сопровождавших меня. По требованию китайских властей остатки отряда четырьмя эшелонами продолжили движение на восток.

Итак, я оказался в китайской тюрьме. В момент препровождения меня под арест, дабы подчеркнуть это как временную задержку, китайцы выставили почетный караул из двух рот пехоты. По всей видимости, эта демонстрация предназначалась для успокоения войск моего отряда и предотвращения возможных волнений. Затем китайцы выдвинули против меня обвинение в возникновении конфликта в Гучене. На самом же деле полагаю причину содержания меня в тюрьме совершенно иную.

Китайцев неотступно преследовала мысль о наличии у меня крупных ценностей, и они рассчитывали путем моего заключения принудить меня к передаче этих мнимых ценностей им. На сей счет их предположения являлись небезосновательными. Дело в том, что китайским властям уже было известно, что многие высшие начальники и руководители белого движения переправляли с собой за границу большие ценности. В особенности указывали на генерала Семенова, который в действительности перевез значительные ценности из России в Японию. По имевшимся у меня сведениям, Семенов и сейчас располагает довольно крупными средствами, помещенными в японские банки. Но распоряжаться в полной мере ими Семенов не может, так как его ценности оказались под контролем японцев и они выдают ему на руки лишь известную сумму на проживание. Все свои части Семенов побросал и никому никакой помощи не оказывает. За это в эмиграции Семенова прозвали «Гришка третий, рваная ноздря», ибо первым считают Гришку Отрепьева, вторым — Гришку Распутина. А сей имеет наименование третьего Гришки с отличительным признаком рваной ноздри, так как у Семенова настолько открытые ноздри, что они производят впечатление именно рваной ноздри.

Спустя два месяца после моего заключения в тюрьму прибыл личный представитель губернатора под предлогом узнать о моем положении. В разговоре со мной он посоветовал представить некий крупный подарок губернатору, что, по словам Чан Далея (так мне представился этот чиновник), могло бы послужить поводом для более скорейшего освобождения. Я объяснил, что имею примерно 15 тысяч долларов, но, как понял, о такой сумме и разговаривать нечего. Я объяснил, что могу дать несколько миллионов рублей сибирскими деньгами. В ответ Чан Далей заметил: «Напрасно вы шутите, я с вами серьезно, как друг». Он тогда же сделал намек на возможность попробовать откупиться через начальника тюрьмы, хотя от того мне аналогичные предложения уже поступали. Я действительно не имел при себе больших ценностей. У меня были лишь обесцененные колчаковские деньги. Основная часть средств Семиреченской армии оказалась в городе Чугучаке, что в 18 верстах от китайской границы. Там хранилось у бывшего российского консула 600 тысяч рублей серебром. Но, как оказалось, после перехода границы северной группой моей армии Бакич взял эти деньги на содержание интернированных войск и беженцев. Все деньги разошлись в первые же два месяца.

Кстати, примерно то же самое произошло и с деньгами других деятелей белого движения. Оказавшись за границей, они стали широко жить и довольно скоро разбросались».

В тюрьме Анненкова периодически навещал Чан Далей. Он склонял его к курению опия, объясняя, что это ускорит освобождение. Очевидно, таким способом китайцы стремились ослабить атамана физически и морально, тем самым исключить в будущем всякие попытки с его стороны свести счеты с губернатором провинции.

Там же, в тюрьме, Анненков узнал об освобождении находившихся вместе с ним в заключении офицеров-колчаковцев: полковника Савина, есаула Шишкина и войскового старшины Остроухова. На этом настояло английское посольство. Их опекал директор почты провинции, служащий английского правительства Гуайт, итальянец по происхождению.

Освобождение Анненкова произошло довольно неожиданно. В камеру зашел Чан Далей и зачитал решение губернатора провинции о его освобождении при соблюдении двух условий: заявления об отсутствии претензий к губернатору и немедленного ухода остатков отряда в глубь Китая по направлению к Пекину. Оба условия были приняты.

В китайской тюрьме Анненков, конечно, не имел возможности следить за всеми событиями, происходившими в России и эмигрантской среде. Уже потом от случайного попутчика, русского эмигранта Воротникова, направлявшегося в китайскую столицу с пушниной от немецкой фирмы, он узнал, что Гражданская война окончена, что была и тоже закончилась советско-польская война и теперь в России идет мирное строительство. А в эмигрантской среде в Китае полный развал, беглецы ссорятся между собой, обвиняют друг друга (и не без оснований) в авантюризме. Дошло до того, что слово «русский» стало ругательным, и эмигрант, который более или менее прилично одет, старался выдать себя за поляка, серба — кого угодно, только не за русского.

Конфронтация эмигрантских структур («Мушкетеры», «Голубое кольцо», «Черное кольцо», «Богоявленское братство», боевые отряды Глебова и Нечаева, третий батальон французского иностранного легиона и др. не только жили каждый сам по себе, но и боролись за зоны влияния) на этом этапе не устраивала их реальных хозяев. Англичанам, французам, японцам нужна была сплоченная эмиграция — и как противовес новой власти в России, и как перспективный источник дешевой и надежной (без запросов) рабочей силы.

Анненков очень точно определил последующую роль эмигрантских структур:

Воспоминания

«Наличие русских эмигрантов-изгнанников служило постоянным поводом для привлечения общественного мнения других стран к их бедственному положению, в котором они оказались вследствие политики Советской России. Это давало лозунги для агитации против Советской власти в своих странах. И, наконец, ни для кого не являлись секретом постоянно вынашиваемые планы открытого нападения на Советский Союз, в котором основные ставки делались на использование эмигрантов. Подтверждением заинтересованности в существовании вооруженных эмигрантских организаций может служить то, что благодаря финансовой и прочей поддержке англичан в Шанхае много лет существует достаточно крупный по численности отряд генерала Глебова. Несмотря на требования и протесты китайских властей, отряд имеет в своем распоряжении большое количество оружия и боеприпасов.

Из моих личных разговоров с некоторыми английскими и другими иностранными чиновниками я вывел определенное заключение о непримиримости англичан к существованию Советской власти. Об этом, например, мне прямо говорил директор соляных монополий Гайсунсукой провинции Роберт Герц, провинциальный директор почт англичанин мистер Дуда. С последним я встречался много раз, в том числе у него на квартире, а также в помещении германской духовной миссии, на общих обедах у гансуйского губернатора. Дуду постоянно отговаривал меня от намерения заняться фермерством и отойти от политики. Он убеждал включиться в активную политическую деятельность. Когда я впервые пришел к мистеру Дуда на квартиру с просьбой помочь обосноваться в Ланьчжоу, то услышал от него следующее: «Вам нет никакого смысла оставаться, так как на Дальнем Востоке вы принесете больше пользы в деле организации эмигрантов. Сейчас в тех краях идет усиленная работа, и вам от нее никак нельзя отходить. Здесь же вы будете совершенно беспомощны, и условия китайской жизни окажутся для вам чрезвычайно тяжелыми». В ответ я выразил пожелание все же отдохнуть после китайской тюрьмы в провинции и отложить на некоторое время окончательное решение вопроса о своей дальнейшей судьбе. Дуда обещал похлопотать за меня, однако своего обещания не выполнил. Разрешение остаться в Ланьчжоу я получил благодаря содействию германского пастора Гуфнагеля.»

В Китае вместе с Анненковым в это время находились бывший начальник штаба армии генерал Денисов, сотник Ярков, подъесаул Дупляков, хорунжие Павленко и Вялов. Губернатор Гансуйской провинции Лу Хон-тау выделил двух китайских офицеров и 15 солдат для работы на небольшом конном заводе, где содержалось 60 кобылиц. Здесь атамана вскоре снова навестил Дуда, пригласивший его на беседу к германскому пастору. Там Дуда выбрал момент и сказал без обиняков:

— Вы слишком долго здесь живете. На Востоке идут работы по подготовке к выступлению эмиграции против большевиков, война с ними в конце концов будет, так как мы, англичане, не можем примириться с существованием Советской власти в России. Вам необходимо немедленно ехать на Восток. Тем более что во главе эмигрантов стал Николай Николаевич Романов, к которому весьма сочувственно относятся все эмигранты. Между Советами и китайским правительством возникает серьезный конфликт, указывающий на непрочность заключенных между ними договоров. Но это только начало. За китайцами последуют другие державы.

Принимавший участие в разговоре Герц добавил:

— О примирении с существованием Советской власти не может вестись никакой речи. Вопрос лишь во времени. Ваше отсутствие среди эмигрантов на Дальнем Востоке — абсурд. В то время как другие деятельно работают по объединению эмиграции для будущей войны с большевиками, вы, русский генерал, отдыхаете. Очевидно, не думаете о будущем.

Кроме Николая Николаевича заявил о себе из Германии еще один Романов — Кирилл. Он объявил себя Императором Всероссийским Кириллом I. Эмиграция отнеслась к этому акту как к несерьезной выходке, многие считали Кирилла после подписания «манифеста» о вступлении на престол не вполне нормальным. В 1924 году, когда Кирилл посылал свою молодую жену в Америку в качестве императрицы с соответствующей свитой с целью попытаться получить у тамошних банкиров крупный займ, ему обещали помочь, если он окажется на престоле в Москве.

Сдача

В общем ситуация повторялась, только в еще более жестоком виде: либо снова в пекло Гражданской войны, либо тюрьма, а не исключено, и смерть от рук бывших соратников. Правда, существовал еще один вариант.

Воспоминания

«Прожив в Гансуйской провинции около двух лет, я все более понимал существо иностранной, особенно английской, политики в Китае. Находящиеся в китайских провинциях коммерческие фирмы англичан имеют большое количество агентов в различных городах. По всей стране разбросаны многочисленные английские духовные миссии. И те и другие, прикрываясь коммерческими или религиозными идеями, имеют своей основной целью наблюдение за местным населением. Английское правительство отпускает для этого им значительные средства. По моим наблюдениям англичане гораздо больше осведомлены о положении дел в провинциях, нежели местные губернаторы. Благодаря знанию китайского и английского языков я имел возможность довольно хорошо наблюдать взаимоотношения англичан и китайцев, общаться как с теми, так и с другими. По отношению к населению англичане ведут себя в высшей степени надменно и вызывающе грубо, считая китайцев низшей расой, рабочим скотом и всякий раз подчеркивая это. Можно привести бы уйму фактов, из которых ясно видна картина «дружелюбных» отношений англичан к китайцам. Но, полагаю, нет надобности в перечислении общеизвестных скандальных случаев. Например, в мае 1925 года английская полиция и волонтеры расстреляли мирную демонстрацию в Шанхае лишь за то, что она шествовала по английской концессии. Даже в Гансуйской провинции, удаленной от Шанхая на тысячи верст, шанхайская бойня вызвала стихийный протест всех слоев китайского населения. С другой стороны, обычное явление — проезд китайского директора почт мистера Дуды по улицам китайского города Ланьчжоу обеспечивается полицейскими его службы: всех встречных и прохожих разгоняют палками. Самого же Дуду торжественно проносят на специальных носилках шесть китайских кули.

Я убедился, что англичане глубоко презирают и потерявших свою родину русских эмигрантов. Они покровительствуют лишь руководящей верхушке в лице Казаковых, Колесниковых, Остроуховых и им подобных, но не рядовой эмигрантской массе, не знающей, где придется ночевать сегодня и будут ли они сыты завтра. В Шанхае существует организация под названием «Комитет защиты прав и интересов эмигрантов». В ее руководство входят бывшие колчаковские генералы и офицеры. Комитет связан с представительствами практически всех английских фирм и предприятий, находящихся в Китае. Ни одна фирма, ни один английский пароход не примет на службу эмигранта без рекомендательного письма означенного комитета, удостоверяющего благонадежность клиента. По существу комитет является своеобразным фильтром. Учитывая крайне враждебное отношение его руководства к Советской власти, можно представить, каким условиям должен отвечать претендент на получение работы в иностранной фирме.

Не менее англичан заинтересованы в существовании белых организаций в Китае и японцы. Захватив в свои руки всю Манчжурию, они имеют там своего надежного ставленника в лице маршала Чжан Цзолиня. Он содержит в рядах своих войск вооруженный эмигрантский отряд под командованием бывшего семеновца Нечаева. Отряд рассматривается в качестве оплота будущей войны с Советской Россией, и Япония не жалеет средств на его организацию и оснащение.

Во мне все сильнее укреплялось нежелание принимать участие в дальневосточных эмигрантских организациях. Главной причиной перемены моих взглядов явилась информация о происходящих в СССР процессах, о восстановлении хозяйства, о признании всем народом, власти Советов. С другой стороны, я видел, как эмиграция разваливается, она уже никогда не могла более играть той роли, что пре-жде, не представляла уже силы в белом движении. Нисколько не сомневаясь в том, что в покое меня не оставят, я решил уехать в Канаду и с целью осуществления этого намерения предварительно направил генерала Денисова к английскому представителю в Пекине доктору Грейку. Он, по моим сведениям, одновременно являлся уполномоченным Канады. Денисов должен был выхлопотать на всю нашу группу из шести человек визы для переселения.

В ноябре 1925 года, после шестимесячных хлопот, Денисов вернулся, по существу, с пустыми руками. От него я узнал, что наш выезд принципиальных препятствий не встречает. Но требуется внести залог 12 тысяч долларов в обеспечение приобретения для нас в Канаде земли. Сам переезд мы должны осуществить полностью за свой счет. Вносить за нас свои доллары желания никто не выразил. От определенного ответа на предложение о переходе в отряд Нечаева я уклонился. Однако надеяться на то, что меня оставят в покое, уже не приходилось. На сей счет я получил два письма с предупреждением от руководителей белоэмигрантских организаций. В них недвусмысленно напоминалось, кому я обязан своим освобождением из китайской тюрьмы и во имя чего это сделано. Во мне все более укреплялось намерение последовать примеру некоторых бывших участников белого движения, в частности колчаковского генерала Иванова-Ринова, которого приняли в СССР.

У меня назрел проект перехода. При этом я рассчитывал заручиться согласием на такой шаг некоторых своих бывших партизан. Представлялось возможным все решить на месте без поездки на Дальний Восток. В осуществление своего намерения я ориентировался на содействие маршала Фын Юйсяна, считавшегося в эмигрантских кругах ставленником большевиков в Китае. Когда были предприняты переговоры с маршалом, то о моих планах сразу стало известно белогвардейской верхушке. Немедленно начали поступать предостережения о грозящей мне опасности, в том числе от мистера Дуды и от губернатора провинции. Некоторые послания содержали открытые угрозу, обвинения в предательстве белого движения. Это ускорило наши действия. В марте 1926 года я вместе с генералом Денисовым выехал в ставку маршала Фын Юйсяна и вступил в контакты с одним из его чиновников. Переговоры велись на предмет поступления на службу в армию маршала Фына. Дело в том, что в его войсках имелся белый батальон, в котором служило немало моих бывших партизан. Однако меня определили на должность советника командующего армией Чжан Шиджана, и я вынужден был постоянно находится при нем. Спустя месяц я снова получил возможность встретиться с маршалом Фын Юйсяном в его штабе и изложил свои соображения о намерении возвратиться в СССР. Маршал поддержал такое решение, и 10 апреля меня отправили через Монголию в Москву».

Авторы не располагают достоверными сведениями о том, на каких условиях начинались, происходили и завершились переговоры советской и китайской сторон с бывшим атаманом и были ли они вообще. Известный факт — в газете «Новая шанхайская жизнь» 20 апреля 1926 года появилась сенсационная новость, разом всколыхнувшая всю русскую эмиграцию. В ней было опубликовано обращение Анненкова к Всероссийскому Центральному Исполнительному Комитету (ВЦИК):

Архив

«Я, Бориса Анненков, в минувшую гражданскую войну принимал самое деятельное участие в борьбе на стороне белых. Считал большевиков захватчиками власти, не способными вести народ и страну к благу и процветанию. Суровая трехлетняя борьба кончилась нашим поражением, и мы эмигрировали в Китай. Шесть лет эмиграции были самыми тяжелыми в моей жизни. Потеря своей Родины, создание своей вины перед людьми, которые верили мне и которых я повел за собой в скитание в Китай, сильно угнетали меня. Строгий анализ своих прошлых поступков и действий привел меня к выводу, что гражданская война и борьба с Советами были глубоким заблуждением, ибо то, что сделала Советская власть после того, как окончила борьбу на всех фронтах, говорит, что она твердо и неуклонно ведет народ к достижению намеченных идеалов…

Сознавая свою огромную вину перед народом и Советской властью, зная, что я не заслуживаю снисхождения за свои прошлые действия, все-таки обращаюсь к Советскому правительству с искренней и чистосердечной просьбой о прощении мне моих глубоких заблуждений и ошибок, сделанных мной в гражданскую войну. Если бы Советская власть дала мне возможность загладить свою вину перед Родиной служением ей на каком угодно поприще, я был бы счастлив отдать все свои силы и жизнь, лишь бы доказать искренность моего заблуждения. Сознавая свою вину и перед теми людьми, которых я завел в эмиграцию, я прошу Советское правительство, если оно найдет мою просьбу о помиловании меня лично неприемлемой, даровать таковое моим бывшим соратникам, введенным мною в заблуждение и гораздо менее, чем я, виноватым. Каков бы ни был суров приговор мне Советского правительства, я приму его как справедливое возмездие за свою вину. Атаман Анненков».

Покаянная публикация Анненкова вызвала в стане эмиграции переполох. Отношение к случившемуся было самым противоречивым — от откровенного восхищения гражданским мужеством до обвинений в предательстве интересов русского народа. Буквально на другой день бывший полковник Генерального штаба Н. Колесников разразился в шанхайской эмигрантской газете «Россия» уничтожающей статьей «Атаманы», которая стоит того, чтобы ее воспроизвести полностью:

Архив

«ВЫПЛЫВНЫЕ РАСПИСНЫЕ…

Песня о Стеньке Разине

И БАШМАКОВ ЕЩЕ НЕ ИЗНОСИЛА

Шекспир. Гамлет.

Еще сравнительно недавно доктор Казаков, большой патриот и председатель одной из крупнейших организаций, получал письма атамана Анненкова, клявшегося и уверявшего в своей ненависти к большевикам и преданности России. Почти год тому назад у меня в кабинете сидел начальник штаба генерал-майор Денисов и рассказывал об испытаниях, пережитых Анненковым в китайской тюрьме, и о том, будто бы атаман Анненков пишет свои мемуары, которые желал бы опубликовать в газете. Я не большой поклонник атаманов и «атаманщины», мне больше нравится государственная власть адмирала Колчака, Деникина, Врангеля. Не лежит моя душа к этой вольнице разнузданной, к ничтожеству, стремящемуся «рассудку вопреки, наперекор стихиям» выскочить обязательно из толпы, козырнуть на Наполеона, без мозгов великого корсиканца, а только примеряя на пустую черепную коробку треугольную шляпу великого человека.

Я очень много слышал об атамане Анненкове, но никогда не видел его в лицо, и вот доктор Казаков прислал мне его карточку.

Взглянул и ахнул. На меня глядел молодец из какой-нибудь купеческой лавки, в лихо заломленном на затылок картузе, подпоясанный, точно коренник, ремнем с бляхами, а рукава галифе и рубаха представляли из себя расплесканную палитру красок.

Но самое замечательное — это лик. Большая челка, точно у китайской леди, закрывала пол-лба, и из-под этой челки на вас смотрел весьма демократический «патрет».

Да не сочтут «товарищи», которым он поклонился сейчас до земли, подметая этой челкой грязь с сапог комиссаров, что я обрушиваюсь на «атамана» исключительно потому, что вот-де такой великий человек, а «признал» же Советскую власть. Нет. Не в этом дело. Я отлично сознаю, что атаман Анненков своим переходом сотворил грязное, тяжелое для эмиграции дело. Уже наличие разыскивающих атамана показывает, что он скоро сформирует шайку своих приверженцев, и недаром его Советская власть разыскивала столько времени.

Мы не отнимаем у авантюриста его личных качеств: энергии, храбрости, упорства, умения соорганизовать хорошую шайку, знаем жестокость, с которой он может проводить в жизнь свои задачи.

Возможно, что на клич перекрасившегося в ворону сокола или, вернее, на клич вороны с полинявшими соколиными перьями полетит немало «ушкуйников». Мы знали и знаем, что ренегаты всегда самые лучшие проводники купившей их власти. Кто, как не янычары, дети христиан, были самыми лютыми врагами христианства? Мы знаем, что Слащевы, Ивановы-Риновы и «атаманы» Анненковы теперь уже отрезали себе всяческие пути и будет до конца сражаться за Советскую власть, с чем и поздравляем. Благодарим Бога за то, что в последние часы нашего пути, когда снова поднимется национальное знамя, когда в Париже заседает конгресс эмиграции, собравшийся с целью мира, когда весь земной шар глядит с презрением и гадливостью на Советскую власть, когда кругом образовываются лиги борьбы с нею, когда в судах повсюду идут процессы уловленных мошенников и бандитов, в этот час атаман Анненков раскрывает свою истинную натуру и переходит к тем, кто ему ближе.

Внимательно посмотрите мемуары этой канальи с челкою, этого расписного болвана, нарядившегося шутом гороховым, как масляничный балаганный дед, и вы увидите, в какое он геройство ставит свое неподчинение верховному правителю адмиралу Колчаку. Кому же! Человеку, которого знала вся Россия, кто был овеян славой, о ком. рассказывали легенды, чье имя было на устах каждого.

Атаманы не признавали этой власти в Семиречье и на Дальнем Востоке, появились Анненковы, Семеновы и Калмыковы, от которых шел вопль по городам и селам, которые марали чистое белое знамя и выступали в распохабнейшем виде пред толпой, стараясь дискредитировать и власть, и национальное движение. Достаточно сказать, любимым занятием Анненкова была прогулка по селам в пьяном виде с гармонией в руках, на которой этот гармонист действительно изумительно зажаривал всякие польки и «вальцы». Вот эти-то гармонисты, эта пьяная угарная «отаманщина» с блюющими, распоясавшимися сукиными сынами, нарядившимися в военную форму, с маршами хоронили то, что делали корниловские ударники, скитаясь в степи, что творили дроздовцы, марковцы и алексеевцы, что созидал адмирал Колчак, к чему звали Духонин и Каледин. Отваливаются гнойные струпья от тела выздоравливающей России. Уходят в область предания и уродливых кошмаров прошлого «атаманы» и проклятая, заливавшая кровью, опаскудившая движение «атаманщина».

Крепко написано, что тут скажешь. Только вот простит ли Господь Бог бывшего Генерального штаба полковника за его двуличие? Ибо все предшествующие годы Колесников превозносил атамана как непревзойденного лидера белоэмигрантского движения в Китае. Но, как говорится, от любви до ненависти. Иначе отреагировало на случившееся шанхайское «Новое время»:

Архив

«Итак, — констатирует в письме в редакцию 24 апреля пожелавший остаться инкогнито «старый патриот», — доблестный атаман Анненков, блестящее прошлое которого принадлежит золотым страницам русской истории и не может быть отнято, вместо блестящей в будущем роли освободителя Родины от Третьего Интернационала перешел в его лапы. Сдали нервы у атамана. Иди, атаман, той дорогой, которую ты избрал сам. За те победы, которые ты вынес в германской войне, мы, низко опустив головы, только скажем: иди атаман, с миром — ни один камень от истинных патриотов не будет брошен в твою голову. Там, далеко, в стране диких масок, ГПУ, Чека и Чинов, защищай Россию в дни тяжелых испытаний, как это сделал и генерал Брусилов. Ты, далекий, непонятый атаман Анненков, зачем взглянул ты на струпья эмиграции, а не в ее светлую душу под наносным злым недугом? Мы желаем избежать тебе страшных пыток и страданий. Мы готовили тебе лавры.

Пусть Бог пощадит тебя и сохранит твою голову».

На всякий случай в сноске под статьей редакция уведомила читателей, что не имеет официального подтверждения перехода Анненкова к большевикам и пока не доверяет этим слухам. Между тем эмигрантская пресса на все лады полоскала сенсационную новость, впадая то в одну, то в другую крайность. 25 апреля в «Шанхайской заре» опубликована статья «Правда о Борисе Владимировиче Анненкове»:

Архив

«Появившееся известие о «переходе» атамана Анненкова к большевикам, естественно, вызвало немало толков среди белых русских. Но, как теперь выясняется, совершенно ошеломляющее действие оказало это известие на партизан атамана Анненкова, находящихся в Шанхае. Никто не мог поверить правдоподобности его. Анненков и большевики? Умы всех знавших его никак не могли совместить эти два совершенно противоположных элемента. Для партизан атаман неизбежно ассоциировался с понятием непримиримости к большевикам, необходимости активной борьбы с ними. Человек, до самого последнего времени сохранивший чувство ненависти и брезгливости к власти убийц, грабителей и палачей русского народа. Таким он был, таким и остался. И понятны недоумение и растерянность при вести о «раскаянии атамана Анненкова».

Перед каждым стоял вопрос: как могло это случиться? Анненков не только в стане своих врагов, но и своих партизан зовет туда же! И, может, не у одного в душу заползла предательская мысль: не порали пересмотреть свои позиции по отношению к Советской власти, не ведется ли там действительно творческая созидательная работа по восстановлению могущества России, не строят ли большевики вопреки своему учению — вынужденные жизнью — национальную Россию, обновленную и возрожденную новыми идеями, новыми порывами творчества?

Многие партизаны не станут отрицать, что большое смущение внесли в их души как самый факт «раскаяний атамана Анненкова, так и его призыв возвращаться на Родину. Целью настоящей статьи является стремление рассеять это смущение, помочь сделать правильные выводы из факта нахождения Анненкова в стан большевиков и из его обращения.

Первое утверждение: атаман Борис Владимирович Анненков к большевикам не перешел. Он был насильственно сдан красным ставленником Фен Юйсяна — начальником его штаба генерал-губернатором провинции Кансу, где атаман проживал в последнее время.

Краткая история этого такова. После трехлетнего заключения в кошмарной тюрьме в Урумчи (китайский Туркестан, провинция Синьцзянь) Анненков переехал в соседнюю провинцию Кансу. Здесь он приобретает большие симпатии у генерал-губернатора, с которым заключает договор об улучшении породы лошадей. Всем известна прекрасная конюшня лошадей атамана Анненкова, которую ему удалось сохранитъ. Решив одновременно заняться и земледелием, Анненков выехал с этой целью по направлению к Тибету и обосновался в 100 милях от Ланьчжоу-фу. Все шло хорошо, пока провинция Кансу не стала подвластной маршалу Фен Юйсяну, который сразу назначил своего начальника штаба генерал-губернатором. Под влиянием директив советских частей в Китае и Монголии Фен приказал в декабре 1925 года арестовать Анненкова, предварительно предложив ему перейти к красным, на что атаман, по словам русских офицеров, находившихся в провинции Кансу, ответил: «Лучше расстреляйте меня здесь».

В дальнейшем сведения о насилии, произведенном над Анненковым, подтвердились, и его друзья в Шанхае обратились к комиссару по иностранным делам с просьбой содействовать освобождению атамана. От проживающего в Ланьчжоу-фу друга Анненкова 17 апреля с.г. было получено письмо, где он пишет, что атаман и его бывший начальник штаба Денисов по-прежнему находятся в тюрьме и их принуждают ехать на «свидание» в Баоту — пункт на пути к расположению красных войск. Совесть партизан может быть спокойна. Атаман Анненков не перешел к красным — над ним совершено насилие. Это обычный прием Советской власти — как всегда в таких случаях, красные заставили его написать то, чему он сам, конечно, не верит. Здесь были какие-то исключительные обстоятельства, остающиеся для нас пока тайной. В своих обращениях атаман взывает к чувству долга перед родиной, любви к ней и т. д. Слишком часто у него повторяется «родина». Но какая же родина может быть у интернационалистов? Они так много поработали над тем, чтобы вытравить понятие о родине, чтобы атаман, будучи умным человеком, не понимал, какую цену мы придадим его словам о родине при существовании Советской власти.

Дальше Анненков пишет, что Советская власть «проводит работу». Где же атаман увидел это «строительную работу»? В тюрьме Ланьчжоу-фу или в монгольском штабе красных? Слышим, атаман, понимаем тебя, но «строительной работе» красных не верим.

Какое же отношение мы должны иметь к «раскаянию» атамана Анненкова? Только одно. От всей души выразим ему наше сочувствие и пожелаем ему поскорее освободиться от нравственных мук, происходящих от роковой, может быть, необходимости подписываться под сим, против чего восстает и возмущается его душа. Атамана Анненкова нет среди партизан. Но славные традиции, сильный дух и непреклонная воля в борьбе с врагами родины — большевиками, вдохновленные атаманом Анненковым, останутся, а характер его писем еще более укрепит партизан в этой воле».

Существует версия, по которой Анненков и Денисов якобы были захвачены группой чекистов во главе со старшим советником маршала Фен Юйсяна неким Лином (под этим именем в Китае тогда находился бывший командир корпуса «Червонных казаков» Виталий Примаков). Операция осуществлялась по плану одного из ближайших сподвижников Дзержинского — А.Х. Артузова. Согласно этой версии, Анненков и Денисов приняли приглашение генерала Фен Юйсяна приехать в Калган для обсуждения вопроса о создании русской наемной армии. Анненкову оказали воинские почести и представили советскому советнику маршала Лину (Примакову), происходившему из донских казаков. Лин сделал атаману заманчивое предложение занять высокий пост в монгольской армии. Через несколько дней Анненков и Денисов выехали в Монголию, где обманутого советской контрразведкой атамана арестовали и вместе с Денисовым переправили в СССР.

Хотя официальных подтверждений в пользу этой версии найти не удалось, думается, она не лишена права на существование. И вот почему. По окончании Гражданской войны особые отделы ВЧК стали выявлять и арестовывать оставшихся на нашей территории активных организаторов и исполнителей карательных акций, расстрелов, грабежей и погромов. Прошла волна процессов над бывшими белогвардейцами, доносчиками и всякого рода пособниками кровавых расправ и в Семиреченском крае. Коллегия Алтайской губернской ВЧК приговорила к высшей мере наказания руководителя комендатуры Усть-Чарышской пристани белогвардейского офицера Афанасия Кузнецова и Иустина Скрипку, составлявшего и передававшего анненковским карателям списки зачинщиков и участников восстания в селе Архангельском. Расстреляны участники карательных экспедиций Иван Ябров, Анатолий Чапцев, Леонтий Широков, Феодосий Сушенцев, Мартын Паста. На счету каждого из них десятки, сотни безвинно загубленных людей.

Но все-таки это были не главные действующие лица. Режиссерам, сценаристам удалось уйти за границу. Мало того, что они сами ушли от «революционного» возмездия, но и увели с собой вполне боеспособные части, сплошь состоявшие из обиженных на Советскую власть, озлобленных, а значит, и готовых на все людей. ОГПУ стало известно о попытках англичан, французов и японцев объединить в Китае разрозненные организации, группы эмигрантов в единый кулак, нацеленный на север. Возникли серьезные опасения возрождения Белого движения, а там и военной интервенции в новом обличье. Вывести из игры наиболее известных и авторитетных в белоэмигрантской среде лиц означало обезглавить все антисоветское движение, уменьшить исходившую от него опасность.

За лидерство соперничали колчаковские генералы Г.М. Семенов, А.И. Дутов и Б.В.Анненков. Чтобы отрубить «гидре контрреволюции» оставшиеся головы, А.Х.Артузов разработал детальную операцию выхода на эмигрантское руководство по различным каналам.

Заманить в СССР Семенова было нечем — он не только жил безбедно на вывезенное из России колчаковское золото, но и содержал внушительную охрану. Так что подступиться к нему в Китае долго не удавалось. Его арестовали советские войска, вступившие в Маньчжурию 1945 году. Военной коллегией Верховного Суда СССР он был приговорен к смертной казни и кончил жизнь на виселице.

По имеющимся сведениям, Дутова убили наемные убийцы, а его голову выдали советским чекистам в качестве доказательства выполненной работы.

План операции по поимке Анненкова предусматривал привлечение В.К.Блюхера, А.И.Егорова, В.М. Примакова и других, находившихся в Китае в качестве советников при китайских военачальниках. Лично у Виталия Примакова сложились весьма дружеские отношения с маршалом Фэном, который явно благоволил к Советскому Союзу. А дальше все под завесой строжайшей секретности. Контрразведка надежно хранит сведения о своей агентуре и методах оперативной работы, которые отнесены к сведениям, составляющим государственную тайну. Так что приходится ограничиться только версиями.

О причинах, побудивших атамана Анненкова оказаться в Советской России, о том, чем вызвана его готовность предстать перед судом, не известно практически ничего. Могла, конечно, белогвардейская эмиграция в Китае поиграть на коварстве и жестокости чекистов, «способных заставить говорить и мертвого». Ну что, например, стоило подбросить утку о фальсификации заявления Анненкова или о его вынужденности сделать это?

Может, не сообразили из-за растерянности? Вряд ли. И с той и с другой стороны мастеров изготовления подобных уток всегда хватало. Не решились? Это, видимо, уже ближе к истине, потому что по поведению Анненкова в Китае становилось ясно: с ним что-то происходит, он далеко не тот, что был прежде. Когда-то напористый, энергичный, он вдруг стал вялым, равнодушным. А те несколько суток, в течение которых его везли в вагонзаке через места, где несколько лет назад он проливал чужую кровь, видимо, надломили его дух.

Можно представить себе состояние людей, еще пять-шесть лет назад хоронивших родных и близких, когда они увидели виновника всех своих бед живым и невредимым, да еще закованным в кандалы, на той самой земле, где он сеял смерть, нес с собой грабежи и унижения. В ОГПУ рассчитали все точно. Десять дней под ливнем проклятий, в обстановке всеобщей ненависти. Может быть, тогда Анненков смог наконец-то познать истинную цену человеческой жизни?

Может быть. Наверняка, в те дни он много передумал и утвердился в правильности принятого решения о возвращении, чтобы предстать перед судом собственного народа, осознав безмерность своей вины.

Дальше события развивались по отработанной схеме: официальный арест, допросы, очные ставки, предъявление обвинения и суд. Выездная сессия Военной коллегии Верховного Суда СССР в составе председательствующего Менглавы, членов Миничева и Мезяка с участием государственного обвинителя — старшего помощника Прокурора Верховного Суда СССР по военной прокуратуре П.И. Павловского и трех общественных обвинителей, с участием защиты работала с 25 июля по 12 августа 1927 года. Адвокаты очень старались отыскать оправдательные аргументы практически по каждому вмененному Анненкову эпизоду, дабы снять или хотя бы приуменьшить вину атамана — статья, по которой судили Анненкова, предусматривала высшую меру наказания. Павловский был тверд: ни амнистия, ни сроки давности не должны распространяться на лиц высшего командного состава белой гвардии, повинных в мародерстве, бесчинствах и прочих преступлениях их подчиненных. «Палачи и каратели, в какую бы тогу сегодня они ни рядились, — говорил государственный обвинитель, — должны понести самое строгое наказание. Погибшие от их рук должны быть отмщены».

Приговор гласил: подвергнуть высшей мере социальной защиты — расстрелу атамана Анненкова и его ближайшего сподвижника генерала Денисова. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. Ходатайство о помиловании Президиум ВЦИК отклонил, и в ночь на 25 августа 1927 года Анненков и Денисов были расстреляны. Исполнилось к тому времени бывшим генералам одному 37, другому 36 лет. Оба были в расцвете сил. И самым страшным для них оказалось, судя по документам, понимание: проливая человеческую кровь своих и чужих во имя спасения Отечества, они подрывали саму основу его существования, ибо в сече Гражданской войны гибли лучшие люди нации.

Расстрельный месяц (Дело генерала Павлова)

В шесть часов вечера перед войной

22 июня 1941 года Западный Особый военный округ, которым командовал генерал армии Д.Г. Павлов, одним из первых принял удар бронированного кулака фашистского вермахта. Ровно через месяц, 22 июля, командующий Западным фронтом генерал Павлов был расстрелян.

А четыре года назад, 22 июля 1937 года, Дмитрию Григорьевичу, единственному среди бойцов-интернационалистов, был вручен испанский орден, на оборотной стороне которого выгравирована надпись: «Салуд. Сила — единение. Герою милиции и антифашистской армии». Это признание заслуг «камарада Пабло», спасшего, как тогда считали, Мадрид и республику. Сформированная Павловым в Арчене танковая бригада достойно зарекомендовала себя в боях под Лас-Росасом и Маха-даотой и в феврале 1937 года встала серьезной преградой на пути мятежников к Мадриду.

Небольшая речушка Харама южнее испанской столицы в те дни приковала к себе внимание всего мира. Именно здесь фашисты готовили мощный удар, который позволил бы им перерезать единственную дорогу из портов Аликанте, Валенсия и Картахена на Мадрид. Что это означало для республиканской армии, понимали все.

Под напором мятежников республиканские войска медленно отходили. За исходом боя, нервничая, наблюдали советник Центрального фронта К.А. Мерецков и командир 11-й интернациональной бригады К.М. Штерн. Чем дальше, тем очевидней для них становилось, что только чудо способно спасти положение. Но откуда ему взяться?

И вдруг — из преисподней, что ли, выскочили — в наступающие цепи врезались юркие Т-26. «Павлов», — с облегчением выдохнул Мерецков. Мятежники покатились вниз, преследуемые танкистами павловской бригады и воспрянувшими духом республиканцами. Мадрид не остался без продовольствия, оружия, боеприпасов, а значит, и без защиты…

Вечером 21 июня 1941 года командующий Западным Особым военным округом генерал армии Дмитрий Георгиевич Павлов отдыхал. В окружном Доме офицеров он, а также член Военного совета корпусной комиссар А.Я. Фоминых, генералы и офицеры штаба с женами и детьми смотрели спектакль «Анна Каренина» гастролировавшего в Минске Московского художественного академического театра. В заглавной роли была занята известная на всю страну актриса Алла Тарасова. Пару раз за время спектакля командующего приглашали к телефону по звонкам из Москвы. Дежурные офицеры спрашивали об обстановке для доклада в Ставку, в чем не было ничего необычного, а потому Дмитрий Георгиевич мирно возвращался в свою ложу и продолжал смотреть разворачивавшийся на сцене замысловатый трагический сюжет.

Говорить о полном и безмятежном спокойствии на душе командующего было бы не совсем справедливо. Временами его мысли непроизвольно отрывались от происходящего на сцене, и в сердце закрадывалась смутная тревога. Причем она росла по мере приближения развязки спектакля, который затянулся до ночи.

Тревожила секретная справка начальника разведки округа полковника С.В. Блохина. По его докладу выходило, что война неминуема: непосредственно к границе выдвинулась и сосредоточилась для нанесения удара мощная группировка германских войск, в составе которой уже больше сорока дивизий, из которых 9 танковых и 6 моторизованных, почти два десятка авиационных, артиллерийских, зенитных и саперных полков, бронепоезда. И количество войск продолжает наращиваться. Полностью развернуты средства противовоздушной и противотанковой обороны. На приграничные железнодорожные станции непрерывно прибывают и разгружаются эшелоны с бронетехникой, авиабомбами, снарядами, минами и другими боеприпасами. Павлов информировал об этом Генеральный штаб, направив туда две шифровки, просил разрешения вывести войска на полевые позиции, произвести мобилизацию населения, дабы доукомплектовать соединения и части, однако распоряжений о принятии каких-то чрезвычайных мер оттуда не последовало. Его успокоили, мол, между Германией и СССР заключен пакт о ненападении, который обеспечивает мирное положение на наших границах, а потому нечего паниковать. Мало ли что происходит на территории соседнего государства.

После окончания спектакля командующий позволил себе немного расслабиться, отвлечься от невеселых мыслей. Как полагается, актрисе Тарасовой преподнесли огромный букет цветов. Потом был небольшой фуршет.

Генерал вышел из Дома офицеров. Однако мирная ночная тишина почему-то снова навеяла тревожные раздумья. Особенно беспокоил вчерашний доклад Блохина, который сообщил, что, по информации пограничников, с сопредельной стороны слышен непрерывный гул моторов. Вот и перебежчики, задержанные на границе, говорят, что немецкое наступление назначено чуть ли не на завтра.

Командующий внутренне ощущал, как нагнетается обстановка на белорусско-польском участке государственной границы. Но, с другой стороны, там в Германии ведь тоже не дураки сидят. В вермахте прекрасно сознают, что в Белоруссии им противостоит ничуть не уступающая им группировка советских войск. И начни Германия военные действия первой, она может получить ответный удар страшной силы. В Западном Особом военном округе три армии, столько же противотанковых бригад, два механизированных корпуса, артиллерия, танки. А еще десяток авиадивизий, корпусные авиаэскадрилии, воздушно-десантный корпус. И это далеко не все. Да, некоторые соединения и части еще не полностью укомплектованы личным составом, на вооружении много устаревшей техники, но ведь и у немцев не все самое современное. Решающего превосходства у них нет, а без этого в наступательной операции рассчитывать на успех невозможно. В случае чего, по первому сигналу тревоги авиация займет полевые аэродромы, войска округа немедленно выйдут на установленные рубежи развертывания, займут боевые позиции в укрепленных районах и достойно встретят противника. Как только немцы выдохнутся (а это произойдет через день-два), вверенные ему, генералу Павлову, части перейдут в решительное контрнаступление. Боевые действия сразу будут перенесены на чужую территорию в полном соответствии с советской концепцией будущей войны. Это обернется полным крахом Третьего рейха.

Сопоставив все за и против, Павлов успокоился. Но все же решил еще раз проинформировать Москву об обстановке в округе и провокациях немцев: мало ли что может случиться. Подстраховаться, на всякий случай, нелишне. Береженого Бог бережет.

Относительно соотношения сил Павлов был прав. Противостоящие группировки по своей численности, составу вооружения, количеству артиллерии, минометов, танков и авиации не уступали одна другой. Но он не учитывал главного: наши войска собирались вести военные действия только на чужой территории (иначе говоря, лишь наступательные) и совершенно не были подготовлены к ведению оборонительных боев. Заметим, что точно в таком же положении находились и соединения немецкой группы армий «Центр», которые также располагались, можно сказать, на открытой местности и были не менее уязвимы, если не сказать больше. В такой ситуации, при равенстве сил противостоящих военных группировок выигрывает тот, кто первым внезапно нанесет мощный удар. Из Москвы нашим войскам запретили не то что стрелять, но даже поворачивать орудия и смотреть в прицелы на сопредельную сторону, тогда как войска фашистской Германии целенаправленно готовились к решительному наступлению. Части Красной Армии максимально выдвинулись непосредственно к линии государственной границы СССР, чтобы стремительным контрударом остановить противника, не дать ему опомниться, в самый сжатый срок изменить соотношение сил в свою пользу и захватить стратегическую инициативу. Кстати, позднее, в 1943 году примерно такая же обстановка сложилась на Курской дуге. Там уже немцы наступили на наши грабли. С той лишь разницей, что, в отличие от 1941 года, под Курском по находившимся в исходном положении для наступления фашистам первыми удар нанесли уже советские войска, и это предрешило не только исход одного из самых крупных сражений на советско-германском фронте, но и всей Великой Отечественной войны.

Авторы не ставили целью детально излагать ход боевых действий на Западном фронте, поскольку это более квалифицированно сделано военными специалистами, а лишь попытался на основе имевшихся в его распоряжении документов и материалов изложить то, что происходило в штабе Западного фронта и вокруг его командующего — генерала Д.Г. Павлова в первые дни войны.

Итак, командующий Западным Особым военным округом (который через несколько часов станет именоваться Западным фронтом) прибыл в свой штаб. Там уже находились корпусной комиссар А.Я.Фоминых и начальник штаба генерал-майор В.Е. Климовских. Генералу Павлову тотчас доложили, что командующего срочно вызывает к телефону нарком обороны. Было уже около часа ночи. До начала самой кровопролитной в истории человечества войны оставалось ровно три часа.

Воспоминания

— Ну как там у вас? Спокойно? — с тревогой в голосе спросил Тимошенко.

— Обстановка сложная, товарищ нарком, — докладывал Павлов. — На правом фланге наблюдается очень большое движение немецких войск. По донесению командующего 3-й армией генерала Кузнецова, в течение полутора суток на Сувальский выступ беспрерывно идут немецкие мотомеханизированные колонны. Он докладывает, что на участке Августов-Сопоцкин во многих местах со стороны немцев снята проволока заграждения.

— А как на других участках?

— Меня особенно беспокоит группировка «Бяла-Подляска»

— Вы будьте спокойней и не паникуйте. На всякий случай, соберите штаб. Сегодня утром может что-нибудь случиться неприятное. Только смотрите, не идите ни на какую провокацию. Если такие провокации будут, позвоните.

— Есть, товарищ нарком.

Похоже, Генеральный штаб наконец-то всполошился и развернул бурную деятельность. Едва командующий оторвался от аппарата к нему явился оперативный дежурный с шифровкой из Генерального штаба. Из Москвы требовали немедленно привести войска округа в полную боевую готовность на случай отражения возможного нападения фашистов.

— Срочно готовьте распоряжение войскам, — приказал он начальнику штаба округа. — Объявите тревогу, вызовите всех генералов и офицеров на оперативное совещание.

Над текстом долго трудиться не пришлось. В окружной телеграмме полностью повторялось содержание только что поступившей из Москвы шифровки:

Архив

«Передаю приказ народного комиссара обороны для немедленного исполнения:

1. В течение 22–23.06.41 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах Ленинградского, Прибалтийского особого, Западного особого, Киевского особого и Одесского военных округов. Нападение немцев может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения.

Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского особого, Западного особого, Киевского особого и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности встретить внезапный удар немцев или их союзников.

Приказываю:

а) в течение ночи на 22.06.41 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом 22.06.41 г. рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе войсковую, тщательно ее замаскировав;

в) все части привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов.

Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить».

Павлов повернулся к начальнику связи округа генералу А.А. Григорьеву:

Воспоминания

— Телеграмму немедленно довести до всех войск округа. А меня срочно соедините по ВЧ с командующими армиями.

Первым его абонентом стал командующий 3-й армией В.И. Кузнецов, находившийся в Гродно:

— Изменения в обстановке есть?

— Со вчерашнего дня все без изменений, товарищ командующий.

— Из Москвы поступило распоряжение привести войска в полную боевую готовность. Шифровку сейчас получите. Вызывайте всех офицеров штаба и оперативных отделов. Ставьте задачу. Немедленно приведите войска в боевое положение. Занять все оборонительные сооружения боевого типа, включая недостроенные железобетонные доты.

— Мы уже приняли меры по усилению боеготовности. Личному составу розданы патроны и уже приступили к занятию оборонительных сооружений.

— Докладывайте обо всех изменениях обстановки, — закончил разговор Павлов.

Следующим на проводе был командующий 4-й армией генерал А.А. Коробков. Его штаб находился в Кобрине, совсем близко к государственной границе:

— Войска готовы к бою, товарищ командующий, — бойко отрапортовал он.

— Везде?

— Так точно.

— Брестский гарнизон проверьте лично. Утром доложите, какая там обстановка.

Эти две армии — 3-я и 4-я, вызывали у Павлова наибольшее беспокойство. Связь с 10-й армией, которой командовал генерал К.Д. Голубев, также оказалась нарушенной. Командующий приказал генералу Григорьеву немедленно восстановить связь с Голубевым, хотя эта группировка войск, располагавшаяся на Белостокском выступе, особой тревоги не вызывала, так как была самой мощной и укомплектованной. Пропала телефонная связь и со многими другими соединения. В штабе округа еще не знали, что немцы сбросили несколько десантных групп (всего более тысячи диверсантов), которые были переодеты в форму солдат и офицеров Красной Армии. Они начали уничтожать воздушные линии проводной связи, парализуя централизованное управление войсками, занимали коммуникации, выдвигались к переправам, мостам, железнодорожным магистралям.

Крах теории «победы малой кровью»

Павлов положил телефонную трубку, чтобы доложить в Москву о приведении армий первого эшелона в боевую готовность, но тут его опередил начальник связи Григорьев, который был бледен:

Воспоминания

— Товарищ командующий! Кузнецов снова на проводе. У него что-то происходит.

— Что там у вас? — закричал Павлов, услышав из трубки глухой грохот.

— Докладываю: на всем фронте артиллерийская и пулеметная стрельба. Около 60 самолетов бомбят Гродно. Штаб подвергся налету вражеской авиации. Я вынужден спуститься в подвал.

— Вводите в действие план «Гродно — 41» (пароль плана прикрытия). Действуйте не стесняясь. Займите штабом положенное место.

Павлов посмотрел на часы: 4 часа 15 минут. Тут же раздался резкий звонок:

— На проводе командующий 4-й армией генерал Коробков, — донесся из трубки голос телефониста.

— Слушаю.

— На Кобрин налетела немецкая авиация. Бомбардировке подвергся штаб армии. Артиллерия противника обстреливает расположение наших войск по всему фронту.

— Вводите в действие план «Кобрин — 41». Держите войска в руках. Действуйте с полной ответственностью. Все!

Сообщения о начале немцами боевых действий стали поступать одно за другим из всех приграничных гарнизонов.

— Соедините с Москвой, — приказал связистам Павлов.

— Тимошенко на проводе.

— Товарищ Нарком! По всему фронту немцы ведут артиллерийский огонь и бомбят наши позиции. Налетам подверглись приграничные города.

— Какие принимаете меры?

— Я приказал командующим армиями, командирам корпусов и дивизий руководствоваться планами действий на военное время.

— Понял. Действуйте, как подсказывает обстановка.

Информация о налетах немецкой авиации и артиллерийском обстреле наших позиций шла отовсюду. Стало совершенно очевидно, что германские войска перешли границу и ведут наступление по всему фронту Авиация противника бомбила военные гарнизоны, склады, коммуникации. Подверглись бомбардировкам все наши аэродромы вдоль западной границы. Большинство находившихся на них самолетов были уничтожены.

Отойдя от аппарата, Павлов бессильно опустился на стул. Он понял, что опоздал. Что его переиграли. Сейчас командующий лучше всех представлял масштабы катастрофы, постигшей его армию. Он отчетливо сознавал, что войска, по местам расположения которых наносит удары авиация и артиллерия врага, уже несут огромные, невосполнимые потери в людях и боевой технике. Концепция войны на чужой территории и малой кровью уже в первые минуты германского нападения развеяна в прах. Главной задачей теперь становится максимально снизить эти потери, задержать врага, не позволить ему продвинуться в глубь страны.

Павлов медленно поднялся и направился к собравшимся в штабе генералам и офицерам. Здесь были корпусной комиссар Фоминых, заместитель командующего генерал-лейтенант И.В. Болдин, начальник штаба генерал-майор Климовских, начальник связи генерал-майор Григорьев, начальники управлений и служб. По свидетельству начальника отдела кадров округа Н.А. Алексеева, командующий войсками округа был растерян и с трудом скрывал свое волнение:

Воспоминания

— Три четверти часа назад, — медленно произнес он, — немцы по всей границе открыли огонь и бомбят пограничные заставы, расположение наших войск, штабы армий. Это война. Первыми приняли бой пограничники. Они сражаются не на жизнь, а на смерть… Наши части, находящиеся на границе, тоже дерутся самоотверженно. Внезапность и вероломство немцев поставили наши войска и нас с вами в очень тяжелое положение. Я с минуты на минуту жду конкретных указаний наркома и Генштаба. А вы сейчас же поднимайте личный состав. Указание получите у генерала Климовских.

К сожалению, командующий и штаб фронта уже не имели возможности влиять на развитие событий, организовать управление войсками. Связь в округе осуществлялась по проводам и практически со всеми штабами армий и соединений была прервана в первые часы боевых действий. В окружном полку связи имелось не больше полутора десятков радиостанций, да и те работали неустойчиво. А с соединениями, находившимися на большом удалении от штаба округа, связи по радио не было вообще. В таком же положении находились штабы армий и соединений, которые не имели связи с подчиненными им корпусами, дивизиями и полками. К тому же радиосвязь велась не открытым текстом, а с использованием кодов и шифров, что затрудняло оперативный обмен информацией. Отсюда незнание обстановки и положения дел в войсках, которые вели боевые действия. В совокупности с потерей управления это привело к хаосу и неразберихе.

После совещания Павлов вызвал к себе начальников штаба и войск связи округа:

Воспоминания

— Примите все самые срочные меры к восстановлению связи со всеми армиями и соединениями, — приказал он генералу Григорьеву. — По проводам, по радио, по воздуху — как угодно. Без этого управлять войсками невозможно.

— Ясно, товарищ командующий.

— А вы, Климовских, обеспечьте по мере восстановления связи передачу войскам шифровки Генерального штаба и нашей директивы. Еще раз обращаю внимание на связь. Сейчас это самая важная задача штаба. Высылайте бронемашины, легковые машины, где надо, задействуйте самолеты, выбрасывайте делегатов на парашютах.

В начале шестого утра командующий 3-й армией вышел на связь по обходным (гражданским) телефонным линиям, которые почему-то не тронули диверсанты, и сообщил, что его войска, ведут тяжелые бои с превосходящими силами противника под непрерывным артиллерийским огнем и бомбардировками с воздуха. Они с большим трудом сдерживают атаки германских войск. Весь город Гродно в огне.

В семь часов утра наконец-то прислал радиограмму командующий 10 армией генерал К.Д. Голубев. Он докладывал, что на всем фронте идет оружейно-пулеметная перестрелка, все попытки противника углубиться на нашу территорию отбиты.

Воспоминания

— Доложите точное положение войск, — запросил по радио Павлов.

В ответной радиограмме Голубев обозначил, где уже идут бои, места расположения соединений и частей армии. По словам командарма, противник использует крупные механизированные части, танки, которые атакуют наши войска при массированной поддержке артиллерии и авиации. Под давлением превосходящих сил противника на ряде участков войска вынуждены отходить с большими потерями. Для выправления положения он бросает в бой все танки 13-го и 6-го мехкорпусов.

А в Москве, похоже, еще продолжали витать в облаках, будучи уверенными в непобедимости Красной Армии, ее готовности немедленно перенести боевые действия на чужую территорию и воевать малой кровью. Об этом свидетельствует поступившая в 9 часов 30 минут в штаб фронта Директива № 2 Главного военного совета РККА. В ней констатировалось, что 22 июня 1941 года в 04 часа утра немецкая авиация без всякого повода совершила налеты на наши аэродромы и города вдоль западной границы и подвергла их бомбардировке. Одновременно в разных местах германские войска открыли артиллерийский огонь и перешли нашу границу. Приказано соединениям и частям обрушить на врага все силы и средства, уничтожить его, но не переходить государе-твенную границу СССР. Одновременно ВВС ставилась задача нанести удары по группировкам захватчика и местам базирования его авиации на глубину германской территории до 100–150 километров, разбомбить немецкие города Кенигсберг и Мемель.

Между тем к этому времени авиация Западного фронта уже потеряла около 750 самолетов, из которых около 550 были уничтожены на земле, так и не успев взлететь, что полностью лишило наши войска всякой поддержки с воздуха и обеспечило немецкой авиации безраздельное господство. Так что «разбомбить немецкие города Кенигсберг и Мемель» было теперь очень проблематично. Первыми же ударами немецкой артиллерии и авиации были выведены из строя почти все пункты управления, линии связи, выведены из строя взлетные полосы аэродромов, уничтожены склады вооружения и боеприпасов.

Когда командующий ВВС фронта генерал-майор И.И. Колец получил информацию о потере практически всей своей авиации, он застрелился. Ну а генерал Павлов, получив директиву из Москвы, приказал довести ее содержание до войск.

Несколько подробнее остановимся на делах 4-й армии, поскольку ее командующий генерал АА.Коробков предстал впоследствии перед судом вместе с Павловым и Климовских по обвинению в трусости, бездействии, потере управления войсками и т. д.

С получением Директивы № 2 Павлов приказал направить ее Коробкову с дополнительными указаниями. Он потребовал решительно уничтожить прорвавшиеся немецкие банды, для чего использовать механизированный корпус Оборина и авиацию, очевидно, еще не зная, что от нее ничего не осталось. Обращалось внимание на необходимость постоянно поддерживать связь со штабом фронта, в том числе по радио, делегатами на самолетах, через гражданские междугородние линии связи.

Следом Коробкову поступил новый боевой приказ командующего фронтом: «14-му мехкорпусу совместно с 28-м стрелковым корпусом и скоростным бомбардировочным авиаполком утром 23 июня уничтожить переправившегося через Западный Буг противника, для чего в течение ночи привлекаемые к выполнению задачи части и соединения должны получить боеприпасы, горючее, продовольствие, эвакуировать раненых и больных, изготовиться к контрудару».

О каком контрударе могла идти речь? На брестско-барановичском направлении гитлеровцы уже имели четырехкратное превосходство и прочно удерживал инициативу в своих руках. Самолетов, на которые делалась ставка в приказе, уже не было, как не осталось и автотранспорта. Склады с боеприпасами и продовольствием в Кобрине разбомбила немецкая авиация. Соединения и части армии беспорядочно отступали под натиском противника, который за первый день войны продвинулся в глубь нашей территории на 50–60 км. Приказ был просто невыполним. Войска 4-й армии все же предприняли попытку нанести контрудар, но из-за отсутствия авиационной поддержки и недостатка артиллерии он сразу же захлебнулся. Наши войска подверглись ожесточенным ударам авиации противника, в значительной мере утратили боеспособность и продолжали отступать. Неудачи войск 4-й армии поставили в критическое положение ее соседей — соединения и части 10-й армии. Держалась только Брестская крепость.

Похоже, лишь к исходу первого дня войны руководство Западного фронта стало отходить от шока, растерянности и попыталось предотвратить катастрофическое развитие ситуации. Военный совет направил в войска шифровку в которой требовал покончить с паникой и дезорганизацией, проявлениями шкурничества и малодушия, повысить ответственность командиров за руководство войсками: «Опыт первого дня войны показывает неорганизованность и беспечность многих командиров, в том числе больших начальников. Думать об обеспечении горючим, снарядами, патронами начинают только в то время, когда патроны уже на исходе, тогда как огромная масса машин занята эвакуацией семей начальствующего состава, которых к тому же сопровождают красноармейцы, то есть, люди боевого расчета. Раненых с поля боя не эвакуируют, отдых бойцам и командирам не организуют, при отходе скот, продовольствие оставляют врагу.»

В первый день войны для контроля за действиями командования Западным фронтом и оказания помощи в управлении войсками по указанию Сталина к Павлову срочно выехали сразу два заместителя наркома обороны — маршалы М.Б. Шапошников и Г.И. Кулик. В соответствии с занимаемыми должностями первый считался спецом по оборонительным сооружениям, второй — по вооружению и боеприпасам. Следом за ними поочередно прибыли еще два маршала — К.Е. Ворошилов и С.М. Буденный, а также начальник Главного политуправления РККА Л.З Мехлис. Словом, в одно место съехались почти все советские маршалы! Если боевые военачальники по замыслу московского руководства должны были организовать работу штаба фронта, поднять боевой дух красноармейцев и вселить в них наступательный порыв, то Мехлис имел задачу разобраться с виновниками катастрофы, постигшей наши войска.

23 июня Сталин дважды выходил на связь со штабом фронта и безуспешно пытался связаться с Павловым. Ему отвечали, что связи со штабами нет и командующий выехал в расположение войск, чтобы разобраться с обстановкой на месте. Это вызвало сильное раздражение вождя:

Воспоминания

— Что происходит? — почему-то выразил он свое недовольство Молотову. — Что там творится у Павлова? У него нет связи со штабами армий?

Через несколько дней специальным поездом на Западный фронт приехал маршал Ворошилов. Павлов в это время, как и несколько предшествующих суток, находился в войсках. Узнав, что его вызывают для доклада, командующий фронтом тотчас же явился к вагону Ворошилова. Постучал, открыл дверь. В вагоне он увидел еще одного заместителя наркома обороны — маршала Шапошникова.

— Товарищ Маршал Советского Союза… — приставив ладонь к козырьку, прямо с порога начал он в некоторой растерянности, еще не представляя, кто из них здесь старший.

Руки генералу Ворошилов не подал и кивком головы пригласил к разложенной на столе карте:

— Показывай, что тут у тебя творится.

Павлов начал излагать обстановку. Ворошилов уже составил об этом определенное представление со слов Шапошникова, который несколько дней находился на Западном фронте и ввел его в курс дела. Но услышав все это от командующего, Ворошилов вдруг взорвался:

— То, что от немца все драпают, и без тебя понятно! Немец вон он — уже к Минску прорвался. А ты со своим штабом в лесу за Могилевом прячешься, за три сотни верст от границы.

— Так случилось… Войска ведут тяжелые оборонительные бои.

— Случилось! — яростно закричал Ворошилов. — А ты помнишь, Дмитрий Григорьевич, как жалобу на меня написал товарищу Сталину. Зажимаю твой рост, не даю двигаться молодым. Тебе доверили самый крупный и ответственный округ, и видишь, что из этого вышло? Да тебе не округ, дивизию нельзя было доверять!

— Простите меня, товарищ маршал. Простите дурака. Виноват я перед вами, — невнятно бормотал в ответ Павлов.

Так описал встречу Ворошилова с Павловым полковник Главного разведуправления РККАХ.-У. Д. Мамсуров, прибывший из Москвы вместе с маршалом.

Каждого военачальника сопровождала свита из десятка и более генералов и офицеров Наркомата обороны и Генерального штаба. Каких-то свидетельств их полезной деятельности в истории не сохранилось. Каждый из перечисленных военачальников был выше Павлова по должности, и можно представить, сколь осложнили они командующему и без того непростую жизнь. Крики, ругань, нервотрепка, одергивание, постоянное требование все новых решений, докладов и действий, вмешательство в управление войсками — вот этим они отметили свое пребывание на фронте. Более того, некоторые из них лишь прибавили головной боли не только Павлову, но и Наркомату обороны страны. Наверное, этим во многом объясняется нелепость ряда последующих приказов и директив командующего фронтом.

Так, Павлов потребовал, чтобы 24 июня ударная группировка в составе 6-го и 11-го мехкорпусов под командованием заместителя командующего фронтом генерала И.В. Болдина продолжила «решительное наступление на Гродно и, овладев городом, продолжала наступать по обеим берегам реки Неман до границы. Командарму Кузнецову, 85-ой и 56-ой дивизиям также атаковать противника в общем направлении Гродно, затем продолжать наступление.

Одно дело повернуть назад роту, батальон, но как заставить сделать это целую группировку из семи-восьми дивизий, в составе которой десятки тысяч человек? Думается, даже не обладая знаниями оперативного искусства, можно сообразить, что для перехода войск от тяжелых оборонительных боев и беспорядочного отступления под натиском превосходящих сил противника в масштабное «решительное наступление» требуется время, подготовка, а главное — силы, средства, материально-техническое и боевое обеспечение действий. Ничего этого командование не имело.

Выполняя полученный приказ, конно-механизированная группа под командованием Болдина предприняла попытку наснести контрудар, но уже на исходных позициях подверглась массированным налетам немецкой авиации. Тем не менее она сумела сковать значительные силы противника и ценой огромных потерь на несколько дней задержала продвижение немцев. Группировка 3-й армии Кузнецова и взаимодействовавших дивизий оказалась под угрозой окружения.

На второй день войны, 23 июня, своей шифровкой Павлов устроил настоящий разнос командующему 10-й армией генералу Голубеву:

Архив

«Почему мехкорпус не наступал? Кто виноват? Немедля активизируйте действия, не паникуйте, а управляйте. Надо бить врага организованно, а не бежать без управления. Исправьте свои ошибки. Запомните, если вы не будете действовать активно, Военный совет больше терпеть не будет».

Перейти в наступление, решительно атаковать, уничтожить… Вот основные призывы командующего фронтом, обращенные к подчиненным войскам. А враг занимал один рубеж за другим, захватывал города, уже бомбил белорусскую столицу. Между Белостоком и Минском в окружение попали 11 советских дивизий. Общие потери наших войск за первые дни войны превысили 350 тыс. человек.

По свидетельству самих немецких генералов, наступление танковых групп армий «Центр» развивалось настолько стремительно, что это стало предметом беспокойства самого фюрера. В германском генеральном штабе едва успевали наносить на карту занимаемые рубежи. Как отмечал генерал Гальдер, когда 29 июня 1941 года главнокомандующий сухопутными войсками вермахта указал Гудериану в качестве очередного рубежа Бобруйск, войска группы армий «Центр» уже его миновали и в нескольких местах подходили к Днепру, откуда открывался прямой путь на Смоленск. Немецкое командование буквально запуталось в оценках обстановки из-за хаоса и беспорядочности отступления наших войск и никак не могло определить, где и каким образом советские войска восстановят фронт.

25 июня Павлов отдал распоряжение командующим всех четырех армий начать отход на восток. При этом ставилась задача «предстоящий марш совершить стремительно, по 60 км в сутки, чтобы за двое суток оторваться от преследующего противника и организовать оборону на новых рубежах».

Даже простому штатскому человеку ясно, что невозможно за двое суток преодолеть 120 километров по избитым дорогам под непрерывными бомбежками, артобстрелом. Автотранспорта почти не осталось, пушки тащили на руках. Пешие колонны с обозами, на которых везли раненых, были отличными мишенями для нападения с воздуха. К тому же двадцать дивизий 3-й и 10-й армий уже находились в окружении, из которого потом удалось вырваться только пяти, причем с тяжелыми потерями. Та же участь постигла и войска белостокской группировки. Все они оказывали упорное сопротивление, сковывая значительные силы врага. 28 июня две ударные группы противника замкнули кольцо окруже-ния и захватили Минск.

Неразбериха усугублялась командами из Москвы. Не располагая точными данными, Ставка в тот же день направляет Павлову заведомо невыполнимую директиву: «Танки противника в районе Ракув стоят без бензина. Ставка приказала немедленно организовать и провести окружение и уничтожение танков противника. Для этой операции привлечь 21 стрелковый корпус, частично 2 и 44 СК. Захват и разгром противника провести немедля. Удар подготовить налетом авиации».

30 июня Г.К.Жуков вызвал Павлова к аппарату «Бодо». То был последний разговор между ними.

Воспоминания

Жуков: Мы не можем принять никакого решения по Западному фронту, не зная, что происходит в районах Минска, Бобруйска, Слуцка. Доложите по существу вопросов.

Павлов: В районе Минска 44-й стрелковый корпус отходит южнее Могилевского шоссе; рубежом обороны, на котором должны остановиться, назначен Стахов-Червень. В районе Слуцка весь вчерашний день по наблюдению авиации 210-я мотострелковая дивизия вела бой в районе Шишенцы. В районе Бобруйска сегодня в 4 часа противник навел мост, по которому проскочило 12 танков.

Жуков: Немцы передают по радио, что ими восточнее Белостока окружены две армии. Видимо, какая-то доля правды в этом есть. Почему ваш штаб не организует делегатов связи, чтобы найти, где войска? Где Кулик, Болдин, Кузнецов? Где кавкорпус? Не может быть, чтобы наша авиация не видела конницу.

Павлов: Да, большая доля правды. Нам известно, что 25 и 26 июня части были на реке Щары. 3-я армия стремилась отойти по обе стороны Щары, 21-й стрелковый корпус — в районе Лиды. С этим корпусом имели связь по радио, но со вчерашнего дня связи нет. Корпус пробивается из окружения в указанном ему направлении. Авиация не может отыскать конницу и мехчасти, потому что все это тщательно скрывается в лесах от авиации противника. Послана группа с радиостанцией с задачей разыскать, где Кулик и где находятся наши части. От этой группы ответа пока нет. Болдин и Кузнецов, как и Голубев, до 26 июня были при частях.

Жуков: Основная ваша задача — как можно быстрее разыскать части и вывести их за реку Березину. За это дело возьмитесь лично и отберите для этой цели способных командиров. Ставка Главного Командования от вас требует в кратчайший срок собрать все войска фронта и привести их в надлежащее состояние. Нельзя ни в коем случае допустить прорыва частей противника в районе Бобруйска и в районе Борисова. Вы должны во что бы то ни стало не допустить срыва окончания сосредоточения армий в районе Орша-Могилев-Жлобин-Рогачев. Для руководства боями и для того, чтобы вы знали, что происходит под Бобруйском, выслать группу командиров с радиостанцией под руководством вашего заместителя. Немедленно эвакуируйте склады, чтобы все это не попало в руки противника. Как только обстановка прояснится, сразу же обо всем доложите.

Павлов: Для удержания Бобруйска и Борисова бросим все части, даже школу.

Думается, из содержания разговора ясно, что в Москве не имели четкого представления о положении дел на фронте, поскольку все указания уже были невыполнимы. Видно, что и у Павлова не было сколь-нибудь вразумительного плана действий. Кавалерийский корпус, о котором спрашивал Жуков, несколько суток отходил на восток под непрерывными ударами авиации и танковых частей противника. В одном из боев командир корпуса генерал-майор И.С. Никитин был отрезан от остальных частей, прижат к реке и, будучи раненым и тяжело контуженным, попал в плен. О положении группы Болдина мы уже знаем. Что касается Кузнецова, то его 3-я армия была глубоко обойдена с фланга соединениями 3-й танковой группы противника и с непрерывными боями отходила на Новогрудок.

Где-то в белорусских болотах надолго исчез заблудившийся маршал Кулик, который решил выправлять положение прямо на передовой. По свидетельству офицеров штаба 10-й армии, в которую он прибыл, «общей обстановки на фронте он не знал, кроме ругани от него ничего не услышали». Его поиски стали головной болью для Москвы и Павлова. Еще два маршала — Ворошилов и Шапошников несколько дней пытались разобраться со сложившейся обстановкой в штабе фронта, который находился в лесу под Могилевом. Непосредственно в войсках наводили порядок начальник Главного политуправления Красной Армии Л.З. Мехлис и член Военного совета фронта, первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии П.К. Пономаренко.

По словам полковника Мамсурова, «рулили» все, кто здесь находился: «два Семена» — маршалы Тимошенко и Буденный, Мехлис. Царили путаница, неразбериха. Начальники рангом пониже, приехавшие вместе с маршалами, тоже пытались руководить, и все это руководство сводилось в основном к угрозам направо и налево: «Да я тебя!», «Расстрелять!», «Отдать под трибунал». Все это только усугубляло ситуацию.

Приказано ехать в Москву

В самый момент агонии войск Западного фронта рано утром в лесу за Могилевом, на командном пункте Западного фронта появились еще два генерала — А.И. Еременко и Г.К. Маландин. Одному предстояло сменить Павлова, другому — начальника штаба фронта Климовских. Командующий фронтом завтракал в своей палатке. Появление очередных посланцев из столицы вряд ли стало сюрпризом для Павлова: с первого дня войны визитеры-советчики прибывали в штаб фронта каждый день.

Воспоминания

— Здравствуй, дружище! Сколько лет, сколько зим! — обрадовался неожиданным гостям Павлов, увидев Еременко, и его лицо впервые за последнюю неделю осветилось улыбкой. — Какими судьбами к нам занесло? Надолго ли?

Вместо ответа Еременко молча протянул ему предписание Ставки вступить в командование фронтом. Пробежав глазами документ, Дмитрий Григорьевич растерянно поднял глаза на Еременко:

— Вот оно что… А меня куда же? — не скрывая недоумения и беспокойства спросил он.

— Нарком приказал ехать в Москву.

— Понятно, — как-то сразу обмяк Павлов. И после минутной паузы добавил: Садитесь за стол, давай хоть позавтракаем вместе напоследок.

— Времени нет, — сухо отказался от приглашения Еременко и, повернувшись к сопровождавшему его генералу Маландину, распорядился: — Вызови ко мне бывшего начальника штаба Климовских, а сами немедленно вникайте в обстановку.

Маландин направился выполнять приказание нового командующего фронтом.

— Мне бы хотелось поскорее разобраться в обстановке, — сказал Еременко сразу сникшему Павлову. — Я должен срочно выяснить состояние наших войск, осмыслить намерения противника.

— Что можно сказать о сложившейся обстановке, — после непродолжительной паузы снова заговорил Павлов, отодвинув тарелку в сторону. — Ошеломляющие удары противника застигли наши войска врасплох. Мы не были подготовлены к бою, жили по-мирному, учились в лагерях и на полигонах. Поэтому понесли большие потери, в первую очередь в авиации, артиллерии, танках, да и в живой силе. Сплошной фронт отсутствует, а сопротивление противнику носит очаговый характер. Враг глубоко вклинился на нашу территорию. Заняты Бобруйск, Минск…

— М-да, — задумчиво произнес Еременко.

— Если бы директива Генерального штаба о приведении войск в боевую готовность была направлена несколько раньше, мы со своей стороны успели бы принять меры по поднятию боевой готовности, войска не понесли бы таких потерь и противник получил бы должный отпор.

Еременко понимал, что в словах командующего фронтом (теперь уже бывшего) была правда. Безусловно, опасаясь дать гитлеровцам повод для нападения на СССР, высшее руководство страны не решилось своевременно провести необходимы оборонительные мероприятия.

— Пойдемте в штаб, — официально произнес Еременко, давая понять, что разговор закончен, и развернулся к выходу из палатки командующего. — Соберите генералов, офицеров, обязательно найдите начальника связи фронта Григорьева и начальника разведки.

Павлов последовал за новым командующим фронтом. На улице его ожидал адъютант с телеграфной лентой. Жесткую суть телеграфного текста Дмитрий Григорьевич уловил сразу. Хотя Павлов со слов Еременко уже предполагал возможное содержание телеграммы, однако категоричный текст словно окатил ушатом холодной воды: «Прибыть в Москву 2 июля 1941». Прочитал раз, другой, третий. «Это все, отставка». Механически, не задумываясь, отдавал последние распоряжения, собирался в дорогу. А по штабу фронта уже ползли слухи: командующего снимают, отдают под суд.

Павлову вслух об этом никто, естественно, сказать не решался. Встречая сочувственные взгляды штабных офицеров, он вскипал, но волю себе не давал, сдерживался.

В отличие от сослуживцев, московские маршалы, судя по всему, о предстоящем отстранении Павлова от командованием фронтом знали. В одном из своих донесений Ворошилов изложил Сталину свои соображения о причинах неудач на Западном фронте. При этом маршал высказал мысль, что отстранение Павлова от командования войсками фронта не только не улучшит, а скорее лишь усугубит положение. Он понимал, что снятием в столь критический момент с должностей нескольких генералов, особенно таких, которые все же лучше владеют ситуацией, дело не исправить. Ворошилов предлагал не арестовывать Павлова, а понизить его в должности и поручить командовать танковой группой. Пускай, мол, покажет свои способности. Видимо, соображения маршала дали Москве информацию к размышлению. Так или иначе, можно определенно утверждать, что заступничество Ворошилова на несколько дней отсрочило арест командования Западного фронта.

Очевидно, узнав о предписании Павлову, а также Климовских, Григорьеву и командующему артиллерией Кличу прибыть в Москву и, предвидя дальнейшее развитие событий, Ворошилов приказал Мамсурову разоружить генералов и отправить их в сопровождении охраны. Так-то оно надежнее. То был еще не арест, решение об этом будет принято несколько дней спустя.

Генерал Павлов подошел к офицеру ГРУ первым. Снял ремень с пистолетом и подал их Мамсурову, крепко пожав ему руку:

Воспоминания

— Не поминай лихом. Кстати, наверное еще когда-нибудь встретимся. Может в Могилеве…

Хаджи-Умар Мамсуров знал Павлова еще по Испании. Там в штабе обороны Мадрида ему представили веселого и жизнерадостного генерала испанской королевской армии «Пабло», которым оказался наш Дмитрий Павлов. Вторая встреча памятна тем, что в операции под Лас-Роса интернациональная бригада республиканцев по ошибке попала под обстрел… своих же танков. Потом, когда Мамсуров прибыл в штаб Центрального фронта и в присутствии Мерецкова, Кулика и Воронова (все будущие маршалы) попытался разобраться в инциденте, там появился Павлов и стал оправдываться за ошибку.

И вот третья, как оказалось, последняя встреча. Павлов воспринимал происходящее как должное. Он внешне «был спокоен и мужествен в эту минуту». Первым сел в легковую машину.

Вторым сдал оружие начальник штаба Климовских. Он был также спокоен, ничего не сказал и сел в ту же машину.

Третьим был командующий артиллерией фронта генерал Клич, боевой товарищ Мамсурова по Испании. Протянул свое оружие, с улыбкой обнял Мамсурова.

Через несколько минут колонна машин двинулась в путь на Москву. Павлов рассчитывал, что встреча со Сталиным все поставит на свои места, что он сумеет объяснить весь трагизм создавшегося положения и обусловившие его причины. Такими же надеждами жили и его спутники.

К Сталину попасть не довелось. Оказалось, все, что ему требовалось, он услышал от вернувшегося с Западного фронта Мехлиса. Собственно, главной целью той поездки Мехлиса было «установить истинных виновников в гибели фронта, детально разобраться, кто еще, кроме Павлова, виновен в серьезных ошибках». С поставленной задачей Мехлис справился.

Кто-то из «доброжелателей» шепнул адъютанту, что Иосиф Виссарионович просто не пожелал напрасно тратить время на выслушивание оправданий неудачливого командующего Западным фронтом. Немного отлегло от сердца, когда узнал, что его примет первый заместитель Председателя Совнаркома В.М. Молотов. В кабинет входил с уверенностью, что уж Молотов-то его выслушает и постарается понять. Простят, не простят — дело третье. Главное — попробовать разобраться, почему так все получилось.

Молотов руки не подал. Смотрел так, что Павлову стало казаться, будто взгляд зампреда проникает сквозь него, ни за что не зацепившись. Как в пустоте. Дрогнуло сердце, заторопился, засуетился генерал, сам себя за это ненавидя. Сбивчиво начал объяснять, сколь неожиданным для него и Военного совета фронта оказались подавляющее преимущество противника, мощь его ударов с воздуха по нашим аэродромам, скоплениям войск, тылам, линиям связи, действия многочисленных диверсионных групп. Молотов перебил:

— Вопрос об отступлении разберут на Политбюро. Вы свободны.

И все. Аудиенция закончилась. Стало ясно, что уже никаких объяснений никому на самом верху не потребуется — даже на заседание Политбюро не пригласили. Значит, отстраняют. Что ж, он готов идти на передовую, рядовым. Осталось только ждать, когда объявят решение.

Постановление Государственного Комитета обороны СССР об отстранении командующего Западным фронтом генерала Павлова от руководства войсками было принято 1 июля 1941 года. Но, похоже, окончательно с судьбой опального командующего в Москве еще не определились. Иначе чем объяснить тот факт, что спустя две недели — 16 июля состоялось второе постановление по этому вопросу, которым Павлов и другие военачальники были преданы суду военного трибунала.

Арест

Для опального генерала ожидание своей участи несколько затянулось. Дальнейшее развитие событий очень походило на ленивую игру сытого кота с доведенной до шокового состояния мышью. Он может дозволить себе даже отпустить ее на приличную дистанцию, чтобы потом настигнуть ловким броском, давить, рвать и терзать.

2 июля генерал получил на руки предписание немедленно отправляться на фронт. Хотя он совершенно не представлял, в каком качестве его теперь будут использовать, тем не менее, повеселел. Прощаясь с женой, бодро заявил:

— Еду бить Гудериана, он мне знаком еще по Испании.

— Парадную форму положить? — робко спросила Александра Федоровна, держа в руках увешанный наградами генеральский мундир.

— Вот победим фашистов, приедешь в Берлин и привезешь сама!

В девять утра 3 июля машина с Павловым и сопровождавшим его полковником-порученцем отошла от генеральского дома.

Примерно в те же часы на Минскую трассу с большой скоростью вырвалась еще одна машина. Шофер ее не слишком заботился о соблюдении правил движения. Резкие и неожиданные маневры на шоссе вызывали настоящую панику, вслед лихачу летели проклятья, но пассажиры этой машины не обращали на происходящее никакого внимания. Им было не до смачных пожеланий встречной шоферни и недовольных людей из потока беженцев: они выполняли распоряжение самого Лаврентия Павловича Берии.

Время поджимало. Ночью, уже за Смоленском, куда из Белоруссии перемещался штаб отступавшего Западного фронта, автомашины Павлова и особистов поравнялись.

Они были официально вежливы, насколько позволяли обстоятельства, и подчеркнуто пунктуальны. Для начала Павлову предложили сдать личное оружие — маузер с 45 патронами, которое он получил в Москве. Потом приступили к оформлению задержания. В протоколе от 4 июля зафиксировано, что при обыске присутствовали: заместитель начальника 3-го отдела Западного фронта Ковальский, заместитель начальника 3-го отдела 10-й армии Бойко, сотрудник 3-го отдела фронта Черкашин. У арестованного изъяли три ордена Ленина, медаль «Золотая Звезда», два ордена Красного Знамени, значок «Депутат Верховного Совета СССР». В местном отделении НКВД была заполнена анкета арестованного:

Архив

«Родился в Кологривском районе Горьковской области в 1897 году. Должность — командующий войсками Западного фронта, член ВКП(б) с 1919 года, окончил Военную академию имени М.В. Фрунзе в 1928 году. Отец и мать — крестьяне. В царской армии служил унтер-офицером. Сын — Борис 17 лет — «проживает где не знаю», дочь Ада, 12 лет, «проживает с матерью», жена Александра Федоровна — «проживает где не знаю».

Тут, кажется, мышь попыталась перехитрить кота, отводя его злобные глаза от семейного очага таким вот наивным образом. Но НКВД и его соглядатаи в армии играют наверняка, с ним такие номера не проходят.

Здесь требуется сделать небольшое уточнение. Постановление на арест генерала Павлова было составлено 5 июля 1941 года заместителем начальника следственной части 3-го управления Наркомата обороны старшим батальонным комиссаром Павловским. Той же датой заместитель начальника управления дивизионный комиссар Тутушкин наложил резолюцию: «Согласен». 6 июля постановление утвердил нарком обороны маршал Тимошенко, после чего Прокурор СССР Бочков санкционировал арест. То есть все происходило после того, как арест фактически был уже произведен. Подобный ход событий не нарушал установленной практики, когда перед применением меры пресечения в виде заключения под стражу будущий обвиняемый задерживался и находился под дисциплинарным арестом. Такой арест предполагал и проведение личного обыска. То, что все пока происходило в пределах компетенции военного командования, подтверждается и присутствием при задержании Павлова офицеров 3-го управления Западного фронта, а не сотрудников НКВД.

Досье генерала Павлова было небольшим, но содержательным. К примеру, в нем имелись сведения о том, что в 1914–1915 годах он примыкал к анархистам, в Первую мировую войну побывал в германском плену. Это позволяло при желании сделать вывод: если человек с таким прошлым на протяжении долгих лет скрывал свою контрреволюционную сущность, он не мог не быть участником антисоветского военного заговора.

Нужны аргументы? Пожалуйста:

Архив

«За период с 1928 по 1938 год проводил в практике работы очковтирательство… Будучи командиром мехполка, не сумел обеспечить выполнение боевой задачи… Недооценивал разведку. Неоднократно в бытность пребывания в Испании и раньше восхищался обучением германской армии и ее офицерством. В Испании Павлов был исключительно связан с ныне арестованными Смушкевичем и Мерецковым. Пользовался неизменным покровительством Уборевича. Тесно был связан с врагами народа. Арестованные участники атисоветского военного заговора, быв. начальники раз-ведуправления РККА Урицкий и Берзин, быв. командующий БВО Белов, быв. нарком Военно-Морского Флота Смирнов и быв. нач. штаба 21 мех. бригады Рожин, изобличают Павлова как участника этого заговора.»

Да, изобличают. И кто? Большинство названных лиц — осужденные еще в 1937 году враги народа. Выходит, еще тогда, прежде чем расстрелять репрессированных, от них получали показания на тех, кто еще оставался на свободе.

Вот выдержки из некоторых протоколов допросов из досье:

Архив

«Находясь в Испании, Павлов имел регулярную переписку с Уборевичем, в одном из писем подробно описывал свою предательскую работу… Создавал заговорщические связи, рекомендовал расширять их, не ограничиваясь троцкистами и анархистами, а привлекать специалистов… Уборевич рекомендовал Павлова как члена контрреволюционной организации… Его инструктировали Фельдман и Урицкий… Проводил в Испании предательскую работу, направленную на поражение войск республиканской армии».

И комиссар бригады Павлова в Испании Болтин счел своим долгом донести до органов и прокомментировать «весьма примечательный факт». Штаб бригады занял с боем виллу какого-то маркиза.

Воспоминания

Там в большой библиотеке танкисты обнаружили книгу Троцкого «Моя жизнь», изданную в 1936 году в Берлине на немецком языке.

— Немедленно сжечь, — приказал комиссар.

— Это же книга, — возразил кто-то из бойцов.

— Книга врага социализма, а вы его защищаете, выходит. Значит…

— Есть сжечь!

— Когда Павлов узнал о происшедшем, он отчитал комиссара:

— Что же ты сделал? Пусть бы люди почитали. А так — ни себе, ни другим. Нехорошо, комиссар.

Балтин, детально расписавший в заявлении эпизод с книгой, обвинил командира бригады в политической близорукости, привел критическое высказывание Павлова о деятельности органов по разоблачению врагов народа: «На меня может написать каждая сволочь, а я должен отвечать, давать объяснения». Упреждая события, отметим, что и от Павлова получили компромат на тех, кто еще ничего не подозревал о проявляемом к нему интересе со стороны органов. Его обвинительные показания, против Кулика сыграют роковую роль в деле маршала.

Многое известно о системе политического сыска, идеологических тисков и откровенного террора в нашей стране. Творцами и исполнителями ее были не только ВЧК-ОГПУ-НКВД-МГБ — особые совещания — «тройки» — Военная коллегия Верховного Суда и военные трибуналы. Не только Дзержинский-Менжинский-Лацис-Ягода-Ежов-Берия-Меркулов-Абакумов-Ульрих-Вышинский-Розовский и другие «полпреды» так называемой революционной и социалистической законности. Это, скорее, основное звено исполнителей — всегда готовая к единодушному послушанию партийная и административная прослойка во всех сферах советского общества. Любой человек, попадавший в этот отряд единомышленников, мог следовать только в одном направлении, определяемом с самого верха. Шаг в сторону — полное отторжение, потеря всего: власти, прав, благ и привилегий, а то и самой жизни.

Находясь в постоянном страхе, попробуй-ка пооткровенничай, поделись сомнениями, наболевшим! Прорывалась, конечно, наружу и правда, ибо вне ее трудно представить русского человека, но ложь и приспособленчество все сильнее забивали поры общества. Ложь и полуправда во всем: в службе и дружбе, любви и ненависти, на работе и в семейном кругу, в словах и поведении, в лозунгах и будничной жизни. А потому, прежде чем принять на веру то, что сохранили спецхраны КГБ и Главной военной прокуратуры, приходилось обращаться к другим источникам, сопоставлять, анализировать. Ну никак, например, не выходило из многочисленных газетных, журнальных и книжных публикаций, воспоминаний участников, очевидцев событий, что генерал Павлов намеренно вел свои войска к поражению, что он изменял Родине.

После ареста Павлова под конвоем сопроводили обратно в Москву. Там до встречи с ним снизошел начальник Главного политуправленияы Красной Армии Мехлис, который успел сполна выговориться перед Павловым, еще будучи в штабе Западного фронта. Разговора в обычном представлении не получилось. Как и там, в штабной палатке под Могилевом, Мехлис орал, топал ногами. Напрасно Дмитрий Григорьевич пытался вставить несколько слов в свое оправдание. Поток брани, казалось, вообще никогда не иссякнет. Но вот Лев Захарович выдохся, засобирался уходить. Цели своей он достиг: дал Павлову понять, что ему бесполезно рассчитывать на поддержку военных.

Так оборвалась последняя ниточка связи с прежней жизнью. Громыхнувшая за Мехлисом тяжелая металлическая дверь плотно и навсегда отгородила ту жизнь от Павлова. Весь смысл его существования сводился теперь к общению с сотрудниками следственной части Управления особых отделов НКВД СССР.

Из судебной практики

— Приступайте к показаниям о вашей предательской деятельности, — так, без лишних предисловий, начал допрос генерала армии следователь в звании младшего офицера.

— Я не предатель. Поражение войск, которыми я командовал, произошло по не зависящим от меня причинам.

— У следствия имеются данные, говорящие о том, что ваши действия на протяжении ряда последних лет были изменническими, и они особенно проявились во время вашего командования Западным фронтом.

— Я не изменник, — все так же категорично отверг обвинение Павлов. — Злого умысла в моих действиях как командующего фронтом не было. Я также не виновен в том., что противнику удалось глубоко вклиниться в нашу территорию.

— Как же в таком случае все произошло?

Впервые за последние две недели Дмитрия Григорьевича захотели выслушать. Следователь продолжал что-то сосредоточенно писать, словно подчеркнув тем самым обычность своего вопроса. Но Павлов не мог не уловить живого человеческого интереса к своим словам. Нет, не к своей судьбе как таковой, конечно, а к происшедшему с армией, с войсками, со страной.

Долго собирался с мыслями. Следователь не торопил. Наконец поднял глаза от бумаг:

— Я слушаю вас, Дмитрий Григорьевич.

Он, действительно, внимательно слушал, не перебивал, изредка делал пометки. Но когда Павлов замолчал, вдруг завёл старую песню:

— На всем протяжении госграницы только на участке, которым командовали вы, немецкие части глубоко вклинились на советскую территорию. Что это, результат изменнических действий с вашей стороны?

— Это обвинение я категорически отрицаю. Измены и предательства я не совершал. Прорыв на фронте произошел потому, что у меня не было материальной части, какую имел, например, Киевский военный округ.

— Напрасно вы пытаетесь свести поражение к не зависящим от вас причинам. Следствием установлено, что вы являлись участником заговора еще в 1935 году и тогда еще имели намерение в будущей войне изменить Родине. Настоящее положение у вас на фронте подтверждает эти следственные данные.

— Никогда и ни в каких заговорах я не был. Это обвинение для меня чрезвычайно тяжелое и неправильное с начала до конца. Если на меня имеются какие-нибудь показания, то это сплошная ложь людей, желающих хотя бы чем-нибудь очернить честных людей и этим нанести вред государству.

Как видим, на первом допросе Павлов еще держался, Он уверен в собственной правоте, относительно спокоен, ибо сознавал, что кроме голословных обвинений за душой у следствия нет и быть ничего не может. Чего же ему опасаться? Но уже 9 июля, как доложил начальству следователь, генерал «раскололся»:

Из судебной практики

— Анализируя всю свою прошлую и настоящую деятельность, я счел необходимым рассказать следствию о своих предательских действиях по отношению к партии и Советскому правительству. Еще в 1932 году, когда я командовал Белорусским мехполком, Уборевич меня отличал как хорошего командира. В последующие годы Уборевич продолжал выделять меня из среды других командиров, что мне очень льстило, и таким образом я целиком подпал под его влияние, стараясь как можно лучше выполнить все его указания, одновременно и боялся его.

— Что было дальше?

— Позже Уборевич рекомендовал мою кандидатуру в Испанию для командования танковыми частями. Уборевич давал мне вредительское указание по использованию танков, приказав раздать все танки по 3–5 штук по всему фронту, что привело к полной гибели их.

Для придания достоверности показаниям, а может, с подачи следователя в протоколе начинают появляться конкретные фамилии: Мерецков, Коробков, Оборин…

Нет, это еще не капитуляция. Павлов лишь соглашался на включение в его показания фамилий некоторых товарищей по службе. Их упоминанием он рассчитывал отделаться от домогательств. Но следствие не допускало недомолвок. Стоило обвиняемому смалодушничать однажды, упомянуть кого-то, от него немедленно требовали вернуться к названным фамилиям, подробно раскрыть роль каждого в «преступлениях». Все это сопровождалось уговорами официально закрепить чистосердечность раскаяния, оказать следствию содействие. Это признавалось смягчающим вину обстоятельством.

Попался на такую примитивную уловку и боевой генерал. Уже через два дня после первоначального признания Дмитрий Григорьевич, что называется, дозрел до нужного состояния:

Из судебной практики

— Сегодня я даю правильные показания и ничего утаивать от следствия не хочу. Признаю, что в феврале 1937 года бывшим старшим советником в Испании Мерецковым Кириллом Афанасьевичем я был вовлечен в военно-заговорщическую организацию и в дальнейшем проводил вражескую работу в Красной Армии.

— Пожалуйста, расскажите об этом поконкретнее.

— В ноябре 1936 года я был направлен в Испанию, где к тому времени был и Мерецков. Встретил меня он очень радушно, представил главному советнику при военном министре Берзину и ходатайствовал о назначении меня генералом испанской армии. В дальнейшем мы часто разъезжали по фронтам и участвовали в боевых операциях. В феврале 1937 года я приехал из Арколы в Мадрид и посетил Мерецкова в гостинице. Мы обменивались мнениями о положении в Красной Армии. Выяснилось, что мы сходимся в оценке ее состояния. Мы считали, что комсостав Красной Армии якобы бесправен, а политсоставу, наоборот, предоставлены излишние права. Существовавший разброд среди комсостава вызывается якобы неправильной политикой руководства РККА. В Красной Армии, заявил Мерецков, нет единой доктрины, и это хорошо понимают некоторые руководящие армейские работники, которые объединились на почве недовольства существующим в армии положением. Тогда же Мерецков сообщил мне, что Тухачевский и Уборевич возглавляют существующую в Красной Армии заговорщическую организацию, которая ставит перед собой задачу сменить неугодное, с их точки зрения, руководство Красной Армии. «Вот приедем домой, — сказал Мерецков, — нужно и тебе работать заодно с ними». Мерецкову я сказал, что я глубоко уважаю военный авторитет Уборевича и готов поэтому примкнуть к группе комсостава, которая идет за Уборевичем.

Генерал Мерецков в эти дни тоже находился в бериевских застенках, и от него теми же приемами вытягивали признание в измене, участии в заговоре вместе с Павловым. Правда, участь Мерецкова оказалась иной. Сказалось, видимо, что, в отличие от Павлова, он фронтом не командовал и советских городов наступавшим немцам не сдавал. Успел за него вступиться и Г.К. Жуков. Но это произошло немного позднее. А перед тем — 12 июля 1941 года — арестованный Мерецков был вызван из тюремной камеры на допрос к следователю. От него требовалось подтвердить показания Павлова, и он это сделал:

Из судебной практики

— По вражеской работе со мной был связан командующий Западным, военным округом генерал армии Павлов Дмитрий Григорьевич. О принадлежности Павлова к антисоветской организации я узнал в начале 1937 года, хотя и раньше имел основания предполагать о его связи с заговорщиками. В сентябре 1936 года Уборевич меня проинформировал о том, что им подготовлена к отправке в Испанию танковая бригада и принято решение командование этой бригадой поручить Павлову. Уборевич при этом дал Павлову самую лестную характеристику, заявив, что в мою задачу входит позаботиться о том, чтобы в Испании Павлов приобрел себе известность в расчете на то, чтобы через 7-8 месяцев его можно было сделать, как выразился Уборевич, большим танковым начальником. В декабре 1936 года после приезда Павлова в Испанию я установил с ним дружеские отношения и принял все меры, чтобы создать ему боевой авторитет. Он был назначен генералом танковых войск республиканской армии. Я постарался, чтобы он выделился среди командиров и постоянно находился на ответственных участках фронта, где мог себя проявить с лучшей стороны. В бригаде Павлов много говорил об Уборе-виче, восхвалял его как наиболее талантливого, по его мнению, командира Красной Армии.

— Нас интересуют конкретные проявления вражеской работы Павлова, — нетерпеливо перебил Мерецкова следователь.

— Павлов неоднократно в беседах со мной высказывал свое резкое недовольство карательной политикой Советской власти, говорил о происходящем якобы в Красной Армии «избиении» командных кадров и даже открыто, на официальных заседаниях, выступал в защиту репрессированных из числа военных.

В глазах следователей поведение Павлова представлялось страшным грехом: открыто выступал в защиту репрессированных? Да, выступал и тем самым, возможно, поспособствовал спасению не одного десятка человеческих жизней. На заседании Главного военного совета в 1938 году в присутствии членов Политбюро ЦК партии он поддержал выступление комиссара Главного артиллерийского управления Г.А. Савченко о развале дисциплины в армии из-за повальных арестов командного состава.

Из судебной практики

«После этого, — говорил на допросе Павлов, — мне и Савченко было предложено написать письменный документ на сей счет. Основным автором документа являлся Кулик. Содержание документа мы обсуждали в группе руководящего состава в лице меня, Кулика, Савченко и Мерецкова. Кулик тогда взялся за дело решительно. Он пригласил меня, Аллилуева и Савченко к себе и предложил написать документ совместно и направить его в адрес Ворошилова. Из секретариата Ворошилова вскоре сообщили, что наше письмо нарком не читал и велел забрать его обратно. Тогда Кулик в один из выходных дней снова собрал нас всех четверых и, перередактировав письмо, мы направили его в адрес Генерального секретаря ЦК, а второй экземпляр — снова в адрес Ворошилова. Содержание письма сводилось к тому, что основные силы контрреволюции в армии ликвидированы, но, несмотря на это, аресты комсостава продолжаются и принимают настолько обширные размеры, что в армии может начаться разложение, поскольку красноармейцы начинают критиковать действия командиров и политсостава, подозревая в них врагов. Это обстоятельство, как мы указывали в заключение, может пагубно отозваться на боеспособности армии в военное время, и просили в связи с этим принять соответствующие меры. Мы полагали, что на основании нашего заявления правительство примет соответствующее решение о сокращении арестов, и таким образом нам удастся сохранить от провала заговорщические кадры. При составлении письма Кулик клеветнически отозвался о политике Советского правительства, которое якобы попустительствовало арестам. Он заявлял, что существующие порядки необходимо изменить. Я эту точку разделял.»

Это очень интересная информация, которая повлекла за собой весьма серьезные последствия. Письмо к Сталину попало, и вскоре был снят с должности нарком внутренних дел СССР Н.И. Ежов. Сразу пошел на спад вал репрессий. Можно судить-рядить о том, внял ли вождь зову рассудка, тревожному предупреждению военных или здесь мы в очередной раз оказались свидетелями исторического совпадения. Зная злопамятный характер карательных органов, нетрудно предположить, какие последствия ожидали тех, кто посмел посягнуть на их неприкосновенное право решать чужие судьбы и распоряжаться жизнями людей. Однако в 1938 году из тех пятерых лишь С.П. Аллилуев скоропостижно скончался на следующий день после возвращения с курорта. Остальные уцелели, хотя компромата на каждого было собрано предостаточно.

Получается, упреждающим ударом генералы выиграли у Ежова стратегическое сражение, что в итоге сначала стоило ему должности, а потом и жизни. Но уже в 1941 году в тюремных застенках оказались Савченко и Мерецков, а позже и Кулик. Система продолжала исправно функционировать и под новым началом, в новых условиях. Органы не были готовы забывать проигранные схватки и прощать вчерашних победителей. Ни влево, ни вправо, ни назад — только прямо, как хорошо выдрессированная собака. Редко кому удавалось уйти от преследования, вырваться из мертвой хватки.

16 июля И.В.Сталин подписал постановление Государственного Комитета Обороны об аресте и предании суду военного трибунала командующего и части высшего руководящего состава Западного фронта «за позорящую звание командира трусость, бездействие власти, отсутствие распорядительности, развал управления войсками, сдачу противнику без боя и самовольное оставление позиций». Собственно, большинство из них были упрятаны за решетку за две недели до официального решения Верховного Главнокомандующего.

Несколько дней Павлова не трогали. Он все признавал, ни от чего не отказывался. И вдруг 20 июля ситуация неожиданно изменилась. С утра поступила команда немедленно закончить следствие и на следующий день передать его в Военную коллегию Верховного суда СССР. Что предшествовало столь резкой перемене неспешного течения следствия и его свертыванию?

По одной из версий, Сталин внимательно следил за ходом расследования генеральского дела, и ему было известно содержание показаний обвиняемых, на основе которых был составлен проект приговора Военной коллегии. Ее председатель Василий Ульрих был вызван в Кремль и передал Сталину через секретаря Поскребышева проект обвинительного приговора. Возвращая приговор, Сталин сказал своему личному секретарю: «Приговор я одобряю, но скажи Ульриху, пускай он выбросит весь этот хлам о заговоре. Никаких апелляций. Потом сообщите обо всем фронтам. Пусть знают, что пораженцев карать будем беспощадно».

После этого Павлова вызвали на заключительный допрос, чтобы огласить обвиняющие его показания, полученные в 1937–1938 годах от бывшего командующего округом Белова, от Урицкого, Армана и Берзина. Дмитрий Григорьевич отклонил все обвинения в предательстве и участии в заговорах, чем привел следователей сначала в недоумение, а потом в замешательство. Оказалось, обвиняемый к суду не подготовлен. Они ведь не были посвящены в детали, отмеченные Сталиным, а потому продолжали гнуть свою линию. Пришлось изрядно повозиться, чтобы снова сломить Павлова. На это ушли весь день и целая ночь. В 9 часов 15 минут утра 21 июля следователи наконец добились от обвиняемого подписи в протоколе допроса, который составил 12 машинописных страниц.

За стеной уже сочинялось обвинительное заключение, авторы которого вносили в него все подряд. В его основе — безоговорочное признание вины. Перекочевало оно сюда из заключительного протокола допроса. А может, и наоборот — сначала составили обвинительное заключение, а потом подгоняли под него протокол.

В смежных кабинетах допрашивали и сразу же подшивали материалы на сослуживцев Павлова по Западному фронту, ставших теперь уже соучастниками общего преступления: генералов В.Е. Климовских, А.А. Григорьева, А.А. Коробкова. По замыслу режиссеров, эти трое вместе с Павловым должны предстать в едином обличительном судебном процессе как главные виновники тяжелых военных неудач в июне 1941 года.

К середине дня на стол заместителя наркома внутренних дел В.С.Абакумова легло обвинительное заключение:

Архив

«Управлением особых отделов НКВД СССР на основании поступивших материалов были арестованы командующий Западным фронтом Павлов, начальник штаба Западного фронта Климовских, начальник связи того же фронта Григорьев и командующий 4-й армией того же фронта Коробков. Произведенным расследованием установлено, что в результате предательства интересов Родины, развала управления войсками и сдачи оружия противнику без боя была создана возможность прорыва фронта противником. Арестованный Павлов, являясь участником антисоветского военного заговора еще в 1936 году и находясь в Испании, предал интересы республики. Командуя Западным Особым военным округом, бездействовал. Павлов признал себя виновным в том, что в заговорщических целях не готовил к военным действиям вверенный ему командный состав, ослаблял мобилизационную готовность войск округа и из жажды мести за разгром заговора открыл фронт врагу. Как участник заговора, Павлов уличается показаниями Урицкого, Берзина, Белова, Рожина и Мерецкова… Обвиняется в совершении преступлений, предусмотренных статьями 58-1 «б» и 58-II УК РСФСР».

После утверждения этого документа в Главной военной прокуратуре дело привезли в Военную коллегию Верховного Суда СССР. Председательствующий В.В.Ульрих и члены распорядительного заседания диввоенюристы А.М. Орлов и Д.Я. Кандыбин решили:

Архив

«С обвинительным заключением согласиться и дело принять к своему производству. Назначить его к слушанию в закрытом судебном заседании без участия обвинения и защиты и без вызова свидетелей. Меру пресечения обвиняемым. оставить прежнюю — содержание под стражей».

Вряд ли стоит доказывать, что никто из подписавших и назначивших уголовное дело Павлова к судебному разбирательству не читал его материалы. В этом они не видели никакой необходимости, да и времени оставалось в обрез. Даже чисто физически невозможно за считанные часы прочитать и изучить четыре объемистых тома, не говоря уже о каком-то осмыслении их содержания. Все было предрешено заранее.

В последние годы о нарушениях законности, иначе говоря, об узаконенных преступлениях в системе НКВД-МГБ написано и рассказано немало. Но и на этом фоне уголовное дело об измене Родине на Западном фронте отличается правовым произволом, продемонстрированным высшими инстанциями.

Обвиненные в государственной измене генерал армии Д.Г. Павлов, генерал-майор В.Е. Климовских, генерал-майор А.А. Григорьев, генерал-майор А.А. Коробков (начальник артиллерии фронта генерал-майор артиллерии Н.А. Клич стал «изменником» несколькими днями позже, был предан суду и приговорен к расстрелу) сначала были арестованы, а соответствующие процессуальные документы, в т. ч. разрешение на арест, прокурорские санкции оформлены потом. Мы помним, что на постановлении о применении меры пресечения в виде ареста имеется и отметка наркома обороны маршала С.К. Тимошенко, давшего свое согласие на решение. Либо наркома просто поставили перед фактом, что командующий фронтом уже сидит за решеткой, а маршальская виза требуется лишь для соблюдения процессуальных формальностей. Или же Тимошенко был твердо уверен в том, что Павлов более других (в том числе маршалов и генералов, понаехавших в его штаб) виновен в катастрофе, постигшей войска Западного фронта, а потому дал согласие на арест. Стоит заметить, что по постановлению СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 1 декабря 1938 года арест военнослужащих высшего начальствующего состава, к которому относился генерал Павлов, допускался только с разрешения наркома обороны.

Мог ли Тимошенко, ставя свою подпись под обвинением Павлова, предположить, что совсем скоро обстановка на Западном фронте значительно ухудшится (о чем предупреждал Ворошилов, возражавший против отстранения Павлова от должности командующего), что именно он будет назначен главнокомандующим войсками Западного направления? Что ему придется сполна ощутить себя в шкуре опального генерала Павлова и почувствовать всю глубину трагедии, постигшей войска из-за допущенных накануне войны просчетов, к которым он, Маршал Советского Союза, имел самое непосредственное отношение как нарком обороны?

И вот, в последние часы, отведенные на завершение следствия, особистам удалось заставить Павлова вернуться к самооговору и признать себя виновным во всех смертных делах. Объединив его дело с уголовными делами сидевших по соседним камерам бывших подчиненных, видимо, по команде предварительное следствие свернули в одночасье.

Суд

В 00 часов 20 минут 22 июля председательствующий Ульрих открыл судебную процедуру. Впервые с момента задержания боевые соратники увидели друг друга в качестве подсудимых. После обычных формальностей Ульрих спросил, понятно ли им предъявленное обвинение и признают ли они себя виновными.

Из судебной практики

Павлов: Предъявленное обвинение мне понятно. Виновным себя в антисоветском заговоре не признаю. Участником антисоветской заговорщической организации никогда не был. Я признаю себя виновным в том, что не успел проверить выполнение командующим 4-й армией Коробковым моего приказа об эвакуации войск из Бреста в лагеря. Коробков же моего приказа не выполнил, в результате чего три дивизии при выходе из города были разгромлены противником. (22-я танковая, 6-я и 42-я стрелковые дивизии понесли большие потери и, по сути дела, как соединения не существовали. На допросе 9 июля Павлов считал это преступлением: «Я доверил Оборину — командиру мехкорпуса — приведение корпуса в порядок, но сам лично не проверил это. В результате в машины не были даже заложены патроны.» — Авт.)

В отношении строительства УРов (укрепленных районов) я тоже допустил со своей стороны преступное бездействие. В 1940 году строились только отдельные узлы, а не сплошная линия укреплений. Я поставил об этом вопрос только в 1941 году, перед событиями. В результате УРы к бою готовы не были. Из 590 сооружений было вооружено лишь 180–190, да и то очень редкими «узлами». Остальные бетонные «точки» пришлось использовать как временные пулеметные гнезда и убежища. Такое положение с УРами дало возможность противнику безнаказанно их обходить, форсируя водные преграды. Вместо того, чтобы, учитывая обстановку за рубежом, уже в конце мая вывести все части на исходное положение и тем самым дать им возможность принять правильные боевые порядки, я ожидал директив Генерального штаба, пропустил время, в результате затянул сосредоточение войск так, что война застала большую половину сил на марше в исходные районы. Я допустил схематическое утверждение складов, приближенных к грани-це на 50–60 километров. В результате этого склады в первые же два дня были подожжены авиацией противника или наши войска, отходя, вынуждены были рвать их сами.

В отношении авиации. Я целиком доверил на слово рассредоточение авиации по полевым аэродромам, а не на аэродромах по отдельным самолетам, допустил преступную ошибку, что разместил авиацию близко к границе, на аэродромах, предназначенных на случай нашего наступления, а не обороны. В результате в первый же день войны авиация понесла огромные потери, не успев подняться в воздух из-за краткости расстояния от госграницы до аэродромов.

Также одним из вредных моментов является недостаток солярового масла для танковых двигателей. В результате 6-й мехкорпус бездействует. При проверке мною в 5-м отделе Генштаба (начальник Ермолин) и УГС (начальник Котов) мне доложили, что горючего для ЗапОВО отпущено потребное количество и хранится оно в Майкопе, тогда как должно было находиться в Белостоке. Практически получилось, что Котов и Ермолин доложили правительству, что ЗапОВО обеспечен горючим, не указав место его нахождения, тем самым ввели правительство в заблуждение.

Происшедшее на Западном фронте заставляет меня быть убежденным в большом предательстве на брестском направлении. Мне неизвестен этот предатель, но противник рассчитал точно, где не было бетонных «точек» и где наиболее слабо была прикрыта река Буг. Повторяю, что намеренно я фронт противнику не открывал. Прорыв немцев получился благодаря моей бездеятельности и невыполнения указаний П,Ко постоянной мобилизационной готовности.

Сознательно или нет, Павлов отдавал на заклание, кроме Мерецкова, Коробкова, Оборина, еще и Ермолина с Котовым и прямо говорил о предательстве. Что это — попытка размазать ответственность, снять с себя хотя бы часть вины? Или стремление искренне разобраться в происшедшем, дойти до истины, сознавая, что другой такой возможности уже никогда не будет? А может, игра по сценарию следователей, цель которой — расширение круга «врагов народа», подготовка новой крупной разоблачительной компании?

Но вернемся в зал судебного заседания.

Из судебной практики

Павлов: Я признаю себя виновным в том, что директиву Генерального штаба РККА понял по-своему и не ввел ее в действие заранее, то есть еще до наступления противника. Я знал, что противник вот-вот выступит, но из Москвы меня уверяли, что все в порядке, и мне было приказано быть спокойным, не паниковать. Фамилии тех, кто это говорил, назвать не могу.

Сегодня, когда есть возможность изучить различные документы, свидетельства очевидцев, проанализировать хранившиеся в архивах материалы, гораздо легче задавать вопросы вроде такого: что бы случилось при ином развитии событий? Наверное, в ответе на него мы бы оказались недалеки от истины, особенно, зная результат. Но тогда было несравненно труднее, поскольку каждая ошибка оказывалась непоправимой.

К примеру, 29 мая на стол командующему ложится информация наркома госбезопасности Белорусской ССР Л.Ф. Цакавы о том, что в конце апреля варшавские газеты опубликовали постановление о запрещении всяких разговоров о войне между Германией и СССР. Виновные в распространении таких слухов и предположений подлежали тюремному заключению сроком до пяти лет. Однако песок и бочки с водой в Польше продолжали затаскивать на чердаки. Из разных мест поступали сообщения наших разведчиков, слышавших из уст болтливых собеседников, в том числе и гестаповцев, о приближении войны. Практически все указывало на ее начало во второй половине июня.

Архив

Начальнику

Разведуправления Генштаба Красной Армии

Токио, 2 мая 1941 года.

Я беседовал с германским послом Отт и морским атташе о взаимоотношениях между Германией и СССР. Отт заявил мне, что Гитлер исполнен решимости разгромить СССР и получить европейскую часть Советского Союза в свои руки в качестве зерновой и сырьевой базы для контроля со стороны Германии над всей Европой.

Оба, посол и атташе согласились с тем, что после поражения Югославии во взаимоотношениях Германии с СССР приближаются две критические даты.

Первая дата — время окончания сева в СССР. После окончания сева война против СССР может начаться в любой момент так, что Германии останется только собрать урожай.

Вторым критическим моментом являются переговоры между Германией и Турцией. Если СССР будет создавать какие либо трудности в вопросе принятия Турцией германских требований, то война будет неизбежна.

Возможность возникновения войны в любой момент весьма велика потому, что Гитлер и его генералы уверены, что война с СССР нисколько не помешает ведению войны против Англии.

РАМЗАЙ

Начальнику

Разведуправления Генштаба Красной Армии

Токио, 19 мая 1941 года.

Новые германские представители, прибывшие сюда из Берлина, заявляют, что война между Германией и СССР может начаться в конце мая, так как они получили приказ вернуться в Берлин к этому времени.

Но они также заявили, что в этом году опасность может и миновать. Они заявили, что Германия имеет против СССР 9 армейских корпусов, состоящих из 150 дивизий. Один армейский корпус корпус находится под командованием известного Райхенау.

Стратегическая схема нападения на Советский Союз будет взята из опыта войны против Польши.

РАМЗАЙ

Начальнику

Разведуправления Генштаба Красной Армии

Токио, 30мая 1941 года.

Берлин информировал Отт, что немецкое выступление против СССР начнется во второй половине июня. Отт на 95 % уверен, что война начнется. Косвенные доказательства, которые я вижу к этому в настоящее время, таковы:

Технический департамент германских воздушных сил в моем городе получил указания вскоре возвратиться. Отт потребовал от ВАТ, чтобы он не посылал никаких важных сообщений через СССР. Транспорт каучука через СССР сокращен до минимума.

Причины для германского выступления: существование мощной Красной Армии не дает возможности Германии расширить войну в Африке, потому что Германия должна держать крупную армию в Восточной Европе. Для того, чтобы ликвидировать опасность со стороны СССР, Красная Армия должна быть отогнана возможно скорее. Так заявил Отт.

РАМЗАЙ

Начальнику

Разведуправления Генштаба Красной Армии Токио, 20 июня 1941 года.

Германский посол в Токио Отт сказал мне, что война между Германией и СССР неизбежна. Германское военное превосходство дает возможность разгрома последней большой европейской армии, также хорошо, как это было сделано в самом начале… (искажение) потому, что стратегические оборонительнеы позиции СССР до сих пор еще более небоеспособны, чем это было в обороне Польши.

Инвест сказал мне, что японский генштаб уже обсуждает вопрос о позиции, которая будет занаята в случае войны.

Предложения о японо-американских переговорах и воп — росы внутренней борьбы между Мацуока с одной стороны и Хиранума с другой — застопорились потому, что все ожидают решения вопроса об отношениях СССР и Германии

РАМЗАЙ

А у нас горохом сыпались сверху беспорядочные, порой нелепые указания. За две недели до начала войны, по свидетельству полковника А.С. Кислицына — бывшего начальника штаба 22-го танкового полка, из штаба 4-й армии пришла секретная инструкция с распоряжением об изъятии боекомплектов из танков и сдаче их на хранение на склады. Войскам 10-й армии предписывалось занять и во что бы то ни стало оборонять полосу предполья в 4–5 километрах западнее переднего края обороны УРов. Но кто конкретно, когда и как занимает УРы — ни единого слова. Запросили штаб округа, приславший директиву. И там никто не смог вразумительно разъяснить, каким образом один-два уровских батальона будут держать оборону многочисленных сооружений, если даже для повседневной их охраны сил недостаточно.

Вслед за Сталиным целый хор голосов уверял всех и вся в непобедимости и несокрушимости Красной Армии, призывал не паниковать, не провоцировать Гитлера. В мае секретарь ЦК ВКП(б) А.С. Щербаков, говоря о текущих задачах пропаганды, утверждал, что армия готова «на чужой земле защищать свою землю». Всесоюзный староста М.И. Калинин в выступлении перед выпускниками Военно-политической академии имени В.И. Ленина заявил, что «и мысли не допускает, чтобы нас кто-либо мог побить».

На политических занятиях, планировавшихся на июнь-сентябрь 1941 года, рекомендовалось обсудить темы: «1. Красная Армия — самая наступательная армия в мире. На чужой земле защитить свою землю. 2. Красная Армия выступит прежде, чем враг посмеет вступить на нашу землю».

Монолитный гул воинствующих оптимистов заглушал робкий голос трезвого рассудка, все же нет-нет да и звучавший с трибун разной высоты. Таким гласом вопиющего в пустыне оказалось выступление генерал-лейтенанта П.С. Кленова, начальника штаба Прибалтийского Особого военного округа на совещании Главного военного совета. Кленов не побоялся отойти от модной наступательной стратегии и изложил свои взгляды на вероятный характер начального периода войны в случае, если бы противник постарался сорвать наши мобилизационные планы.

Кленова выслушали. Но не больше. Речь его вошла в стенографический отчет о заседании и на долгие годы улеглась в канцелярской папке на полку. Часто, возвращаясь к своим записям на том совещании, Павлов как бы примерял выкладки Кленова к театру военных действий. Выходило плохо, если вдруг сбудутся те предсказания. Он начинал писать, звонил в Москву о медлительности в реорганизации и перевооружении корпусов и дивизий, о том, что на вакантные ответственные должности прибывают недостаточно подготовленные командиры. В ответ, как мы уже знаем, сыпались одни лишь одергивания да предостережения. А когда произошло непоправимое, Павлов и его ближайшие подчиненные были отданы под суд первыми.

Из судебной практики

Ульрих: Подтверждаете ли вы свои показания, данные на предварительном следствии несколько часов тому назад, то есть 21 июля 1941 года?

Павлов: Этим показаниям я прошу не верить. Их я давал, будучи в нехорошем состоянии. Я прошу верить моим показаниям, данным на предварительном следствии 7 июля 1941 года.

Ответ подсудимого никто не услышал и председательствующий снова возвращает подсудимого к тому, от чего он уже отказался. Председателя Военной коллегии Верховного Суда совершенно не интересует «нехорошее» состояние, в котором находился допрашиваемый менее суток назад, кто и как довел его до этого состояния, хотя в соответствии с процессуальной процедурой причина изменения в суде показаний, данных на предварительном следствии, должна быть выяснена. Дальше допрос подсудимого в суде больше напоминает разговор слепого Павлова с глухим Ульрихом:

Ульрих: В своих показаниях от 21 июля 1941 года вы утверждали, что впервые о целях и задачах заговора узнали еще в 1937 году, будучи в Испании, от Мерецкова?

Павлов: Будучи в Испании, я имел одну беседу с Мерецковым, во время которой он говорил: вот наберемся опыта в этой войне и этот опыт перенесем на свои войска. Тогда же из парижских газет я узнал об антисоветском военном заговоре, существовавшем в РККА.

Ульрих: Несколько часов назад вы говорили совершенно другое, в частности о своей вражеской деятельности.

Павлов: Антисоветской деятельностью я никогда не занимался. Показания о своем участии в антисоветском военном заговоре дал, будучи в невменяемом состоянии.

Ульрих: На том же допросе вы говорили, что цели и задачи заговора, которые вам изложил Мерецков, сводились к тому, чтобы произвести в армии смену руководства, поставив во главе армии угодных заговорщикам людей — Уборевича и Тухачевского. Такой разговор у вас с ним был?

Павлов: Такого разговора у меня с ним не было.

Ульрих: На том же допросе вы говорили, что поддерживали все время с Мерецковым постоянную связь, последний в неоднократных беседах с вами систематически высказывал свои пораженческие настроения, доказывая неизбежность поражения Красной Армии в предстоящей войне с немцами. С момента начала военных действий Термании на западе Мерецков говорил, что сейчас немцам не до нас, но в случае нападения их на Советский Союз и победы германской армии нам от этого хуже не будет. Такой разговор с Мерецковым был?

Павлов: Да, такой разговор у меня с ним был, тот разговор происходил в январе 1940 года в Райволе. Я не возражал ему, так как разговор происходил во время выпивки. В этом я виноват.

Ульрих: Свои показания от 21 июля 1941 года вы заканчиваете так: «Будучи озлоблен тем обстоятельством, что многие ранее близкие мне командира Красной Армии были арестованы и осуждены, я избрал самый верный способ мести — организацию поражения Красной Армии в войне с Германией. Я частично успел сделать то, что в свое время не удалось Тухачевскому и Уборевичу, то есть открыть фронт немцам.»

Павлов: Никакого озлобления у меня никогда не было. И не было к тому оснований. Я был Героем Советского Союза. С прошлой верхушкой связан не был. На предварительном следствии меня в течение 15 дней допрашивали о заговоре. Я хотел скорее предстать перед судом и ему доложить о действительных причинах поражения армии. Поэтому я писал о злобе и называл себя тем, кем никогда не был.

Если следовать логике сотрудников особого отдела НКВД, изложенной в официальных документах предварительного следствия, Павлов занимался подготовкой поражения Красной Армии давно. В частности, на заседании Главного военного совета 21 ноября 1939 года голосовал за расформирование танковых корпусов по настоянию тогдашнего наркома обороны Ворошилова. На самом деле в 1940 году Павлов принял самое активное участие в их воссоздании.

В конце сентября 1940 года на стол командующему легла директива Наркомата обороны о результатах инспектирования войск Западного Особого военного округа. В ней отмечались схематизм, низкая требовательность, слабое внимание к организации обороны предполья (раньше об этом вообще молчали и проверяющие, и проверяемые), плохая маскировка оборонительных сооружений, неумелая увязка системы пехотного и артиллерийского огня с системой препятствий. Все это Павлов знал, как и то, что разведка в полках и дивизиях организована и ведется из рук вон плохо, что командиры часто действуют наугад, а взаимодействие организуется больше в тиши штабных кабинетов, чем на местности, что уязвимое место боевых порядков — плохая организация наблюдения за флангами, их охрана и оборона.

Зимний период обучения 1940–1941 годов показал слабую подготовленность командиров и штабов всех степеней. Неудовлетворительно были отработаны руководство тылом, контроль за выполнением отданных распоряжений. По стрелково-артиллерийской подготовке из шести проверенных артиллерийских частей лишь в двух офицеры еле-еле натянули на положительную оценку.

Не раз, не два — многократно в приказах, директивах, телефонных переговорах — Павлов получал серьезные и очень серьезные замечания за недопустимо медленные темпы и низкое качество оборонительного строительства. Получал справедливо, ибо годовой план в ЗапОВО выполнялся на 30 процентов. При этом сметой административных расходов предусматривалось затратить, например, в первом полугодии 1940 года 2.588.200 рублей, а фактически было израсходовано 2.855.900 рублей. Налицо приписки и явное завышение объемов выполненных и, соответственно, фактически оплаченных работ. Кстати, в УКСе (управление капитального строительства округа) на ремонт квартиры его начальника полковника Дралина и приобретение мебели затрачено около 14,5 тыс. рублей. Из государственных средств, разумеется. И виновные в нецелевом расходовании народных денег никакого наказания не понесли. Это всего лишь один эпизод.

Трудностей хватало везде. Сооружения в УРах не были оснащены вооружением. Но даже там, где оно имелось, его оказывалось невозможно установить из-за отсутствия броневых амбразур: промышленность не поставила. Укрепрайоны не были укомплектованы подготовленными гарнизонами. Формировать их за счет подразделений стрелковых дивизий? Но это значило оставить две стрелковые дивизии вообще без пулеметов и пулеметчиков.

Проверяющим легче: они приехали, набросали замечаний и уехали. А как добиться устранения недостатков, реализовать на практике теоретические изыски? Какими силами «принять меры», если только 10,5 % командиров полков имели академическое образование, чуть больше 30 % окончили военные училища, а остальные системно занимались в лучшем случае на краткосрочных курсах усовершенствования (среди командиров дивизий цифры не лучше)? Командир 11-го механизированного корпуса генерал-майор Д.Г. Мостовенко писал в отчете о боевых действиях: «К нашему стыду, следует признать, что мы, даже высший комсостав, своего театра на знали и не использовали его особенностей». Речь шла о театре военных действий, территориальном районе, который занимали подчиненные им войска и который им предстояло оборонять.

Поистине странные вещи творились и на земле, и в воздухе. 17 марта воздушную границу в полосе ЗапОВО нарушила группа из 32 немецких самолетов. Войска предупреждались об ожидаемом пролете немецких эскадрилий по установленным «коридорам» — для обеспечения «безопасности гостей», дабы наши зенитчики не сбили их «по ошибке». Несколько позже, командир 212-го полка 49-й стрелковой дивизии подполковник Н.И. Коваленко лично имел возможность наблюдать большую группу немецких летчиков, прогуливавшихся по городу возле наших военных объектов. За два дня до этого, 15 мая 1941 года, нашу государственную границу пересек Ю-52. Летел он в направлении Белосток, Минск, Смоленск, Москва. Командир Западной зоны ПВО генерал-майор артиллерии Сазонов, начальник штаба 4-й бригады ПВО майор Артамонов узнали об этом уже из Москвы. ЧП? Безусловно. Но приказ наркома о вопиющем факте беспрепятственного пропуска через границу самолета вероятного противника появился на свет лишь 10 июня. В нем отмечалось, что «посты ВНОС 4 отдельной бригады ПВО Западного Особого военного округа вследствие плохой организации службы ВНОС обнаружили нарушивший границу самолет только тогда, когда он углубился на советскую территорию на 29 км, но, не зная силуэтов германских самолетов, приняли его за рейсовый самолет ДС-3 и никого о появлении внерейсо-вого Ю-52 не оповестили».

Никого и ничему тот случай не научил. Еще долгое время между Белостокским аэродромом и штабами 4-й бригады ПВО и 9-й смешанной авиадивизии не было связи. Кстати, линия ее была порвана не немецкими диверсантами, а своими — военными. Судили-рядили, обвиняли друг друга, торговались, кому же все-таки надлежит соединить оборванные провода.

Докладывая на заседаниях бюро ЦК КП(б) Белоруссии об обстановке на границе и состоянии войск округа, Дмитрий Григорьевич, как это было принято, не сгущал краски, не акцентировал внимания присутствующих на деталях, о которых говорилось выше. Хотя, если судить по сохранившимся стенограммам его публичных выступлений, обращений в вышестоящие инстанции, он давно пришел к выводу, который объявил своим судьям в самом конце судебного заседания:

Архив

«Я прошу доложить нашему правительству, что в Западном Особом фронте измены и предательства не было. Бее работали с большим напряжением. Мы в данное время сидим на скамье подсудимых не потому, что совершили преступление в период военных действий, а потому, что недостаточно готовились к войне в мирное время».

Знаменательное признание. И относится оно не только к Павлову лично и его товарищам по несчастью, а ко всем, кто так или иначе по долгу службы отвечал за безопасность границ. Одни чего-то недодумали, другие — недоделали, третьи — что-то проворонили, четвертые — ошиблись в выборе, пятые — переоценили свои возможности.

Уже после войны, анализируя события первых дней боев на Западном фронте и действия главных действующих лиц в разыгравшейся трагедии, генерал-полковник Болдин писал:

Воспоминания

«Командующий войсками фронта Павлов Д.Г. виноват в том, что просил Сталина о назначении на должность командующего войсками округа, зная о том, что с начала войны он будет командующим войсками фронта. Павлов, имея слабую оперативную подготовку, не мог быть командующим войсками фронта».

К сожалению, не удалось найти подтверждение того, чтобы Павлов сам просил назначить его командовать ЗапОВО. Но в 1940 году Сталин и высшее военное руководство действительно подыскивали достойную кандидатуру на должность командующего войсками этого очень важного во всех отношениях округа. Остановились на двух генералах — Н.Н. Воронове и Д.Г. Павлове. В таком порядке им и поступили предложения. Воронов сразу и категорически отказался: я — артиллерист, хочу заниматься своим делом. Павлов согласился. Сталин вроде бы даже бросил тогда реплику: дескать, танкистам у нас под силу и то, что артиллеристы боятся поднять.

Продолжает дальше Болдин:

Воспоминания

«Начальник штаба фронта Климовских В.К. виноват в том, что имея хорошую оперативную подготовку, попал под влияние Павлова и превратился в порученца Павлова. Начальник связи фронта Григорьев А.А. хорошо был подготовлен по оперативной и спецподготовке и занимаемой должности вполне соответствовал.

Считаю: Павлов Д.Г., Климовских В.Е. и Григорьев А.А. были нашими советскими людьми и высшую меру наказания понесли незаслуженно.»

Такое мнение высказал бывший подчиненный Павлова, который, кстати, в самом начале войны командовал войсковой группой на Западном фронте более успешно, чем другие. Он сумел с боями вырваться из окружения, нанеся противнику первые серьезные потери.

Ну а судебное заседание на процессе Павлова подходило к концу. Ни Павлову, ни другим подсудимым не удалось убедить служителей Фемиды из Военной коллегии Верховного Суда в несостоятельности предъявленных им обвинений. Правда, измену Родине Ульриху пришлось исключить из ранее предъявленного обвинения. То была единственная, пожалуй, победа генералов после начала войны: они не «враги народа», не изменники Родины и вражеской деятельностью против своей страны не занимались.

Сухие протокольные строки не передают, конечно, то напряжение, в котором находились обвиняемые, а пристрастные вопросы Ульриха лишь подчеркивают обреченность их положения. Никак невозможно отделаться от ощущения спланированности судебного представления. Что бы ни говорили подсудимые, сколь бы весомыми ни были их аргументы в свое оправдание, им всем предстояло быть расстрелянными, и не когда-нибудь, а именно 22 июля 1941 года. Выше, размышляя о феномене страха как одной из властных функций в тоталитарном государстве, мы говорили, что смерть одних служит назиданием другим. Дело не в конкретных личностях. Думается, все-таки Павлов не был жертвой, выбранной преднамеренно. Он просто подвернулся первым по руку, когда Молоху потребовалась жертва. И потом, в столь неудачно начавшейся войне высшему руководству страны и лично Сталину, во-первых, требовалось всенародно назвать виновников трагедии, свалить на них всю вину за тяжелое поражение на фронтах, а во-вторых, что, пожалуй, главное — наглядно продемонстрировать всем командирам и воинским начальникам, что будет с неудачниками, с теми, кто проигрывает сражения.

В 3 часа 20 минут председательствующий Ульрих огласил приговор и разъяснил осужденным их право ходатайствовать перед Президиумом Верховного Совета СССР о помиловании. В 3 часа 25 минут судебное заседание объявлено закрытым. Приговор гласил:

Из судебной практики

«Предварительным и судебным следствием установлено, что подсудимые Павлов и Климовских, будучи: первый — командующим войсками Западного фронта, а второй — начальником штаба того же фронта, в период начала военных действий германских войск против Советского Союза проявили трусость, бездействие власти, нераспорядительность, допустили развал управления войсками, сдачу оружия противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций частями Красной Армии, тем самым дезорганизовали оборону и создали возможность противнику прорвать фронт Красной Армии.

Обвиняемый Григорьев, являясь начальником связи Западного фронта и располагая возможностями к налаживанию бесперебойной связи штаба фронта с действующими воинскими частями и соединениями, проявил паникерство, преступное бездействие в части организации работы связи фронта, в результате чего с первых дней ведения боевых действий было нарушено управление войсками и нормальное взаимодействие воинских соединений, а связь фактически была выведена из строя.

Обвиняемый Коробков, занимая должность командующего 4-й армией, проявил трусость, малодушие и преступное бездействие к возложенным на него обязанностям, в результате чего вверенные ему вооруженные силы понесли большие потери и были дезорганизованы.

Таким образом, обвиняемые Павлов, Климовских, Григорьев, Коробков вследствие своей трусости, бездействия и паникерства нанесли серьезный ущерб РККА, создали возможность прорыва фронта противником на одном из главных направлений и тем самым совершили преступления, предусмотренные статьями 193-17/6 и 193-20/6 Уголовного кодекса РСФСР.

Военная коллегия приговорила лишить воинских званий Павлова, Кшмовских, Григорьева, Коробкова и подвергнуть всех четверых высшей мере наказания — расстрелу с конфискацией всего лично принадлежащего им имущества. Приговор окончательный и кассационному обжалованию не подлежат».

Справка:

«Приговор Военной коллегии Верховного Суда СССР от 22 июля 1941 года над осужденным к высшей мере наказания — расстрелу Павловым Дмитрием Григорьевичем приведен в исполнение 22 июля 1941 года. Акт о приведении приговора в исполнение хранится в Особом, архиве. Старший оперуполномоченный 5-го отделения 1-го спецотдела НКВД СССР младший лейтенант госбезопасности Сашенков».

На следующий день вся огромная страна знал поименно тех, по чьей «вине» отступает наша непобедимая армия, разрушаются города и села, многими тысячами гибнут солдаты. Фамилии генералов Павлова, Климовских, Григорьева, Коробкова, Клича звучали из репродукторов, читались на первых полосах всех газет. Приговор суда символизировал проявление высшей справедливости. Ну а высшее руководство страны и прославленные маршалы остались в стороне. Они ни в чем не виноваты и делают все от них зависящее для скорейшей победы над врагом.

Остальному генералитету, каждому солдату и офицеру был преподан наглядный урок. Каждый должен знать, что ждет его за оставление позиций, отступление, сдачу в плен. Такие деяния будут считаться самыми тяжкими преступлениями, независимо от того, в какой обстановке это случилось.

Расстрела Дмитрия Григорьевича Павлова оказалось мало. 1 октября 1941 года военным трибуналом войск НКВД по Горьковской области осуждены по статье 58-1 «б» (измена Родине) Уголовного кодекса РСФСР к высылке в Красноярский край с лишением избирательных прав на пять лет каждый: «Отец — Павлов Григорий Васильевич, мать — Павлова Екатерина Степановна, жена — Павлова Александра Федоровна, теща — Кузнецова Клавдия Михайловна и сын Борис Дмитриевич 1924 года рождения». Осужденные за то, что являлись «родственниками и иждивенцами изменника Родины».

Заметим, военный трибунал не удосужился даже заглянуть в приговор генералу Павлову, где об измене Родине ничего не говорилось, а следовательно, даже по меркам того времени, его родственники осуждению не подлежали. Статьей 58-1 «б» Уголовного кодекса РСФСР предусматривалось наказание в виде лишения избирательных прав и ссылке в отдаленные районы Сибири только совершеннолетних членов семьи изменника Родины, совместно с ним проживавших или находившихся на его иждивении.

Все репрессированные родственники осужденных генералов были реабилитированы военным трибуналом Московского военного округа в 1954 году. А через два года Генеральным штабом по делу Павлова, Климовских, Григорьева, Клича, Коробкова было установлено:

Архив

«Имеющиеся документы и сообщения ряда генералов, служивших в Западном Особом военном округе, не отрицая ряда крупных недочетов в подготовке округа к войне, опровергают утверждения обвинительного заключения о том, что генералы Павлов, Климовских, Григорьев, Коробков, Клич виновны в проявлении трусости, бездействия, нераспорядительности, в сознательном развале управления войсками и сдаче оружия противнику без боя. 5 ноября 1956 года».

Военная коллегия Верховного Суда СССР 31 июля

1957 года постановила:

Архив

«Приговор Военной коллегии Верховного Суда СССР от 22 июля 1941 года в отношении перечисленных выше генералов отменить по вновь открывшимся обстоятельствам и дело на них производством прекратить за отсутствием состава преступления».

Это решение можно считать полной реабилитацией. Однако ощущение полного торжества справедливости почему-то не возникает. Как же оказалось, что за самое тяжелое за весь период войны наше поражение, стоившее жизни сотням тысяч советских солдат и офицеров, некому отвечать? Разве командование Западного Особого военного округа, располагая полной информацией о концентрации на государственной границе ударной группировки противника, не обязано было принимать меры к повышению боевой готовности войск, надежной охране линий связи, мостов, дорог, складов и других объектов стратегического значения? Почему оказались не готовы к боевым действиям располагавшиеся за сотни километров войска второго эшелона, которые даже после начала войны имели вполне достаточно времени для оборудования хотя бы элементарных оборонительных сооружений, создания сплошного рубежа обороны по всей линии фронта? Сегодня мы знаем, как на подступах к Москве местное население и ополченцы вместе с красноармейцами рыли в мерзлой земле окопы, противотанковые рвы, строили надолбы, которые стали для фашистов непроходимыми. Разве обо всем этом не должно было заблаговременно подумать либо спохватиться в первые часы и дни войны командование Западного Особого военного округа? Если это не преступная беспечность, не бездеятельность, не преступная халатность, тогда какие же деяния образуют состав преступления, предусмотренный ст. 193-17 «б» и 193-20 «б» Уголовного кодекса РСФСР? В этих статьях речь идет об ответственности за бездействие, халатное отношение к службе начальствующего состава РККА, имевшие последствием дезорганизацию вверенных сил при особо отягчающих обстоятельствах, а также сдачу неприятелю вверенных укреплений, артиллерии, военных складов и других средств ведения войны, совершенные не в целях способствованию неприятелю, а вопреки военным правилам.

Почему-то почти все исследователи в оправдание бездеятельности командования Западного Особого военного округа пишут о запрете сверху проявлять любую инициативу, дабы не провоцировать противника. Да, Москва действительно связывала командованию руки. А что бы случилось, проведи оно на свой страх и риск в скрытном порядке мероприятия оборонительного характера, хотя бы на дальних рубежах обороны? В самом худшем случае, сняли бы тех генералов со своих должностей, может, даже отдали бы под суд. И то, если бы успели дознаться до начала войны. Наверняка, они именно этого и боялись, а потому ничего и не предпринимали. А теперь попытайтесь соразмерить цену их опасений с тем, чем обернулась перестраховка для огромной страны и ее населения. Тогда перед вами неизбежно встанет совсем не риторический вопрос, так ли уж безвинны военачальники, посмертно прощенные на первой волне реабилитационной кампании. О соразмерности наказания речь не идет: человеческие жизни не вернуть никакой реабилитацией. А что касается вины бездеятельных военачальников — тех, кто обязан обеспечить боевую готовность и боеспособность войск, то говорить о ее отсутствии не совсем правильно.

Переоценка ценностей в нашем Отечестве происходят после каждого знакового события в жизни страны либо по прошествии какого-то периода времени. Сегодня, обращаясь к далеким событиям 1941 года, возникает ощущение, что виновные в военной трагедии, постигшей нашу страну, все-таки были. Единственное, что представляется совершенно бесспорным в судебном решении о реабилитации, так это исключение из обвинения пункта о сознательном развале управления войсками и «сдаче оружия противнику без боя». Они ведь хотели сделать, как лучше.

На кону - жизнь

(Дело сотрудника абвера А.А. Полозова)

Дядя Фаня

В самом начале апреля 1944 года в Главное управление военной контрразведки «Смерш» поступило донесение об успешной операции по поимке опасных диверсантов, оставленных немцами при отступлении с оккупированной территории Ямпольского района Винницкой области. Захват диверсионной группы работники особого отдела 2-го Украинского фронта провели без единого выстрела. Среди задержанных — один из руководителей Зондеркоманды-203 военной контрразведки Германии (только что расформированного абвера), выдававший себя за командира несуществующего партизанского отряда.

На первых допросах задержанные уверяли, будто отряд провел ряд успешных операций в немецком тылу. Они, мол, взорвали мост в Умани перед отступавшими гитлеровскими частями, обстреливали немецкие колонны, отбивали угоняемый в Германию скот и возвращали его населению, освободили более 400 советских военнопленных, уничтожили множество солдат и офицеров противника. Но в дальнейшем все признались, что работали на абвер, и были арестованы.

Особую ценность представлял командир группы. При обыске у него изъято несколько немецких и советских документов на разные фамилии, «аусвайсы» на беспрепятственное передвижение по всей оккупированной немцами территории, въезд в Германию, посещение лагерей военнопленных, много марок и рублей. Он сообщил ценные сведения о деятельности немецкой разведки. Рассказал о своих встречах в Берлине с имперским министром по делам оккупированных территорий А.Розенбергом и изменником Родины генералом А.А. Власовым, назвал фамилии, адреса и пароли для связей с заброшенными в наш тыл агентами и радистами, предложил свои услуги в посредничестве с немецкими хозяевами. Вскоре предводителя затребовали в Москву, как оказалось, к самому начальнику Главного управления контрразведки «Смерш» комиссару госбезопасности 2 ранга В.С. Абакумову…

Нынче в станице Новокавказской Александровского района на Ставропольщине сплошь и рядом добротные каменные постройки. Не дома — дворцы. С мансардами, гаражами, ухоженными палисадниками. Старенькая, слегка скособоченная хата Афанасия Алексеевича Полозова среди этих дорогостоящих коттеджей выглядит скромно, непритязательно. Да не о том его заботы.

Гудят под окнами машины, ревут тракторы. А раньше, до войны, как было? Ранним утром и поздним вечером все село оглашалось дробным топотом: лошадей ведут на водопой, выгоняют на пасьбу. Табун не только пыль на улицах поднимал, но и пацанов вытаскивал из постелей и бросал к лошадям, которые тоже будто только и ждали сухарика ли, морковки ли из ласковых детских рук. И жизнь казалась немыслимой без этого топота, озорного жеребячьего ржания. Много воды с тех пор утекло, давно уже нет строго размеренной прежней жизни, выросли и разъехались по разным краям многие из тех босоногих мальчишек. И судьба людьми распорядилась по-разному…

Афанасий Полозов был в станице человеком весьма уважаемым. Тому имелись свои причины. Даже амбулаторией заведовал всего лишь фельдшер, а он — ветеринарный врач был единственным из станичников, окончивший сельскохозяйственный институт. Ощущая свою важность в глазах станичников, Афанасий Алексеевич вел себя соответственно. Высокий, статный, он, несмотря на свою молодость, по улице всегда шел степенно, вежливо раскланивался при встрече. В одежде старался соблюдать аккуратность и строгость, носил галстук, ходил с потертым, но все же с портфелем. На голове круглый год носил шляпу. Помимо того, что она символизировала принадлежность ее владельца к интеллигентной среде, шляпа имела еще и чисто практическое значение: летом защищала голову от солнца, зимой — от мороза, в остальное межсезонье — от дождя.

Несмотря на солидность, молодого ветеринарного врача на конном заводе имени С.М. Буденного по имени-отчеству, как это принято у казаков, мало кто называл. Старики, те уважительно растягивали имя, кликали Афанасием, сверстники сначала шутливо, а потом всерьез прозвали Алексеевичем, ну а с пацанов какой спрос: дядя Фаня да дядя Фаня — понятно и просто. Сутками готовы были они крутиться под ногами у своих четвероногих любимцев, заискивающе взглядывая на всесильного главного конского лекаря: только бы не прогнал. А когда он собирался с ними в ночное, наступал настоящий праздник: лихие скачки наперегонки, беседы за полночь у костра — подмигивающие, дрожащие звезды и негромкий рассудительный голос все на свете знающего дяди Фани.

Весна сорок первого отцветала особенно буйно. Земля словно предчувствовала грядущие тяжкие испытания и готовилась к ним. Полозов, комплектуя очередную партию скакунов к отправке в пограничные части, допоздна задерживался на работе. А тут поступил новый приказ: готовить еще одну партию кавалеристам. Сутки пришлось уплотнить.

И вдруг — война. Она сразу нарушила размеренное течение жизни. Ускоренное формирование кавалерийских полков и дивизий резко увеличило потребность в конском составе. Остро нуждалась в лошадях артиллерия. С началом войны, будто по закону подлости или чьему-то злому умыслу механизированные средства оказались в одних местах на ремонте, в других — без горючего, в третьих — без водителей. И потому лошадиная сила нередко становилась палочкой-выручалочкой, которая определяла маневренность войск, возможности транспортировки продовольствия, боеприпасов, других материальных средств. Лошади стали «тяглом стратегического значения», и потому на большинство работников конного завода наложили бронь.

Молодежь рвалась на фронт. И ветеринарный врач не стал исключением: заявил начальству о своем намерении идти в действующую армию добровольцем. Вскоре Полозов убыл в 38-ю кавалерийскую дивизию начальником. Как и полагалось, ветеринарной службы.

Дивизия к тому времени втянулась в затяжные бои на харьковском направлении. Трудно приходилось кавалеристам в схватках с моторизированными частями гитлеровцев. Дивизия почти все время отступала. И дни, одинаково тоскливые от безысходности отступления, проходили выматывающе однообразно. Словно малые дети радовались приблудившемуся обозу с боеприпасами, недельной давности истрепанной пачке газет, вестям о том, что из-за Волги идет мощное подкрепление. Помимо диверсантов и сигнальщиков всем везде мерещились шпионы. Может потому, когда в дивизию прибыл новый начальник особого отдела, развернувший несвойственную чекистам энергичную пропагандистскую и агитационную деятельность, это восприняли с пониманием. Да и сам он, мужик улыбчивый, открытый, всем своим видом и поведением внушал доверие. Долго потом жалел Полозов, что запамятовал, как его звать-величать: негусто оказалось потом у бывшего военного ветврача встреч с такими людьми.

Воспоминания

Как-то, когда они были уже на «ты», капитан-особист сказал Полозову:

— Давно присматриваюсь к тебе, Афанасий Алексеевич. Человек ты вроде основательный, серьезный, в людях разбираешься неплохо. Не согласишься ли мне немного помочь?

— В чем?

— Ну, для начала в том, чтобы поменьше всякого рода слухов по нашим частям гуляло. Чтоб настроений панических, упаднических не распространялось. В общем мне надо знать, где и у кого вера в нашу Советскую власть падает. Чтобы измены и предательства не допуститъ.

— Да я и сам пристрелю на месте, не задумываясь, любого дезертира и предателя.

— Самосуд, хоть и война, не дело. Тут надо до корней докапываться, а не спиливать верхушки, не рубить все подряд. И так уж достаточно дров наломали, жизней погубили.

Афанасий не все тогда понял из сказанного, но промолчал. Капитан расспрашивал о довоенной жизни, подкупил Полозова основательным знанием конского дела. Разговор завершил, как обычно, на шутливой ноте:

— Ну что, дядя Фаня, начнем? Как у нас принято, оформим брачный союз?

Тут же в землянке составили и подписали какой-то необходимый документ. Полозов не придал тогда происшедшему особого значения: надо — значит надо. Обстановка на фронте все осложнялась. Начатое 12 мая 1942 года наступление советских войск лишь на первом этапе развивалось успешно. Вскоре оно было остановлено противником, а потом, перегруппировав силы и оправившись от первоначального удара, немцы сами перешли в контрнаступление и прорвали фронт. В окружение попали почти две армии, в том числе и части 38-й кавдивизии на стыке Юго-Западного и Южного фронтов в районе Барвенково.

Здесь Полозов в последний раз видел начальника особого отдела 38-й кавдивизии.

— Привет, Афанасий Алексеевич, — хлопнул особист по плечу придремавшего в седле на марше ветврача. — О чем задумался?

— Да все о том же. Скверное положение у нас. Видать, к своим не пробиться.

— Не паникуй, будем драться, дядя Фаня.

— А если плен, тогда что?

— Останемся живы, будем и там работать. Мы тебя отыщем.

На том и разъехались. Чтобы никогда уже больше не встретиться. Афанасий поспешил в село Близнецы, где располагался штаб и ветлазарет дивизии. Он распорядился немедленно эвакуироваться к Изюму, ибо оставаться на прежнем месте было безрассудством из-за постоянных налетов фашистской авиации. Чутье его не подвело. На следующее утро в результате сильной бомбежки штаб кавалерийской дивизии был почти полностью уничтожен, управление частями нарушилось, отступали на восток в беспорядке.

Воспоминания

Полозов с коноводом, земляком Владимиром Гомоновым, двигался в большой колонне. С седел не слезали почти сутки, стремясь оторваться от немцев. Около полуночи, когда, казалось, уже сумели уйти далеко от погони, колонна неожиданно наткнулась на немецкую пулеметную засаду. Ночной бой был ужасен. Метались и падали скошенные свинцовыми очередями люди, лошади. Мало кому удалось вырваться из огненного котла. С рассветом огляделись, подсчитали потери. От дивизии осталось полторы сотни человек. Кто пеший, кто конный. Гомонов пропал. Полозов принял командование на себя как старший по должности.

Вскоре колоту опять, теперь уже в последний раз, засекли с воздуха. Медленно тянувшаяся вереница измученных, в большинстве своем пеших людей, с ранеными на полуразбитых повозках, не могла быстро маневрировать, маскироваться и в степи хорошо просматривалась сверху.

Во время бомбежки под Полозовым убило лошадь. Он упал. Когда поднялся с земли, прямо перед собой увидел большую группу приближавшихся мотоциклистов. Вместе с двумя бойцами Афанасий метнулся в сторону и покатился вниз по склону балки. В какое-то углубление из-под вылетевшего камня успел запихнуть партбилет и топографическую карту, хотя теперь она не имела никакого значения и не представляла никакой ценности — немцы уже заняли весь нанесенный на ней район.

Мотоциклисты закружили поверху, остановились. Они не стреляли. Один из них — конопатый солдат с высоким рыжим ежиком на голове вылез из люльки и, стоя на краю обрыва, стал показывать жестами Полозову, чтобы тот поднимался наверх. К нему присоединились еще несколько немцев. Весело гогоча и перебрасываясь между собой презрительными насмешками в адрес незадачливых пленников, они смотрели, как Полозов и его двое товарищей медленно проделывают обратный путь со дна оврага.

— Всадить бы сейчас в этих гадов всю обойму, — с ненавистью прошипел Полозов. Его рука потянулась к оружию. Но кобура почему-то оказалась застегнутой. Он понял, что вытащить пистолет ему не удастся — пристрелят. Подозрительное движение Полозова не осталось незамеченным. Рыжий немец направил висевший у него на животе автомат в его сторону, нажал на спусковой крючок и выпустил вниз короткую очередь. Пули просвистели прямо над головой Полозова и он инстинктивно присел.

— Иди, Русс… иди, — звал пленников немец.

Ничего не сделаешь, приходится подчиниться. Полозов кивнул головой своим спутникам, поддерживая друг друга, они стали карабкаться по глиняному склону вверх. Там они послушно выполнили короткую команду «Хенде хох!», подняли руки и медленно подошли к мотоциклистам.

Тот же рыжий немец с засученными рукавами вывернул полозовские карманы, отстегнул кобуру с оружием. Дольше провозился с шашкой — видать, пришлась в диковинку. Осмотрел удостоверение личности и знаками показал, чтобы оно осталось, — документы должны находиться при пленных. Оставил он Полозову полевую сумку с нательной рубахой и кальсонами — комплект чистого белья, сохранившийся у того, несмотря на все последние фронтовые передряги. Побросав отобранное оружие в мотоциклетную коляску, фашист показал направление, куда они должны были идти, — на окраину станции Лозовая. Мотоциклисты поехали дальше вылавливать других красноармейцев.

В нашем представлении о Красной Армии, формировавшемся советской пропагандой, вид жалких, физически и морально обессиленных бойцов и командиров, добровольно сдавшихся в плен и покорно плетущихся в никуда без всякой охраны, как-то не воспринимается. Понятнее, ближе созданный той же пропагандой образ героя, с голыми руками идущего на вражеский танк. Реальность же такова, что было и то, и другое. Змеились по пыльным дорогам войны тысячные колонны бывших защитников Родины в 1941-м и 1942-м, пока не пришел черед Сталинграда. И кто кому в том судья?

Пленных согнали на окраину поселка. Выгон для скота обнесли колючей проволокой — вот вам и кров. Кормили баландой, непонятно из чего стряпанной. Через неделю отвели всех в Барвенково.

Еще в Лозовой Полозов предусмотрительно отпорол знаки различия, но «демаскировал» себя в другом. Среди пленных оказалось много раненых, и он взял заботу о них на себя. Кальсоны и нательная рубаха из НЗ пошли на перевязки. Немцы все это довольно скоро приметили и дали Полозову некоторое послабление. А потом, когда обнаружилось, что он вполне сносно знает немецкий язык, его переправили в Бердичевский лагерь военнопленных. Здесь отлаживалась разработанная в Берлине методика первоначальной фильтрации людей, определялась возможность их дальнейшего использования. Чести индивидуального подхода удостоился не один Полозов. В лагере действовала система.

Немцы — народ практичный, они стремились и умели извлекать для себя выгоду даже из ситуаций безнадежных. Это в ягодинско-ежовско-бериевских лагерях обезличка заключенных сделалась явлением повсеместным и везде одинаковым. Фашистский «орднунг», несмотря на его антигуманную сущность, предусматривал строго дифференцированный подход даже к врагам.

После захвата гитлеровцами западных территорий СССР в Берлине было создано так называемое Имперское министерство по делам оккупированных восточных областей (Восточное министерство). Возглавил его один из главарей рейха — прибалтийский немец Альфред Розенберг. На ведомство возлагались задачи превращения захваченных земель в немецкую колонию и мобилизация советских людей на работы в Германии, создание широкой сети агентов-пропагандистов. Агенты эти, как, впрочем, и сотрудники созданных оккупантами органов местной власти, подбирались и готовились из пронемецки настроенных наших соотечественников или из изменников, военнопленных. Отобранные люди проходили обучение в специально созданных лагерях Восточного министерства. Два из них находились в местечках Цитенхорст и Вустрау.

В Цитенхорстском лагере готовилась русская агентура различного уровня. Личный состав делился на группы «А» и «Б», в зависимости от политических и деловых качеств обучавшихся. В группу «А» зачислялись наиболее способные, в группу «Б» — недостаточно проверенные, слабо успевающие, кто использовался на различных работах за пределами лагеря. Учебная программа имела четко выраженную антисоветскую направленность. Преподавательский состав — преимущественно белоэмигранты, члены Национально-трудового союза нового поколения (НТСНП), организации украинских националистов (ОУН) и других антисоветских организаций.

Учебный пункт в Вустрау был создан в начале 1942 года. Он представлял собой закрытый лагерь, находившиеся в нем считались военнопленными, они не имели права выходить за его территорию без специального пропуска. Здесь шло обучение административно-хозяйственным профессиям, методам руководства на оккупированных территориях. Около 500 слушателей занимались от двух до шести месяцев, в зависимости от успеваемости и усвоения программы. По окончании учебы агенты в обязательном порядке писали доклады, по которым оценивалась квалификация выпускников. Благодаря отлаженной системе взаимной слежки, доносам оказывалось практически невозможным скрыть отрицательное отношение к фашизму. Тех, кто был неискренним, возвращали в обычные концлагеря. Гитлеровцы сохраняли верность принципам элитарности даже в этом, создав сложную систему работы с пленными.

Цитенхорст и Вустрау еще займут свое место в непростой биографии Афанасия Полозова. А пока он вместе с десятком тысяч себе подобных проходил испытания в бердичевском лагере предварительной фильтрации. Условия здесь были хуже некуда: отвратительное питание, антисанитария, огромное скопление людей. Пленные доводились до крайнего истощения, многие умирали или кончали жизнь самоубийством.

Во всём просматривался холодный расчет: реальность должна была формировать в сознании военнопленных понимание предстоящего выбора — либо медленное и мучительное угасание и смерть за колючей проволокой, либо жизнь, питание, одежда, относительная свобода. К тем, кто отвергал второй вариант, сразу же утрачивался интерес со стороны «селекционеров», и их ожидала уже другая судьба.

Полозов почти не колебался, решил соглашаться на любые предложения, а уж потом искать выход в зависимости от обстановки. Когда становилось особенно муторно на душе, вспоминал капитана из особого отдела, его обещание в любом случае разыскать дядю Фаню. Совесть, вроде притихала.

Как-то в лагерь прибыли четверо в штатском. Они хорошо говорили по-русски. Администрация представила их как специальную комиссию. Пленным объявили: «Все, кто имеет высшее образование, должны записаться у этих людей из комиссии». И хотя о целях визитеров ничего конкретного не сообщалось, стало ясно, что они вербовщики.

Воспоминания

Полозов записался одним из первых. О том, что коммунист, умолчал. Беседовали с ним недолго. Спросили:

— Согласны ли выучиться в специальной школе по подготовке оккупационной администрации?

— Согласен.

— Вы свободны. Ждите нашего решения.

Спустя пару недель после отъезда загадочной комиссии большая группа из двухсот военнопленных была отправлена в сборный лагерь в польском городе Кельце. Здесь отношение к пленным было иным, нежели в Бердичеве. Лучше кормили, всех одели в исправное обмундирование, разместили в солдатских казармах. Собственно, это был специальный пересыльный пункт, откуда завербованных отправляли в различные спецшколы по подготовке сотрудников учреждений Восточного министерства.

Начальник лагеря обер-лейтенант Онке с персоналом из белоэмигрантов тщательно проверяли, соответствующим образом обрабатывали военнопленных: кинофильмы, антисоветские газеты, брошюры. Одновременно в лагере находилось до полутора тысяч человек. Лагерный контингент состоял из двух групп, которые делились на роты. Существовала так называемая группа «К» (Кавказ). С ними все было ясно: после захвата Кавказа немцы планировали возложить на этих людей организацию карательных акций. Кстати, тот же самый тактический прием — загребать жар на оккупированных территориях чужими руками — они небезуспешно применяли в Прибалтике, на Украине, на Смоленщине и на Дону.

Визит к Розенбергу

В лагерь часто приезжали различные отборочные комиссии. После их отъезда группы по 40–50 человек переводили в учебные лагеря. Когда Полозову предложили работать на немецкую разведку, он дал согласие, поскольку видел в том единственную возможность вырваться из плена, а потом связаться со своими. Так он оказался в Рабочей команде № 584 в Цитенхорсте, неподалеку от Берлина.

Уезжал из Кельце Полозовым, прибыл в Цитенхорст Донцовым. Таковы правила игры. Прошлые убеждения вместе с настоящим именем надлежало позабыть. Афанасий еще раз отметил про себя основательность подхода немцев делу. Прежде чем приступить к занятиям, новички проходили длительную проверку в составе ра-бочей команды. Возможности каждого изучались неторопливо, на деталях поведения. Отбор проходили далеко не все. Куда девались забракованные — тоже не составляло секрета.

Немцы события не форсировали. Тем не менее Донцов сразу обратил на себя внимание администрации. Возможно, тем, что аккуратно выполнял все поручения, не нарушал распорядок, вел себя уважительно по отношению к начальникам и преподавателям. Сыграло свою роль и знание немецкого языка, сразу сделавшего его посредником между пленными соотечественниками и постоянно навещавшими школу представителями абвера. Отвечал за санитарное состояние и порядок в бараках, распределение нарядов, прогулки курсантов.

Воспоминания

Все это Афанасий исполнял как-то механически. Думал о другом: когда же наконец? И вот как-то начальник учебной части школы Брунст (выходец из России, в 1917 году юношей вместе с родителями эмигрировал в Чехословакию, с началом войны поступил на службу к немцам) вызвал его к себе на квартиру. Там уже сидел преподаватель Трухин, которого все знали как перешедшего на сторону немцев генерал-майора Красной Армии.

— У нас с генералом возникло желание познакомиться с вами поближе, — с улыбкой обратился Брунст к Донцову и наполнил показавшиеся Афанасию крошечными коньячные рюмки. — Прозит?!

Немного помолчали. Потом Брунст попросил:

— Расскажите нам о себе.

— Я сын зажиточного донского казака, войскового старшины. До революции у нас было хорошее хозяйство. В Гражданскую войну отца убили красные. Для Советской власти такие, как я, — больная мозоль.

— Тем не менее, вас не только не преследовали, но и дали возможность получить высшее образование.

— Сознавая, что в своей жизни смогу рассчитывать только на себя, в школе я был прилежным учеником. Потом вечерний рабфак, сельскохозяйственный институт. Поступив по ходатайству от нашего конного завода, где работал простым конюхом. На ветеринарном отделении был самый маленький конкурс. После окончания института получил направление в родную станицу. А тут война.

— Вы производите впечатление солидного и рассудительного человека. Скажите, как вы смотрите на будущее России, на возможность отторжения Украины и Белоруссии в самостоятельные государства в случае поражения Советского Союза в войне с Германией?

— Такое вряд ли возможно, — немного подумав, ответил Афанасий. — Эти республики не имеют приличного опыта самостоятельной государственности. Да и в силу исторически сложившейся близости народы Белоруссии и Украины не пойдут на разрыв с Россией.

— А что вы думаете о возможности восстановления существовавших прежде привилегий казачеству при установлении в России новой формы государственного управления?

— Заманчиво, но скорее всего и это уже нереально. За 25 лет Советской власти от казачества что осталось? Одно название, да и то произносят шепотом.

За час успели немало выпить, много сказать. Судя по репликам хозяина, беседа с Донцовым его вполне удовлетворила. Трухин слушал молча, в разговор не вмешивался. Наконец Брунст замолчал и перевел взгляд на Трухина. Тот спросил:

— Доводилось ли вам, Афанасий Алексеевич, слышать о Национально-трудовом союзе нового поколения? Кстати, программа его во многом сходна с вашими взглядами.

— Слышать-то слышал. Но о конкретных целях и задачах союза имею смутное представление.

Брунст достал из ящика письменного стола небольшую брошюру, положил ее перед Донцовым.

— Здесь изложено все подробно. Скажу больше: руководство с удовлетворением восприняло бы ваше вступление в Союз нового поколения.

Трухин добавил:

— Пусть вас не беспокоит наше сотрудничество с германскими властями. Оно обусловлено рядом причин и не вечно. Главное — покончить с большевизмом. Поражение Красной Армии вовсе не катастрофа для русского народа. Союз нового поколения при посредничестве Германии намерен установить в России демократическую форму правления без большевиков. А немцы из нашей страны все равно уйдут. Вынуждены будут уйти.

Брунст поддержал:

— Участие в деятельности Национально-трудового союза нового поколения избавит вас от угрызений совести. Борьба против власти ВКП(б) — борьба в интересах народа, нации. Член Союза нового поколения уже не изменник Родины, а представитель оппозиционной стороны.

Полозов-Донцов сказал собеседникам не всю правду. К тому времени он уже знал, что центр Национальнотрудового союза нового поколения находился в Берлине, объединял русских эмигрантов из Чехословакии, Франции, Болгарии, Германии. Целью союза провозглашалось создание русского национального государства. Союз активно сотрудничал с немецкими властями, большинство его членов поступило на службу в разведывательные и оккупационные органы Германии. Его представители вербовали в свои ряды советских военнопленных, жителей оккупированных территорий, выпускали и распространяли листовки, другую антисоветскую литературу. Многие члены НТСНП обучались в немецких абверко-мандах диверсионной, террористической деятельности, сбору разведывательной информации. Большинство его руководителей состояли на службе в немецком контрразведывательном центре «Зондерштаб Россия». Эмблемой Союза был трезубец св. Владимира на трехцветном русском флаге.

Спустя несколько дней после того визита к Трухину Донцов стал членом этой организации.

В апреле 1943 года инспекцию курсов проводил сам шеф Восточного министерства Розенберг со своим заместителем Кнюпфером. Министр обратил внимание на образцовый порядок на территории и в помещениях лагеря. И тут очень удачно Брунст представил Донцова высокому начальнику с весьма лестной характеристикой его деловых качеств. Розенберг выразил свое удовлетворение, и Донцова назначили помощником преподавателя с освобождением из лагеря военнопленных. А через некоторое время его перевели в учебный лагерь более высокой категории — Вустрау.

Перед отъездом Брунст познакомил Донцова с 28-лет-ним доктором философии Реддихом. Он эмигрировал из СССР в 1932 году и был начальником учебной части лагеря Вустрау, одновременно одним из руководителей Национально-трудового союза нового поколения, имел обширные связи среди сотрудников абвера. По рекомендации Брунста Редлих сделал Донцова своим помощником.

К слову сказать, оба заведения располагались в окрестностях Берлина, и Афанасий продолжал общаться и со своим, теперь уже бывшим шефом. Донцова поселили в отдельной секции использованного под общежитие небольшого особняка, стоявшего на открытой неохраняемой территории. Он получил право свободного передвижения, в том числе на поездки в Берлин. Жалованье — 20 марок в месяц. Своих обязанностей по линии НТСНП не забывал. По рекомендации Афанасия в Союз приняли еще несколько человек.

Вообще-то этот Союз в Германии был запрещен, но правительство смотрело на его деятельность сквозь пальцы и даже в чем-то поощряло. Разумеется, и здесь присутствовал чисто немецкий практический расчет: цели Союза на данном этапе совпадали с интересами рейха. Редлих и Брунст не без удовлетворения переложили на Донцова многие свои партийные хлопоты, поддерживали его активность, создавали возможности для общения и агитации соотечественников. В Вустрау располагалось множество отделов Восточного министерства, для которых Донцов тоже представлял вполне определенный интерес. Все это позволяло ему заводить нужные знакомства, расширять связи, быть в курсе происходящего.

Воспоминания

По мере вхождения в новую для себя роль Афанасий обзавелся собственным гардеробом. Купил костюм, несколько сорочек, серый плащ.

От проницательного Редлиха, с которым Афанасий стал общаться постоянно, не укрылось, как проходя мимо салона головных уборов его спутник задержал взгляд на витрине со множеством выставленных на обозрение мужских шляп.

— Вам, господин Донцов очень подошла бы элегантная шляпа, — угадал он его желание. — Головной убор составляет очень важную деталь костюма мужчины. Зайдем?

— Пожалуй, — без колебаний согласился Афанасий.

— Хорошие шляпы из фетра приобрели всеобщую популярность очень давно. Еще со времен Рубенса и Рембрандта, — продолжал развивать свою мысль философ. — Элегантная шляпа завершает всю систему одежды мужчины.

— Да, да, — согласился Афанасий, испытывая явную растерянность от обилия цветов и фасонов и не зная, к какой из них подступиться.

— Вам очень подошла бы вот эта, — Редлих протянул Донцову серую фетровую шляпу со слегка суженой цилиндрической тульей.

Мягкая, с округлым верхом и достаточно широкими полями — она понравилась Афанасию сразу. Он надвинул ее на голову и немного загнул тулью вниз.

— Очень сочетается с вашей одеждой, — удовлетворенно отметил Редлих. Он поднял вверх воротник плаща и повернул Афанасия к зеркалу. — Ну как?

— Отлично, — согласился тот.

— Мадам, — вежливо обратился Редлих к продавщице. — будьте любезны, выпишите чек.

Из салона Афанасий вышел, ощущая себя совершенно другим человеком.

Как-то Редлиха вызвали в Восточное министерство в качестве специалиста и консультанта по «русским проблемам». Он прихватил с собой Донцова. В министерстве их принял достаточно высокопоставленный чиновник Кнюпфер. Но едва началась беседа, позвонил Розенберг. Узнав о цели визита Редлиха, министр пригласил всех к себе.

Розенберг сразу узнал в Донцове понравившегося ему старшину из Цитенхорстского учебного лагеря. Обменявшись несколькими репликами с Редлихом, Розенберг обратился к Донцову:

— Как осваиваетесь со своим новым положением?

— Спасибо, стараюсь как можно скорее войти в курс порученного дела.

— Желаю успехов, — произнес Розенберг. Потом вдруг резко поднял глаза на Донцова и спросил: — А что вы можете сказать о целесообразности создания самостоятельного государства на месте бывшего войска Донского, Терека и Крыма?

— Думаю, это нереально, — Донцов начал излагать уже известную нам точку зрения по этому вопросу. — Прежние устои казачества сильно деформированы и в полном объеме, пожалуй, невосстановимы. Система российского хозяйства организована таким образом, что обособление отдельных районов вызовет трудности, в первую очередь для них. Ориентация на заграницу при слабоконкурентном экспорте тоже приведет к плохим последствиям. Россия есть Россия.

— Да, все далеко не просто, — задумчиво произнес Розенберг, утрачивая интерес к собеседнику, от которого, видимо, и не ожидал другого ответа.

На том беседа с Донцовым закончилась. Министр перебросился несколькими фразами с Кнюпфером, после чего они покинули кабинет Розенберга.

На другой день Редлих снова выехал в Берлин вместе с Донцовым. Они остановились возле большого дома на Курфюрстенштрассе. Оказалось, здесь была конспиративная квартира. Встретили их две молодые симпатичные женщины, провели в большую залу. Там Донцов увидел Ф.И. Трухина, бывшего командующего 2-й ударной армией генерала А.А. Власова, еще нескольких незнакомых ему мужчин. Редлих здоровался с каждым из присутствующих как со старым знакомым. Донцов в нерешительности остановился в дверях.

— Афанасий Алексеевич Донцов, наш соотечественник, — представил его Трухин. — Представитель советской интеллигенции. Не далее как вчера имел личную встречу с Розенбергом.

Трухин показал Афанасию на кресло возле себя. Тот уже знал, что Трухин стал заместителем начальника курсов пропагандистов власовской Русской освободительной армии (РОА) и перешел в полное подчинение к Власову. Но сделал вид, будто не в курсе:

— Как там у нас в Цитенхорсте?

— Ну, батенька! Я уже давно занимаюсь совершенно другим делом, служу под началом Андрея Андреевича. Наслышан — и ты время зря не теряешь. Кстати, вот с этим человеком тебе надо познакомиться — наш партийный шеф по Союзу нового поколения, дядя Коля. К сожалению, других сведений о нем не сообщаю, так как сам не знаю. — Трухин взглядом указал на полноватого брюнета в сером костюме.

Тот громко говорил, сопровождая сказанное величественными жестами:

— А потом… потом мы ставим целью освобождение России от немцев и ее государственное переустройство. Для этого наша организация должна кропотливо готовить кадры, которые я бы назвал «третьей силой». Мы заинтересованы во взаимном истощении воюющих сторон: и Германии, и Советов.

— Не кажется ли вам, что по отношению к соотечественникам такая постановка вопроса выглядит непатриотично? — заметил Редлих.

— Потери и ослабление враждующих народов неизбежны во всякой большой войне. Но ведь не мы с вами повинны в ее сегодняшних и грядущих жертвах. Наступит время, когда «третья сила» возьмет власть в свои руки. Мы найдем виновников понесенных жертв с обеих сторон и спросим за все сполна. Наши надежды устремлены, прежде всего, на Союз нового поколения здесь, в Германии, в других странах, на русские кадры Восточного министерства.

— Говорят, Риббентроп всерьез подумывает о том, как заинтересовать Гитлера в формировании союзного Германии русского правительства. Хотя бы на части территории, — сказал Брунст.

— Рановато, пожалуй. Во всяком случае — для нас. Нам нужно еще месяцев шесть, чтобы определиться со своими реальными возможностями. Шесть, и не больше, ибо и другие партии стремятся к власти в России. Необходимо посмотреть, какими людскими ресурсами располагает НТСНП в разных странах, послать туда с десяток человек для изучения положения дел.

— Могу разделить эту точку зрения, — вступил в обсуждение Власов. — Я уже поднимал перед немцами вопрос о создании в России такого правительства, писал докладную. Помилуй Бог, к сожалению, мои предложения оставили без внимания, даже не приняли меня для разговора.

— Значит, господа, взгляды наши и немецкого руководства совпадают не полностью, — вставил реплику дядя Коля и продолжал: — Но хорошо хотя бы то, что с нами считаются. Значит, чтобы получить поддержку, необходимо собрать более полную информацию о внутреннем положении в СССР, настроениях населения как оккупированных территорий, так и контролируемых Советской властью. С учетом этого представить германскому руководству новые, более аргументированные предложения. В этом я рассчитываю на вас, уважаемые господа.

— Прошу извинить, но Восточное министерство Германии, на мой взгляд, едва ли в перспективе поддержит идею единого российского правительства, — обратился к дяде Коле Донцов. — Из беседы с Розенбергом, у меня сложилось мнение, что он заинтересован в ослаблении России разделением ее на несколько самостоятельных государственных образований.

— Пускай Розенберг полагает, мы же должны располагать. Вопрос об отделении Кубани и других областей — чепуха, — резко прервал его дядя Коля. — Мы не можем допустить развала Отечества даже в случае немецкой победы, в которой я, правда, очень сомневаюсь. Россия должна быть единой, неделимой и, как минимум, в пределах границ, существовавших на начало войны.

Когда начали расходиться, Власов слегка придержал Донцова за локоть:

— Афанасий Алексеевич, приезжайте завтра утром ко мне за город Вместе позавтракаем. Думаю, нам есть о чем поговоритъ.

Судя по всему, элегантный соотечественник произвел на Власова явно благоприятное впечатление.

Плененному советскому генералу немцы выделили небольшой особняк в предместье Берлина. Когда Донцов остановился у невысокого забора, дверь отткрыл мужчина крепкого телосложения в начищенных до блеска хромовых сапогах и аккуратно подогнанной солдатской форме без знаков различия. Примерно в таком же виде, но в галифе с лампасами встретил его и Власов. Беседа продолжалась совсем, недолго. Власов явно спешил:

— Помилуй Бог! Я, друг мой, немцам служить не собираюсь и изменником Родины себя не считаю. Не случайно они держат меня здесь под домашним арестом и сопровождают везде своей охраной. Не являюсь и политиком, но даю слово всячески поддерживать ваше движение. Скажу больше. Я поставил вопрос о формировании русской армии из числа военнопленных и представителей Белого движения, находящихся на территории Германии и оккупированных ею стран. И в этом встречена поддержка Министерства иностранных дел. К сожалению, фюрер мою идею пока не оценил, а Гиммлер еще не определился. Неплохо было бы найти еще какие-то возможности повлиять на германское руководство в этом деле.

— Вы имеете в виду Розенберга?

— Да, и его тоже. Если еще раз случится говорить с министром Восточных территорий, скажите, что Власов не против встречи с ним. Напомните, что русский генерал добивается приема на протяжении всего пребывания здесь, в Германии, но безрезультатно. Я так понял, что вы близки с руководством Союза нового поколения, а его Розенберг поддерживает. Кстати, кто возглавляет эту структуру?

— Во главе организации стоит дядя Коля — тот самый, что присутствовал вчера на нашей конспиративной встрече. Больше про него я ничего не знаю. Его фамилия и род занятий мне лично неизвестны. Разве генерал Трухин и вам о нем ничего не говорил?

— Тоже мне, конспираторы, — с кривой усмешкой произнес Власов и поморщился. — Имейте в виду, вы не одиноки в своих устремлениях заполучить власть из рук немцев, не выезжая из Германии. Здесь же, в Вустрау, мне доводилось встречаться с неким Василием Васильевичем Минаевым, как он сам говорил, профессором математики. Думаю, из него такой же математик, как доктор философии из вашего Редлиха. Но не в том суть. Помилуй Бог, его организация — Всероссийская национал-социалистическая партия — тоже жаждет власти, ведет обработку тех же военнопленных с высшим образованием из лагерей Восточного министерства и пропагандирует реставрацию монархии в России.

— Я с ним незнаком.

— Это неважно. Никто не знает, чем все кончится и кто кем станет. Доведите до дяди Коли: если вам удастся скомплектовать правительство, то в силу своего долга перед Отечеством генерал Власов готов занять в нем пост военного министра.

— Постараюсь.

— Помилуй Бог, — произнес Власов, прощаясь с Афанасием. — Вот увидите, Германия все равно примет мои предложения о создании русской армии.

Больше с Власовым Донцову встречаться не довелось. Редлиху и Брунсту он передал пожелания генерала, добавив, что лично ему хотелось бы заняться настоящей работой, так сказать, на переднем крае борьбы. Оба обещали подумать над расширением связей НТСНП, включая контакты с Власовым, однако, в отличие от Донцова, сами из Берлина никуда уезжать не собирались. Вместе с тем, к его стремлению отнеслись с пониманием.

Воспоминания

И при очередной встрече на Курфюрстенштрассе, 58 Донцова представили высокому симпатичному офицеру.

— Франц Ашенбренер, — внимательно разглядывая Донцова, произнес незнакомец. — Бывший дипломат, несколько раз бывал в Москве накануне войны. Теперь приходится заниматься другой дипломатией.

— Советую и вам, Афанасий Алексеевич, присоединиться к этой «дипломатии», — подключился Редлих. — Франц — сотрудник абвера, курирует в России специальную зондеркоманду по использованию военнопленных в интересах рейха.

— Ну что вы, наш контингент гораздо шире. Впрочем, при положительном решении вопроса о переходе господин Полозов будет осведомлен обо всем в деталях.

Судя по принадлежности нового знакомого к военной разведке и тому, что Афанасия снова стали называть Полозовым, ему стало совершенно понятно, что игры с ним в политику закончились и его ожидает новая миссия.

Ашенбренер Афанасию Алексеевичу откровенно понравился. Приятный голос, интеллигентные манеры, внимательный, изучающий взгляд. Отметил, что именно Ашенбренер, в отличие от остальных, первым назвал его настоящую фамилию.

Сам Полозов больше слушал, думая о своем, лишь иногда кивком головы подтверждая согласие с говорившими. Что ж, намеченная им цель, вроде бы, становилась ближе. По крайней мере, хоть жить будет на родной земле, неподалеку от линии фронта.

Зондеркоманда — 203

Последующие несколько дней ушли на оформление документов, сборы. Отныне Полозов-Донцов именовался Краковым Владимиром Алексеевичем — начальником курсов парашютистов-диверсантов в специальной абвергруппе Зондеркоманда-203 при 1-й немецкой танковой армии на Украине.

Воспоминания

Почти все это время Афанасий проводил в обществе Ашенбренера. У него оказались обширные знакомства, и, как всякий германский офицер, прибывший в столицу с фронта, Ашенбренер вечера проводил в ресторанах. Компанию им составляли обычно женщины, приглашенные Ашенбренером. Их присутствие ничуть не смущало захмелевшего Франца, пока он вводил Афанасия в курс его будущих обязанностей.

— Понимаете, Вольдемар, — откровенничал немец, — о каких-либо серьезных наших успехах на фронте вскоре, возможно, даже не придется вести речь. Лично меня больше беспокоит другое: как выжитъ? Надо хорошенько думать.

— Простите, Франц, что вы имеете в виду? — спросил Афанасий, не понимая, как реагировать на эти откровения собеседника.

— А вот что. Начальником у нас с тобой капитан Рейнхгардт, если по-русски — Курт Адольфович. Так вот, он имеет склонность иногда порассуждать о пагубности политики Гитлера и считает, что русские никогда не смирятся с оккупацией своей территории, что нам все равно придется с нее убираться. В отличие от меня, капитан ведет себя очень скромно, спиртного почти не употребляет, не курит, на провокации женщин идет с трудом. Но имей в виду, в делах Рейнхгардт очень пунктуален, смел и решителен, способен быть жестоким и беспощадным, даже по отношению к тем, кто только что входил в круг его друзей.

Полозову оставалось только удивляться про себя: абверовец, а такое говорит. Еще больше поразился, когда в один из вечеров услышал пьяные разглагольствования знакомого сотрудника Восточного министерства доктора Гарцеля. Опрокинув несколько рюмок, он произнес целую речь:

— Все дело в том, что политику ведут совершенно неподготовленные и не имеющие определенного образовательного ценза люди. Они завоевали популярность палкой, которая хороша была в двадцатом году, при защите порядка в зале собраний. Нас же, интеллигентных людей, понимающих и разбирающихся в положении вещей, даже не хотят выслушать. Тем не менее я патриот, считаю Гитлера гением. Уверен, он способен на нечто такое, что спасет положение. Но если он снова будет в истерике кататься по ковру и грызть его зубами, как это было после поражения 6-й армии под Сталинградом, проявления этого гения мы не дождемся. Придется что-то делать самим. Простите меня, у нас абсолютная диктатура, как и в России. Я откровенно высказываюсь только вам, зная, что вы не являетесь сотрудником гестапо.

— Нов военное время страной должна управлять твердая рука, — вставил Полозов. — Это совершенно очевидно как для Германии, так и для Советов.

— Твердая, но здравомыслящая, — не хотел сдаваться Гарцель.

Да-а, в Германии явно происходило что-то такое, чем управлять сверху уже не удавалось. Если о нереализуемых возможностях режима задумались верные служители его. Очевидно, руководство рейха в самоупоении популярностью и властью проскочило пик своего влияния на массы и, не заметив того, продолжает двигаться с прежней скоростью, только не поднимаясь вверх, а падая. И остановить это падение теперь уже никто не в силах — люди устали жить в режиме постоянного перенапряжения, да еще в условиях, когда оно перестало приносить удовлетворение: поражения на фронте энтузиазма не прибавляли.

С такими вот противоречивыми мыслями Афанасий Полозов под псевдонимом Краков покидал Германию. Радовало одно: уж теперь-то случай вернуться к своим ему наверняка представится. Нужно только сделать это с максимальной пользой.

Характер своей будущей работы он представлял теперь достаточно ясно. Зондеркоманда-203 вела диверсионно-разведывательную работу в расположении советских войск. Она являлась одной из структур абвера. Агентов вербовали в лагерях для военнопленных в городах Барвенково, Сталино, Днепропетровск, Запорожье, Славянск, Кировоград и др. Привлекали и мобилизованных для отправки на работу в Германию женщин. Часть завербованных шла в боевые группы, занимавшиеся войсковой разведкой, часть — в парашютно-диверсионную группу.

В течение 10–15 дней агентов обучали подрывному делу, способам ведения агентурной разведки. Они тренировались с переходе линии фронта, преодолении минных полей. После соответствующей подготовки будущие диверсанты получали специальный инструктаж о целях задания, сроках его выполнения, способах поддержания связи. Через линию фронта перебрасывались группами по 2–5 человек на самолетах или пешим порядком. Имели задачи диверсионного характера, по борьбе с партизанами, выявлению коммунистов, комсомольцев, советского актива.

Шеф парашютно-десантной группы Франц Ашен-бренер руководил и деятельностью карательной боевой группы Казбека — ныне унтер-офицера германской армии, в свое время добровольно перешедшего на службу к немцам.

По прибытии на место капитан Рейнхгардт сразу вызвал Ашенбренера и Кракова прямо к себе в Краматорск, где он жил в воинских казармах на северной окраине города.

Воспоминания

После краткого знакомства Рейнхгардт объяснил задачи, которые предстояло решать Кракову:

— Вам поручается руководство группой парашютистов-диверсантов. После прохождения соответствующей подготовки они будут переброшены в советский тыл. Я уже беседовал с командованием лагерей для военнопленных в Сталино, Славянске, Барвенково и получил согласие предоставить в наше распоряжение специально подобранных людей для проверки.

Вечером Краков знакомился с зондеркомандой. Его подразделение еще только создавалось в поселке Ясная Горка, возле Краматорска. В группе 10–12 человек. Из постоянного состава, помимо начальника, был еще преподаватель обер-ефрейтор Мюллер, специалист по подрывному делу и стрелковой подготовке, старшина, проще завхоз, Иван Муслин и кладовщик Лазо. В распоряжение Кракова выделили легковую автомашину с шофером.

С конца июня Краков стал сопровождать Ашенбренера, а иногда и самого Рейнгардта в поездках по лагерям для военнопленных. Странная сложилась ситуация: в процесс отбора кандидатов офицеры абвера не вмешивались, полностью доверив это Кракову. Впрочем, они иногда присутствовали при его разговорах с пленными, лишь потом высказывали свои соображения о целесообразности использования того или иного человека. В группу людей довольно долго не направляли: каждый «объект» все-таки нуждался в проверке.

В расположении зондеркоманды Афанасий ходил в военизированной форме без знаков различия. Но за ее пределами его видели только в костюме, сером плаще с поднятым воротником и перетянутым поясным ремнем, с неизменной фетровой шляпой на голове.

По указанию Рейнхгардта Краков выезжал как-то в Славянск на допрос задержанного зондеркомандой советского разведчика, заброшенного в немецкий тыл с заданием корректировать местонахождение военных объектов во время предстоявшего налета советской авиации. Оказавшись в трудном положении, разведчик сдался немцам без сопротивления. Сначала Афанасий только переводил, потом вел допрос. Разведчик быстро «раскололся».

Спустя несколько дней в Краматорске поймали еще одного советского разведчика. И снова допрос поручили Кракову. Кроме того, что с ним было сброшено еще десять парашютистов, местонахождения которых разведчик сам не знал, он ничего Кракову не сообщил. Обоих разведчиков отправили в лагерь.

При очередном вызове к себе капитан Рейнхгардт сообщил Кракову и Ашенбренеру, что располагает сведениями о существовании в Краматорске подпольной партизанской группы. Об этом сообщили шефу зондеркоманды два солдата немецкой зенитной батареи, с которыми партизаны якобы пытались вступить в контакт и завербовать их на свою сторону. Посоветовавшись, в зенитную батарею направили двух агентов из разведгруппы зондеркоманды — Мартена и Василия, переодетых в немецкую форму. В качестве связников выделили еще двух агентов, в том числе Елену Вишневецкую, зачисленную к тому времени в группу Кракова. Курировал все акцию сам начальник зондеркоманды.

Агентам довольно быстро удалось выйти на подпольщиков. Но не это смутило Кракова, а то, что подпольщики почти сразу предложили Мартену и Василию перейти линию фронта. Краков, сомневаясь, тем не менее дал добро. Связники выследили место, куда доставили агентов, и туда была выслана прибывшая в зондеркоманду боевая группа особого соединения немецкой разведки «Бранденбург-800» под командованием лейтенанта Вайде. Во время облавы арестовали пять женщин и старика — хозяина квартиры. Правда, операция завершилась не совсем гладко. Обнаружив предательство, подпольщики все же успели убить одного из провокаторов — Василия.

Задержанных допрашивали Рейнхгардт и Ашенб-ренер. О чем шла речь на допросах, кто были те задержанные — Афанасий так никогда и не узнал. Начальство лишь сообщило, что все они расстреляны. Но позже стало известно, что в тот день расстреляли четверых женщин, а еще одну и старика отпустили.

Проверка, судя по всему, продолжалась, но было видно, что она подходит к концу. Чтобы ускорить дело, как чувствовал Афанасий, нужен был какой-то оригинальный шаг с его стороны. Вскоре для этого представилась неплохая возможность. Во время посещения Славянского лагеря из разговоров с военнопленными Краков узнал, что еще в конце апреля возле города Купянска произошел взрыв на одном из складов в тылу Красной Армии. Почему бы тот взрыв не отнести в актив Зондеркоманды-203? Краков быстренько сочинил рапорт о взрыве на имя Рей-нгардта. И пофантазировал-то самую малость: перенес взрыв на июнь, да сделал предположение, что «диверсия» осуществлена агентами зондеркоманды.

При желании Ашенбренеру и Рейхгардту не составляло большого труда установить ошибочность «предположений» Кракова, но они этого делать не стали. Больше того, Рейнхгардт решил внести в информацию свои дополнения и распорядился отправить наверх официальную докладную об успешно проведенной операции, в результате которой, как вытекало из бумаги, взорваны склад с горючим и два моста.

Лиха беда — начало. Теперь при каждом новом посещении лагерей Краков интересовался у военнопленных сведениями о разрушениях на военных и гражданских объектах, в том числе в результате налетов немецкой авиации. Полученные сведения он оформлял официальными рапортами начальству с намеком на возможную причастность к этому агентов зондеркоманды. Под перьями Ашенбренера и Рейнхгардта предположения обретали силу факта, и в Берлин шла информация об успешных диверсиях их подчиненных. Усердие руководства зондеркоманды не осталось незамеченным — Рейнхгардт и Ашенбренер вскоре пригласили Кракова обмыть их ордена. На торжестве ему объявили, что группа его должна быть полностью укомплектована до конца месяца. С 1 июля — занятия и тренировки.

Времени уже не оставалось, и Краков без предварительного изучения подбирал людей по первому впечатлению. Не интересовался даже социальным происхождением и сведениями о судимости, мнением лагерной администрации. В последнем был свой резон: провокаторы и осведомители практически отсекались, разве что случайно кто-то мог попасть в его группу. Но случай — не правило.

Воспоминания

Вечером 10 июля Краков вместе с унтер-офицером Борзовым прибыл в Запорожский лагеръ. Только что вернувшихся с работы военнопленных выстроили на плацу в длинную шеренгу. Внимательно вглядываясь в лица и глаза стоявших пред собой людей, Краков отобрал несколько человек, предназначенных для зондеркоманды. Привлек его внимание высокий симпатичный пленный, угрюмо смотревший как-то в сторону.

— Расторгуев Михаил Александрович. Родом из Сибири, образование среднее. Бывший старшина второй статьи. Служил на Тихоокеанском флоте. Потом попросился на фронт.

— Выходи.

Дальше беседа шла с глазу на глаз. Краков представился:

Воспоминания

— Мое воинское звание — полковник (на самом деле А.А.Полозов был ветврачом 2-го ранга. — Авт.) Красной Армии. Командовал кавалерийской дивизией. Воевал честно, но тоже попал в плен. Как это случилось с вами?

— Я уже сказал, что служил на флоте. Подал рапорт о направлении на фронт для обороны Москвы. Получил ранение. После госпиталя защищал Севастополь. Там же и попал в плен.

— Дальше ясно. Я вот был в Германии, мог там вести вполне спокойную жизнь, вдали от фронта, но решил, что отсиживаться не время. Надо помогать фронту. Вот служу в немецкой военной разведке. Мне нужны крепкие, толковые парни. Пойдете?

— А чем придется заниматься? Продавать своих?

— Люди нужны везде. Но мы — не провокаторы. Готовим парашютистов, контрразведчиков, боевые группы. Парашютисты действуют в советском тылу по спецзаданиям, остальные ведут борьбу с партизанами, с советскими диверсантами.

— Парашютисты — это интересно. С детства мечтал хоть разок с самолета прыгнуть.

— Что ж, тогда договорились?

Расторгуев неопределенно пожал плечами.

В этот момент в кабинет зашел капитан Рейнхгардт. Краков резко поднялся со стула и доложил по-русски:

— Вот — бывший моряк. Попал в плен под Севастополем. Просится ко мне. Только в боевые группы идти не хочет.

— Решайте сами, — произнес капитан и вышел.

Краков записал Расторгуева в свою группу. Всех согласившихся служить в зондеркоманде — таких из отобранного в лагере десятка набралось шестеро — отвезли в Краматорск. Сводили в баню, переодели в трофейное красноармейское обмундирование без знаков различия и поселили в отведенном под казарму доме. В течение последующих двух-трех дней в группу Кракова было набрано еще человек десять бывших военнопленных в возрасте 20–25 лет.

Абверу нужны молодые девушки

Воспоминания

Начальник школы, познакомившись с новобранцами, одобрил выбор Кракова. Тот ответил, что главная работа впереди, и продолжал искать «кадры». Везде. Прогуливаясь вместе с Орловым, в привокзальном скверике станции Ясиноватая он увидел миловидную девушку, чем-то явно взволнованную. Подошел, подсел на скамейку. Она испуганно и зло глядела на незнакомого мужчину в сером плаще и шляпе.

— Смотри-ка, Николай, сейчас из этих прекрасных глаз пуля вылетит. — Краков, не мигая, смотрел на девушку. — Вы, случаем, не партизанка?

— Да она совсем онемела, — ухмыльнулся Николай Орлов, сотрудник зондеркоманды из группы контрразведки, сопровождавший в тот день Кракова.

— Ваши документы. Кто вы?

Назвалась Светланой Ивановной Яблочкиной.

— Документы!

— Паспорт оставила дома.

— Где работаешь и куда направляешься?

— Ушла из лагеря. Должна была ехать в Германию, а сейчас возвращаюсь домой.

— Дома знают, где ты?

— Знают, что угонят в Германию.

— Да-а, дела. Немцы за это по головке не погладят. Но выход есть — идти с нами.

— Куда?

— Для начала — в буфет, а потом видно будет. Но если договоримся, гарантируем, что отправки в Германию не будет.

Если это партизаны, почему они держатся так уверенно? Если фашистские холуи, отчего столь снисходительны к ней? Если обыкновенные бабники, с чего бы вдруг такой далекий заход?

Завтрак и беседа в буфете обстановки не прояснили. Новые знакомые говорили мало, больше слушали, потом подвезли девушку до самого дома на машине, чем еще больше повергли ее в смятение. Условились через несколько дней встретиться в Ясной Горке.

Когда Яблочкина прибыла туда, ее встретил Краков. Объяснил:

— Работа в общем-то нетяжелая, но денежная. Будешь иметь много свободного времени, хорошо кушать, хорошо получать. Придется поездить по разным городам, там заводить знакомства с разными людьми и обо всем информировать меня.

— Это здесь или за линией фронта?

— Для начала покатаешься здесь.

Девушка сразу понравилась Кракову. За ее внешней открытостью он рассмотрел крепкий характер, острый проницательный ум. Иона оказалась способной ученицей.

Откуда было знать начальнику парашютно-десантной группы, что подопечная его осваивала все эти диверсионные премудрости по второму кругу? С первых дней войны она (настоящая фамилия Кодацкая, а не Яблочкина) обивала пороги военкомата, просилась в действующую армию. Получилось, но сначала ее направили в тыловой госпиталь. И лишь потом удалось добиться назначения в партизанскую школу Научилась ставить мины, взрывать железнодорожное полотно, стрелять из разных видов советского и немецкого оружия, прыгать с парашютом.

Во вражеский тыл Кодацкая не была заброшена из-за конфликта со своим командиром группы, большим охотником до женской части. Ее отстранили от выброски в немецкий тыл, зачислили медсестрой-пулеметчицей отдельного зенитного батальона. В августе 1942 года оказалась в окружении с небольшой группой бойцов и офицеров. Несколько месяцев скрывалась, лечила раненую ногу. Решила пробираться в родные места.

На паромной переправе, когда до дома оставалось совсем немного, ее задержал полицай. Потребовал документы, а их у нее не было: сдала начальнику штаба батальона старшему лейтенанту Кравцову. Полицай начал потрошить санитарную сумку Анны. И хотя в ней вместо бинтов и йода, необходимых для перевязок, теперь были нехитрые пожитки да немного съестного, полицай препроводил ее куда следует.

Так Кодацкая оказалась в лагере для военнопленных. Назвалась, как и Кракову, Светланой Ивановной Яблочкиной. Уже впоследствии она объяснила, что очень нравилась ей известная киноактриса с такой фамилией.

И началась «работа». Вот что рассказала Кодацкая 22 июля 1943 года майору Опарину — заместителю начальника фронтового управления контрразведки «Смерш»:

Воспоминания

«Влагере Зондеркоманды-203, что расположен в Ясной Горке, находились люди, которые готовились к переброске в тыл Красной Армии. Они изучали подрывное дело, стрельбу, а также то, как надо вести агитационную работу. Мы должны были говорить, что немцы очень заботятся о своей армии, их армия сильна, имеет много техники. У русских же авиация слабая, танков мало. Англия и Америка помогают плохо, но даже если и делают это, то для своей же выгоды. Немцы все равно победят, и не тратьте, русские, силы, не проливайте кровь свою. Агитация среди окруженных красноармейцев должна сводиться к склонению их сдаваться в плен, бросать оружие. В будущем надо строить новую Россию, которой еще нужны люди, пропадающие ныне напрасно. Сталин не беспокоится о своих бойцах, думает только о себе и евреях. Чем лучше все будут работать на немцев, тем скорее кончится война и станет лучше жить людям. По поручению Кракова я подбирала в группу девушек из Сталинского лагеря.

Краков Владимир Алексеевич — шеф школы в Ясной Горке. Он ездит по лагерям, отбирает нужных ему людей. Ведет следствие в полиции Славянска и Краматорска. Одну переводчицу, которая подала ложное заявление, обвинив как партизанку, ударил так, что она упала на пол. Высокий крепкий мужчина, не старше тридцати лет. За пределами лагеря показывается только в гражданской одежде: черный костюм, белая рубашка, галстук, серый плащ и всегда в шляпе. Он часто говорит о русских. Когда читает немецкую газету, то возмущается: «Вот гады брешут!» Как-то сказал мне, что мы работаем и на немцев, и на русских. Я не поверила ему и возразила, что этого не может быть. Краков добавил: «Позже, когда я тебя хорошо узнаю, я тебе многое скажу». Затем предупредил, что возможно я буду работать с Николаем Орловым и, может быть, полечу с ним. При этом сказал: «Боюсь, он не выдержит испытаний, так как в последнее время стал много пить. А одному мне трудно». Вскоре по поручению Кракова я уезжала в Сталино подбирать девушек в его группу из тех, кого отправляли в Германию. Меня сопровождал Николай Орлов. Перед поездкой Краков говорил: «Вообще-то я не люблю тех, кто сильно стоит за немцев, я оставляю его там погибать». В лагере я отобрала несколько девушек. По возвращении мы с Николаем зашли в кафе. Он много пил и все говорил: «У меня столько оружия, что карманы оттягиваются. Когда я вижу этих фрицев, моя рука сама невольно тянется к пистолету». Я его предупредила, что в моем обществе так говорить нельзя. На следующее утро я узнала от Кракова об аресте Николая. По его словам, Николай Орлов зашел в ресторан и застрелил семерых немцев — сотрудников СД. При этом он крикнул: «Пусть знают, как русские стреляют!» Он выскочил из ресторана и стал стрелять в попадавшихся по дороге немцев, убил еще несколько фашистов. Позже приехал унтер-офицер и сообщил, что Орлов расстрелян. Краков очень долго переживал, он даже плакал. Сказал: «Теперь такого друга, как Колька, у меня не будет. Я дурак, что сжег документы, мог бы отдать их тебе, а ты бы в барахле спрятала». Как-то в разговоре Краков спросил меня: «Ты сильно любишь немцев?» Я засмеялась: «Если скажу «да» — ты не поверишь, а «нет» — говорить нельзя». Незадолго до вылета Краков говорил мне: «Смотри, делай как лучше». Я попросила его выразиться яснее, чтобы понять, как должна поступитъ. Но от четкого ответа он уклонился и сказал: «Если ты сможешь вернуться, я скажу тебе все.»

По планам зондеркоманды несколько групп разведчиков и диверсантов должны были быть заброшены непосредственно в места расположения советских войск для подготовки базовых квартир резидентам и их радистам. Ашенбренер и Краков пришли к выводу, что у женщин это может получиться лучше. Они вызывают меньше подозрений, чем мужчины. Отобрали для намеченной цели несколько девушек, в том числе и Анну Ко-дацкую. Занимался с ними Краков.

Воспоминания

Накануне заброски он пригласил кандидаток к себе. В присутствии обер-лейтенанта Вайде начал инструктаж:

— Сегодня ночью вы трое будете в расположении советских войск. Это километрах в пятнадцати от Ровеньков. Дальше пойдете на Старобельск. Одна останется там. Вторая — в Сватово, еще одна — в Купянске. Подыщите квартиры и остановитесь там на жительство. Через 15–20 дней возвратитесь сюда. Для перехода линии фронта пароль «Журналист», место перехода линии фронта — Красный Лиман. Старшая группы — Яблочкина. Не забывайте об агитации среди гражданского населения и военных. Говорите, что немцы хорошо обращаются с военнопленными, их не бьют, нормально кормят. К половине шестого быть готовыми к вылету. За вами придет машина. Вопросы есть?

— Никак нет, — по военному ответили все трое.

— Ну, вот и хорошо, — облегченно вздохнул Краков. — Тогда — с Богом!

— О предстоящем задании никаких разговоров. Даже с сотрудниками зондеркоманды, — строго предупредил Вайде. — Со всеми вопросами обращаться только к господину Кракову или ко мне. Ясно?

— Ясно.

Девушки закрылись в своей комнате и повалились на кровати. Как вспоминала впоследствии одна из них — Надежда Робак, неожиданное известие лишило их сил. Что-то оно будет там, в тылу у своих? Страшный «Смерш» о котором в зондеркоманде постоянно напоминали, оказался вдруг где-то совсем рядом. В напряженных раздумьях пролетел час-другой. Появились Краков и Ашенбренер. За ними в комнату втащили объемистые тюки. Девушек заставили переодеться в гражданское платье.

Красноармейские гимнастерки, пилотки, перочинные ножи, продуктовые пайки потребовали сложить в рюкзаки. Все это предназначалось тем, кто впоследствии должны прибыть на снятые ими в расположении советских войск конспиративные квартиры для совершения диверсий.

Краков и Ашенбренер придирчиво осмотрели разведчиц. Удовлетворившись внешним видом, заставили каждую поверх платья надеть немецкую форму. Когда было покончено и с этим, Краков вручил девушкам паспорта, красноармейские книжки, 15 тысяч советских рублей.

Ровно в половине шестого подошла машина с обер-лейтенантом Вайде. В Краматорске остановились возле двухэтажного дома. Там в одной из квартир был накрыт стол: вино, колбаса, консервы, овощи, фрукты, конфеты.

Наполнили стаканы. Краков поднял тост:

— За ваше задание, за его благополучное выполнение!

Опорожнив стакан, добавил:

— За возвращение пить не будем потому, что в последнее время назад возвращаются немногие.

Реплика явно относилась к Вайде, ибо неудачи чаще всего случались с его агентами. Обер-лейтенант намёк понял и в свою очередь произнес тост:

— Посылаем вас, девушки, в надежде, что с вашей помощью сможем предотвратить ненужное кровопролитие. Это в интересах и русских, и немцев. От вашего успеха зависит судьба многих жизней.

В половине девятого выехали на аэродром. Там уже находился начальник Зондеркоманды-203 капитан Рейнх-гардт. Он еще раз придирчиво проверил экипировку. Прямо здесь девушки сняли немецкую форму и вошли в самолет. Когда захлопнулась дверь, Анна крепко обняла подруг и сквозь рев мотора закричала:

— Как только приземлимся — сразу к нашим, в первую попавшуюся воинскую частъ. И еще запомните: никакая я не Яблочкина, а Кодацкая. Анна Кодацкая.

Приземлились кучно на большом поле. Правда, Робак при падении неудачно подвернула ногу. Вскоре начало светать. Шли наугад. Наткнулись на косаря.

— Из какого села, дедуля?

— Та из Ровеньков.

— А кто там — немцы или русские?

— Так русские ж.

— Спасибо.

Справка управления контрразведки «Смерш» 3-го Украинского фронта от 21 июля 1943 года гласит:

Архив

«Б ночь на 21 июля 1943 года в районе Ровеньки Воронежской области были выброшены с самолета на парашютах агенты-разведчицы Кодацкая Анна Ефимовна, Робак Надежда Петровна и Цибульская Вера Николаевна. После приземления все три явились с повинной и были доставлены к нам. Б пос. Ясная Горка они обучались под руководством Кракова, и им же были переброшены на сторону Красной Армии с заданием:

а) профашистская агитация и склонение военнослужащих Красной Армии к переходу на сторону немцев;

б) подбор квартиры для немецкого радиста.

Учитывая их добровольную явку и правдивое поведение, все три разведчицы с санкции ГУКР «Смерш» были перевербованы нами и использовались: Робак и Кодацкая — для заф-ронтовой работы, Цибульская — для опознания известных ей агентов «203 Абвергруппы». Агент Кодацкая была послана с заданием завербовать Кракова — для работы в нашу пользу, но при переходе через линию фронта была тяжело ранена и эвакуирована в тыл. Вместо нее с этим заданием была переброшена через линию фронта агент Робак, которой было дано вербовочное письмо к Кракову. Вручив письмо, Робак должна была предложить Кракову работать в нашу пользу и после этого выполнять его инструкции. Цибульская вначале была оставлена в г. Сватово, согласно легенде, как содержатель явочной квартиры для радиста.

Впоследствии использовалась как опознаватель. Участвуя в оперативно-розыскной работе, она опознала оставленных в Донбассе трех разведчиц «Абвергруппы-203» Вишневецкую, Дидюрину, Гладченко. Все трое нами арестованы и осуждены. В декабре 1943 года Цибульская была нами направлена на розыск агента «Абвергруппы-203» Захарченко. В результате он задержан, а впоследствии арестован и осужден. Начальник 2-го отдела управления к/p «Смерш» 3-го Украинского фронта майор Котелков».

Краков идет на риск

Некоторой информацией о Кракове «Смерш» уже располагал. Еще в конце июня, вскорости после прибытия в зондеркоманду, Афанасий по чистой случайности оказался среди сопровождающих забрасываемой в наш тыл разведгруппы. Улучив момент, он на свой страх и риск перебросился парой слов с одним из агентов, намекнув тому, чтобы не очень старался с выполнением задания, а явился в особый отдел и сообщил о прибытии в зондеркоманду дяди Фани. Тот так и поступил. Однако в нашей контрразведке сведений об агенте с псевдонимом «дядя Фаня» не оказалось, а потому, в отличие от Кракова, там рисковать не стали и с первого раза не пошли на контакт с ним. Не дошли, видно, до «Смерша» бумаги о Полозове от капитана-особиста из кавалерийской дивизии. Может, он их уничтожил в той адской неразберихе, чтобы не подвергать лишней опасности своих людей, а может, и сам погиб вместе с документами. Но сведения арестованного посланца Кракова все же зафиксировали.

Прошел месяц со времени заброски девушек в советский тыл, но никаких известий об их судьбе Краков не получал. Нервничал. Ашенбренер — тоже.

Нервничали и в «Смерше»: ранение Анны Кодац-кой оказалось тяжелым. Ее отправили в госпиталь, и там девушке ампутировали ногу. Что делать? Появилась заманчивая возможность ухватиться за тонкую ниточку, внедриться в абверовскую резидентуру, в систему диверсионных служб, и вдруг — такая осечка. Краков, судя по всему, доверял Кодацкой. Только ли ей?

Пока в «Смерше» раздумывали, Краков терзался неизвестностью. Но жизнь продолжалась, и вскоре он получил задание забросить в тыл Красной Армии трех диверсантов.

Воспоминания

Еще не зная, чем закончились его первые попытки связаться со своими, Афанасий решил рискнуть еще раз. Вызвал Расторгуева.

— Как дела? Не трудно?

— Подрывное дело изучил, мины ставить умею. Топографией владел и раньше. Стрелять тоже приходилось.

— Это хорошо, что приходилось. Пригодится в любом случае. Вон Русская освободительная армия генерала Власова вовсю разворачивается. Говорят, у него уже больше миллиона человек. Но это только начало. Интересно, правда?

Расторгуев лишь неопределенно пожал плечами.

— С Андреем Андреевичем Власовым мне довелось познакомиться несколько месяцев назад в Берлине, — продолжал Краков, внимательно наблюдая за реакцией собеседника. — Власов там не один. С ним несколько известных советских генералов. Правда, пьют они там много, сволочи. Деньги, видать, завелись.

— Выходит, оценили немцы их подвиги, если пировать позволяют.

— Ну да это их проблемы. А я вот вчера был на передовой, в районе Донца. Там какой-то небольшой полуостров русские уже несколько дней атакуют в лоб. Большие потери несут, а овладеть не могут. Глупость, да и только. Ведь ударь они километрах в пяти сбоку, и все. Там же нет никаких укреплений.

Расторгуев промолчал.

— Ну ладно, — резко сказал Краков. — Если по существу, значит так. Через пару дней планируется очередная операция по заброске наших агентов. В советский тыл полетишь ты. С тобой думаю послать Панина и Турусина. Они как, люди надежные?

— Нормальные. Сделают все, что требуется.

— В чью пользу?

— В нашу, — сохраняя неопределенность, ответил Расторгуев.

— Порядок, надеюсь, тебе известен. Последние два дня перед заброской — инструктажи, проверки. Лишнего не болтать, много не пить.

О том, как развивались события дальше, достаточно подробно рассказал сам Михаил Расторгуев на допросе 27 августа 1943 года заместителю начальника отдела одного из управлений контрразведки «Смерш» Юго-Западного фронта майору Тищенко:

Архив

«Перед вылетом, часов примерно за пять до него, 24 августа Краков позвал нас троих в сад и сказал нам следующее: «Я хочу на всякий случай гарантировать вашу жизнь. Если вы попадетесь сразу же после приземления или вообще попадетесь, то потребуйте, чтобы вас доставили в какой-нибудь штаб. В штабе заявите: мы привезли привет от дяди Фани. Скажите там, что дядя Фаня недоволен тем, что его агенты-парашютисты не возвращаются обратно, это навлечет на него подозрение со стороны немцев. Ему грозит сейчас большая опасность. Его помощника Николая Орлова расстреляли, так как он разоблачен гестапо, и теперь ему грозит то же самое. Передайте, что моя партизанская диверсионная группа существует в полном порядке и недавно взорвала железную дорогу между Славянском и Краматорском. Передайте, что вы связисты от меня и вы должны установить связь. Хотя бы один из вас должен вернуться и установить со мной связь. Вы там смотрите сами, если там здорово крепко поставлено, так как я не особенно осведомлен, то мы с вами начнем ворочать. Смотрите сами: здесь кресты, а там ордена». На аэродроме, когда мы стояли около самолета, готовые к полету с парашютами, к нам подошел Краков и нам двоим — мне и Панину — сказал: «Вы передайте там, чтобы они людей так безобразно не сбрасывали. Они бросают людей на съедение». Когда он нам это говорил, то на аэродроме было много народу — Рейнгхардт, Франц Ашенбренер и еще немцы. Но слов Кракова никто не слышал, кроме Панина и меня. Когда мы уже сидели в самолете, Краков снова подошел к нам и, стоя в дверях самолета, сказал: «Помните, лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Лучше быть орлом, чем курицей. До свидания, будете лететь как боги, а приземляться как черти!»

Сказанное Расторгуевым дополняется деталями из протоколов допросов Георгия Турусина и Григория Панина сотрудниками контрразведки «Смерш» Юго-Западного фронта капитаном Никифоровым и старшим лейтенантом Дементьевым. Кстати, Расторгуев, Турусин и Панин содержались изолированно друг от друга и допрашивались в разных кабинетах, но одновременно, 27 и 28 августа 1943 года, то есть спустя всего три дня после их общения с Краковым. Все они показали, что в день, предшествовавший вылету, начальник зондеркоманды капитан Рейнхгардт лично инструктировал диверсионную группу:

Воспоминания

«Сегодня ночью вы будете выброшены в расположение войск Красной Армии со следующим заданием: взорвать участок железной дороги между Купянском и Изюмом либо железнодорожный мост; разведать в этом же районе склады боеприпасов, горючего и по возможности эти объекты тоже взорвать; в советском тылу проводить агитацию среди красноармейцев о неизбежности срыва наступления Красной Армии и ее поражения.

По выполнении заданий через 12–13 дней вы должны возвратиться назад. Переход линии фронта на участке Маяки-Голая Долина. Устный пароль «Айне це Изюм» (в показаниях Расторгуева — «Изюм, айн це»), письменный пароль получите при вылете. Детали предстоящей операции уточнит господин Краков».

Тот говорил: «Взрывать железную дорогу советую ночью. Предыдущая группа устроила взрыв днем, была обнаружена и уничтожена. Если не удастся перейти линию фронта, явитесь в штаб формируемой 53-й стрелковой дивизии Красной Армии и получите назначение в боевые части. Необходимые документы оформлены и будут вам выданы. Впоследствии при первом удобном случае каждый из вас обязан вернуться к немцам».

Когда после инструктажа у Рейнхгардта они вышли на улицу, Краков позвал Расторгуева, Турусина и Панина в сад. Убедившись в отсутствии посторонних, усадил своих подопечных на скамейку, а сам. устроился напротив. Негромко сказал:

— Если кто направится сюда, предупредите. Я буду наблюдать отсюда. Главное, надо узнать, есть ли силы у Красной Армии нанести серьезный удар немцам. Если такие силы имеются, мы можем отсюда крепко помочь. Никаких выводов пока не делайте. Когда будете на той стороне, тогда и думайте, кто я такой. Здесь об этом никому не говорите. Все.

Во время традиционного перед переброской ужина, на котором помимо них присутствовали Рейнхгардт и Ашенбренер, произносились тосты за успех предстоящего задания, за возвращение. Турусину запомнились последние слова Кракова, сказанные уже на аэродроме:

— Как приземлитесь в тылу Красной Армии, старайтесь попасть в армейский или фронтовой штаб. Там скажите, что прибыли от дяди Фани. Передайте все, что я вам говорил.

На этот раз в самолете группу сопровождал сам Ашенбренер: хотел, видимо, лично убедиться, что парашютисты выброшены в установленном месте.

А спустя несколько дней в зондеркоманду вернулась Надежда Робак. Она доложила о выполнении задания: квартиры подысканы, можно посылать новых агентов и радистов. Как мы уже знаем из документов контрразведки «Смерш», девушке было поручено передать Кракову письмо с предложением о сотрудничестве с советскими разведорганами. При этом предусматривалось на всякий случай и оговорка: если Краков откажется, Робак должна заявить, что проверяла своего начальника, насколько он предан немецко-фашистским властям. Но к оговоркам прибегать не пришлось. Правда, письмо вручить Надежда все же побоялась и уничтожила его, а содержание передала Кракову на словах.

Вскоре возвратились Расторгуев и Турусин. О том, что происходило с ними в нашем тылу, рассказывают документы «Смерша». Вот одно из донесений в Москву:

Архив

«Начальнику Главного управления контрразведки «Смерш» комиссару государственной безопасности 2 ранга В. Абакумову 24 июня 1944 года.

Докладная записка

О зафронтовой работе Управления контрразведки «Смерш» 3-го Украинского фронта за период с 1.10.43 г. по 15.6.44 г.

Зафронтовая работа за отчетный период велась в направлении внедрения агентуры в действовавшие против нашего фронта разведывательные и контрразведывательные органы противника. До конца 1943 года против фронта действовали абвергруппы 103, 203, 303. Для внедрения в эти органы нами были введены в тыл противника агенты (идет перечисление).

В Абвергруппе-203 в то время уже имелись внедренные наши агенты Расторгуев Михаил Александрович, Турусин Георгий Дмитриевич, Робак Надежда Петровна.

Турусин, будучи переброшен в наш тыл, явился к нам с повинной и дал откровенные показания о себе и других агентах. Выполнив наше задание, завербовал в нашу пользу трех агентов Абвергруппы-203, которые впоследствии при заброске их на нашу сторону добровольно явились к нам. При его участии также задержаны выброшенные вместе с ним еще три агента-диверсанта. Турусин также собрал ценные сведения о сотрудниках и агентах абвергруппы.

Расторгуев — также бывший агент Абвергруппы-203, явившийся к нам с повинной. Вместе с Турусиным с санкции ГУКР «Смерш» в сентябре прошлого года введен в тыл противника для проведения зафронтовой комбинации по вербовке одного из сотрудников германской разведки. Наше задание выполнил, завербовал этого сотрудника и трех агентов. Будучи вторично заброшенным в наш тыл, лично привел в наши органы своих напарников — трех диверсантов. По его материалам Управлением «Смерш» 2-го Укр. Фронта арестованы два агента Абвергруппы-203. Собрал исчерпывающие сведения о 14 агентах и 10 сотрудниках Абвергрупп 203 и 204.

Робак Надежда Петровна, являясь агентом Абвергруппы-203, в конце июля 1943 года была выброшена на парашюте в тыл войск нашего фронта вместе с двумя разведчицами. Добровольно явилась к нам и сообщила подробные сведения о своей связи с немецкой разведкой и других агентах. В 1943 году по ее материалам нами были арестованы 4 разведчицы Абвергруппы-203, оставленные на оседание в Донбассе для сбора разведывательных данных и проникновения в ряды Красной Армии. Так же, как и Расторгуев, с санкции ГУКР «Смерш» 22 сентября 1943 года введена в тыл противника для вербовки сотрудника германской разведки. Наше задание выполнила, и завербованный ею сотрудник разведоргана организовал переброску агентов Абвергруппы-203 так, что они попадали в руки советской контрразведки. Начальник управления контрразведки «Смерш» 3-го Украинского фронта генерал-майор Ивашутин».

Если судить по этому документу, контакт между советской военной контразведкой и сотрудником германской разведки налажен. Фамилия Кракова не упоминается. Но почему нет фамилии, а фигурирует аноним? Об этом мы узнаем очень скоро. В дальнейшем с каждым новым витком событий заслуги всё откровеннее будут списываться с «сотрудника разведоргана» и записываться на других личностей — оперработников «Смерша». Всё будет представлено таким образом, что именно они обнаружили, выявили, обезвредили, внедрили. И уже ни слова о том, кто всякий раз сам отдавал свою голову в чужие руки, советуя подчиненным явиться с повинной сразу после приземления за линией фронта. Даже непрофессионалу ясно, что в докладе должно бы говориться не об успешной вербовке, а об установлении тесного сотрудничества с Краковым, поскольку вся инициатива с самого начала исходила только от него. Впрочем, продолжим следить за развитием событий в хронологической последовательности.

Итак, из приведенного документа со всей очевидностью следует, что некий «сотрудник германской разведки» организовал дело так, что его подчиненные после заброски их в советский тыл для проведения диверсий, вместо этого прямиком шли в «Смерш». Полозов-Краков поставил дело на поток. Опираясь на новых помощников, он комплектовал диверсионные группы таким образом, что в каждой из них оказывался кто-либо из уже работавших на советскую контрразведку или те, кто были готовы сдать диверсантов в руки «Смерша».

Случалось, что до заброски очередной группы наша контрразведка знала почти все о каждом из диверсантов и задерживала их тут же, на месте приземления. Кое-кто из задержанных после соответствующей обработки возвращался обратно с докладами о якобы проведенных диверсиях: пущенных под откос поездах и взорванных складах, привозил разведывательную дезинформацию. И то, и другое обязательно «подтверждалось» потом самыми авторитетными советскими источниками: сводками Совинформбюро, хроникой центральных газет. Тем самым создавалась видимость успешной деятельности группы Кракова в интересах немецкого командования. Он заметно вырос в глазах своего начальства. И не только. С ним теперь советовались немецкие офицеры, ему предлагали повышение по службе.

Несмотря на то, что в документах советской контрразведки тех лет фамилия Кракова среди сотрудничавших с нею лиц не фигурирует по причинам, о которых догадаться не так уж сложно, в архивах КГБ СССР зафиксирована вся его деятельность в пользу Отечества. Правда, в агентурных делах других людей.

Так, в отчете Расторгуева отмечено, что в советскую контрразведку он явился по рекомендации Кракова. 22 сентября 1943 года Расторгуев сообщил шефу парашютно-диверсионной группы, то есть Кракову, о предложении майора Опарина на сотрудничество, которое Краков принял. При этом он сказал, что уже получил аналогичное предложение (от Робак) и заявил: «Я целиком и полностью принимаю предложение, так как был и остаюсь коммунистом».

В свою очередь Расторгуев по собственной инициативе стал вербовать для работы в пользу советской разведки еще одного агента зондеркоманды — Семена Лукьяненко, от которого узнал, что Краков уже обращался к нему с подобным предложением и он согласился. Затем Расторгуев и Краков привлекли на свою сторону Зинаиду Морозову из команды Ивана Муслина. В ноябре 1943 года в тыл Красной Армии были заброшены агенты Бережной, Першиков и Прохоренко. Перед отлетом Краков рекомендовал Прохоренко явиться после приземления в управление контрразведки «Смерш» по паролю «Родина», что и было выполнено.

В отчете Расторгуева есть еще одна, заслуживающая внимания выдержка:

Архив

«В середине 1943 года Краков сообщил мне, что с руководством абвергруппы решен вопрос о моей переброске в тыл Красной Армии совместно с Уткиным, Лукьяненко и Борисенковым. По заданию Кракова я должен был явиться в советскую контрразведку и сдать Уткина, который, по его словам, являлся провокатором, диверсантом и принимал участие в ликвидации партизанского отряда «Маруся». Краков просил меня согласовать вопрос с советской контрразведкой о том, что немцы предлагают ему работу в Восточном министерстве, но он не знает, что выгоднее для советской разведки, поэтому хотел бы знать ее мнение. Перед заброской для передачи командованию Красной Армии сообщил мне следующие сведения: «На южный участок фронта прибыл фельдмаршал Роммель вместе с танковой армией; вместо разгромленной 6-й армии под Сталинградом немцами создана 1-я армия; кировоградско-криворожское направление прикрывают 7 танковых дивизий, прибывших из Германии». Кроме того, он передал мне сведения о структуре Абвергруппы-203.»

Документы подтверждают, что с помощью Кракова советская контрразведка обезвредила около двадцати заброшенных в наш тыл диверсионных групп. Это несколько десятков специально обученных и отлично экипированных мастеров «черных» дел. Можно только представить, сколько жизней было бы загублено, окажись на месте Афанасия Полозова другой Краков и, соответственно, иные исполнители из Зондеркоманды-203.

Никто этого, конечно, не считал ни в войну, ни после, когда Полозова привлекли к ответственности (точнее, загребли) как предавшего интересы Родины: попал в плен, значит, виновен, независимо от того, был ты в услужении врага или боролся с ним, ежеминутно рискуя собственной жизнью.

Больше того, в уголовном деле Афанасия Полозова о его сотрудничестве с военной контрразведкой не сказано вообще ничего. Как будто и не было этого. Да, в дело подшиты протоколы допросов Расторгуева, Робак, Цибульской, но там Краков представлен совершенно в ином свете. Такие вот, как говорится, пироги. А он-то надеялся…

Смерть провокатору

В горячке тех дней, когда линию фронта чуть ли не еженедельно пересекали его диверсионные группы, Кракову было не до себя. Атут еще хлопот прибавилось. Осенью пришло сразу два письма из Берлина. Это Брунст и Редлих напомнили о своем существовании. Оба интересовались, как идет агитация за вступление в Национально-трудовой союз нового поколения среди населения оккупированных территорий. Прислали несколько экземпляров программы Союза, пачку брошюр соответствующего содержания. Откровенно говоря, Краков всю эту агитацию спустил на тормоза, полностью сосредоточившись на делах зондеркоманды. Однако расстраивать своих берлинских покровителей не стал. Успокоил, заверив, что данные ему поручения выполняет добросовестно, работа идет нормально. Хотя какое там нормально, если все продолжалось по-старому: присланные программки и брошюры так и остались лежать на столе.

Воспоминания

Наконец внимание на них обратил и Ашенбренер:

— Вы продолжаете состоять членом этой организации? — спросил он Кракова.

— Не только состою, но и как бы являюсь здесь представителем ее руководства. Правда, в последнее время работа в интересах Союза нового поколения отошла на второй план. На первом — подбор и подготовка кадров для наших абвер групп.

— Программа Национально-трудового союза в целом не расходится с общей политикой Германии, — не отступал Ашенбренер от избранной темы разговора. — Вам не кажется, что сейчас можно вернуться к идее сформирования национального правительства будущей России?

— Насколько я осведомлен, претенденты на министерские портфели в НТСНП имеются. Один из них, генерал Власов, предлагает себя на должность военного министра, о чем он мне говорил лично. Просил при случае подбросить эту идею руководству рейха. Есть свои кандидатуры и непосредственно в Союзе нового поколения.

— Я намерен в ближайшее время изложить своему начальству соображения по подбору и расстановке людей будущего правительства с ориентацией на членов вашей организации. Германия нуждается в надежных союзниках. Вы в состоянии переключить кадры Национально-трудового союза нового поколения на немецкое правительство?

— Откровенно признаться, я давно не бывал в Берлине и довольно неопределенно представляю свои возможности для посредничества в этом ответственном деле.

— Ну, Вольдемар, вопрос о поездке в Берлин решить не так уж сложно.

Спустя несколько дней после того разговора Кракова вызвал к себе капитан Рейнхгардт. В кабинете уже сидел Франц Ашенбренер.

— В ближайшие дни вам предстоит поездка в Берлин. Требуется решить некоторые наши общие вопросы, — начал Рейхгардт и перевел взгляд на Ашенбренера. — Мой заместитель еще не утратил своих связей с дипломатическими кругами, и эта командировка скорее по его части. Определенные германские политические силы проявили заинтересованность идеями господина Ашенбренера о формировании русского правительства, союзного рейху. В нем очень пригодились бы образованные и умные личности, способные управлять Россией без большевиков. Вашей стране их всегда недоставало, и сейчас представляется случай восполнить исторический пробел. При практической реализации этой идеи соображения руководства Национально-трудового союза нового поколения, который вы представляете у нас, могли бы оказаться весьма полезными.

— Понимаю, господин капитан.

— Тогда все прекрасно. Готовьтесь к выезду в Берлин. Франц Ашенбренер ознакомит вас с заданием на командировку.

На том разговор у Рейнхгардта был окончен. Но, оказавшись с Краковым наедине, Ашенбренер не замедлил его продолжитъ:

— Знаете, Вольдемар, не скажу о других соединениях вермахта, но среди генералитета 1-й танковой армии в связи с повсеместными военными неудачами наших войск утвердилось устойчивое мнение о неэффективности проводимой германским руководством политики. С этим связывают даже возможность возможного окончательного поражения в войне с СССР. По мнению командующего фельдмаршала Клейста, на Украине требуется срочно создавать свое правительство. Заключить с ним договор о союзе и оказать ему помощь в создании собственных воинских формирований для защиты занятых нами территорий.

— Такие планы вроде бы существовали и раньше. Помнится, через вас проходила информация от агента Литвиненко из Краматорска об идее захвата власти и марионеточном правительстве с использованием маршала Шапошникова.

— То была просто провокация разведки с целью дискредитировать этого видного военачальника. А сейчас речь идет о конкретных предложениях. В штабе у Клейста обсуждали детали, решали кого послать с таким предложением к Гитлеру как представителя украинского народа. Я уже назвал вашу кандидатуру. Так что, уважаемый господин Афанасий, уклоняться уже поздно. Вопрос решен. Готовьтесь, в Берлин отправимся вместе. Возможно, повидаетесь со своим протеже на министерский пост генералом Власовым. Его идеи наконец-то встретили поддержку самого фюрера. Правда, сейчас ваш генерал в Берлине появляется редко. Он занят формированием Русской освободительной армии, ездит по всей Европе, набирает людей из лагерей военнопленных.

— Спасибо за доверие. Всегда к вашим услугам, — поблагодарил Краков.

Между тем обстановка вокруг Кракова начала серьезно осложняться. Сначала на имя капитана Рейнх-гардта поступил письменный донос. Анонимный автор предупреждал руководителя зондеркоманды, чтобы он «остерегался Кракова, так как он работает на советскую разведку». Рейнхгард скрывать содержание анонимного письма не стал. Больше того, он во всеуслышание объявил, что считает его провокацией, попыткой кого-то из подчиненных Кракова скомпрометировать своего начальника за строгость и требовательность, стремление избавиться от него.

Вряд ли такое поведение столь опытного разведчика, каковым являлся Рейнхгардт, можно расценивать как искреннее проявление безоговорочного доверия Кракову. Скорее, дело в другом. На фронтах происходил коренной перелом, фашисты повсеместно оставляли захваченные территории. Дальновидный прибалтийский немец Рейнхгардт осознавал полезность сохранения лояльных отношений с Афанасием при любом исходе войны. Могли пригодится его связи с влиятельной эмиграцией, а при ином раскладе — покровительство Кракову тоже зачтется. К тому же послужной список «успешных дел» его парашютно-диверсионной группы выглядел намного солиднее, чем в других зондеркомандах абвера. Словом, первый донос цели не достиг, однако неприятности на этом не закончились.

Воспоминания

По какому-то случаю напился Семен Лукьяненко, знавший о связях Кракова и Расторгуева с советской разведкой. Его уже планировали к заброске в составе очередной группы диверсантов, которых он должен сдать в руки «Смерила». В хмельном угаре у Семена развязался язык. Когда находившийся неподалеку Турусин попытался урезонить Лукьяненко, тот пригрозил:

— Ты, друг, со мной не шути! Имей в виду, вы с Мишей (Расторгуевым. — Авт.) оба у меня в руках.

— Ты что ерунду болтаешь?

— Какая, к черту, ерунда, если ходите, да вынюхиваете, кто чем дышит. А потом Вольдемару стучите. А он, судя по всему, калач тертый. Смотрит, откуда ветер дует, в ту сторону и поворачивает.

— Заткни рот и иди отоспись, — рявкнул на него Турусин и потянул в каптерку, подальше от посторонних глаз и ушей.

Однако весь разговор слышали сразу несколько человек, среди которых оказались агент Мартен — тот самый, что участвовал в операции по уничтожению партизан и считался осведомителем Рейнхгардта, а также некто Желнов.

Турусин немедленно рассказал об инциденте Расторгуеву, а тот — Кракову. Афанасий сразу же потребовал пристрелить Лукьяненко, опасаясь предательства. Однако Михаил убедил Кракова не делать этого хотя бы до протрезвления Лукьяненко и полного выяснения отношений. Наутро Семен ничего из вчерашнего не помнил. Он клятвенно заверил, что ничего подобного с ним не повторится.

В том, что Лукьяненко разболтал, будто Турусин и Расторгуев осведомители шефа зондеркоманды, ничего страшного Афанасий не видел. Стучать начальству на своих соседей по койке в любой разведшколе всегда считалось нормальным явлением. Тем не менее, терять бдительность было нельзя. А еще лучше действовать с опережением, устранить одного из двух свидетелей того разговора — Желнова, который представлял наибольшую опасность. Второй после этого, наверняка, будет держать язык за зубами.

Желнова в группу Кракова привез Ашенбренер и представил как перебежчика с советской стороны. Нового агента, опять же по рекомендации Ашенбренера, поселили рядом с его комнатой. Как-то во время переезда зондеркоманды на другое место в связи с наступлением Красной Армии Желнов исчез, но это никакого беспокойства у Франца не вызвало. Когда спустя пару дней Желнов снова объявился в расположении группы парашютистов-диверсантов, он объяснил свое отсутствие просто: отстал.

Подозрения в отношении Желнова усилились, когда Краков случайно прочитал его обращение к Ашенбрене-ру с просьбой разрешить съездить в штаб немецкой танковой армии. После этого случая Краков организовал за Желновым наблюдение. Но тот почувствовал слежку, ночью попытался похитить пистолет и сбежать из расположения группы.

Воспоминания

Дежуривший Лукьяненко сразу же разбудил Кракова. Тот решил немедленно убрать Желнова. Расторгуев стрелять отказался. Тогда Краков предложил это сделать Лукьяненко.

— Установлено, что Желнов провокатор. Тебе поручается уничтожить его.

Не говоря ни слова, Лукьяненко направился в умывальник, где в это время находился Желнов, и выстрелил ему в затылок.

— А ты, Миша, хочешь остаться чистеньким? Иди всади в него еще одну пулю. Будешь иметь авторитет у немцев, — приказал Краков.

Расторгуев выстрелил в Желнова, который, по его убеждению, уже был мертв. Ашенбренера по какой-то причине в ту ночь не было. Появился только утром. Когда Краков доложил ему о случившимся, он посетовал:

— Что же вы наделали?! Как я об этом буду докладывать в штаб армии? Пойми ты, Вольдемар, он же свой!

— А если бы этот тип сбежал, да еще пистолет с собой прихватил?.

Выслушав доклады о происшествии, капитан Рейнх-гардт выразил удовлетворение действиями всех лиц, причастных к инциденту, и решил обойтись без расследования. Больше к случившемуся не возвращался.

Однако Кракову фамилию Желнова придется вспомнить еще не один раз.

Когда против Полозова на родине возбудили уголовное дело, в вину ему, кроме всего прочего, вменили еще и убийство Героя Советского Союза Богуна. Ломал-ломал голову Афанасий, пока не вспомнил, что Желнов как-то по пьянке похвастался местным бабенкам, будто никакой он не Желнов, а Богун, личность, дескать, известная, его советские даже из лагеря хотели выкрасть, да вот не успели. Полозов все рассказал, как было, но ему не поверили. Заставили даже подписать показания о том, что помимо Расторгуева и Лукьяненко в Желнова стрелял еще и он. После эксгумации трупа Желнова обвинение сняли: то ли убедились, что на теле нет следов третьего выстрела, то ли не подтвердилось, что это Богун. Кстати, среди Героев Советского Союза такой фамилии нет.

Вскоре Краков опять начал готовить очередную группу для заброски в наш тыл. Афанасий решил включить в нее Расторгуева и Лукьяненко, дабы обезопасить их и себя от возможных неприятностей, связанных с ликвидацией Желнова (по осторожным намекам Ашенбренера Афанасий заключил, что этим делом заинтересовалось гестапо). Расторгуев, кроме того, должен был передать фронтовой разведке сведения об агентах зондеркоманды, данные о передвижении фашистских войск, информацию о планах создания на Украине марионеточного правительства и провокационной возне вокруг отдельных представителей советского высшего командования. Краков сказал Расторгуеву, что в связи с предстоящей поездкой в Берлин ожидает инструкций. И еще одно задание предстояло выполнить Расторгуеву: сдать «Смершу» агента по кличке Мартен — Александра Уткина.

Но тяжелая участь ждала всю группу. Уткин по приговору военного трибунала 3-го Украинского фронта был расстрелян. Не вернулись назад и остальные. Решив, что возвращаться в немецкий тыл участникам группы нельзя и, следовательно, в их услугах больше нет надобности, все они были арестованы. В Москву пошло донесение об успешной операции по ликвидации органами контрразведки «Смерш» группы опасных диверсантов с представлениями на награждение отличившихся.

В уже упоминавшемся отчете Расторгуева сказано:

Архив

«После переброски в тыл Красной Армии я был арестован управлением контрразведки «Смерш» 2-го Украинского фронта. В ходе следствия меня заставили подполковник Рындин и капитан Гилис подписать протокол, в котором Краков освещался как провокатор и двурушник. Я всячески отказывался от подписи такого протокола и характеризовал Кракова только с положительной стороны. Однако после допроса, который длился непрерывно в течение 15 часов, то есть с 6 вечера до 9 утра, я все-таки вынужден был подписать протокол. На следующий день я заявил начальнику 4-го отдела тов. Острецову, что содержание протокола о Кракове не соответствует действительности. Он на это ответил: «Ничего, Миша, этим протоколом мы одно место подотрем».

Ничего этого Краков, понятно, не знал. Его посланцев задержали, несмотря на оговоренную заранее явку с повинной, серьезную и опасную работу в тылу врага на советскую разведку. Что уж говорить о тех, кто в плену просто хотел и стремился выжить. Расторгуева осудили на шесть лет, Лукьяненко и еще один участник той группы Борисенков получили по пять. Правда, их отправили сначала на фронт, позволили воевать до Победы, а уж потом орденоносцев посадили. Хорошо, хоть не расстреляли.

Краков, не дождавшись возвращения группы Расторгуева, накануне своей командировки в Берлин форсировал подготовку очередной диверсионной команды, включив в нее Турусина. Через него передал в «Смерш» очередную разведывательную информацию и данные о следующей группе из четырех диверсантов, времени и месте их переброски, попросил прислать к нему Расторгуева или Борисенкова. Ответа с советской стороны Краков не получил. Ему оставалось работать в одиночку на свой страх и риск.

О том, что произошло на советской территории со следующей группой подробно сказано в справке начальника 2-го отдела управления контрразведки «Смерш» 3-го Украинского фронта майора Котелкова от 5 мая 1944 года:

Архив

«В августе 1943 года агенты Аношин, Олейник и Тузиков были завербованы в школу диверсантов, располагавшуюся в пос. Ясная Горка, Краковым и прошли специальную подготовку. После окончания учебы Аношин, Олейник и Тузиков вместе с находившимся в школе нашим агентом Турусиным Г.Г. были переброшены на самолете в тыл Красной Армии в р-не Медведево Комелякского р-на с заданием: диверсия на участке ж.-д. линии Кременчуг — Полтава, между станциями Руденко — Беленки. После приземления группа диверсантов направилась к предполагаемому месту взрыва. По дороге им повстречалась группа бойцов во главе со ст. лейтенантом. Наш агент Турусин, немного отстав от спутников, тихо сказал ст. лейтенанту: «Мы немецкие диверсанты, задержите нас и доставьте в особый отдел», после чего догнал группу. Ст. лейтенант вернул своих бойцов, окружил Бережного, Олейника, Аношина и Турусина и задержал их. Аношин, Бережной, Олейник нами арестованы и осуждены на 10 лет ИТЛ».

Еще одна примечательная деталь. Раньше, 19 декабря 1943 года, управление контрразведки «Смерш» 3-го Украинского фронта представило в Москву своеобразный доклад о работе Зондеркоманды-203. Там обращает на себя внимание количество задержанных агентов-диверсантов. Но преподносится все так, словно Краков здесь вовсе ни при чем. Это «Смерш» так умело поработал.

Автор вовсе не собирается, да и не вправе судить, насколько правильной, целесообразной была избранная тогда «Смершем» тактика взаимоотношений с Кра-ковым. Слов нет, осторожность в агентурной работе не последнее дело. Здесь, как у саперов, малейшая ошибка чревата непоправимыми последствиями. Однако в официальных бумагах, уходивших в то время наверх, отчетливо просматривается стремление контрразведчиков представить в выгодном свете только себя, свою «контору». И чем больше задержанных с подачи Кракова агентов, тем все более подозрительной и враждебной представлялась в документах эта личность.

Ясно, что в жестких рамках фронтового 1943 года Краков виделся прежде всего как один из организаторов диверсий, ярый антисоветчик, ретивый холуй фашистов. Ход рассуждений смершевцев, запрограммированных в первую очередь на разоблачение всяческих шпионов, в некотором роде понятен. Как мог Краков развернуть столь масштабную работу по разоблачению диверсантов, если за каждым его шагом следили опытные профессиональные разведчики, наверняка имевшие своих негласных осведомителей рядом с ним? А потом, каждый очередной задержанный дополнял образ своего начальника по школе новыми деталями, нередко на уровне домыслов, слухов, предположений и прямой лжи. Ведь о его подлинной роли знали всего несколько самых доверенных людей. Для остальных он ярый прислужник гитлеровцев. Вот тут попробуй, разберись.

Наконец, имя Кракова с подачи тех же смершевцев уже фигурировало в списках официальных сотрудников и агентуры разведывательных органов немцев, действовавших на советско-германском фронте. То есть он там, наверху, уже известен, причислен к врагам. А спорить с «верхами», доказывать им что-либо — бесполезное дело. Такое позволить себе могли очень немногие. Не исключено, что именно этим объясняется предвзятость и тенденциозность допросов Расторгуева и других бывших подчиненных Кракова. Лучше перестраховаться, чем быть обвиненным в отсутствии бдительности, в неумении распознать замаскированного «врага».

Следует отметить, что материалов декабрьского допроса Турусина в деле Кракова нет вообще. А ведь только он с Расторгуевым, да еще Кодацкая и Робак были посвящены в существо «игры» с Краковым. Бесспорно и то, что Турусин допрашивался. Отдельные выдержки из его показаний, кстати, в пользу Кракова, проскальзывают в справках КГБ. Что касается других «свидетелей защиты», то Кодацкая больше вообще никак не фигурирует в деле, а остальные позже превращаются в главных свидетелей обвинения. Пока же они изолированы от своего бывшего шефа. Снова Краков остался без связи, без инструкций. Но не без надежды.

Немецкое командование наконец-то решило свои соображения о создании марионеточного правительства изложить в специальной докладной записке. Подготовка документа поручалась Ашенбренеру и Рейнхгардту. В конце декабря 1943 года докладная была подписана фон Клейстом. Генерал-фельдмаршал был не только крупным военачальником гитлеровской Германии, но и считался специалистом по привлечению на сторону вермахта представителей различных народов СССР. Доставку подписанного Клейстом документа в Берлин поручили Ашенбренеру и Кракову.

В Берлине Ашенбренер несколько дней согласовывал идею создания правительства со всевозможными заинтересованными ведомствами и организациями. Ее поддержали Восточное министерство, руководство Национально-трудового союза нового поколения. За нее, как и прежде, держался генерал Власов, оказавшийся в те дни в Берлине. Ашенбренер безуспешно пытался добиться личного приема у Гитлера, но удостоился лишь аудиенции у его адъютанта, которому и передал подписанную фон Клейстом докладную. Спустя несколько дней Ашенбренеру передали, что Гитлер, ознакомившись с докладной, заявил: «До стабилизации фронта о создании какого-либо правительства не может быть и речи». Ашенбренеру и Кракову приказали возвратиться в зондеркоманду.

Воспоминания

Путь назад оказался короче на несколько сотен километров, ибо школа успела передислоцироваться много западнее. Краков понял, насколько призрачны надежды немцев на стабилизацию фронта.

Рейнхгардт встретил их озабоченно:

— Нашей зондеркоманде вменена новая обязанность — борьба с партизанами. Эту работу возглавите вы, Ашенбренер. Краков назначается вашим помощником. Для проведения необходимых акций против партизан в ваше распоряжение выделяется специальная группа Казбека. До сих пор его люди с этим делом справлялись неплохо.

— Силами одной небольшой группы трудно обезопасить зондеркоманды, — заметил Апшенбренер.

— Я только что вернулся из Львова, там состоялось совещание начальников зондеркоманд. Собственно, приказ издан по его итогам. Офицерам и солдатам германской армии предписывается изменить отношение к населению оккупированных районов, следует избегать эксцессов и всего, что способно вызвать озлобление мирных жителей.

— Кавказская группа вряд ли будет способствовать выполнению приказа командования о поддержании мира с местными жителями, — Ашенбренеру явно не нравилось новое поручение.

— Группа будет иметь постоянную задачу: разъезжать по окрестным деревням и селам, патрулировать дороги, выявлять и задерживать всех подозрительных лиц, людей без документов и всяких нездешних. Их доставят сюда, а вы будете с каждым разбираться.

— Не понимаю, почему это задание не поручают гестапо или хотя бы полиции? Партизаны всегда были по их части.

— В соответствии с приказом, о котором я упоминал, отныне продукты и скот у местного населения для нужд немецкой армии должны изыматься не как попало, а специальными сельскохозяйственными представителями Германии. Они будут все оплачивать деньгами.

— Как я понимаю, смысл нововведения направлен прежде всего против партизан?

— Вы правы. Партизаны тоже вынуждены обращаться к населению, но мы будем платить, а они — нет. Что лучше — задаром отдать свою последнюю корову, муку, картошку или что-то при этом иметь? Партизанам придется прибегнуть к — как это? — экспроприации. Но это же сущий грабеж. Нужно через патрулей пропагандировать наш новый порядок снабжения, выявлять и пресекать нарушения со стороны наших соотечественников. Разве на это способно гестапо? Вот увидите: окрестные жители очень скоро сами станут сообщать нам о партизанах, — убежденно закончил Рейнхгардт.

Домой?!

Но не смог стать пророком начальник Зондеркоман-ды-203. Неважный получился из него психолог: ничего не вышло из планов по умиротворению местных жителей. Немецкая армия продолжала беспорядочное отступление. Фашисты по-прежнему продолжали грабить и зверствовать на оккупированных территориях. Особенно преуспели в этом солдаты дивизии СС «Адольф Гитлер», разбитой под Корсунь-Шевченковским.

Работать стало опаснее. После того как абвер оскандалился в Турции, где несколько его агентов перешли на сторону англичан, позиции шефа военной разведки адмирала Канариса серьезно пошатнулись. Руководители РСХА и гестапо Гейдрих и Мюллер и прежде очень ревниво относились к Канарису, который долгое время считался одним из самых приближенных Гитлера. Но теперь все, что до сих пор сходило шефу абвера с рук, стало обобщаться и пополнять негативное досье. Припомнили Канарису и его снисходительное отношение к подчиненным, позволявшим поддерживать контакты с представителями оппозиции и даже иностранными спецслужбами. Гейдрих и Мюллер сумели наконец-то склонить фюрера на свою сторону, и в феврале 1944 года Канарис был снят с поста начальника абвера, а его структуры РСХА и гестапо стали прибирать к своим рукам. Новые хозяева первым делом начали проверять, что им досталось в наследство.

В те дни Краков чувствовал себя так, словно он один знал о предстоящем пожаре, но предупредить никого не мог — будто вдруг онемел. Да так оно и было. А тут еще пропала связь со своими, без которой он словно языка лишился. Начал вынашивать планы ухода к своим.

Однажды в зондеркоманду доставили большое количество документов из захваченного штаба партизанского отряда. Капитан Рейнхгардт передал документы Кракову и предложил подумать, как ими можно воспользоваться. Среди документов оказалась печать штаба партизанского отряда, бланки удостоверений, некоторые приказы. Разбираясь с этими трофеями, Краков поймал себя на мысли о возможности перехода в расположение наших войск под видом командира партизанского отряда «За Родину». Разгромленный отряд действовал под одним названием, а захваченная документация, очевидно, предназначалась для другого формирования. Значит, новый отряд можно «создать».

Краков не сомневался, что Расторгуев и Турусин наверняка сообщили нашей контрразведке о его намерении в ближайшее время при первой же возможности уйти из зондеркоманды. При этом он собирался взять с собой Ларису Морскую и Надежду Робак. Дружеские отношения и взаимная привязанность у Ларисы и Кракова сложились с самого начала их пребывания в зондеркоманде, и Афанасий не хотел оставлять ее одну.

Вскоре удобный случай для перехода к своим представился. В марте зондеркоманда совершала очередное перемещение на запад вместе с отступавшими немецкими частями. Рейнхгардт с первой группой ушел далеко вперед, с ним даже потеряли связь.

Воспоминания

Краков двигался в группе, которую возглавляли оберлейтенант Вайде и Ашенбренер. Решил рискнуть.

— Послушайте, Франц, — обратился он как-то к Ашенбренеру. — Последние дни мы только и занимаемся упаковкой канцелярии, сборами да переездами. Совсем забросили настоящую работу.

— Судя по всему, мы еще не скоро остановимся. Если до того не у годим в руки «Смерш а».

— У меня, кажется, имеется дельный вариант.

— Ну-ну…

— Помните, капитан Рейнхгардт передал мне документы партизанского отряда «За Родину» и рекомендовал поразмыслить, как ими можно воспользоваться. Что, если мне остаться здесь, возле Ямполя, с небольшой группой своих людей. Всем сделаем документы как партизанам отряда «За Родину». Дождемся подхода советских войск. Вряд ли нас смогут разоблачитъ: партизанские группы формировались настолько стихийно и беспорядочно, что до разбирательства никто не додумается. Проведем глубокую разведку в прифронтовой полосе, постараемся узнать планы предстоящих действий, состав наступающей группировки. Думаю, через пару недель прорвемся через линию фронта и вернемся в зондеркоманду. В зависимости от обстановки, возможно, организуем и проведем диверсии.

— А что, привлекательно. Но имейте в виду, встреча со своими соотечественниками не предвещает лично вам ничего хорошего. План я поддерживаю, но окончательное решение принимает обер-лейтенант Вайде. Похоже, с Рейнхгардтом что-то приключилось.

Вайде сразу ухватился за представленную Ашенб-реннером идею. Он знал, что его кандидатура рассматривается на должность начальника Зондеркоманды-203. Организация успешной разведывательно-диверсионной операции будет как раз кстати. Предупредил лишь, чтобы в группу непременно включили несколько человек, предложенных им лично.

Помимо двух девушек Краков взял в так называемый «партизанский отряд» Анатолия Евстифеева и Михаила Киселева. И тот, и другой знали о его прошлой связи с советской контрразведкой. Краков рассчитывал на их содействие и поддержку. Посовещавшись с Вайде, Краков решил остаться в селе Джутастре, в нескольких десятках километров от Умани.

В селе Веребке он собрал всех в помещении, брошенном при отступлении румынской комендатурой. Туда же явился и Вайде, произнес напутственную речь, выдал каждому на руки справку на право свободного передвижения по занятой немецкими войсками территории. Дальше группа действовала уже самостоятельно.

В Джугастре к ней присоединились еще несколько человек, присланных Вайде, как он объяснил, «для увеличения численности партизанского отряда и придания большей правдоподобности легенде». Среди прибывших был Борис Орлов, которого Краков еще раньше завербовал и пристроил в боевую группу Вайде. К слову сказать, то было специальное подразделение зондеркоманды, в большинстве своем укомплектованное профессиональными агентами-разведчиками, прибывшими из особого соединения немецкого абвера «Бранденбург-800». Теперь, после некоторого перерыва и известной обработки, Вайде возвращал Орлова Кракову. По всей видимости, Орлов заслужил доверие обер-лейтенанта, и тот возлагал на него определенные надежды как на своего верного осведомителя. Краков появление Орлова воспринял с удовлетворением. Раз до сих пор Борис его не выдал, значит, опасаться его не стоит. Менее известны Кракову были двое других — Николай Игнатьев и Владимир Свительский, еще троих он вообще не знал.

Воспоминания

Когда колонна Зондеркоманды-203 ушла и они остались одни, Краков решил прояснить, кто есть кто:

— Германия, как вы все видите, терпит поражение за поражением. В связи с этим давайте перейдем на сторону Красной Армии, — сказал он, испытующе разглядывая каждого присутствующего.

Сказанное было настолько неожиданно, что никто не произнес ни слова.

— Не исключено, что там, — Краков указал на восток, — нас будут допрашивать. Можно признаваться в службе в зондеркоманде, но говорите, что никакой работы против Советского Союза не вели. Напротив, действовали в ущерб немцам. Давайте для убедительности все будем говорить, будто мы взорвали мост в Умани, обстреливали воинские колонны фашистов, освободили направлявшихся в Германию человек триста военнопленных красноармейцев, раздавали крестьянам отобранный у них хлеб.

— Лично я — «за», — первым отозвался Киселев. — Затея опасная, но приемлемая. Отступать с немцами дальше незачем — советская территория заканчивается, а на чужбине делать нам нечего.

— Это все верно, — согласился Орлов. — Но боюсь, что спастись от трибунала нам не удастся. Если там еще дознаются, что мы с Игнатьевым учились в Бранденбургской разведшколе — крышка обоим.

— Поменьше вспоминай про свои боевые «подвиги». В остальном держись Кракова, с ним не пропадешь.

Афанасий похлопал Орлова по плечу, достал из нагрудного кармана печать и бумагу. Изготовление документов началось. Закончив работу, Краков отобрал у всех выданные Вайде справки на беспрепятственное передвижение по немецкой зоне. Взамен вручил каждому другую — о принадлежности к партизанскому отряду «За Родину».

После сдачи Умани остатки разбитых немецких войск отходили в направлении Винницы и Ямполя. В тот же вечер группа Кракова обстреляла немецкий обоз. Гитлеровцы разбежались, побросав машины с имуществом. Чтобы не обременять себя лишним грузом, группа ничего из находившегося в обозе не взяла, все осталось местным жителям. Легенда стала обрастать действительностью.

Воспоминания

— Теперь дорога назад нам и впрямь заказана, — сказал Кракову Свительский после очередной акции. — В случае чего можно смело говорить сущую правду: немецкую колонну мы потрепали изрядно, да и нескольких фашистов на тот свет отправили.

— Надо побывать в Ямполе, может, кто-то еще присоединится к нам. Мы — партизанский отряд «За Родину». Я — командир отряда, ваш начальник, мой псевдоним — Верный. Отныне обращаться ко мне прошу только по этому имени. Начальником штаба назначается Михаил Киселев, старшиной отряда — Орлов. Игнатьев и Евстифеев — командиры взводов.

Краков подозвал к себе Надежду и Зину:

— Мы остаемся здесь, в Джугастре. Вы же отправитесь в Маркеевку. Подождете, как только подойдут наши части, сразу идите в штаб и сообщите, что в Джугастре немцев нет, село занял партизанский отряд под командованием Верного.

Они попрощались, и больше с девушками Афанасий не встретился. Морская и Робак до Маркеевки не дошли, а остановились в соседнем селе, где было поменьше немцев. Через день гитлеровцы отступили, и в село вошли наши части. Какая-то женщина разразилась ругательствами в адрес Зинаиды и Надежды, усмотрев в их исправной одежде признак того, что они служили фашистам. Принявший их штабной полковник усомнился в правдоподобности сведений о партизанском отряде. Он выяснил, что партизанского отряда «За Родину» в этих краях вообще не существовало. Его планировали создать, подготовили необходимые документы, базу, но дальше дело не пошло — все попало в руки немцев. Задержанных передали в контрразведку «Смерш», где им пришлось рассказать всё как есть.

В тот же день наши войска заняли и Джугастру. Афанасий сразу явился в расположение стрелкового полка. Его представили начальнику штаба как командира партизанского отряда, прибывшего согласовать свои дальнейшие действия с командованием. Попутно командир отряда просил помочь вооружить его людей советским оружием.

Несколько дней группа продолжала находиться в Джугастре и даже кормилась из полковой кухни. 20 марта во время поездки в Ямполь Краков повстречал неизвестную разношерстную группу из 15 человек, назвавшихся партизанами. Он распорядился, чтобы Киселев внес всех в свои списки и оформил им документы как бойцам отряда «За Родину». В эту же команду Афанасий включил и встретившихся в Ямполе разведчика зондеркоманды Лысенко и двух находившихся при нем сапожников. По договоренности с местными властями всех новобранцев Краков пристроил в Ямпольскую милицию. В течение нескольких дней они несли охранную службу, но затем в полном составе были арестованы «Смершем».

Легенда явно начала давать сбои. Возникла опасность и с другой стороны. Краков понимал, что абвер вряд ли всецело доверял ему, что принятие его плана еще не означало абсолютную бесконтрольность в советском тылу. Тем не менее, Афанасий очень бы удивился, если бы узнал, что его идеей внедриться в расположение советских войск воспользовались дважды. Одновременно с его отрядом в тот же район переправили командира диверсионной группы Зондеркоманды-204 Николая Му-равского. Правда, в задачи этой параллельной группы входило не только совершение диверсий, но и контроль за действиями группы из Зондеркоманды-203. Новое руководство в лице РСХА и гестапо не без оснований опасалось, что абверовцы Рейнхгардт, Цинк, Вайде, другие сотрудники Зондеркоманды-203 по-приятельски могли предупредить Кракова об организованной за ним слежке, а потому организовали операцию скрытно даже от своих.

Муравский должен был установить связь с агентами из группы Кракова в районе Ямполя, потребовать отчета о проделанной работе, перепроверить все сведения и выяснить, чем конкретно занималась группа в действительности. Кракову предписывалось войти в связь с начальником абверкоманды Иоганом Юнгом и в последующем действовать по его инструкциям. При необходимости Муравский должен был устранить Кракова и возглавить руководство его группой.

Задание Муравский выполнить не успел. Как только он навестил одну из явочных квартир, ее хозяин — осведомитель Кракова немедленно дал знать об этом своему резиденту.

Краков не стал дожидаться, когда его «заметут» в гестапо, а сам прибыл в особый отдел армии. Содержание разговора между ним и полковником В.Г. Шевченко весьма характерно для того времени. К сожалению, воспроизвести его целиком нет возможности, а потому придется ограничиться лишь фрагментами показаний одного и впечатлениями другого.

Архив

«Когда работать стало совершенно невозможно, — записано в протоколе допроса Полозова (он же Донцов, он же Краков), — в начале марта 1944 года я перешел в район Ям поля в расположение советской танковой армии и явился к начальнику контрразведки Шевченко, который знал о моей работе. Он заметил мне, мол, нехорошо: мой самовольный переход может отразиться на ходоках, посланных ко мне, они могут погибнуть. Я объяснил, обстановка сложная. Расстрелом Желнова занялось гестапо. Чтобы спасти Лукьяненко и Расторгуева, я их отправил к вам. Шевченко заставил написать отчет о проделанной работе».

Совершенно в ином свете представлена ситуация в изложении полковника Шевченко:

Архив

«Особый отдел вел работу по розыску агентуры немцев. Нам удалось разыскать несколько агентов. Они сообщили подробные данные о Кракове. В связи с тем, что Краков характеризовался как отъявленный головорез и мог покончить жизнь самоубийством, был вооружен двумя пистолетами и автоматом, вся группа была хорошо вооружена, мною было принято решение провести арест Кракова и розыск всех его агентов скрытно. Когда Краков был разоблачен как один из официальных сотрудников немецких разведорганов, он подробно рассказал о своей службе на немцев, сообщил фамилии еще 20 заброшенных в наш тыл агентов, нескольких радистов и пытался уговорить меня, что готов искупить свою вину на любом участке, куда будет направлен. Ни от меня, ни от других работников особого отдела Краков заданий не имел. Заданий никаких органов в тылу противника не выполнял. Никто из группы зондеркоманды никаких заданий не имел и не выполнял».

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Отчего произошла такая метаморфоза? Что сделал Полозов такого, способного столь круто изменить к нему отношение? Он этого так и не узнал. Зато нам известно теперь все. В сопроводительном письме следственного отдела КГБ СССР от 5 июля 1990 года на запрос Главной военной прокуратуры говорилось:

Архив

«Направляется законченное проверкой архивное уголовное дело в отношении Полозова А.А… По нашему мнению, Полозов А.А. привлечен к уголовной ответственности необоснованно. В ходе проверки установлено, что Полозов, являясь начальником парашютно-диверсионной группы немецкого разведоргана Зондеркоманда-203, действительно, с сентября 1943 года установил связь с конрразведывательными органами «Смерш» и в последующем до момента ареста выполнял их задания.

Пом. Начальника отдела полковник В.С. Василенко».

Здесь допущена некоторая неточность. Не с сентября 1943 года Полозов установил связь с советской контрразведкой, а вышел на нее еще раньше. Почти сразу же по прибытии в зондеркоманду. Едва оказавшись в зондеркоманде и узнав о предстоящем забросе в наш тыл группы агентов-диверсантов, он, подвергая себя смертельной опасности, подошел к одному из них и просил сообщить о себе советскому командованию. Фамилию того агента Полозов не знал и потому нигде о нем не говорил. Зато в документах «Смерша» все зафиксировано четко: «Арестованный Кузнецов Иван Иванович, 1920 года рождения, уроженец дер. Черный Ключ, Кир-чанского района, Кировской области, русский. На допросе 20 июня 1943 года дал следующие показания:

Архив

«Мне известно, что фамилия шефа школы Краков Владимир Алексеевич, в прошлом являлся командиром казачьей дивизии, звание полковник. В школе обслуживающий персонал называл его Вольдемаром. Перед выброской в советский тыл я имел разговор с Краковым, который сказал: «Как только вы приземлитесь, можете бросить противогазные сумки и парашюты и идите в штаб 1-й гвардейской армии, где скажете, что вы пришли от дяди Фани и расскажите там о истории и судьбе Н. Орлова».

Это документы из архивов КГБ. Но и в деле Полозова имеются материалы, позволяющие со всей определенностью утверждать, что за несколько дней до ареста он имел встречу с представителями «Смерша».

28 марта 1944 года Полозов по поручению руководства армейской контрразведки собственноручно написал пространный отчет о своей деятельности в фашистском тылу, представил информацию чисто разведывательного характера, сведения об известных ему абверовских органах и их агентуре. Вот некоторые выдержки из того отчета:

Архив

«На участке 1-го и 2-го Украинских фронтов действовали разведорганы 8-й и 1-й немецких танковых армий. Во главе разведки 1-й ТА стоял майор Банкле… Зондеркоманда-203 является самостоятельной особой командой со школой диверсантов и разведчиков, а также интендантством. Она имеет большой архив советских документов, печатей, штампов, бланков телефонограмм, советских документов и приказов, в основном для всех забрасываемых диверсантов и шпионов оформляет документацию. Во главе диверсионной группы находился я, группа использовалась в интересах советской разведки. Боевыми группами руководил обер-лейтенант Вайде, они состояли главным образом из военнопленных, и их общая численность доходила до сотни человек. В состав зондеркоманды входила так называемая Осетинская группа. Ее назначение — контрразведка. В последнее время, в силу того, что она жестоко расправлялась с противниками немецкого строя, я вынужден был возглавить эту группу. Результаты вам известны… Немецкая разведка, заведенная в тупик противоречивой информацией, совершает ошибку за ошибкой. Например, штабу 1-й танковой армии дана информация, будто бы советские войска, дойдя до так называемой линии Некрасова, о которой я не имею ни малейшего представления, видимо речь идет о линии Керзона, дальше не пойдут. Штаб интересовался у меня, что это за линия и где она проходит. Высказывались соображения и надежды на раздор между нами и нашими союзниками, что Англия и Америка не допустят большевизации Европы. Как мне стало известно из разговоров с сотрудником Восточного министерства профессором. Отто, во Францию стянуто большое количество немецких войск для отражения будущего наступления англо-американских войск. Фельдмаршал Роммель инспектировал проездом береговые укрепления на французском побережье. В Берлине 7 декабря я встретил двух офицеров-отпускников. которые после отбытия отпуска ехали на Восточный фронт, но их двух дивизий там не оказалось, дивизии отправлены во Францию…»

В отчете содержатся подробные данные о деятельности антисоветских эмигрантских организаций, их руководителях, местонахождении штаб-квартир, обстоятельствах встреч и содержании разговоров с генералами Власовым и Трухиным. Полозов излагает свои соображения о возможности и способах его возможного возвращения в немецкий тыл и дальнейшей деятельности в интересах советской разведки:

Архив

«Возвращение мое должно быть не раньше месяца. Документы я имею на себя как на полковника Кракова, на Морскую Ларису, на Евстифеева Анатолия и Киселева Михаила. При моем, положении в немецких войсках работать можно с большим успехом при условии точных указаний. Много не пишу, так как работа моя в зондеркоманде также хорошо известна».

Разве это не прямое свидетельство сотрудничества Полозова со «Смершем»?

20 лет ИТЛ от благодарного Отечества

Афанасия арестовали через три дня после представления отчета. Так и взяли его в форме командира Красной Армии, но без знаков различия. При обыске разлучили с фетровой шляпой, неизменно присутствовавшей в словесных описаниях Кракова. Любимая шляпа Афанасия стала вещественным доказательством его связи с немцами. На маленьком ярлычке, прикрепленном на внутренней поверхности тульи указывалось место изготовления — Берлин, дата — ноябрь 1943 года и стоимость в немецких марках.

С момента ареста Афанасий Полозов во всех документах стал фигурировать в качестве опасного преступника, изменника Родины и немецкого шпиона. О том, почему произошло именно так, остается только гадать. Одна из версий подтверждается характером донесений фронтового «Смерша» наверх, стремлением представить все дело в выигрышном для себя свете. Авторы не располагают статистикой времен войны о количестве удачных операций «Смерша», но нисколько не сомневается, что немногие его фронтовые структуры имели в своем активе за полгода работы шесть десятков задержанных без единого выстрела и обезвреженных агентов противника, заброшенных в наш тыл. А тут, помимо прочего, также без стрельбы и потерь, «захвачен» и сам руководитель диверсионных курсов абверкоманды с двумя десятками вооруженных до зубов людей. Пойман тот самый Краков, который значится в списках официальных сотрудников немецких разведорганов. И появляется формулировка: «благодаря умелому разоблачению стало возможным получить от него списки и адреса на большую группу окопавшейся в советском тылу вражеской агентуры». Собственно, примерно вот в таком духе все происшедшее зафиксировано в документах «Смерша».

Не лишена оснований и другая версия. По мере приближения наших войск к государственной границе СССР значение русскоязычной агентуры зондеркоманд серьезно уменьшилось. Во-первых, с упразднением абвера стали расформировываться и многие его структуры. Это коснулось и зондеркоманд, для использования которых на территории Румынии, Венгрии, Польши и других европейских стран не было тех условий, которые имелись на Украине и в Белоруссии. Намного возрастала вероятность разоблачения диверсантов и разведчиков, в связи с чем германское командование стало искать другие способы получения разведданных о противнике. Это понимали и в «Смерше», для которого прежние наработки с абвером обесценились. Возвращение Полозова в зондеркоманду утрачивало практическую значимость. Больше того, существовали опасения, что, перейдя линию фронта, он вообще прекратит сотрудничество и попросту исчезнет. Словом, получалось так, что он больше никому не был нужен.

Заметим, арестовали Полозова 30 марта, а санкция на его арест была получена лишь 7 апреля. Арестованного сначала поручили «заботам» подполковника Рындина. Того самого, что домогался его оговора во время допроса Михаила Расторгуева. Через несколько дней, накопав на Полозова компромат, обвиняемого этапировали в Москву.

Но перед тем по ориентировкам Полозова задержали еще нескольких агентов Зондеркоманды-203, не имевших, кстати, ни малейшего представления о его связях с советской контрразведкой. Всех этих людей принуждать к оговору руководителя группы парашютистов-диверсантов, как Расторгуева, не требовалось. Они характеризовали Полозова таким, каким его знали в зондеркоманде. Было бы странным получить от них что-то иное. Павел Попков показал на допросе 30 марта 1944 года:

Архив

«В качестве агента немецкой разведки я завербован Краковым. В беседе со мной Краков, ведя разговор в антисоветском духе, предложил мне сотрудничать с немецкой разведкой. Он заявил, что после прохождения курса специальной подготовки я буду направлен в тыл советских войск для проведения подрывной работы, выразив при этом уверенность в том, что я буду предан немецкому командованию в борьбе за освобождение России. Краков является руководителем десантной группы, проводящей диверсионную деятельность в тылу частей Красной Армии через забрасываемую агентуру. Пользуется большим авторитетом у руководства зондеркоманды. Лично производит набор и вербовку агентов в свою группу. Краков является антисоветски настроенным человеком и свои убеждения старается привить агентуре, проводил беседы на антисоветские темы, доказывая, что победа будет за Германией. Для изучения агентов Краков из числа их имеет приближенных».

Примерно в таком же духе высказывался о Полозове и другой задержанный — Георгий Соколов, допрошенный в тот же день:

Архив

«Знаю Кракова Владимира Алексеевича как сотрудника немецкого разведывательного органа Зондеркоманда-203, который завербовал меня в качестве агента в Уманском лагере для военнопленных, а также возглавлял парашютно-диверсионную группу. Пользовался исключительным доверием у немецкого руководства. Проводил с агентами своей группы занятия по политике, на которых изучались антисоветские брошюры.»

Все это естественно. А как мог вести себя Афанасий Полозов с теми, кому не доверял, кого считал предателями, относил к действительным врагам, к изменникам Родины, добровольно согласившимся сотрудничать с гитлеровцами? Не мог же рассказывать каждому из них о том, кто он есть на самом деле. Выходит, так законспирировался Полозов, что не вызывал ни у кого никаких подозрений.

Среди задержанных «Смершем» был и Борис Орлов. Его допрашивали дважды — 1 и 2 апреля. Показания, которые он дал на первом допросе, очевидно, руководство контрразведки не устроили. Ав них говорится следующее:

Архив

«Находясь в парашютно-десантной группе, я был завербован Краковым для работы в пользу советской разведки и в целях выявления советски настроенных агентов и их перевербовки был направлен в группу Вайде. Краков мне заявил, что он является агентом особого отдела Юго-Западного фронта, по заданию которого и проводит свою деятельность в немецком разведоргане. Затем Краков предложил мне сотрудничать с советской разведкой…».

Просидев ночь в тюремной камере, Орлов отказался от своих слов. Теперь в его показаниях Краков фигурировал уже как предатель Родины. Вся история с лжепартизанским отрядом «За Родину» на этот раз представлялась разведывательно-диверсионной операцией абвера. Правда, вразумительного объяснения целей создания этого отряда в нашем тылу никто из допрашиваемых дать не смог.

Думается, нет особой нужды приводить содержание письменных свидетельств других задержанных. Даже в протоколе допроса Надежды Робак — первого связника между Полозовым и советской разведкой — об этом нет ни единого слова, а сам он представлен в весьма неприглядном свете: «Краков добросовестно работает в пользу немцев… за 6 месяцев я не наблюдала ни одного действия Кракова в ущерб немцам и в пользу Советской власти… из числа военнопленных Краков стремился подобрать антисоветски настроенных лиц… производил допросы партизан, которые задерживались и вылавливались Осетинской группой…». Здесь придется сделать небольшую оговорку. Робак тоже допрашивалась несколько раз, сначала говорила одно, а затем начисто отказалась от всего сказанного.

Следствие по делу Полозова продолжалось около полугода. В обвинительном заключении, подписанном заместителем начальника отдела Главного управления контрразведки «Смерш» майором Седовым, Полозов обвиняется в том, что, «изменив Родине, находясь в плену у немцев, установил преступную связь с антисоветской организацией, именуемой Национально-трудовым союзом нового поколения, и по ее заданию проводил активную вражескую деятельность. Устроившись на службу в германскую разведку, вел борьбу против партизан, вылавливал советских разведчиков, вербовал новых лиц в германскую разведку и после подготовки перебрасывал их в тыл советских войск с диверсионными и шпионскими заданиями, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. 58-1 и. 62 УК РСФСР… Мера наказания Полозову-Кракову предлагается 20 лет ИТЛ (исправительно-трудовых лагерей. — Авт.)».

Примечательная деталь: перечисляя «злодеяния» Афанасия Полозова, следователи не привели ни единого случая, когда в результате его «вражеской» деятельности была совершена хоть одна диверсия. Выходит, их просто не было. Начиная с самой первой группы, заброшенной в советский тыл, Полозов сдавал «Смершу» всех агентов.

Над ним даже не было суда. 1 ноября 1944 года Особое совещание НКВД СССР постановило:

Архив

«Полозова Афанасия Алексеевича за измену Родине заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на 20 лет».

Срок дали заочно, не видя человека в глаза. Потянулись долгие годы беспросветной лагерной жизни заключенного Полозова в далеком северном городе Инте. Афанасий Алексеевич не смирился со своей участью. Но на свои многочисленные обращения о пересмотре дела, просьбы поднять архивы разведорганов, найти документы, свидетельствующие о его работе в пользу советских войск, против фашистов, он получал однотипные отказы.

Освободили Афанасия Алексеевича в сентябре 1955 года по Указу «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.» Амнистия не означала реабилитации. Безвинно ошельмованный, он три десятка лет ходил, не смея поднять голову с позорным клеймом предателя, изменника Родины. Бывшего ветеринара даже не подпускали к совхозным лошадям — чего доброго, навредит. Молодая жена, которую много раз вызывали в органы и постоянно напоминали, что она член семьи врага народа, не выдержав, уехала, не оставив своего адреса. Искалеченная жизнь Афанасия Полозова стала с военной поры никому не нужной.

Больше тридцати лет Афанасий жил один. Но постепенно неприязнь к нему пропала. Мужики стали заходить в его хату выпить доброго вина, которое у Полозова было самым лучшим в станице. Тем более что денег он никогда со станичников не брал. На старости лет женился второй раз. Афанасий Алексеевич несколько раз надевал очки и внимательно читал справку о реабилитации. Корреспондент «Известий» Виктор Бадуркин пообещал сразу же выслать ему газету с очерком о простом русском человеке, который, оказавшись в логове врага, продолжал честно служить Родине, каждую минуту рискуя собственной жизнью. Потом в разговоре по телефону райвоенком сказал, что тот номер «Известий» читали всей станицей. Доброе имя было восстановлено, хотя с очень большим опозданием…

Спустя почти полвека, одному из авторов этих строк, в то время старшему помощнику Главного военного прокурора России, показали реабилитационное дело Афанасия Полозова. Удалось выяснить, что этот человек жив. Когда обо всем доложили руководству ГВП, было решено съездить в Ставропольский край, встретиться с ним, вручить справку о полной реабилитации, принести извинения за незаконное осуждение. Эта миссия была выполнена. Вместе с Виктором Бадуркиным и военным комиссаром Александровского района мы приехали в станицу Новокавказскую. Отыскать Афанасия Алексеевича не составило большого труда — его знал любой мальчишка. Добродушные станичники показали дом Полозова. У крыльца нас встречал высокий широкоплечий старик с открытым славянским лицом. На его голове была широкополая шляпа.

Афанасий Алексеевич принес из погреба кувшин прохладного вина и плетенку с ранними яблоками. Почти до утра мы обсуждали дела давно минувших дней. В своих воспоминаниях наш собеседник никого не винил. Он пытался объяснить свое осуждение чьей-то ошибкой. Что по какому-то недоразумению его обвинение построили на показаниях задержанных агентов зондеркоманды, ничего не знавших о его связи с контрразведкой «Смерш», которых именно он сдавал прямо в руки советских разведорганов. Правда, тут же Афанасий Алексеевич начинал сокрушаться и недоумевать, почему же тогда за него не вступились высокие начальники из «Смерша»? Он назвал фамилии Шевченко, Ивашутина, Абакумова, знавших всю правду до мельчайших подробностей. Почему они не захотели вовремя восстановить справедливость, исправить допущенную ошибку? Зачем вызывали к себе, расспрашивали, с доброжелательным видом удовлетворенно кивали головами? Зачем устраивали встречу с шефом «Смерша» Абакумовым? Выходит, просто из любопытства посмотреть на разведчика-самоучку. И после минутного раздумья сказал: «Нет, органы никогда не ошибались. В моем вопросе все было обставлено четко. Дело вовсе не в ошибке. Им надо было только вот это». Старый, седой человек понимающе, с горькой усмешкой хлопнул себя по груди и обоим плечам, где располагаются погоны и награды.

Возразить ему было нечего.

А вот у генерала армии П.И. Ивашутина для встречи с представителем Главной военной прокуратуры и журналистом из «Известий» времени не нашлось. К этому времени от дел военной разведки Петр Иванович уже отошел и состоял в группе Генеральных инспекторов Министерства обороны, т. е. в так называемой «райской группе». Когда ему назвали по телефону Афанасия Полозова, бывший начальник контрразведки «Смерш» 3-го Украинского фронта сказал, что человека с такой фамилией он не помнит. А ведь тогда, в 1944-м, он лично рапортовал самому Абакумову об успешных операциях по выявлению диверсантов Зондеркоманды-203, пофамильно называл внедренных в ее структуру агентов, упоминал и ее руководителя. Правда, о заслугах Кракова в донесениях генерала Ивашутина умалчивалось. Араз так, значит и разговаривать нам с ним оказалось не о чем…

Туманная дипломатия батальонного комиссара Кернеса

Ночной гость

Обыкновенная папка из коричневого коленкора. Довольно пухлая. Привычное для таких дел начало — постановление об аресте. А дальше… Спокойный справочно-информационный ритм преамбулы вдруг резко меняется:

Архив

«Вождю Германского народа Рейхсканцлеру Германии господину Гитлеру.

18 июня 1942 года я, в недавнем прошлом научный сотрудник Главного политического управления Красной Армии, а в последнее время комиссар одной из пехотных частей, по доброй воле отдал себя в руки передовых подразделений германских войск. Мой переход линии фронта обусловливается не субъективными причинами, а является выполнением приказа, полученного мной свыше. Это распоряжение дано мне руководством оппозиционной организации в России, существующей с начала текущего года, и является выражением глубокого общественного недовольства ходом войны с Германией, показавшим стране всю несостоятельность нынешнего правительства Сталина и его приближенных…»

Архив

«Заместителю Председателя Совета Министров СССР Л. П. Берия

21.11.47 г.

Обращаюсь к вам, как к одному из руководителей партии, правительства, как к старейшему чекисту Совете-кой страны с жалобой на полную несправедливость, проявленную при решении моего дела, на жестокость приговора, не соответствующего моей вине… Следственные органы исказили существо моего дела. Меня пытали, били резиной, чтобы признался в шпионаже. Не добившись ничего и не выбив никаких обвинительных материалов, все же написали в выводах, что я являлся шпионом…

Я обращался с жалобами и заявлениями о пересмотре дела в разные инстанции, но ответа никакого. Я устал, опускаются руки. Лаврентий Павлович, вызовите меня, поговорите…»

И это не все. В папке письма Риббентропу, Молотову, Меркулову Абакумову Широкий диапазон корреспондентов оказался у их автора. И такой, скажем так, уж слишком необычный. Кто же он, этот человек?

Последняя неделя перед новым 1943 годом на участке 198-й стрелковой дивизии под Любанью выдалась относительно тихой. Лишь вечерами немцы изредка лениво, беззлобно постреливали да ночью периодически густую темноту над передовой неровным светом взрывали ракеты.

Воспоминания

Так было и 27 декабря. Ближе к полуночи начальник штаба лыжного батальона капитан Николай Алешин, уверившись в том, что больших каверз от гитлеровцев сегодня ждать вроде бы не приходится, прилег, плотно завернувшись в плащ-палатку, вздремнуть. Неуспел глаза смежить, как его растолкали: батальону объявлен сбор на просеке. Николай Федорович машинально взглянул на часы — 23.45. Выскочил на мороз и едва не столкнулся с неизвестным, который ухватил его за рукав:

— Товарищ капитан, разрешите обратиться. Батальонный комиссар Кернес, перебежчик из немецкого тыла.

Алешин оторопел от неожиданности: перебежчик в расположении батальона? Как? Почему? Кто прошляпил? Рассмотрев стоявших за спиной Кернеса бойцов, успокоился: не прохлопали, значит. У перебежчика обнаружили компас, электрический фонарь, записную книжку с какими-то значками, цифрами, адресами. Откуда это у военнопленного, бежавшего из лагеря? Почему бойцам он назвался младшим лейтенантом Волковым? Очень хотелось Алешину получить ответы на эти вопросы, да не успел — появился вездесущий сотрудник особого отдела, и перебежчика увели.

Особисту Иосиф Яковлевич Кернес давал показания неохотно. Стремился подчеркнуть многозначительность и исключительную важность информации, которой располагает. Мол, вправе раскрыть еетолько высшемуруководству советской разведки. Ограничился лишь общими сведениями о себе. До плена — комиссар 914-го полка 244-й стрелковой дивизии. Воевал на Юго-Западном фронте. В боях на харьковском направлении в июне 1942 года попал в окружение, потом в плен. С группой начсостава был направлен в офицерский лагерь в г. Хамельбурге. Использовался как переводчик. После еще одного лагеря в Варшаве, где формировалась Русская национал-социалистическая армия, в составе рабочей команды направлен на восточный фронт. Работал на железной и шоссейной дороге. Вот и удалось бежать. Почему сначала назвался Волковым? Так ведь рассчитывал, что фамилия эта вызовет больше доверия, да и звание младший лейтенант вроде бы меньше спроса требует.

Кернесом заинтересовались свервху, затребовали в особый отдел армии. Перед водворением в камеру представили на медицинское освидетельствование врачу. От того не укрылось странное беспокойство необычного пациента за сохранность своего обмундирования, будто там запрятано что-то очень ценное. Но когда через полчаса все вернули, Кернес успокоился.

Новый год он и заместитель начальника особого отдела 54-й армии капитан Добротин встречали вместе, на допросе. Один задавал вопросы, другой отвечал, тщательно отбирая слова и конструируя фразы таким образом, что все сказанное представлялось двусмысленным. Говорил Кернес много, пересказывал ужасы, через которые ему и другим пленным пришлось пройти. Ощущая бесполезность диалога, капитан, неохотно отрывая от протокола тяжелые от недосыпания и усталости глаза, задавал новые дежурные вопросы, снова утыкался в корявую вязь чужих строчек, делая какие-то пометки. Наконец, ему надоело писать пустую болтовню и он резко прервал монотонную речь подследственного:

— Не верю. Я не верю вам, Кернес. Откуда у вас вот это?

В руке капитана оказались два свернутых в трубочку тонких листа бумаги. Кернес мгновенно изменился в лице:

— Это… Это…

— Это письма маршалу Тимошенко и генералу армии Василевскому.

«Александр Михайлович!

Доволен, что моя первая оказия дошла до вас. Меня интересует ваша точка зрения по второму пункту моих предложений, так как вы ничего не говорите в своем ответе второго гонца. Крайне интересно с артелями Мерец-кого, Меркулова и Первухина. Странные люди. Не время говорить о правах, когда надо говорить только об обязанностях. Не правда ли? Парольные связи с моими ближними к вам филиалами даст Кернес, а о ходе нашей работы вас проинформирует мой связник. Третью оказию шлите с новым парольным опознаванием (3-я верт. и 6-я гориз. строки нашего У.К). Вы спрашиваете, ориентироваться ли на роль Бориса Михайловича? Не советую. Устарел и потерял популярность. Слава России! Глава РСНП — генерал-майор (комбриг) И. Бессонов».

Второе письмо было на немецком языке:

«Берлин, 16 дек. 1942.

Господину маршалу Тимошенко.

Переданные господином Кернесом предложения вашей оппозиционной группы относительно сепаратного мира с Германией были с интересом приняты к сведению. Однако отсутствуют достаточные полномочия для господина Кернеса, а также данные о силах этой оппозиции. Связь господ Шапошникова, Кузнецова, Рокосовского, Потемкина, Мельникова и Мехлиса с направлением, представляемым господином Василевским, была бы желательна. Господин Кернес об этом устно доложит. Для продолжения переговоров ожидается командирование вашего уполномоченного представителя с конкретными предложениями. Крегер, генерал».

Допрос все же пришлось прервать, потому что Кернес объявил о своей готовности сделать письменное заявление на имя члена Военного совета. Суть заявления сводилась к признанию того, что линию фронта он перешел при содействии германского командования — для установления контакта с Советским правительством и последующего обсуждения условий сепаратного мира с Германией.

Похоже, первоначальной своей цели Кернес добился, о нем доложили наверх. И через несколько дней необычного перебежчика отправили в Москву. Его делом занялось Главное управление контрразведки «Смерш». И тут выяснилось, что фамилия эта органам НКВД уже известна. Как гласил один из поднятых на свет документов, 7 мая 1936 года британская подданная, направлявшаяся из Лондона в Маньчжурию, Маррей Лорейн, под большим секретом рассказала в московской гостинице «Савой» о том, что она прекрасно проводила время с пограничником Иосифом Кернесом. В Шанхае Лорейн и ее брат близко познакомились с этим приятным во всех отношениях молодым человеком. При этом молодая особа весьма сожалела, что его вскоре направили на учебу в Ленинград, в Военную академию им. Н.Г. Толмачева(будущая Военно-политическая академия им. В.И. Ленина в Москве), по окончании которой он получит звание капитана.

Маррей очень сокрушалась, что ей не удастся встретиться с ним еще раз, хотела даже послать в Ленинград телеграмму, но передумала: лучше подождать год, чем «портить дело», навредить любимому человеку. Иностранка попросила собеседника при случае побывать в Ленинграде и передать Иосифу, что «Маррей обязательно с ним увидится», скорее всего в июле, когда снова будет в Москве. Не исключено, что опять приедет в Читу.

Из материалов дела, к сожалению, не удалось выяснить ни фамилии собеседника Лорейн, ни то, как развивались события дальше, довелось ей встретиться с Кернесом, нет ли. Есть описание внешности так понравившегося ей ухажера: «Кернес, в возрасте 20–21 г., брюнет, волнистые волосы, худощавое длинное лицо — тип еврея». Да еще имелась справка об отсутствии в Главном управлении государственной безопасности СССР компрометирующих сведений на Маррей Лорейн. Последним обстоятельством, очевидно, можно объяснить потерю интереса контрразведки к дальнейшей разработке операции и свертывание дела.

Давайте немного отвлечемся и позармыслим. Это необходимо сделать, ибо в дальнейшем нас ожидают новые вопросы, совершенно неожиданные повороты, настолько закрученной оказалась судьба Кернеса.

Итак, бывший военнопленный снова возвращается к своим. Он не просто бежал из плена, а заявился в качестве связника между фашистским генералом Крегером, предателем Бессоновым и представителями высшего советского командования. Установлены его прошлая связь с британской подданной, сдача в плен — отнюдь не в беспомощном и бессознательном состоянии. А на улице — начало 1943 года, трудное, жестокое время. Если руководствоваться логикой военного времени и многочисленных сообщений в печати последних лет, Кернеса однозначно ожидал расстрел, даже если не брать в расчет характер писем С.К. Тимошенко и А.М. Василевскому. Почему стало возможным то, что с ним произошло в дальнейшем?

Думается, у следователей возникли сомнения. Сразу дать ход письмам, обнаруженных в поясе брюк Кернеса, означало бросить тень на видных военных руководителей. На каком основании? Контрразведчики за полтора года войны имели возможность убедиться: немцы не такие простаки, чтобы шить провокационный кафтан откровенно белыми нитками. А история с Кернесом не вписывалась в привычный стиль работы абвера. Но, с другой стороны, а если генерал Крегер и бывший советский генерал Бессонов действительно рассчитывали сами или имели полномочия завязать переговоры о сепаратном мире? Вдруг арестованный перебежчик на самом деле был реальным звеном связи в цепи оппозиции? Коль так, появлялась возможность вмешиваться в события, воздействовать на их развитие. Если абвер затеял тщательно продуманную игру, то почему бы в нее не включиться? Посмотреть, что из этого можно извлечь?

Как видим, вопросов перед контрразведчиками Кернес поставил более чем достаточно. И почти все они на первых допросах остались без ответов.

Полог своей «тайны» переводчик приоткрывал постепенно. Чрезвычайность и ответственность миссии, которую он согласился принять на себя, многозначительно говорил Иосиф Яковлевич, не позволяют ему поступать неосмотрительно, доверяться первому встречному. Ему, мол, известно, что даже в штабе фронта у немецкой военной разведки имеются доверенные люди. Истинную цель своего перехода переднего края он может объяснить только Советскому правительству. В крайнем случае, начальнику Главного политуправления Красной Армии А.С. Щербакову или какому-нибудь члену Политбюро ЦК ВКП(б). Вот так. Ни много ни мало.

Судя по содержанию протоколов допросов, на первоначальном этапе расследования с ним обращались учтиво: спокойные, без угроз, истерики вопросы, пространные ответы. Кернес признался, что легенда о побеге из Любанского рабочего лагеря военнопленных под вымышленной личностью младшего лейтенанта И.И. Волкова разработана им совместно с германской разведкой. Подтвердить эту версию должно было официальное разрешение германских властей «на право свободного хождения по улицам», обнаруженное и изъятое у него при обыске после задержания. Расчет строился на то, что долго его ни в одном армейском штабе задерживать не станут, а для выяснения личности контрразведчикам рано или поздно придется обратиться в Главное политуправление. Вот тогда-то и можно назваться своим настоящим именем.

Правда, то ли от избытка нахлынувших чувств от встречи со своими, то ли по растерянности, то ли еще из каких соображений первое, что он сделал, это перевернул легенду с ног на голову, назвавшись подлинным именем. Да и потом не раз заводил следователей в тупик путаницей и непоследовательностью показаний. На первом допросе утверждал, будто подлинные свои документы перед пленением успел уничтожить, а через несколько дней выяснилось, что они попали в руки немцев. То убеждал следователя, что письма Василевскому и Тимошенко зашили в его одежду без его ведома в провокационных целях, то вдруг возвращался к «высокому предназначению» своей миссии. Словом, до определенной поры стремился держать себя важно, солидно. В «Смерше» очень скоро его раскусили и недвусмысленно дали понять: ему придется сидеть в тюремной камере до тех пор, пока не даст правдивых показаний. И в конце концов он вынужден был рассказать все от начала до конца, предварительно выторговав для себя своего рода поблажку — сказанное им не будет фиксироваться в протоколе.

Услуга невелика, и ему ее пообещали. Впрочем, существенного значения это не имело, ибо из материалов дела и так хорошо просматривалось, почему его освободили из фашистского плена и перебросили через линию фронта. Сам же Кернес либо всерьез внушил себе, что ему поручена миссия миротворца и он является посланцем влиятельных германских кругов, либо, прекрасно сознавая, чем может завершиться эта игра с огнем, шел напропалую, не задумываясь, что из этого получится в итоге. Пытаясь убедить следователей, что перед ними вовсе никакой не шпион, не диверсант и не предатель, он перечислял различные возможности и способы связи, которыми, благодаря ему Советское правительство может-де воспользоваться для установления доверительных отношений с Германией (радио, самолет, пешая связь через определенный участок фронта, иностранное посольство в СССР). Но сроки, утверждал он, «во время которых возможно воспользоваться этими каналами, предоставлены по вполне понятным причинам жесткие, и дальнейшая моя задержка здесь грозит срывом их использования, для меня это означает потерю всех возможностей доказать свои истинные намерения и ставит в положение обычного лазутчика или диверсанта. Сведения, которые я могу представить Советскому правительству, будут полезны».

Несколько раньше по ту сторону фронта, и в этом мы еще сможем убедиться, примерно такими же словами он авансировал свою готовность принести пользу правительству германскому. Там это встретило понимание, вызвало интерес, получило свое развитие и продолже-ние. Наши же следователи представить странного арестанта пред ясны очи членов советского руководства явно не торопились. И, не исключено, все-таки пропустили возможность начать игру с фашистской разведкой.

Конечно, имея в руках протоколы допросов Кернеса в абвере и гестапо, располагая свидетельскими показаниями арестованных в 1945 году действительных предателей, они наверняка действовали бы порешительней. Но в 1943 году не было у них ни того, ни другого, а в поведении Кернеса слишком многое вызывало сомнения. Допустим, он разработал хитроумный план, придумал оппозицию, чтобы спасти собственную жизнь. Но неужели профессиональные гитлеровские разведчики, не имея тому никаких иных подтверждений, так легко доверились ему? Допрос вперемежку с долгими перерывами либо без них следовал за допросом вплоть до конца 1946 года. Добиться желаемого — встречи с самыми высокопоставленными лицами — Кернесу, несмотря на его настойчивость, так и не довелось. Почему все-таки?

В этом запутанном деле имеется одна закавыка, споткнувшись о которую, так и не удалось отыскать ее разгадки. Дело в том, что с 1942 года, как свидетельствуют документы, «гражданке Г.Н. Шушара назначена пенсия на содержание двух детей за погибшего на фронте ее мужа Кернеса Иосифа Яковлевича».

О том, что Иосиф Яковлевич не был ни убит, ни ранен, знал его отчим М.Л. Мовшович, проживавший в одном доме с Шушарой и с 1947 года имевший переписку с пасынком. Этот факт зафиксирован в материалах дела. Но, простите, какая к черту может быть переписка между арестантом, содержащимся в тюрьме по обвинению в шпионаже, и его родней? Такое невозможно в принципе. Но если все же Кернесу разрешали посылать домой письма из тюрьмы, то почему тогда ни органы госбезопасности, занимавшиеся делом Кернеса, ни командование не сочли нужным обрадовать его жену и детей радостным известием, что их муж жив-здоров. Ну, допустим, Мовшович помалкивал: раз органы молчат, то дело это секретное, и всякие разговоры на сей счет чреваты серьезными неприятностями. Ктому же с Шушарой отношения у него не сложились из-за ее супружеской неверности. Но вот из каких соображений умалчивали о судьбе Кернеса органы госбезопасности, можно только гадать. Ведь по действовавшему тогда закону сразу же после осуждения человека по 58-й статье УК за особо опасные государственные преступления, репрессиям немедленно подлежали члены его семьи. Их высылали в отдаленные места, лишали прав, держали под строжайшим контролем. Здесь же ничего подобного не происходило. В отличие от других репрессированных, родственники Кернеса никаким гонениям не подвергались, хотя адреса их проживания в деле имелись и они нигде не скрывались. Больше того: его жена на протяжении десятка лет регулярно получала пенсию за живого и невредимого человека.

В 1955 году кто-то прослышал, что супруг Шушары сидит на нарах, настучал куда надо. Прокуратура попыталась было через суд взыскать незаконно выплаченные деньги. Однако суд в удовлетворении иска отказал, признав убедительными доводы Шушары, считавшей, что ее муж погиб на фронте. На том все и кончилось.

Господину Рейхсканцлеру…

Интрига во всей этой истории раскручивалась неспешно. Получилось так, что в особом лагере при разведуправлении вермахта в Виннице судьба свела пленного Кернеса с «генералом-предателем», как писали тогда газеты, А.А. Власовым. Мелькнули фамилии и некоторых других наших генералов, оказавшихся в германском плену в самом начале войны. Уж не это ли, не желание ли следователей вытянуть из арестованного максимум нужных им сведений об этих людях явилосв причиной СТОЛБ неторопливого внимания к его персоне? Расстреливали ведь запросто и за дела более заурядные. Не исключено, что и жизнь-то ему сохранили в расчете на свидетельства против тех высокопоставленных пленников, кого рано или поздно органы рассчитывали достать своей рукой.

О том, что Кернес был человеком не без способностей и умел привлечь к себе внимание, говорит многое. Хотя бы то, что уже спустя всего год после окончания педагогического факультета Военно-политической академии он здесь же, на кафедре истории СССР, стал адъюнктом. Жаль, поучиться довелось недолго: началась война, и молодой адъюнкт убыл на фронт комиссаром 914-го стрелкового полка.

В составе этого полка летом 1942 года участвовал в тяжелых оборонительных боях на рубеже Северский Донец. 13 июня дивизия начала отход с занимаемых позиций, немцы неожиданно ударили с обоих флангов и замкнули кольцо окружения. Полк понес большие потери. Комиссару, он во время боя находился в первом батальоне, удалось организовать отпор гитлеровцам неподалеку от села Красноармейское, а потом и вырваться из окружения. Впрочем, звучало это чисто символически. Фашисты продолжали наседать на наши отступавшие части, и линия фронта все дальше и дальше откатывалась на восток. Пробиться к своим — а только об этом думали все оставшиеся в живых бойцы и командиры — в составе батальона нечего было и мечтать. Думается, комиссар Кернес принял верное решение, приказав подчиненным разбиться на небольшие группы, рассредоточиться и выходить к своим. Офицеры сняли с себя знаки различия.

Пять суток, в основном по ночам, догоняли они непрерывно отодвигавшийся фронт. Голодные, донельзя обтрепавшиеся комиссар, младший политрук Неверов и старшина одной из рот вышли к деревне Грачевке — рукой подать до линии фронта. Здесь их и засекли немцы.

Архив

«Скрыться от преследования не удалось, — рассказывал впоследствии на допросе Кернес. — Мы забежали в погреб и только успели уничтожить документы, как брошенной гранатой все трое были оглушены, контужены, а вслед за этим взяты в плен немцами». Произошло это 18 июня 1942 года.

В протоколе одного допроса записано: «Будучи взят в плен, я скрыл от немцев свое истинное звание и фамилию, назвав себя младшим лейтенантом Волковым, командиром взвода 226-й стрелковой дивизии». В другом: «После сдачи немцам в плен я выдал себя за помощника начальника оперативного отдела 226-й стр. дивизии майора Кернеса».

Спрашивается, зачем своих-то вводить в заблуждение, если прибыл к ним с благими намерениями?

Судя по докуменам военной контрразведки вермахта и гестапо, оказавшимся позднее в распоряжении наших органов, Кернес с самого начала попытался откреститься прежде всего от комиссарства и своего еврейского происхождения. Тогда немцы положили перед ним его партийный билет, сберегательную книжку и другие документы, подобранные на месте задержания, потребовали правдивых показаний о состоянии 226-й стрелковой дивизии, подготовке Советского Союза к химической войне. Кернес и другие военнопленные ушли от ответов на эти вопросы. Тогда их отправили в вышестоящий штаб.

У немцев Кернес прошел те же ступени допросов, что впоследствии и у своих: штаб полка, дивизии, корпуса. Сразу заявил, что всегда отрицательно относился к режиму, созданному Сталиным и его окружением. Крепко, видать, перетрусил, когда следователь стал интересоваться, кто он по национальности. Понял, что если дойдут до истины, перспектива одна: скорая смерть в концлагере. Назвался русским польского происхождения. Ему поверили.

Он очень хотел сохранить жизнь. И кто в этом вправе обвинить человека? Ведь иного выхода просто не было. Угасший, почти сдавшийся морально, выслушал приказ о переводе в тюрьму Харьковского лагеря для военнопленных на Холодной Горе.

И все же ему, наверное, сопутствовала удача, если это слово вообще применимо к тем условиям, в которых оказались пленные. В первый же день, так получилось, он проводил на расстрел вместе с другими евреями старшего врача своего полка Юсимова. Расцеловались, чтобы уже больше никогда не встретиться. Потом еще и еще уходили в небытие знакомые, сослуживцы. А он все оставался жить, встречался с теми, кто прожил ночь, другую…

Кернес мучительно искал выхода из создавшейся ситуации. Нет, о побеге не думалось: куда бежать? Кругом колючая проволока, по периметру бегают огромные злые овчарки, на вышках часовые с пулеметами. Постепенно зрела, просилась наружу другая идея. И вот во что она оформилась, по словам самого ее автора: «Я знал, как на Холодной Горе солдаты и офицеры относятся к комиссарам, особенно к евреям, и, чтобы сохранить свою жизнь, решил выдать себя за представителя якобы существующей в СССР контрреволюционной организации, которая состоит из остатков троцкистов, правых, сторонников Тухачевского и других антисоветских организаций. История этих контрреволюционных организаций мне была хорошо известна, и я решил, что германская разведка заинтересуется этим делом. О своей принадлежности к контрреволюционной организации я заявил переводчику тюрьмы и просил, чтобы меня вызвали для дачи более подробных показаний по этому вопросу».

На сей раз он все продумал до малейших деталей. Разведка вермахта наживку заглотнула сразу. В тот же день его снова допрашивали, в основном об оппозиции. А вскоре в тюрьму приехал, как он сам представился, офицер из штаба 26-й немецкой армии. Ему Кернес поведал о том, что является представителем крупной, глубоко законспирированной подпольной организации, которая готовила активные действия против руководителей Советской власти. У ее истоков стояли начальник кафедры Военно-политической академии им. Ленина Базанов, сотрудники Главного политуправления Кузнецов, Пронин. Среди сочувствующих — маршал Шапошников, другие видные военачальники. Словом, из группы единомышленников удалось собрать большие силы, способные совершить государственный переворот. Чтобы это произошло, необходимо предварительно договориться с германским правительством. Если оно поддержит организацию и готово заключить сепаратный договор об окончании военных действий на советско-германском фронте.

Разговор закончился еще приятнее — собеседник поставил перед Кернесом банку консервов, хлеб, фрукты. Арестант с голодным аппетитом набросился на еду. Главное же состояло в том, что фон Шуберт представлял не штаб армии, а Министерство иностранных дел рейха, о чем, правда, своему визави германский чиновник сообщить не посчитал нужным. А руководству из отдела информации министерства после разговора с Кернесом докладывал: «Комиссар не говорит, однако очень хорошо понимает по-немецки и приводит особенно интеллигентное впечатление. Он частично дал очень интересные показания, верность которых отсюда нет возможности проверить. Я предполагаю, что он может высказать еще больше, что, может быть, представляет большой интерес. Ввиду того, что он между тем был допрошен армейской группой и теперь должен быть отправлен в один из многочисленных лагерей для пленных, я прошу телеграфных указаний, интересуетесь ли вы Кернесом. Согласно моей просьбе он будет и в дальнейшем находиться в распоряжении Министерства иностранных дел».

Судя про всему, в Германии многие находились под таким сильным впечатлением от сталинских репрессий, что всерьез признавали наличие в СССР многочисленных террористических и заговорщических групп, некоторые из которых, особенно «законспирированные», вполне могли еще уцелеть. Этим, скорее всего, объясняется то внимание, которое чиновник германского Министерства иностранных дел проявил к информации Кернеса.

Словом, рыбку поменьше вместе с крючком заглотнула рыба большая? Пожалуй. Но как же политруку, хотя и с адъюнктским политическим опытом, удалось заинтересовать своей выдумкой германскую разведку? Фон Шуберт, по-немецки пунктуальный и обстоятельный, снабдил свою записку объемистым приложением, часть которого, нам кажется, представляет интерес не только в смысле демонстрации эпистолярных возможностей нашего героя. Это выдержки из протокола допроса Иосифа Кернеса, проведенного в немецком лагере 25 июня 1942 года:

Архив

«К. называет себя русским польского происхождения, его отец — поручик русской царской армии, погиб во время первой мировой войны… К., которому известна судьба комиссаров, попавших в плен, сообщает, что он не делал попыток самоубийства, ибо он читал немецкую листовку, которая обращается также к комиссарам, и, кроме того, он надеется, что, как сторонник советской оппозиции, сможет послужить целям примирения Советской России с Германской империей…

Отношение к политическим вопросам. К теперешней системе Сталина, имеется, по мнению К., довольно значительная оппозиция, которая в политических военных кругах, а также в армии имеет якобы многочисленных сторонников. Оппозиция признает, что война для России проиграна, и хотела бы с помощью сепаратного мира с Германией спасти страну от невыразимого хаоса… Продолжение войны с Россией, которая, по мнению К., в состоянии вести войну приблизительно еще один год, стоило бы также и немцам очень больших жертв и переутомило бы немецкую экономику настолько, что с наступлением англосаксов, которое ожидается в 1943 году после полной перестановки США на войну, Германия может изнемочь. Русский народ и армия хотят мира. Этому сильному народу, который поддерживается также и верхушками среди ведущих кругов (оппозиции), не может на долгое время сопротивляться даже Сталин, но все же мирные условия должны быть приемлемыми. Необходимыми условиями К. считает: положение, существовавшее с августа 1939 года, и господство русской части населения, которое понесло самые большие жертвы и является ядром государства. Немедленное изменение большевистской государственной системы следует не отклонить, а, напротив, стремиться к постепенной ее переустановке, например, восстанавливая частную собственность, увеличивая крестьянские подсобные хозяйства без немедленной ликвидации колхозов, освобождая ремесла и многое другое. Армия поддержит правительтво, которое приведет к миру, а Сталин после заключения мира долго удержаться не может. Сокращение русской армии до состава полицейских войск — об этом можно говорить свободно. В дельнейшем следовало бы стремиться к достижению немецко-русского сотрудничества против капиталистических держав, в результате которого Россия заняла бы должное ей место в новой Европе.

Военные вопросы. Налаживается продукция эвакуированных на Урал заводов. Поставки из Англии и Америки (танки, самолеты, обувь) главным образом через Иран и Архангельск значительны. Из Индии — алюминиум… Американские танки прибывают также и через Владивосток, на что японцы, принимая во внимание экономические выгоды (договор о рыбной ловле и нефтяное соглашение), закрывают глаза.

Оценка немецкой армии. Очень высокая, особенно авиации и танков. Действия пикировщиков главным образом моральное, попадание ничтожное. Легкие танки без значения. Массовое наступление бронетанков на Веселое спасло, по мнению К., город Харьков. Удивительная беззаботность немецких солдат (танки стоят без охраны, экипаж — без оружия и в трусах). Итальянцев и румын оценивает очень низко.

Диверсии. Много неразрывающихся немецких бомб французской и чешской продукции с вложенными записками: «Помогаем фронту как можем». Добытые в Лозовой рыбные консервы норвежского происхождения, розданные русским солдатам, вызвали многочисленные заболевания и смертные случаи. Исследованием обнаружено присутствие металлических опилок. Опасностъ коммунизма для немецких рабочих и крестьян благодаря солдатам, познавшим теперь советскую действительность, не так уж велика. Гораздо большая опасность угрожает рейху с запада. По мнению допрашиваемого, скорое заключение мира должно было бы высвободить немецкие силы для решающего удара на западе. Германии вообще угрожает опасность, что с уничтожением России она исчерпает свою собственную силу.

Просьбы допрашиваемого:

1. Возможно скорое направление в надлежащие немецкие политические и военные учреждения.

2. Обхождение, соответствующее офицеру».

Позиция пленного, судя по дальнейшему развитию событий, пришлась по вкусу представителям дипломатического ведомства, Кернес удостоился получасовой беседы с генералом фон Боком в штабе фронта в Полтаве. Говорили на русском языке. Генерал интересовался внутренним положением Советского Союза, состоянием экономических и людских ресурсов, причинами поражений маршала Тимошенко. Кернес охотно отвечал, подчеркивая мысль о зреющем недовольстве народа политикой сталинского режима. Фон Бок лишь изредка перебивал собеседника, видно, его устраивал ход и содержание разговора.

Кернесу эта встреча пошла явно на пользу, ибо именно тогда, окончательно осмелев, он решил действовать дальше и представиться ни много ни мало… парламентером той самой оппозиции, о которой столько уже успел наговорить. После недолгого размышления он сочинил письмо министру иностранных дел Германии Риббентропу, в котором утверждал, что прибыл в тыл германских войск добровольно, как представитель существующей в СССР оппозиции. Задача — «ознакомить правительство рейха с целями и программой оппозиции, возможностями прихода ее к власти, заключения сепаратного договора между Россией и Германией».

С нетерпением ждал ответа. А его все не было и не было. Тогда он вторично пишет Риббентропу, а затем и самому Гитлеру. Это очень интересные документы. Фрагмент последнего приведен в самом начале, но не менее заслуживают внимания, на наш взгляд, и другие. К сожалению, полностью воспроизводить эти обращения невозможно из-за большого их объема, а потому представляется целесообразным ограничиться самыми интересными местами:

Архив

«Свыше двух месяцев прошло с того дня, когда я перешел линию фронта по заданию организации, ставящей себе целью ниспровержение ныне господствующей в России сталинской клики и утверждение сепаратного мира с Германией. Руководители оппозиции согласны выслушать и разобрать любые условия, на которых может быть прекращена эта губительная война, затеянная сталинской кликой и принесшая с собой невиданные человеческие жертвы и разрушения производительных сил страны… По требованию германского военного руководства я изложил в письменной форме основные идеи оппозиции и пункты сепаратного мира между Германией и Советским Союзом, являющегося главной целью оппозиции. Мною разработаны также средства и пути связи между руководством оппозиции и Верховным командованием немецкой армии… Названные выше письменные документы, то есть протоколы допросов, программа оппозиции, проект договора о сепаратном мире, а также предложение средств и путей поддержания связи между руководством оппозиции и Верховным командованием германской армии были направлены, как мне сообщили, в Ставку и в Министерство иностранных дел… Взвесьте, господин рейхсканцлер, со всей присущей вам гениальной прозорливостью наши предложения, и не лучше ли сейчас уйти из безграничных просторов России? Нынешнее сталинское правительство никогда не пойдет на подобный мир с Германией, ибо это правительство, превратившее страну в вооруженный лагерь, провозгласившее своим девизом борьбу с гитлеровской Германией, готовящее страну десятки лет для подавления и преобразования Германии на коммунистический лад… Близится время, когда программа оппозиции должна будет встретить и встретит сочувствие и поддержку широких масс трудящихся и особенно армии. Армия теряет ежедневно десятки тысяч людей и все больше убеждается в авантюризме тех банкротов, которые стоят у власти и продолжают ее теперь в угоду англо-американской плутократии… Мы сумеем в короткий срок, опираясь на армию, в которой особанно много наших сторонников, ниспровергнуть правительство Сталина и сформировать новое авторитетное, подлинно русское правительство… Германский народ и его армия за долгие месяцы войны сумели оценить стойкость и мужество противника. Подводя итоги битвы, в которой столкнулись силы двух народов, можно сказать словами Наполеона после Бородинской битвы, что «в этой битве немцы показали себя достойными быть победителями, а русские непобедимыми». Ваше заключение мира с Россией не только не вызовет недовольства в сердцах немецкой нации, но миллионы людей заставят благословлять ваше имя, германский народ и его армию… В добавление к ранее напечатанной обстановке пребывания я должен сообщить вам, г-н рейхсканцлер, о новом неслыханном унижении, которому я по приказанию, видимо, лагерного начальства, должен был подвергнуться. Речь идет о ничем не объяснимом требовании пройти медицинский осмотр на предмет выявления моего происхождения. Я прошу, г-н канцлер, до тех пор, пока не решится судьба моей миссии, не подвергать меня этому крайнему нарушению достоинства человеческой личности, тем более, не совместимому с целью моего нахождения в Германии.»

В последних фразах просматривается ощутимо беспокойство Кернеса за свою жизнь, понимание того, что «высокая миссия» вряд ли спасет его, если немцы узнают, кто он по национальности. Но гитлеровцы, оказывается, умели закрывать глаза на щекотливые детали, когда это отвечало их интересам.

За карточным столом с генералом Власовым

То, что его послания пошли вверх по служебным инстанциям, Кернес понял раньше — еще когда его вдруг переправили в Винницу, в зондерлагерь при разведуправлении вермахта. Размещался он рядом с парашютной вышкой, неподалеку от Дома Красной Армии. Здесь Кернес встретился и довольно близко познакомился с генерал-майором Новиковым, комбригом Дворкиным, полковником Романовым, летчиком-разведчиком Си-маком, каким-то родственником А.С. Бубнова — политруком, бывшим корреспондентом «Известий», участником перелета Москва-Пекин.

При первой же встрече с Кернесом знакомый ему по службе майор Сахаров, бывший командир артиллерийского полка, откровенно поведал, что устроился он здесь неплохо: стал доверенным лицом абверовца капитана Петерсона, успешно прошел испытания на должность командира артполка Русской национальной армии.

Кое-что об этой армии Кернесу уже доводилось слышать еще в Полтаве. Если до 1942 года фашистские верхи не придавали большого значения политической обработке советских военнопленных, то провал плана молниеносной войны, серьезные неудачи на восточном фронте, а главное — огромные потери немецкой армии, которых до сих пор она нигде не несла, существенно повлияли на взгляды главарей рейха. Прежде всего это проявилось на их отношении к тем, надо сказать, довольно немногочисленным антисоветски настроенным группам, деятельности которых в лагерях гитлеровцы не препятствовали с самого начала. Формировались они, что вполне естественно, поначалу по признаку землячества: украинцы тянулись к украинцам, грузины — к грузинам… Потом уже устанавливались контакты по интересам политическим, культурным, профессиональным.

Таких отношений между военнопленными немцы стремились не допустить либо взять их под свой контроль. Но с некоторых пор поменялись не только условия содержания военнопленных, изменилось и поведение обслуживающего персонала, тон издаваемых для заключенных газет «Клич», «Правда», «Новое слово». Теперь провозглашалось, что немцы пришли в Россию как освободители от «ига Сталина, жидов и комиссаров», что установление порядка на русской земле — дело самих русских. Само собой, белорусы должны решать свои проблемы, прибалты свои и т. д.

Мало кто из попавших в плен имел реальное представление о том, как этот самый новый порядок насаждался на оккупированных территориях, каких масштабов достигли зверства оккупантов и как перехлестывала через край всенародная ненависть к захватчикам. Во всяком случае здесь, в Винницком лагере, немцы были терпеливы, предупредительны, неназойливы: плод, по их убеждениям, должен был созреть самостоятельно. Затевалась крупная игра, в которой ставка делалась на национализм. Это всегда опасно. Выигрывая в одном, игрок рано или поздно неизбежно теряет в другом. Немцам пришлось отодвинуть на вторые роли эмигрантские организации, практической пользы от которых было пока действительно мало (переориентация их на патриотические рельсы в последующем ощутимо скажется на авторитете самой Германии). А тогда на передний план выходила единая Национал-социалистическая партия, рождавшаяся из слияния мелких организаций типа «Русские националисты» в украинских лагерях, «Русская крестьянская партия» в прибалтийских, «Союз свободных казаков», «Магометанская народная партия», «Украинская народная националистическая партия» и им подобные.

По замыслу хозяев, эти «удельные княжества», решая промежуточные задачи формирования автономных, независимых от России и связанных «дружбой» с Германией Украины, Казахстана, государства Имама и других, должны были в конечном счете создать единую партию и единую армию. Парадокс? Нисколько, считали Геббельс и его чиновники. Одна из гарантий — то, что все они находятся под надежным колпаком министерства пропаганды и тайной полиции. Слабой окажется эта гарантия, но если бы можно было просчитывать наверняка все ходы, свои и противника, зачем тогда воевать?

Более подробно о планах гитлеровцев в отношении советских военнопленных Кернес узнал от бывшего командующего 2-й ударной армии генерал-лейтенанта Власова, которого немцы усердно обрабатывали, проча в командующие Русской национальной армии. Встретились они так, словно давно были знакомы друг с другом:

— Как же, как же, наслышаны о ваших мытарствах, — говорил, пожимая руку Кернесу бывший советский генерал. — Поведайте-ка нам о себе.

Слушал он, как бы это точнее сказать, со вкусом. Когда речь зашла об отношении Кернеса к коллективизации, часто вставлял:

— Помилуй Бог, как хорошо!..

В течение месяца, что Кернес провел в Винницком лагере, они встречались с Власовым почти каждый день, чаще всего в отдельной комнате, где квартировал последний, расписывая столь любимую «пульку». Был он одет обычно в гимнастерку защитного цвета, синие брюки, на ногах — большие болотные сапоги. Карты всегда располагают к общению, и день за днем Иосиф Яковлевич довольно подробно знакомился не только с биографией бывшего командарма-2, но и с планами будущего командующего РОА, предполагаемого главы будущего нового Российского государства. Во всяком случае, на реальную возможность подобной перспективы генерал намекал не единожды.

Несмотря на существенную разницу в воинских званиях (по советской военной номенклатуре), в их положении было немало общего. И тот, и другой являлись военнопленными. Оба с самого начала стремились добиться расположения немецкого командования демонстрацией лояльности к Германии и заверениями о своей готовности сотрудничать в деле строительства новой России без большевиков, за что им сохранили жизнь и позволили даже иметь определенную свободу. Правда, если Власов определился со своей будущей ролью, то для Кернеса перспективы оставались весьма туманными, что, впрочем, не мешало им проводить время в обществе друг друга, без соблюдения субординации, не подчеркивая разницы в положении:

— Я ведь сын простого деревенского мужика, — рассказывал Власов. — Учился на гроши, всего добился сам. В Красной Армии с самого ее рождения, дослужился до генерал-лейтенанта. Но и после этого, друг мой, поддерживал контакты со своими земляками до самой войны, часто бывал на родине, в Нижегородской губернии, кому чем мог — помогал.

В отличие от Кернеса, который проявлял осторожность и лишнего не болтал, Власову постоянно хотелось выговориться. Он много рассказывал о себе, о своей советнической деятельности в Китае, о службе в Киевском Особом военном округе, говорил о контузии, полученной в бою. Наверное, это покажется странным для читателя, привыкшего представлять себе генерала Власова этаким эталонным монстром предательства, но в откровениях Кернеса о нем, в материалах допросов самых разных людей вполне отчетливо прослеживаются нотки уважительности к этому незаурядному человеку, сочувствия к его изломанной судьбе.

Изменник, отщепенец, ничтожество. Несомненно, есть в таких презрительных словах вполне определенная доля истины, однако, как неоднократно приходилось убеждаться, образ человека, нарисованный одной краской, никогда не соответствует оригиналу.

Судя по документам, имеющимся в делах, Власов в Винницком лагере никак не хотел признавать себя побежденным:

Воспоминания

— Имейте в виду, — убеждал он Кернеса, отложив карты в сторону, — Вторая ударная армия фактически была отдана нашей Ставкой немцам на растерзание. Мы оказались в окружении, однако бойцы и командиры продолжали геройски сопротивляться превосходящим, силам противника. Потеряли убитыми и ранеными две трети личного состава. Кончились снаряды, патроны. И лишь тогда было принято решение уничтожить технику, чтобы она не досталась немцам.

— Примерно в такую же ситуацию, Андрей Андреевич, на Северном Донце попала и наша дивизия, — вставил Кернес. — Если бы не контузия, я живым в плен бы не сдался.

— Во время отступления, в большинстве своем беспорядочного и неуправляемого, — продолжал свой рассказ Власов, глядя куда-то вдаль мимо собеседника, — штаб армии был отрезан от своих частей. Тем не менее я вместе со штабом пытался пробиться к своим, ждал и надеялся, что за нами пришлют самолет. Не пробился и не дождался, тем не менее до последней минуты я оставался со своими бойцами и командирами. С горсткой голодных и измученных красноармейцев мне целый месяц удавалось скрываться в лесах и болотах. Я получил контузию, был ранен в ногу, но уверен, нам все равно удалось бы добраться до своих. Нас выдал немцам один продажный холуй, в доме которого мы остановились передохнуть.

Справедливости ради стоит добавить, что мужеству и стойкости 2-й ударной армии отдавали должное и генерал Манштейн, и многие советские генералы и офицеры, так что здесь Власов нисколько не лукавит.

Держался в лагере Власов с достоинством, к немцам обращался без подобострастия, цену себе знал и тем откровенно гордился. Первоначально он не ставил вопрос о создании освободительной армии из числа военнопленных для участия в боевых действиях на стороне немцев. Считая, что исход войны предрешен в пользу Германии, он видел себя в составе правительства побежденной России, а военнопленных рассматривал в качестве потенциальной силы, которая обеспечит военную поддержку этому правительству.

Воспоминания

«Власов, может быть, и не взялся бы возглавлять РОА, не произойди один случай, — свидетельствовал Кернес в 1946 году на допросе по делу арестованного генерала (что было проявлением большой смелости с его стороны). — Как обычно, в тот вечер мы вчетвером расписали пульку и перекидывались в карты, когда к нам в комнату вошел кто-то из новых партнеров. Прямо с порога он объявил, что, по информации одного из пленных советских офицеров, нарком обороны издал приказ, в котором генерал-лейтенант Власов назван изменником Родины и предателем. Услышав это, генерал швырнул карты, стал, что называется, рвать и метать, обрушивая поток самых грязных ругательств в адрес советского руководства и военного командования. В тот вечер он был крайне удручен и озлоблен. Он громко возмущался, широкими шагами ходил по комнате, не находя себе места. К карточному столику больше не присел, чего прежде с ним не бывало:

— Нет, вы подумайте, как ценят людей в Советской стране, — восклицал он, обращаясь только к одному из карточных партнеров — полковнику Боярскому, очевидно распространяя выдвигавшиеся обвинения и на него. — Ни в грош наши с тобой заслуги. Да у меня десятки лет непорочной службы! Что вы на это скажете? После пленения, в котором я совершенно невиновен и об обстоятельствах которого всегда готов отчитаться, меня поторопились произвести в изменники! Да помилуй Бог!

— К сожалению, вы правы, Андрей Андреевич, — поддержал генерала Боярский, а вслед за ним и другие сочувствовавшие ему незадачливые партнеры.

— Да, да! У нас все возможно, — продолжал распаляться Власов, — а уж врагом народа могут объявить и деревянный столб.»

Вот тут Андрей Андреевич прав. Уж кому, как не ему, являвшемуся в 37–38 годах, в самый разгул репрессий, членом военного трибунала сначала Ленинградского, а затем Киевского военных округов, была известна вся технология превращения безвинных людей в государственных преступников. Да и сам-то он стал командиром 99-й стрелковой дивизии, заняв место комдива, арестованного по его, Андрея Андореевича, доносу. Невиновного человека объявили «врагом народа» только за то, что Власов уличил его в изучении тактики немецкой армии, чем впоследствии он очень гордился, подчеркивая, что поступил по-большевистски.

Воспоминания

— Будьте любезны, — повернулся, наконец Власов к человеку, принесшему ему так оскорбившее его известие, — сведите меня с этим пленным, как вы его назвали, лейтенантом с Северо-Западного фронта, от которого исходит слух о приказе наркома. Хочу поговорить с ним, лично во всем убедиться.

— А, может, это немецкая провокация? — усомнился Боярский.

— Помилуй Бог! Я просто настаиваю, чтобы мне показали того лейтенанта.

И все же вряд ли можно полностью согласиться с мнением Кернеса, что именно слухи о приказе, подтвержденные как-то слишком поспешно лагерным начальством, оказались той самой последней каплей, которая переполнила чашу, повлияла на решение Власова принять предложение германского командования и заняться формированием Русской освободительной армии. Нет на сей счет достоверных доказательств. А вот то, что бывший командарм стал еще резче в оценках положения в Советском Союзе, Кернес и другие его солагерники подтверждают в один голос.

Спустя некоторое время появилось открытое письмо генерал-лейтенанта А.А. Власова «Почему я стал на путь борьбы с большевизмом», обращенное к соотечественникам, с призывом подниматься на борьбу со Сталиным и его кликой, за Россию без большевиков и капиталистов. Листовки с письмом Власова, стали разбрасывать с самолетов, распространять среди пленных как Манифест Комитета Освобождения народов России.

Власова не устраивало многое. Недоволен он был системой, при которой слишком большую власть забрали в свои руки комиссары, особые отделы и прокуроры, чьи амбиции и, как он выразился однажды, «попытки показать свою власть приводили к затиранию роли командира и отсюда — к поражению Красной Армии на фронтах». Особенно его возмущало колхозное экспериментаторство, результатом которого стали «нужда и забитость нашего крестьянина». По словам Кернеса, будущее России Власов видел в «возврате частного пользования землей и опоре на хорошего трудолюбивого мужика».

Кернес потом признавался, что знакомство с Власовым во многом помогло ему сориентироваться в обстановке и при составлении программы так называемой оппозиции, и в общении с немцами. Кстати, когда в лагерь все-таки прилетел личный представитель Риббентропа (Кернес утверждает, что тот был в ранге заместителя рейхсминистра), Кернес опробовал на нем свои наметки «программы оппозиции». Вот что сообщил «в адрес господина имперского министра иностранных дел» его представитель Хильгер, бывший советник по экономическим вопросам германского посла в Москве Шуленбурга:

Архив

«7августа 1942 года военные организации представили мне возможность побеседовать с военнопленными советскими офицерами. Это были:

1. Генерал Андрей Власов, командующий советской армией, уничтоженной нами в Волховском котле.

2. Полковник Владимир Боярский, командир одной из советских дивизий, взят в плен под Харьковом 25.5.1942 года.

3. Полковой комиссар Иосиф Кернес, перешел на нашу сторону под Харьковом 18.6.1942 года.

Полковой комиссар Иосиф Кернес родился в 1910 году в Кировограде. Держится он положительно и дипломатично, однако не внушает доверия. До 1941 года Кернес являлся сотрудником Главного политического управления Красной Армии в Москве и одновременно политическим комиссаром полка. Кернес заявил, что перешел на нашу сторону в связи с полученным им от русских оппозиционных кругов заданием выяснить возможность заключения сепаратного мира. На вопрос, что это за люди, Кернес ответил, назвав несколько ничего не говорящих имен, что значительное количество известных лиц, а также влиятельных членов Советского правительства не согласны с политикой Сталина и готовы, в случае если Германия предложит приемлемые условия сепаратного мира, свергнуть его и вступить в переговоры с германским правительством. На вопрос, что это за лица, Кернес назвал такие имена как Молотов, Калинин, Шапошников, Тимошенко и др. Кернес утверждает, что все, касающееся данного вопроса, он изложил письменно и передал военным властям в Харькове. По поводу этих заметок запрошены соответствующие сотрудники ОКХ… Ни моя беседа с Кернесом, ни содержание его письма в адрес г-на министра иностранных дел не убедили меня в том, что в его сообщениях есть нечто большее, чем стремление к личному выдвижению. Я побеседовал с Кернесом соответствующим образом и заявил ему, что время окончания войны зависит не от желания русской «оппозиции», а будет установлено немецкими пушками. Генерал Власов и полковник Боярский высказывались о Кернесе сдержанно, но не отрицательно. Они считают его интеллигентным, пригодным к использованию.

Разница между обоими офицерами и Кернесом заключается в том, что первые считают невозможным революцию в Советском Союзе или дворцовый переворот в Кремле, в то время как Кернес указывает на то, что оппозиция против Сталина настолько сильна, что ее можно привести к власти предложенным им способом (сепаратный мир с Германией). Кернес не дал доказательств правильности своего мнения. Напротив, предложенное офицерами введение русских формирований в бой против большевизма позволяет сделать благоприятные выводы».

Не произвели, видимо, на умного и проницательного посланца Риббентропа впечатление утопические идеи Кернеса. Похоже, он его раскусил. Собственно, на иную оценку рассчитывать и не следовало. В 1942 году ситуация на фронте развивалась для немцев успешно, и у правящей гитлеровской верхушки еще не выветрились оптимистические надежды на благоприятный исход войны. Немцев больше интересовали не политические заговорщики, а пригодная к использованию реальная военная сила. Даже Власов в ту пору не воспринимал всерьез идеи сепаратного мира. Три года спустя на допросе у начальника следственного отдела Главного управления «Смерш» майора Соколова Власов сообщал следующее:

Архив

«Кернес в лагере содержался в соседней со мной комнате и иногда с разрешения немцев заходил ко мне играть в преферанс. Нашими партнерами по картам обычно являлись находившиеся на службе у немцев Тарасов и Сахаров… За игрой в карты Кернес рассказывал, что он поляк по национальности, в Красной Армии служил в звании батальонного комиссара.

Будучи связан с заговорщической группой, в которую якобы входили видные научные и военные работники, Кернес по их заданию перешел к немцам, чтобы договориться с германским командованием о том, как немцы отнесутся к заговорщикам, если им удастся свергнуть Советское правительство и захватить в свои руки власть. Ответ германского командования, как утверждал Кернес, он должен был доставить руководителям заговора. Не указывая фамилий, Кернес многозначительно заявлял, что я буду удивлен, если узнаю, какие лица стоят якобы за его спиной и намерены пойти против Советского правительства. Кернеса неоднократно вызывали какие-то немцы, фамилий их я не знаю, которые, несмотря на его интересное для них заявление, очевидно ему не доверяли, так как Кернес оставался в лагере для военнопленных более трех недель, выпрашивал у немцев сигареты и продавал их военнопленным. Разговаривая в отсутствии Кернеса с Тарасовым и Сахаровым, мы пришли к выводу, что Кернес, видимо, скрывает, что он является евреем, и, намериваясь выкрутиться из плена, преподносит немцам легенду о существующем якобы заговоре против Советского правительства. В сентябре 1942 г. Кернес был увезен из лагеря, и я его больше не встречал».

И все же не всем своим собеседникам Кернес представлялся авантюристом или прожектером. Уже в 1942 году здравомыслящие люди в Германии предвидели 1945-й. Один из них, кстати, тоже сотрудник Министерства иностранных дел, откровенно признавался Кернесу: «Да, Россия является пистолетом, приставленным к сердцу Германии. Надо сделать все, чтобы рокового выстрела не произошло. Но, к сожалению, когда говорят пушки, голос дипломатии не слышен».

Можно предположить, что образ заряженного пистолета у сердца рейха навеяли риббентроповскому посланцу сталинградские события. Но мог он отражать и общую позицию Министерства иностранных дел, где, как известно, трудились достаточно проницательные люди, оказавшиеся впоследствии причастными к военному заговору 1944 года, лишь случайно не завершившемуся смертью Гитлера. Так или иначе, но в имперском Министерстве иностранных дел к легенде Кернеса, в отличие от вермахта, отнеслись достаточно взвешенно, подтверждением чему служит его переход линии фронта.

Дни проходили в полузадушевных беседах. Власов, видимо, приближался к тому состоянию духа, когда человек начинает сам искать и находит веские аргументы в пользу уже почти принятого решения. Все чаще заговаривал он о том, что за многие годы добросовестной службы в Красной Армии сумел скопить себе лишь несколько комплектов штанов да мундиров, приобрести самую посредственную домашнюю обстановку, тогда как германские генералы, соответствующие его положению и рангу, имеют собственные виллы и приличные деньги на банковских счетах.

Ему кто-то возразил, что виллы да и безбедную старость себе и грядущим потомкам обеспечили многие из состава нашего высшего генералитета — К.Е. Ворошилов, М.С. Буденный, Г.И. Кулик, Л.П. Берия, например. В очень неплохих условиях жили до репрессий М.Н. Тухачевский, А.И. Егоров, П.Е. Дыбенко, А.И. Корк, И.Э.Якир…

— О какой обеспеченности старости наших командиров можно говорить, — возмущался Власов, — если они в любой момент могут быть репрессированы, несмотря на все свои прошлые заслуги. Другое дело — офицер германской армии, уважаемый, самостоятельный в своих действиях, располагает круглой суммой накоплений и достойной пенсией при своей отставке.

Вроде бы нормальная человеческая неудовлетворенность, понятные человеческие слова. Если честно, то ведь будто сегодня, сейчас они произнесены. И думами о нынешнем нашем офицерстве продиктованы, ибо не утратили своей актуальности до настоящего времени. Но давайте теперь представим другое: время описываемых событий. Безусловно, каждый волен думать и говорить о том, что его больше устраивает, а что — нет, но за окном — лагерь для военнопленных, 1942 год, разрушенная, кровоточащая страна… И на таком драматичном фоне — личные обиды, карьера, чужие банковские счета.

Наверное, и в самом деле Власов очень крепко любил только себя, веровал в величие своего гения, в свое полководческое предназначение. Но до плена верили в него и другие: И.В. Сталин, С.К. Тимошенко, Г.К. Жуков, М.П. Кирпонос. Он же всех их скопом причислил к выскочкам, карьеристам, выдвиженцам не по деловым, а по политическим соображениям. Даже Жукова, своего, можно сказать, наставника и опекуна до определенного момента, считал неталантливым, грубым человеком. Взглядов своих не скрывал, скорее, наоборот, бравировал крайностью и оригинальностью суждений.

Такой вот партнер по преферансу оказался у Кернеса в Винницком лагере для военнопленных. Да и только ли по преферансу? Скорее, в большой игре, где главной ставкой была жизнь.

В компании с предателями

В тот день генерал Власов был хмур и задумчив. Взялся тасовать карты, но при этом не балагурил, как обычно, делал все сосредоточенно, даже, как показалось Кернесу, тоскливо. Расписать «пульку» не удалось по его же, Власова, вине — вдруг отбросил карты, решительно встал из-за стола:

— Прошу извинить, но игру мы продолжим позднее, и, видимо, в других, надеюсь, лучших условиях. Сейчас же мне хотелось бы поговорить с Иосифом Яковлевичем.

Когда они остались одни, Кернес узнал, что его переводят в лагерь города Хамельбург в Баварии. Вместе с ним туда отправятся еще несколько пленных, в том числе и комбриг Дворкин. Власов рассказал все, что ему удалось узнать о том лагере, специально предназначавшемся немцами для командиров Красной Армии. Потом Кернесу оставалось только удивляться осведомленности бывшего генерал-лейтенанта о контингенте и существовавших там порядках. Действительно, как и утверждал Власов, в лагере одновременно содержалось от 300 до 1500 пленных советских офицеров. Заключенные были разбиты на несколько рот: генералы и полковники, штабные офицеры, строевые командиры.

Среди встреченных Кернесом в Хамельбурге были генералы Понеделин, Наумов, Щербачев, полковники Голиков, Таванцев, Сидоров, полковые комиссары Шницер, Орлов, военинженер 1 ранга Смирнов, майор Ерухимович. Разными путями попали они сюда, по-разному сложились их судьбы. Бывший помощник начальника разведуправления Красной Армии (фамилию его Кернес позабыл) в плен к немцам был буквально доставлен летчиком-изменником, когда летел на фронт для вступления в новую должность. Понеделина захватили тяжело раненым, как и генерала Карбышева, усиленно пытались сломить, заставить работать на себя и создаваемую Русскую национальную армию. Не удалось.

Но были и другие. Не меньше немцев усердствовали в пропаганде германского образа жизни Наумов, Таванцев и Голиков — наиболее рьяные и последовательные члены Национально-социалистического союза. Они создали в лагере свой клуб, где регулярно выступали с докладами типа «Коммунизм и национал-социализм», «Экономические ресурсы СССР в 1943 году». Проводили беседы о возможностях страны в войне с Германией, обсуждения выступлений газет «Клич» и «Новое слово». Организовали своеобразную школу, которая занималась, как официально извещалось, написанием истории советско-германской войны, а в действительности — сбором шпионских сведений.

Интересно было бы познакомиться с творчеством «выпускников» той школы, узнать, что же они писали и о ком. Вряд ли она рассказывали, как до последней возможности сражались командующий, генералы и офицеры штаба Юго-Западного фронта и как подло бросил своих подчиненных, как готовился к сдаче в плен бывший командир дивизии того же фронта полковник Та-ванцев. Как шел к предательству полковник Голиков… Объектом их исследований не могла быть историческая истина, ибо цель перед ними немецкие хозяева ставили вполне определенную — обосновать необходимость борьбы с Советской властью, с засильем большевиков. Иудин труд оплачивался дополнительной миской супа. И они старались изо всех сил.

Кернесом «историки» интересовались недолго, правда, не по собственной вине: интерес немцев к нему оказался существеннее. Первым контакт с ним установил офицер Орналь. После нескольких бесед он предложил Кернесу написать письмо германскому правительству, что тот охотно и сделал — не впервой. Письмо отправилось к адресату, а Орналь сообщил Кернесу, что в скором времени ему доведется съездить в Берлин к самому начальнику восточного департамента тайной полиции.

Дело продвигалось достаточно успешно, и Кернес решился обратиться к Орналю с собственной просьбой. Оказывается, руководство этого лагеря тоже периодически организовывало проверки пленных, главным образом в целях выявления евреев. Кернес уговорил освободить его от этой неприличной для него процедуры. А вскоре он уже был вместе с Голиковым и еще одним военнопленным в Берлине, на набережной Шлиффена, в доме № 7. Там его ждали беседы с представителем Министерства иностранных дел Стинесом, гауптштурмфю-рером Шмидтом и бывшим командиром дивизии Красной Армии, лидером Русской национал-социалистической партии полковником Викторовым.

Воспоминания

На Викторова его «вывел» Стинес. Зашел разговор о полномочиях Кернеса как представителя советской оппозиции для переговоров с немецким правительством. Стинес заявил, что германские власти намерены иметь дело только с одной Русской национальной партией. И тут же спросил:

— Если ваша партия существует и имеет много сторонников, как вы утверждаете, почему до сих пор среди многих тысяч военнопленных не нашлось ни одного ее члена? Вы ведь первый, кто заявил о существовании национальной организации в СССР.

Кернес такого вопроса ждал давно и был готов ответить:

— Я уверен, что в большой массе военнопленных есть наши люди. Но они не имеют права говорить об организации кому бы то ни было, чтобы не подвергать опасности своих товарищей. А полномочия вести переговоры предоставлены мне.

— Вы утверждаете, что ваша организация разделяет идеи Ленина. А как вы смотрите на интернациональный вопрос?

— Мы думаем, что учение Ленина нуждается в развитии. Вообще же это учение — только вывеска, за которой скрыты идеи национализма.

Стинес довольно продолжительное время осмысливал услышанное. Потом произнес:

— Для нас очевидно, что ваша организация верхушечная, у нее нет глубоких корней внизу. Поэтому вам предстоит скорее всего слиться с Русской национальной партией, которая пользуется поддержкой германского правительства.

— Мне лично плохо известны программные цели, задачи этой партии. Прежде чем ответить согласием, я должен ознакомиться с ними.

Стинес пообещал устроить встречу Кернеса с одним из руководителей РНП. Через несколько дней она состоялась. В комнату вошел худощавый человек среднего роста, лет 40–45. Жесткие волосы тщательно зачесаны назад. Обращал внимание на себя короткий, несколько расплющенный книзу нос. На лбу и у рта — глубокие морщины. «Видно, немало досталось ему в жизни», — подумал Кернес.

«Викторов, бывший командир дивизии», — представился вошедший. Присел на стул и забросал собеседника вопросами. Какова структура организации, где размещены и что из себя представляют основные силы? Попросил остановиться подробнее на политической платформе. Особенно интересовался тем, кто из представителей высшего эшелона власти входит в оппозицию. Заметно удивился, услышав фамилии Василевского и Мерецкова. Это Кернес про себя отметил, но причину понял позже.

Чем дольше продолжалась беседа, тем мягче становился Викторов. Передал привет Кернесу от знакомых из Хамельбургского лагеря. Оказывается, в начале октября там побывали начальник пропаганды создающейся Русской национальной армии, бывший член военного совета армии Жилинский и командир 1-й национал-социалистской дивизии. Они выступали перед строем военнопленных, призывали «господ офицеров участвовать в борьбе против большевиков». На тот момент в лагере было полторы тысячи человек. Около ста из них изъявили желание вступить в новую армию. Как потом выяснится, это были те, кого на протяжении нескольких недель усиленно вербовали и обрабатывали члены специальной комиссии во главе с бывшим генерал-майором Наумовым.

Главным козырем пропаганды среди военнопленных стало заявление о том, что все они уже объявлены в России «врагами народа», предателями и изменниками, а потому возврата на Родину все равно нет. Остается единственный путь — явиться с оружием в руках на правах хозяев, вступив в Русскую национал-социалистическую партию. И первое, что заставляли сделать согласившихся, — это писать «мемуары», причем самым подробнейшим образом охарактеризовать организацию и боевые действия своих частей. Точь-в-точь как в «школе историков» Хамельбургского лагеря. В то время вербовка будущих власовцев еще только-только разворачивалась, не приняла массового характера. Викторов и его единомышленники, видимо, всерьез рассчитывали обрести в лице Кернеса и «материковой» оппозиции в Советском Союзе основательную поддержку своим планам. А планы были поистине грандиозные. Сегодня даже трудно представить, что рождались они на этапах пересылки из лагеря в лагерь, в камерах, в застенках НКВД.

Главная цель — свержение Советского правительства и установление национал-социалистической республики типа германской. При помощи немецкой армии, естественно, в союзе с «передовыми» элементами русского народа. Русская национал-социалистическая партия занимается не только созданием регулярной армии, но и формированием полицейских отрядов для борьбы с партизанским движением (вспомним печально известные карательные отряды «группы Шмидта», 229-й батальон РОА, действовавшие на Смоленщине, на совести которых многие тысячи безвинно загубленных душ). Партия рассчитывает на отряды «зеленых» внутри страны, которые посредством массового террора способны парализовать экономику и власть, посеять панику, дезорганизовать транспорт и связь. Предполагалось полностью отказаться от колхозов, вернуть частную собственность на орудия и средства производства, буржуазную свободу торговли, резко ограничить права евреев, установить черту оседлости. Территория Украины отходит к Германии — немцы имеют там особые интересы, да и права тоже. Армия, понятное дело, должна быть вне политики.

Эту платформу, по утверждению Кернеса, поддерживали такие крупные фигуры, как Василевский, Мерецков, Меркулов, Первухин, Боков и другие. Если до мая 1943 года не удастся взять Москву, в Смоленске будет сформировано «новое русское правительство» во главе с генерал-лейтенантом Власовым, которое проведет мобилизацию среди советских военнопленных.

Контакт был установлен, а остальные вопросы можно разрешить после возвращения Кернеса из Советского Союза с верительными грамотами. На том и остановились. Через три дня Кернес жил уже в берлинской гостинице, знакомился, как он поведает позже на допросах, с Германией: ходил в кино, театр, на футбольные матчи. Сначала его несколько смущало постоянное присутствие фельдфебеля Земмеля, потом привык. Так и гулял по Берлину на пару с сопровождающим.

Однако в деле имеются и несколько иные свидетельства о роде занятий Иосифа Яковлевича в германской столице. Осужденные за измену Родине К.К. Певчев и В.П. Тхоржевский по предъявленной на следствии фотографии Кернеса уверенно опознали в нем агента немецкой разведки Керца, или Керса, который занимался сбором разведданных в «особой команде 806». Опрашивал военнопленных, обрабатывал полученную другими экономическую и политическую информацию.

И опять возникают вопросы: почему следствие не стало до конца прояснять эту информацию, удовлетворившись объяснениями Кернеса по поводу его занятий в Берлине? Почему не смутила готовность еврея Иосифа Кернеса ограничить права евреев в России? И почему, наконец, антисемиты-фашисты к нему были столь благосклонны и снисходительны? Не такие они наивные люди, чтобы не понять причину, по которой Кернес неоднократно уклонялся от прохождения медицинского освидетельствования на предмет определения национальности.

Во второй половине октября гаупштурмфюрер Шмидт, которого Кернес считал одним из своих главных шефов, предложил ему принять участие во встрече с очередным представителем Министерства иностранных дел Катульским.

В особняке на улице Бельвю Иосифа Яковлевича встретил угрюмоватый, крепкого сложения мужчина лет сорока. Поздоровался, предложил сесть, довольно долго разглядывал, особенно не беспокоясь, какое впечатление производит он на собеседника. Когда заговорил, Кернеса сразу же поразило его безупречное русское произношение. Очень подмывало узнать, где собеседник так научился говорить по-русски, но сдержался.

Катульский проявил глубокие познания в области боевой деятельности Красной Армии, бытовых деталей и личной жизни представителей высшего командования. Достаточно внимательно изучил политическую программу «военной оппозиции» (несколько раз при ее чтении откровенно скривился, что не понравилось Кернесу), реляцию Риббентропу, предложения Кернеса о способах переброски на советскую территорию, связей с лидерами упомянутой «оппозиции».

Отложив бумаги в сторону, Катульский заходил по комнате. Молчал долго, а когда снова заговорил, Кернес вдруг понял, что перед ним соотечественник. Почему его вдруг осенило, он так и не смог потом себе объяснить, но больше уже не сомневался: перед ним — бывший красный командир, такой же военнопленный. Может быть, именно поэтому Кернес в дальнейшем стал более решительным и потребовал от Шмидта немедленного свидания с Риббентропом. После уклончивого ответа заявил, что принципиальной важности вопросы правомочен решать только с Риббентропом или с кем-либо из числа руководящих сотрудников Министерства иностранных дел. Дескать, ему как представителю «военной оппозиции» — одного из ответвлений группировки Тухачевского — не пристало тратить время на второстепенные разговоры, которые не идут дальше обмена любезностями и организации приятных берлинских прогулок.

Хотя первый блин с Катульским испечь не удалось, контакты не прекратились. Через некоторое время Кернес узнал, что на этот раз жизнь столкнула его с комбригом И.Г. Бессоновым, бывшим командиром стрелковой дивизии. 26 августа 1941 года в районе Гомеля Бессонов сдался в плен немцам. На допросах рассказал обо всем, что знал. А что не знал — придумывал, дабы показать свою осведомленность. Сразу заявил о враждебном отношении к Советскому правительству и Коммунистической партии, выразил готовность служить новым хозяевам. Собственно, служить он начал еще до пленения, когда бросил подчиненных на произвол судьбы, и немцы это знали.

И все-таки, несмотря на столь явную симпатию Бессонова к немецким порядкам, в главном управлении имперской безопасности, куда его довольно быстро переправили, не торопились. До апреля 1942 года ончередовал антисоветскую пропагандистскую работу в концлагерях с «творческим» трудом: составлял план формирования карательного корпуса для подавления партизанского движения на оккупированной немцами территории. Тогда же по рекомендации представителя службы безопасности Альбрехта начал формировать штаб и выразил готовность возглавить этот корпус. На организационные дела ушло пять месяцев. А с сентября Бессонова освободили из лагеря и направили на службу в германскую разведку. В этом качестве он и предстал перед Кернесом.

Позже, когда Бессонов попал в руки сотрудников другого главного управления, но теперь уже контрразведки «Смерш», выяснилось, что не без его деятельного участия создавались и националистические карательные формирования — легионы, отряды, батальоны, повстанческо-диверсионные группы в советском тылу. Венцом его антисоветской деятельности стала организация Политического центра борьбы с большевизмом (ПБЦ), которым он руководил.

Инкогнито генерал Крегер

Время шло, беседы со Шмидтом, Бессоновым начали надоедать. Каждый день одно и то же: программа, связи, возможности, списки людей и т. п. Наверное, все трое уже знали наизусть, о чем завтра пойдет разговор, но тем не менее сохраняли видимость взаимной заинтересованности. И вдруг в начале декабря Шмидт сообщил Кернесу, что на следующее утро ему предстоит встреча с важной особой из СД. Эту ночь Кернес не спал. Он чувствовал, что его «одиссея» выходит на финишную прямую. Теперь: или — или.

Представитель СД прибыл на встречу в генеральской форме, назвался Крегером. Говорил мало, больше расспрашивал, внимательно слушал пояснения Кернеса. Вежливо, как бы извиняясь, заметил, что о сепаратном мире уполномочен вести речь как лицо частное, ибо Кернес не имеет официальных полномочий. В принципе же германское правительство готово вступить в переговоры о заключении сепаратного мира со всяким русским правительством, от которого получит надлежащие гарантии безопасности своих интересов. Конкретный разговор на самом высоком уровне (Риббентроп, возможно, и сам Гитлер) может вестись лишь при официальном визите в Германию представителей «оппозиции» с верительными грамотами.

Это уже близко к выходу на конкретные решения. Кернес чувствовал себя в тот день на седьмом небе: наконец-то свершилось! Он, видимо, еще не избавился от представлений о врожденной глупости и надменности пруссаков, внедрявшихся в сознание советских людей с самого детства.

Жаль, даже самые бесценные архивные документы не всегда сохраняют и передают мир человеческих чувств, эмоций и страстей. И можно только догадываться, что испытал Иосиф Яковлевич, когда услышал слова Крегера о предстоящей его переброске в Советский Союз для продолжения контактов и организации постоянно действующего канала связи с «военной оппозицией».

Уже на следующий день приступили к разработке плана перехода линии фронта, организации связи. Кернесу представлялся месяц на восстановление контактов с руководством «оппозиции», а с 28 января по 9 февраля 1943 года с советской стороны должна прилететь на самолете полномочная делегация. Посадка самолета на Сиверской. Позывные, частоты, время и режим связи зашифрованы в записной книжке Кернеса. Да, еще один важный момент: по прибытии на место Кернесу надлежало в первую очередь связаться со служащим шведского посольства в Москве Акселем. Сделать это лучше всего, опустив в специально оговоренный день в почтовый ящик посольства частично зашифрованное письмо от некоего Иванова. Запасной вариант перехода — участок фронта в полосе 177-й стрелковой дивизии, где представителя «оппозиции» будут ждать.

Некоторые разногласия возникли при обсуждении способа перехода линии фронта, предложенного Шмидтом. Он предлагал перебросить Кернеса по воздуху, чтобы не подвергать его жизнь излишней опасности при преодолении фронтовой полосы, а заодно и исключить таким образом почти неизбежную встречу с НКВД. Нежелательность общения с контрразведкой он обосновывал тем, что даже если в НКВД не сразу разоблачат Кернеса, то наверняка продержат долгое время в изоляции, подвергнут всевозможным проверкам, а потом установят слежку. Все это весьма нежелательно, поскольку может оказаться сорванной так хорошо задуманная операция.

Кернесу предложение Шмидта не понравилось своей излишней, как он выразился, детективностью. Его-то и вовсе не привлекала перспектива встречи со «Смершем», а при переброске самолетом вероятность этого возрастала. Единственную возможность избежать нежелательного свидания с органами Кернес видел в явке на передовой в расположение ближайшей воинской части, откуда его могли бы передать вышестоящему командованию.

«Надо все делать максимально просто, естественно. Чтобы легенда была предельно жизненной», — рассудительно говорил он. С этим был согласен и Крегер. И родилась идея «побега» из концлагеря. К ее осуществлению приступили незамедлительно. 21 декабря Кернес в сопровождении неизменного фельдфебеля Земмеля и разведчика, назвавшегося Николаем Николаевичем, отправился из Берлина ближе к линии фронта. Напутствуя его, Крегер серьезно говорил об исторической ответственности, важности возложенной им на себя миссии. Много теплых слов сказал и Бессонов.

Письма Василевскому и Тимошенко были заготовлены заранее. В том, что Кернес знал о них, сомневаться не приходится. Только непонятно, почему в одних случаях он подтверждал это, а в других говорил, что не ведал об их существовании? Прояснить все конца оказалось затруднительно, «висячих» вопросов набиралось так много, что надежды ответить на них таяли с каждым новым поворотом в развитии событий. Хорошо, что в конце войны в поле зрения «Смерша» оказалась фигура Бессонова. Тогда и стало ясно, что он, запанибрата обращаясь к Василевскому, не просто блефовал. Вот что Бессонов сказал после своего ареста на допросе 20 июня 1945 года: «… ни с Шапошниковым, ни с Василевским я никогда знаком не был и не знал до этого и самого Кернеса. Письмо к Шапошникову и Василевскому я направил в провокационных целях и сделал это с ведома и согласия Шмидта. Последний вручил этот документ Кернесу перед переброской его в Советский Союз — об этом говорил впоследствии сам Шмидт».

Еще меньше оснований обращаться с письмом к маршалу Тимошенко имел «генерал Крегер». Из показаний Бессонова, Власова и других бывших советских военнопленных, контактировавших со Шмидтом и Крегером, из документов гестаповского архива хорошо просматривается истинная роль этого бесспорно опытного фашистского разведчика. Кернесу нужен был высокий чин из руководства министерства — пожалуйста. Причем тут же переход от слов к делу. Выходит, в кошки-мышки играл вовсе не Иосиф Яковлевич, а играли с ним. И ему позволено было в этой игре лишь исполнить роль той самой мышки, обреченной стать легкой добычей кота. Весь расчет провокации строился на том, что Кернес не только непременно попадется в руки контрразведки «Смерш», но у него обязательно должны обнаружиться подметные письма, компрометирующие видных советских военачальников.

Прежде чем попасть в Любань, Кернесу и его спутникам пришлось побывать в Риге, Гатчино, где их разместили вместе с боевиками истребительного (карательного) отряда, целиком состоявшего из советских военнопленных.

Воспоминания

Тоскливые были дни, и время убивали в разговорах. Николай Николаевич однажды предложил Кернесу не форсировать переворот в Советском Союзе. Тот удивился: почему так?

— За лето произойдут такие события, которые самым решительным образом повлияют на положение дел на восточном фронте, — уклончиво ответил Николай Николаевич.

— Это очень интересно, но что же это за события?

— Всего я сказать вам не могу, знайте лишь, что в мае-июне будет объявлена мобилизация всехрусских военнопленных в Германии. Мобилизацию проведет сформированное в Смоленске новое русское национальное правительство.

— Уж не с Власовым ли во главе?

— Именно с ним. Войдут в него и другие самые видные русские и известные в России люди.

Он назвал Викторова, Бессонова, еще кого-то из состава руководства Русской национал-социалистической партии. Это были очень важные сведения, как окажется потом, во многом соответствовавшие действительности. И вполне естественны вопросы: кто такой Николай Николаевич? Почему он вдруг разоткровенничался с малознакомым человеком, отправлявшемся при содействии гитлеровцев за линию фронта, туда, где их обоих уже причислили к изменникам? Что им руководило: пробудившаяся совесть, инструкции «шефов», стремление оказаться причастным к будущему дележу государственной власти? Известно, что Николай Николаевич, он же Штурм, он же Гайдученко и т. д., в свое время добровольно перешел на сторону немцев, служил им верой и правдой в военно-разведывательных органах. Занимался главным образом вербовкой агентуры из числа русских военнопленных и переброской их на территорию СССР. Настоящую его фамилию назвать без опасения ошибиться не представляется возможным. Правда, в июне 1944 года в лагере Заксенхаузен Бессонов встретился с бывшим лейтенантом Красной Армии Рудченковым. Вместе с ним готовили к отправке завербованных.

Воспоминания

В разговоре вдруг непроизвольно всплыла фамилия Кернеса. Рудченков спохватился:

— Так ведь я его переправил в районе Пскова. С неделю готовили, переодели в пленного красноармейца, снабдили документами, как положено человеку для побега, продуктами на пять суток. И — с Богом.

— И как все закончилось?

— Чего не знаю, того не знаю. Больше ни видеть Кернеса, ни слышать о нем не доводилось. Я его доставил до штаба роты с завязанными глазами. И все.

Один и тот же человек Николай Николаевич и Рудченков, разные ли они люди — утверждать довольно сложно. Но если он рассказал Кернесу о будущих власовцах, их планах не без умысла, а с расчетом на его встречу с советской контрразведкой, дело приобретает иной оборот, и смотрится Николай Николаевич совершенно иначе.

Что было с Кернесом дальше, мы знаем. Поздним декабрьским вечером его провели через линию фронта, указали направление дальнейшего движения. Его ожидала встреча с капитаном Алешиным. И, как нам уже известно, не только с ним.

Надежда умирает последней

15 января 1943 года начальник Следственной части Особых отделов НКВД СССР майор госбезопасности Павловский вынес постановление об аресте Кернеса Иосифа Яковлевича:

Архив

«Кернес, являясь комиссаром полка, в июне 1942 года без сопротивления сдался немцам в плен. Будучи в плену, изменил Родине и на допросах выдал врагу известные ему данные о воинских частях Красной Армии. В лично составленных им документах в адрес руководителей германского правительства сообщал клеветнические данные о внутреннем положении Советского Союза. Предложив свои услуги германской разведке, был ею завербован и со специальным заданием переброшен на территорию Советского Союза».

Мера пресечения, а точнее, воздействия на опасного преступника — «подвергнуть аресту и обыску». По поводу этих мер составлен специальный документ — своеобразная дань законности, хотя и несколько запоздалая. Получается, Кернес две недели гулял на свободе, и его не обыскивали. Но не в этом суть. Главное — формальности были соблюдены. Санкционировал арест Главный военный прокурор Красной Армии Носов. Во всяком случае, подписан документ его именем. Утвердил постановление заместитель наркома внутренних дел комиссар госбезопасности 3 ранга Абакумов.

Хотелось бы обратить внимание на существенную деталь. В военное время с перебежчиками и изменниками не церемонились. День — два на оформление материалов дознания или производство следствия, затем материалы отправляли в трибунал. А дальше — упрощенная судебная процедура по законам военного времени и приговор с немедленным приведением в исполнение. Все заканчивалосв где-то на уровне дивизии, армии. Тем более, когда речь шла о человеке в невысоком воинском звании, вроде того, которое имел Кернес. Но его отправили в Москву. И определяли судьбу этого «маленького человечка» руководители высших карательного и надзорного органов. Значит, где-то на таком же, а может и повыше уровне сочиненная Кернесом легенда была предметом самого серьезного обсуждения. Судя по всему, им интересовались. Но совсем недолго.

Честно признаться, после изучения дела не возникало уверенности, как у майора госбезопасности Павловского, в предательстве Кернеса. Уж больно многое здесь не стыковалось, не «тянуло» на измену Родине. Однако в начале 1943 года не гуманизм и законность определяли правила взаимоотношений между людьми.

Трудно сказать, чем руководствовались те, кто санкционировал арест Кернеса, но органы, мы уверены, прошли мимо заманчивой возможности если не одурачить германскую разведку, то уж хотя бы поиграть с нею в кошки-мышки, отвлечь ее внимание и силы. Кернес ведь ничего не выдумывал, тогда он действительно сумел привлечь к себе внимание абвера, гестапо, Министерства иностранных дел, зародил у них идею о возможности вбить пускай небольшой, но все же клин раздора в советское руководство. Ведомства Геббельса, Риббентропа, Кальтенбруннера принимали все меры к выполнению указания Гитлера «поощрять любую форму разногласий и раскола» на советской земле. С этой целью издавалось свыше 250 газет и журналов, засылались в тыл диверсионные группы, велась активная антисоветская пропаганда и обработка пленных в концлагерях. Уже не преследовались лозунги русской эмиграции о создании в России невраждебного Гитлеру режима новой власти.

Кернес давал германскому руководству ниточку надежды на успех. Пускай с оговорками, но даже если немцы ему и не верили, то все же начали собственную игру Разве нельзя было попробовать включиться в нее и советской разведке? Например, сделать то, о чем арестованный просил на допросах: проверить его показания, послать от имени Кернеса человека в Германию. В конце концов, послать его самого для встречи с любым представителем правительства, снабдив «верительными» документами. Ни то, ни другое сделано не было. Почему?

Характерная деталь: следователи с самого начала игнорировали показания Кернеса о том, что он не преследовал цели изменить Родине и ничего не совершил такого, что можно вменить ему в вину. В деле имеется документальное тому подтверждение, в частности справка Генерального штаба Вооруженных Сил СССР:

Архив

«Изложенные в выписках из протоколов допросов Кернеса И.Я. сведения о 226 стрелковой дивизии (фамилия командира, номер стрелкового полка этой дивизии), по имеющимся в Генеральном штабе данным, не соответствуют действительности».

Выходит, Кернес сообщал немцам ложные сведения. И вообще, причем здесь 226-я дивизия, если он был комиссаром полка в 224-й?

Во внутренней тюрьме НКВД на Лубянке он пробыл недолго, уже 19 января его перевели в Лефортовскую тюрьму. Через несколько месяцев им занялся сам начальник следственного отдела Главного управления контрразведки «Смерш» полковник Леонов. Здесь заключенным сразу давали понять, кто есть кто и что их ожидает. В отличие от внутренней тюрьмы, в Лефортовской разрешалось допрашивать арестованных ночью (днем спать при этом не разрешалось). Да и уснуть было не так просто: неподалеку как раз в разгар ночи начинали реветь авиационные моторы — проводились испытания. С вечера до утра по гулким тюремным коридорам неслись душераздирающие крики допрашиваемых.

Беседа с Леоновым оказалась обоюдно малоприятной: ничего к уже сказанному Кернес добавить не мог, признавать себя предателем не хотел. Леонову (один из наиболее ретивых подручных Абакумова) это очень не понравилось.

Воспоминания

«После моего решительного отказа признать себя немецким шпионом следователь перешел к рукоприкладству, сломав и выбив мне несколько зубов, — писал потом Кернес из Владимирской тюрьмы Генеральному прокурору СССР. — Не удовлетворившись этим результатом, на последующих допросах следователь применил новый вид пытки — избиение резиновым жгутом». Сам Леонов не избивал, для этой цели был у него подручный, тоже полковник, не известный Кернесу. На стоны и вопли избиваемого никто не реагировал. А когда он, надеясь хоть этим смягчить пытки, заорал во все горло: «Да здравствует Сталин!», удары посыпались еще чаще.

— Партию, Сталина вспомнил. Раньше надо было помнить, подонок, — приговаривал, нанося удар за ударом, истязатель.

— Добавь, добавь еще. Да не жалей ты резину! — включался Леонов.

И Кернес не выдержал: «Сознавая, что дальнейшие расправы приведут к серьезным физическим увечьям или смерти (они мне уже стоили тяжелой психической и нервной травмы, ибо меня, советского человека, никогда в жизни безнаказанно не били), я вынужден был заявить, что готов признаться во всем, в чем угодно».

— Давно бы так, — усаживаясь за стол, удовлетворенно произнес Леонов. — А то накрутил про какую-то оппозицию. Гитлера, Риббентропа приплел. Шпион, он и есть шпион, свое получить обязан.

По логике, дело можно было передавать в трибунал. Но «обработка» продолжалась. Даже когда появилось на свет заключение Главной военной прокуратуры от 20 декабря 1944 года «о достаточности материалов для завершения следствия и с учетом признания Кернесом своей вины для предъявления ему окончательного обвинения по ст. 58-1 «б» Уголовного кодекса РСФСР (Измена Родине), дело в суд не направили. Кернеса продолжали содержать в Лефортовской тюрьме. Сроки следствия и содержания под стражей продлевались и продлевались. Делалось это 36 раз. Спрашивается: для чего? Искали дополнительные доказательства для предъявления новых обвинений? Но ведь Кернес вовсе не серийный убийца, не резидент, возглавлявший агентурную сеть. Той статьи, что была предъявлена ему, сполна хватит для любой меры наказания, имеющейся в Уголовном кодексе.

Только в октябре 1946 года было составлено обвинительное заключение. Подписавший его следователь гвардии капитан Набалов, в соответствии с принятой тогда практикой, изложил свои соображения относительно дальнейшей участи обвиняемого: 20 лет тюремного заключения.

Думается, вовсе не установлением вины Кернеса были озабочены те, кто занимался его делом. Это хорошо видно из имеющихся в нем документов. Уже через несколько месяцев после 9 мая 1945 года, а кое-где и сразу после победного салюта, началась своего рода «охота на ведьм». Одной из майских директив Сталина предписывалось сформировать в тыловых районах 1-го и 2-го Белорусских, 1,2,3 и 4-го Украинских фронтов лагеря «для размещения и содержания бывших военнопленных и репатриированных советских граждан». 100 лагерей по 10 тысяч человек. Миллион. Машина репрессий заработала с новой силой.

Врагов, предателей, шпионов находили повсюду. Не расстреливали, как раньше, без суда и следствия: в залитой и без того кровью стране это было бы кощунством. В 1946 году вообще отменили смертную казнь. Но сроки — от 10 до 25 лет — применялись при малейших признаках преступления в конвейерном режиме. Понятно, что в такой атмосфере всеобщей подозрительности дело Кернеса выглядело бы странным и завершилось его оправданием. Считалось, что народ — а именно его именем вершилось беззаконие — вправе чествовать своих героев, карать своих врагов, в какую бы личину они ни рядились. И 14 декабря 1946 года Особым совещанием при Министерстве государственной безопасности СССР Кернес Иосиф Яковлевич был «заключен в тюрьму сроком на двадцать лет, считая срок с 19 января 1943 года».

15 декабря, очевидно еще не зная об этом постановлении, Кернес обратился к начальнику тюрьмы полковнику Миронову:

Архив

«Я голоден, истощен. Зная ваше чуткое отношение к людям, я уверен, что вы не допустите голодания советского человека в советской тюрьме. Я прошу несколько лишних ложек каши и супа. Только крайность заставляет меня клянчить увеличения пропитания.»

«Советского человека в советской тюрьме»… Горькой сатирой звучат эти слова. В немецком плену он использовал все мыслимые и немыслимые варианты, чтобы спасти свою жизнь, чтобы вернуться на родину. Там ему это удалось. Кернес выжил, вполне осознанно ступив на тропу физического и нравственного унижения. Банка консервов, пачка сигарет, пайка хлеба из рук заклятого врага не жгли ладони, но давали надежду прожить еще день, час. И в советской тюрьме она не оставляла его. Точнее, он не позволял ей сделать это.

Единственным отвлечением от отупляюще однообразных «зэковских» будней в течение многих лет стали письма, заявления Кернеса в различные инстанции. Сохранилось их несколько десятков. Это живые человеческие документы, позволяющие полнее представить не только их автора, но и атмосферу беззакония, попрания прав, достоинства личности, в которой не сломаться, не погубить себя словом и поступком могли только очень сильные, нравственно здоровые личности. Относился ли к таковым Иосфиф Кернес, судите сами:

Архив

«Министру Госбезопасности СССР Абакумову.

2.1.1947 г.

Прошу пощадить, помиловать ради всей прошлой жизни, ради детей, больной жены, стариков родителей, у которых я единственный сын… Быстрая служебная карьера привела меня к зазнайству, политическому ослеплению. Не трусость, не шаткость убеждений, а глубокая самонадеянность, уверенность в свою правду, способности как «глубокого политика» привела меня к моему преступлению, которое я проклинаю. Прошу дать возможность работой искупить вину перед Родиной… Полный глупого самомнения и уверенности в свои таланты, я ожидал впоследствии наград за свой «подвиг», который проклинаю теперь…»

«Министру Вооруженных Сил СССР

Маршалу Сов. Союза Булганину Н.А. 15.2.1948 года.

Обращаюсь к вам, гражданин министр, с просьбой о пересмотре моего дела. Откройте двери тюрьмы, дайте возможность обнять детей…»

«Министру внутренних дел СССР.

Владимирская тюрьма. 18.5.1948 г.

Зная Сталинскую заботу о людях в нашей стране, о справедливости, присущей нашей законности, я уверен, что ошибочный приговор в отношении меня будет пересмотрен, а обвинения в шпионаже сняты… Обращаюсь к вам, гражданин министр, с просьбой от выполнения которой зависит веемое будущее… Если есть к этому малейшая возможность, разрешите мне отправиться волонтером в Народно-освободительную армию Китая. Я сумею отдать свои знания, опыт, свою жизнь за справедливое дело освобождения китайского народа…»

Хоть в Китай, хоть на край света, только бы выжить сейчас, вырваться из этого ада. Тюрьма сменяла тюрьму. Время утекало безвозвратно. В Новочеркасской тюрьме Кернес принял решение переломить себя и работать, благо режим здесь оказался не слишком жестоким. Начал писать монографию «Фрагменты коммунизма» о становлении и развитии «общества будущего» в СССР. Где сейчас та рукопись в четырех томах — неизвестно, следы ее утеряны. Задумывался Иосиф Яковлевич и об организации подвижных укрепленных районов, создании стратосферного дирижабля. Рисовал схемы, пытался делать макеты. Одни считали это развлечением, другие — придурью, третьи с усмешкой рвали, ломали, сжигали сделанное.

В то время он боролся уже не со следователем и надзирателями — с собой. Выжить или умереть теперь зависело только от него одного. И он дождался 1953 года.

Архив

«Министру внутренних дел СССР. Владимирская тюрьма. Штамп: подано 29 июля 1953 г. 13 ч. 05 мин.

Прошу пересмотреть…» Дальше уже известный пересказ злоключений.

«Генеральному прокурору СССР от заключенного Кернеса. Владимирская тюрьма МВД. Принято 29.1.54.

Гр-н Генеральный прокурор, дело, по которому я осужден в декабре 1946 года Особым совещанием МГБ к двадцати годам тюремного заключения, представляет собой одно из тех необоснованных и беззаконных дел, которые создавались преступной шайкой Берии — Меркулова — Абакумова, стремящихся истребить как можно больше кадров партийно-политических работников, преданных Коммунистической партии и ее Центральному Комитету…»

Он уже боялся верить в возможность обретения свободы. Но времена менялись, и на этот раз его обращение дошло до цели. В стране развернулась массовая кампания по реабилитации незаконно репрессированных лиц. Дело Кернеса затребовала Главная военная прокуратура. Резолютивная часть заключения военного прокурора от 25 декабря 1954 года, пожалуй, не менее уникальна, чем сочинения Кернеса в период его пребывания в германском плену:

Архив

«Таким образом, из материалов дела усматривается, что в действиях Кернеса не установлено умысла совершить измену Родине. Вместе с тем, осуществляя намерение спасти себе жизнь, он допустил клеветнические, провокационные измышления в отношении внутреннего положения Советского Союза, составил в антисоветском духе обращение на имя Гитлера и Риббентропа, что должно рассматриваться как антисоветская агитация.»

Вот это да! По-прокурорски выходит, что Кернес агитировал в антисоветском духе… Гитлера и Риббентропа. Тут впору думать, что, не будь его посланий, главари фашистской Германии прониклись бы к нашей стране любовью.

Логика чиновников от юриспруденции просто убийственна, а пути поистине неисповедимы. Хорошо хоть, что этим писакам уже не было дано остановить очистительный процесс, начавшийся после смерти Сталина и устранения Берии. Выходит, они так и остались в плену сознания образца 1937 года, так и остались перестраховщиками, опасаясь за свою задницу и действуя по принципу «лучше перегнуть, чем ослабить». А потому вполне закономерно последовавшее за сим в апреле 1955 года соломоново решение. Отказав фактически человеку в реабилитации, Главная военная прокуратура предложила комиссии по пересмотру дел на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления, переквалифицировать действия Кернеса на ст. 58–10 часть 2 УК РСФСР (антисоветская агитация и пропаганда в военной обстановке) и снизить ему меру наказания.

Однако и в той комиссии недостатка в перестраховщиках не было. Представление прокуратуры о снисхождении к Кернесу оставили без удовлетворения. В сентябре 1955 года в связи с Указом Президиума Верховного Совета СССР об амнистии, приуроченной 10-летию окончания Второй мировой войны, наказание Кернесу сократили наполовину и выпустили его на свободу.

Между тем освобождение от неотбытой части наказания по акту амнистии вовсе не означает констатацию невиновности человека, его нравственной и правовой реабилитации. А чтобы смыть с себя клеймо «врага народа» Кернесу, как воздух, требовалось и то, и другое. Иначе ему — бывшему коммунисту и разжалованному политработнику полностью закрыт доступ к работе по своей профессии. Терять, как говорится, нечего. Второй раз не посадят. И, окончательно осмелев, едва глотнув за воротами тюрьмы свежего воздуха, он снова взывает о справедливости:

Архив

«Заведующему административным отделом ЦК КПСС от члена КПСС с 1932 года Кернеса… 15.10.55 г.

Несколько дней назад благодаря амнистии от 17 сентября сего года, я оказался на свободе. Для того, чтобы вновь начать жизнь, суметь трудом искупить мой поступок, необходимо снять с меня обвинение, реабилитировать. Только это позволит мне вернуться вновь в ряды партии. Я лишился семьи, ибо еще в 1942 году моя жена получила извещение о моей смерти и сошлась с другим человеком. Не имею ни опоры, ни места в жизни. Что же делать? Становиться разнорабочим, имея три высших образования?»

В 1947 году, припомним, он писал о своей любви к детям, желании обнять их, о больной жене и родителях… И еще 14 лет, до самой смерти в 1969 году, Кернес будет писать и писать в разные инстанции — требовать, просить, умолять, чтобы к нему проявили внимание. Но лишь в 1989 году появится на свет столь желанный для него документ, которого он не дождался:

Из судебной практики

«Проанализировав и оценив имеющиеся в деле доказательства в их совокупности, считая их достоверными и вполне достаточными для объективного вывода, военный прокурор пришел к мнению, что действия Кернеса, как они изложены в материалах дела, не образуют состава преступления, предусмотренного ст. 58-1 «б» УК РСФСР, так как он в ущерб военной мощи СССР, государственной независимости или неприкосновенности его территории ничего не совершил, а написание им писем на имя государственных деятелей Германии и сообщение на его допросах тех ложных сведений о несуществующей в СССР военной оппозиции нельзя признать переходом на сторону врага. На основании изложенного считаю, что Кернес И.Я. осужден необоснованно. Руководствуясь ст.35 ч.І закона «О прокуратуре СССР», прошу: Постановление Особого совещания отменить, а дело в отношении Кернеса И.Я. прекратить за отсутствием состава преступления».

С позицией прокурора отдела Главной военной прокуратуры согласился и военный трибунал. Оказывается, в деле все ясно и просто. Что это: свидетельство элементарного внимания, правовой справедливости или проявление новых подходов к человеку? Здравый смысл возобладал. Решение о реабилитации состоялось. Правда, с большим запозданием, отчего восстановленная справедливость ничего не принесла ни самому Кернесу, ни его умершим родителям, и уж, конечно, его детям, которые с малолетства ничего не знали о своем отце, поскольку жили с отчимом и носили другую фамилию.

Ну а нам остается только задать несколько риторических вопросов. Как в нашем случае квалифицировать и оценивать деяния членов Особого совещания, на долгие годы отправивших в тюрьму невиновного человека, искалечив его судьбу, сломав его жизнь? Как квалифицировать черствость всех тех, кто мог, но не захотел исправить допущенное зло? Наконец, как оценить слова и поведение Кернеса на тех крутых жизненных маршрутах, которые уготовила ему судьба?

Берия против Кулика

Секретный арест

У замнаркома обороны маршала Г.И. Кулика 5 мая 1939 года пропала жена. Днем ушла и не вернулась ни вечером, ни на следующий день. Вообще-то случалось и раньше, что она не ночевала дома, поэтому сначала Григорий Иванович отнесся к происшедшему спокойно. Но когда Кира Ивановна не пришла и через двое суток, Кулик забеспокоился. Заставил адъютанта обзванивать всех знакомых — никто ничего не знал. В милиции — тоже. Кулик обратился к Берии. Почему именно к нему — наркому внутренних дел страны? Были на то основания, но об этом позже. Лаврентий Павлович выслушал его и сказал, что пока помочь не в состоянии — Симонич-Кулик его люди не должны вроде бы заниматься.

— Да ты не расстраивайся. Все выясним. — Берия говорил участливым тоном, а глаза холодно поблескивали из-под стекол. Когда они на мгновение задержались на наградах Кулика, тому начинало казаться, что сейчас брызнут льдистыми осколками.

— Но ведь ее нигде нет.

— Говорю тебе, не волнуйся. — Берия протянул руку. — Не иголка же в сене. Найдем, дорогой…

Просто так затеряться Кира не могла. Лаврентий Павлович прав — не иголка в сене. Она была женщиной видной. Сказывалась благородная порода. Резкое, с характерными еврейскими чертами лицо ее приветливостью и обаянием теплоты не отличалось, но и назвать его ординарным не всяк решился бы. Эффектная дамочка была. И прекрасно знала это. Одевалась красиво, со вкусом и броско — как подобает маршальской жене. Очень любила ездить на торговые базы за очередными приобретениями. В ее исполнении это было похоже чуть ли не на выезд — самоличный выезд — правящей особы к благодарным подданным за сбором оброка.

Выглядело это всегда неким подобием театрального действа. Вот машина с Куликшей медленно въезжает на территорию военторговской базы. Мадам, брезгливо, кончиками пальцев подержав ручку дверцы, предупредительно распахнутой водителем, выплывала из салона. Небрежно кинув встречавшим, доставала пачку дамских папирос — только «Фестивальные», с эдаким длинным аристократическим мундштуком.

С папиросой в руке Симонич прохаживалась по рядам, разглядывая разложенные по обе стороны товары. Ничего не спрашивала — до разговоров с «обслугой» не опускалась. Впрочем, взгляда удостаивала, когда, полуобернувшись, произносили: «Заверните!» Происходило это столь часто, что весь обслуживающий персонал мог считать себя как бы обласканным наркомовским вниманием. Машина с Куликшей пустой с базы не уезжала никогда.

Но вряд ли такие прозаические наклонности, как любовь к дорогим и красивым вещам Киры Ивановны Симонич-Кулик, привлекли внимание стражей советской госбезопасности, и ее без ведома мужа призвали к ответственности. О так называемом рэкете тогда и понятия не имели, требовать выкуп за вельможных жен еще не додумались.

Веселый образ жизни Симонич, особенно во время отъездов мужа в командировки, конечно, бросался в глаза. Но кто не грешен в тяге к общению, к друзьям, к подругам? Сам замнаркома отдыхал в охотку, с размахом. По-деревенски крепко сбитый, пышущий здоровьем, он не был противен женщинам. Мог много выпить, а потому часто, просыпаясь поутру, долго припоминал, почему это он оказался в чужой постели с незнакомой женщиной?

Семейной жизнью, если откровенно, тяготился. Вот и Кира уже начала поднадоедать, как с десяток лет назад и ее предшественница — Лида. Лидия Яковлевна Пауль, немка, как указывал в анкетах Кулик, дочь кулака из Ростовской области. С Паулями вообще связаны неприятные воспоминания. Хозяйство бывшего тестя в свое время собирались конфисковать, и он обратился к зятю с просьбой помочь.

Кулику, красному командиру, герою, удалось тогда уберечь тестя от раскулачивания. Но потом Кулик здорово пожалел о своем вмешательстве, когда в декабре 1929 года получил выговор (еще дешево отделался) — за «контрреволюционную» связь с мироедом. Члены комиссии прозрачно так намекнули: мол, не к лицу товарищу комкору тащить за собой в социализм кулацкое бремя.

Будущий маршал намек понял правильно: чтобы в дальнейшем не портить свою анкету, тут же развелся с кулацкой дочкой. Эх, и погулял раскрепощенный от семейных уз перспективно мысливший краском! Но недолго. Пока остается тайной для истории, по чьей наводке и как пересеклись пути многоопытных в любви Григория Ивановича и Киры Ивановны. Но ведь перекрестились! И как раз тогда, когда зашел разговор о предстоящем повышении Кулика. Скорая свадьба, а потом и приятные хлопоты по переезду в Москву несколько приглушили опасения красного генерала по поводу того, что отец его суженной — начальник царской контрразведки в Гельсингфорсе в 1919 году расстрелян ВЧК.

В течение нескольких первых лет совместной жизни он ожидал, что органы напомнят ему об этом. Но время шло, все было тихо, и Григорий Иванович постепенно успокоился. Поначалу его злило, что жена может, не сказавшись, уйти, косяком водила в дом незнакомых людей. Тем более что компании были веселые, с музыкой, песнями, давали так, что стекла в окнах подрагивали.

А потом Кира до утра провожала гостей по домам, а он, просыпаясь с тяжелой головой лишь к обеду, с благодарностью пил чай или рассол из ее рук. Она же, если он не ночевал дома, бранилась крайне редко — понимала ситуацию правильно.

Свободный от обязательств друг перед другом образ жизни позволял Симонич не забывать и своего последнего (перед Куликом) мужа — некоего Шапиро, крупного нэпмана. Позднее окажется, что он был связан с иностранными разведками…

Отмечались и другие странности на этом отрезке жизни нашего героя. Например, тот факт, что оба брата Симонич вниманием органов правосудия не обделялись: и тот и другой были арестованы, получили сроки. Побывала в ссылке и ее мать. Вернувшись из мест весьма отдаленных, сумела выехать в Италию к другой дочери, да так там и осталась. Кому-то иному таких штрихов в биографии с избытком хватило бы для длительной изоляции от общества, «экскурсий» по этапам и лагерям ГУЛАГа, а Симонич продолжала ездить по военторговским базам, вводя в трепет их работников.

Не трогали и ее мужа. Нарком обороны Ворошилов несколько раз предлагал своему заму порвать с Симонич и ее семейством, но Кулик, как известно, был строптив.

Кире Ивановне нравилось жить на широкую ногу. Лучше многих она знала: произносимые с трибун и в тостах слова о государственных, общих интересах, которые выше личных, — всего лишь слова. Жили они тогда в доме по Большому Ржевскому переулку, на четвертом этаже. В том самом доме, где жил и застрелился заместитель наркома обороны — начальник Политуправления Красной Армии Я.Б. Гамарник. Хоть и была квартира Гамарника этажом выше и по всем архитектурным и строительным канонам должна бы в точности копировать квартиру Кулика в смысле количества и расположения комнат, да не копировала. Кира Ивановна сумела направить крепкую хозяйскую хватку, недюжинную предприимчивость мужа, и он сделал из своего семейного очага уголок поистине райский, как по размерам, так и по комфорту. Уж каким способом — неведомо, но объединил Кулик две квартиры в одну и стал обладателем восьми комнат… на троих.

Если такой человек, как Кира Ивановна, чего-то очень хочет, он обязательно должен получить желаемо-ею. Во время совете ко-финляндской войны действовал строжайший запрет на допуск в действующую армию лиц, не имевших отношения к войскам. Кира очень просила Григория Ивановича помочь мужу ее сестры художнику Храпковскому попасть на фронт. Как «не порадеть родному человечку»? Как лишний раз не продемонстрировать перед многочисленными родственниками свои возможности, силу? Но первая попытка сорвалась. Жена ехидно улыбалась. Кулик забеспокоился, несколько раз звонил заместителю начальника Политуправления Красной Армии Ф.Ф. Кузнецову по этому поводу. Кузнецов в конце концов не выдержал:

— Ну что ты со своим свояком привязался? Я из-за него на неприятности нарвался. Сам Мехлис против. Звони ему.

Мехлису Кулик звонить не стал, а дал указание горвоенкомату откомандировать Храпковского в действующую армию. Тот убыл в прифронтовую зону делать эскизы, воспевать советский героизм, а Григорий Иванович с удовольствием пил коньяк в свою честь. И вдруг обухом по голове — протеже Кулика разоблачен как вражеский лазутчик… Сняты с должностей работники военкомата. Не минул рикошет и Кулика. В конце апреля его вызвал к себе Сталин. Показывал документы НКВД о шпионской деятельности семейства Симонич. Категорически посоветовал развестись с ней. Кулик пообещал, но, вернувшись домой, обо всем рассказал жене. Та сильно испугалась, несколько дней была не в себе, все куда-то звонила, к кому-то бегала. Друзья ее к ним приходить перестали. Потом официальные майские торжества, праздничный стол. Берия был, как всегда, суховато-вежлив, но, когда он задержал взгляд на Кире Ивановне, Кулик почувствовал, как дрогнула ее рука. В один из майских дней она молча собралась и ушла куда-то. Больше Григорий Иванович ее не видел.

Под колпаком

В пухлом деле Кулика очень много документов, подтверждающих версию о всеохватности органов политического сыска, бравших на заметку любой мало-мальски значимый факт. Самой лучшей страховкой от сюрпризов НКВД могло стать следование принципу — не высовывайся. Кулик хотя с помощью Ворошилова и начал двигаться к свету известности, для занимавших властный Олимп в Кремле большой опасности поначалу не представлял: мужик, он и есть мужик, хоть и с большими звездами. Всерьез его мало кто воспринимал, пожалуй, до Испании, до тех пор, пока без особых претензий и сетований тянул он свою командирскую лямку на дивизии, корпусе.

Война в Испании, откровенные, как всегда в моменты опасности, разговоры обо всем происходившем в родной стране и в армии, более близкое знакомство с Европой разбудили дремавшее в нем честолюбие, жажду соперничества и власти. Из Испании вернулся уже другой Кулик — самоуверенный и жесткий. Обласканный Сталиным, он стал вдвойне самонадеянным, не терпел прекословия, хотя каждый его «выход в свет» со своим мнением служил поводом для очередных анекдотов в армейской среде.

Не смог он удержаться, чтобы не заявить о себе и на заседании Главного военного совета при наркоме обороны о раскрытии шпионской деятельности в Красной Армии (1–4 июня 1937 года). Вот небольшой, но характерный отрывок из стенограммы того совещания:

Архив

«Кулик: Я к Гамарнику никогда не ходил. Вот тогда, когда вызывали Говорухина, так они хотели представить дело. Я выпил вино и пригласил женщину, так они хотели меня скомпрометировать (смех)… Не в том смысле. Они говорили, что я бездарный человек. Ну, что там какой-то ун-теришка, фейерверк[25]. Уборевич так меня и называл «Фейерверком». А вождь украинский Якир никогда руки не подавал. Когда Белов проводил в прошлом году учение осенью, как они избежались все, чтобы скомпрометировать это учение…

Я ошибся в Горбачеве, он играл провокаторскую роль… в военном отношении он бездарный… Корк вообще дурак в военном деле.

Голос с места: Положим, он не дурак.

Кулик: Нет, Корк в военном деле безграмотный человек, техники не знает.

Буденный: Он только вопросы умел задавать.

Кулик: Начальник штаба Московского округа Степанков — сволочь… Первая сволочь — Гамарник…»

Он весь в этих словах — корявый, по-крестьянски грубоватый, но не по-крестьянски не мудрый, совершенно лишенный представления о такте, чувстве места и времени. Не задумываясь о последствиях, говорил первое, что приходило на ум. Для одних это было как анекдот, и они смеялись, для других… Другие поступали привычным для себя образом: доносили куда следует или делали заметку — авось пригодится.

Дальновидные люди были и тогда. Едва в НКВД «прижали» наркома вооружения Б.Л. Ванникова, он тут же заявил о принадлежности многих своих сослуживцев и просто знакомых к антисоветской организации. Назвал и Кулика.

Показания Ванникова подтвердили на допросах бывший начальник Главного артиллерийского управления РККА Н.А. Ефимов, заместитель его Г.И. Бондарь. В мае 1937 года практически все руководство Главного артиллерийского управления Красной Армии оказалось в застенках НКВД. Тогда-то начальником его и был назначен недавно возвратившийся из Испании генерал Кулик, а комиссаром — Георгий Косьмич Савченко, по отзывам работавших с ним, прекрасный человек, опытный, знающий организатор. Главная трудность, с которой встретились Кулик, Савченко и другие, назначенные на место арестованных, — нехватка подготовленных кадров. Пришедшие в центральное управление люди, как правило, не обладали масштабностью видения многочисленных проблем, находились под прессом всюду проникавшего страха: аресты в армии продолжались.

Воспоминания

Разговоры о необоснованности их стали раздаваться все громче. Однажды после резких объяснений с наркомом Григорий Иванович не выдержал:

— Ну скажи, Георгий Косьмич, до каких пор я буду втолковывать всем наверху, что никакой я не диверсант, не вредитель, что мне просто не с кем работать, а?

Савченко поддержал:

— Да, это не работа, а одна нервотрепка. Неужели не ясно людям, что нельзя же одной рукой дырки в собственном костюме делать, а другой так штопать, чтобы незаметно было?

— Понимаешь, мне часто блазнится, что мы куда-то не туда едем. Уж больно много людей по тюрьмам рассовали. Коснись воевать — не с кем будет. Надо нам друг друга поплотнее держаться… Понимаешь, я вот про себя думаю, что-то с нашей Советской властью не то происходит. Крен какой-то непонятный. Не за то мы воевали.

— И как же быть?

— Обстановка, на мое разумение, сложная. Не больно с протестом вылезешь. Вот Тухачевский и Уборевич вылезли. И где они сейчас? Вот и думай, вон ты какой умный…

Сын главного маршала артиллерии Н.Н. Воронова Владимир Николаевич обнаружил в архиве отца любопытную записку:

Архив

«Вскоре после моего возвращения из республиканской Испании в июне 1937 года меня назначили начальником артиллерии Красной Армии, я на одном из совещаний познакомился с полковником, комиссаром ГАУ (Главное артиллерийское управление — авт.) Георгием Косъмичем Савченко. С первого нашего знакомства он мне понравился своим скромным поведением, свежестью мышления, разумными суждениями и конкретными предложениями при обсуждении крупных оборонных вопросов. Трудно ему приходилось работать с начальником ГАУ— Куликом, весьма своеобразным, упрямым, неорганизованным человеком, много мнившем о себе. Поэтому Савченко приходилось всегда быть начеку, выдерживать нужный такт, находить целесообразные пути и добиваться, чтобы не игнорировались и не умалялись его права в тяжелых условиях 1937–1938 гг.

Наши взгляды и возможные решения довольно часто сходились, а входе работы над проблемами вооружения Красной Армии нам зачастую приходилось обоим выдерживать борьбу с начальником ГАУ. В 1940 году ему было присвоено воинское звание генерал-майор артиллерии. Будучи охотниками, мы несколько раз побывали с ним на охоте. Там Георгий Кось-мич посвящал меня в производственные возможности нашей оборонной промышленности, а я в ответ старался ему рассказать о новейших оперативно-тактических требованиях к тому или иному виду артиллерийского вооружения.

К этому времени относится нелепая реорганизация ГАУ, затеянная Г.И. Куликом, когда все «артиллерийское хозяйство» решили сосредоточить в его, одних руках. Меня назначили к нему первым заместителем, Г.К. Савченко — вторым, а В.Д. Грендаля — третьим. В новой структуре нам, троим заместителям, приходилось по важным, принципиальным вопросам составлять своего рода оппозицию — «триумвират» — в противовес скороспелым, непродуманным и «волевым» решениям нашего руководителя.

Вот в такой обстановке я еще лучше познал Георгия Косьмича, честного, добросовестного и принципиального.

Наступили июньские дни 1941 г, когда мне пришлось принимать командование противовоздушной обороной страны. Однажды я был потрясен, узнав, что Г.К. Савченко арестован и вскоре расстрелян как «враг народа». В голове не укладывалось, как могли оклеветать и состряпать это подлое дело в отношении ни в чем не повинного и преданного своему делу замечательного человека — генерал-лейтенанта артиллерии Георгия Косьмича Савченко».

Совершенно непонятно это и сейчас, как и все, что происходило с Савченко после его ареста. 28 июня 1941 года, в те дни, когда маршал Кулик блукал по белорусским лесам и болотам, Савченко давал показания заместителю начальника следственной части НКГБ СССР капитану госбезопасности Эсаулову и старшему следователю 4-го отдела той же части лейтенанту госбезопасности Голенищеву:

Архив

«Кулик говорил, что нужно в работе артиллерийского управления создавать внешнюю шумиху, показывать мнимые успехи, а на деле принимать возможные меры к ослаблению обороноспособности страны.

Единственная реальная сила, говорил Кулик, которая может помочь нам изменить существующее положение в стране, это война с Германией. Эта война неизбежна, и к ней надо готовиться с таким расчетом, чтобы обеспечить поражение Красной Армии в первых же боях. Соглашаясь с Куликом, я рассказал ему о своей прошлой заговорщической связи с Гитисом. В итоге мы договорились о совместном проведении вредительской работы в системе артиллерийского управления…»

Непохожим на себя выглядит в этих показаниях Георгий Косьмич. Обычно не слишком разговорчивый, в несвойственной ему манере он вдруг нарисовал широкую панораму собственной и Кулика «вредительской работы», главным образом по новым образцам вооружения. Хитро, мол, действовали «вредители»: форсировали их отработку, одновременно затягивая, блокируя выпуск новых же видов боеприпасов к ним.

Оговаривая себя и Кулика под нажимом следователей, Савченко приводил и действительные факты. Вскоре после назначения они выезжали с инспекцией на завод «Баррикады». Довольно быстро удалось выявить несоответствие производственного процесса технологии выпуска некоторых видов военной продукции. Дальше-больше. Стали искать виновников технологических отступлений. Разумеется, стрелочника отыскали и довольно скоро. Оказалось, многие изменения вносились по указанию военного представителя на заводе И.И. Засосова, накануне переведенного в ГАУ. Кулик, если верить протоколам уголовного дела, якобы посоветовал Савченко присмотреться к нему, не придавая пока огласке его деяния на «Баррикадах». Георгий Косьмич вскоре убедился, что Засосов умело фальсифицирует результаты испытаний новых образцов вооружения, искусственно затягивает сроки их доводки. К лету 1939 года таких фактов набралось вполне достаточно, и Савченко будто бы с одобрения Кулика решил предъявить Засосову собранные улики. Тот с испуга остолбенел:

— Георгий Косьмич, что со мной теперь будет?

— А как ты сам думаешь? Ежели мы все это представим куда надо да плюс твои делишки на «Баррикадах» припомним…

— Это все. Конец.

— Почему же так сразу — конец? Не торопись. Мы же не случайно пока ничего не обнародовали. Давай вместе подумаем, как лучшим образом выйти из создавшегося положения.

Придумали сообща такую путаницу в отчетных данных по изготовлению 122-и и 152-мм гаубиц, которая потребовала дополнительных изысканий и затрат по порохам, железным гильзам, в результате возможность введения их в строй оттянулась аж до начала 1941 года. Таким же примерно манером было задержано внедрение 37-мм автоматической зенитной пушки… С серьезными недостатками запущена в массовое производство мина к 50-мм ротному миномету: не имела необходимой кучности поражения, на морозе лопались стабилизаторы.

Кировский завод получил из управления распоряжение начать массовое изготовление 76-мм танковой пушки, не доведенной до необходимых кондиций. Пушки «пошли», но постоянно приходилось что-то уточнять, что-то переделывать. В конце концов после выпуска пятисот штук производство их приостановили. В середине 1940 года эти пушки вообще сняли — появились более мощные образцы.

Застряло в системе бюрократических проволочек принятое на вооружение еще в начале 1939 года противотанковое ружье Рукавишникова, потому что Кулик якобы приказал считать его непригодным к боевому применению. Уже полным ходом шла война, а готовое к массовому выпуску противотанковое эффективное оружие никак не могло попасть в войска лишь потому, что начальник Главного артиллерийского управления Красной Армии маршал Кулик ружье конструктора Владимирова считал более совершенным. Но с ним было еще столько работы… И пока ГАУ и конструкторское бюро Владимирова экспериментировали, доводили до ума свое детище, танки Гудериана утюжили нашу землю, а бойцам приходилось подниматься против них с бутылкой зажигательной смеси.

В «актив» Кулика по материалам уголовного дела можно записать и пренебрежительное отношение к осветительным, зажигательным средствам, невнимание к обеспечению производственного процесса порохом, гильзами, взрывателями в достаточном количестве. Заводы и тогда в большой степени зависели друг от друга, от поставок комплектующих материалов и сырья. А нити управления, координации сходились в ГАУ, в руках его начальника и заместителей, наркома боеприпасов Сергеева, который, как сказано в протоколе допроса Савченко, организовывал подрывную работу на подведомственных заводах и был связан с Куликом.

Если все это было реальностью, то от таких масштабов вредительства только в одном главном управлении Наркомата обороны накануне войны в дрожь бросает. Неужели все написанное в протоколах допросов соответствует истине? Ведь в таком случае к известным уже причинам наших тяжелых военных неудач в начальном ее периоде, естественно, присоединяются новые, о коих ни вслух, ни шепотом никогда и нигде не говорилось. Что это — самооговор? Намерение арестованного очернить известных стране людей? Что-то не соотносятся такие предположения с обликом Георгия Косьмича Савченко, представленным близко знавшими его людьми. Тогда что же получается, «пятая колонна» и вредительство действительно были? А маршал Кулик, любимец вождя, отнюдь не безгрешен?.. Или же этот заговор, как и многие другие нелепые обвинения, родился лишь в воспаленном мозгу бериевских подручных, мастеров выбивать из подследственных любые нужные их всесильному хозяину показания?

Когда лейтенант госбезопасности Голенищев и старший лейтенант госбезопасности небезызвестный Хват поочередно допрашивали арестованного Засосова, последний, как вытекает из протокола допроса, говорил:

Архив

«Моя вредительская работа заключалась в том, что я с конца 1935 года периодически представлял в Главное артуправление Красной Армии конструктивно недоработанные новые образцы артиллерийского вооружения. Своими заключениями от имени арткомитета ГАУ Красной Армии я предлагал недоработанные, имеющие существенные дефекты образцы ставить на валовое производство с последующей передачей их на вооружение Красной Армии…»

Дальше идет перечисление: декабрь 1938 года — 50-мм миномет, мины к которому не доработаны; начало 1939 года — 122-мм гаубица «ДД-30», недоработки станины и других частей обнаружены во время полигонных испытаний, в других документах не отражены, гаубицу пришлось конструктивно доводить перед самой войной; середина 1939 года — 152-мм гаубица «М-10», конструктивно не завершены противооткатные устройства, эти и другие недочеты устранялись летом 1941 года.

Из судебной практики

В протоколе допроса утверждалось, что делал он все это якобы по указанию Кулика и Савченко, серьезно рассчитывая, что приносит пользу артиллерии, армии, стране.

В ответ услышал от Голенищева:

— Лжете. Вы превосходно знали, что предоставление недоработанных конструктивно на вооружение Красной Армии орудий есть явно вредительский акт, но выполнили это ввиду того, что являлись участником антисоветской организации.

Следователь явно убежден в том, что говорил. А это для сотрудников карательных органов, наверное, самое страшное — быть убежденным в вине подследственного, даже не выслушав его до конца. Но дальше — еще больше:

— На следующем допросе предлагаем прекратить запирательства и приступить к правдивым показаниям о всей вражеской работе и связях.

Это уже оценка сказанного и требование изменить показания. Очередной допрос вел Хват. Немаловажной деталью представляется и то обстоятельство, что в нем принимал участие и Голенищев, которому накануне «исповедовался» арестованный. Поводы к размышлению имеются…

Засосова Хват терзал 4 часа 20 минут, что по меркам органов совсем недолго. Очевидно, подследственный учел высказанное ему накануне пожелания и был доведен до нужной кондиции, а потому уже не упорствовал. На вопрос о принадлежности к шпионско-заговорщической организации в Красной Армии Засосов кротко ответил:

— Я признаю себя виновным во вредительской работе.

Дальше пошло повторение того, что было сказано на предыдущем допросе. Только теперь известные нам обстоятельства приобретали совсем иной смысл, так как исходили от потенциального «вредителя». Себя он вредителем назвал, но дальнейшие попытки следователя подвести Засосова к признанию членства в организованной вредительской группе результатов не дали. То ли фамилии называл неподходящие, то ли следователям дали команду не расширять круг антисоветчиков, дабы не подводить в военное время под расстрельную статью немногих оставшихся на свободе специалистов по вооружению. Словом, на том и расстались.

Есть, правда, один нюанс: протокол четырехчасового допроса уместился на четырех страницах машинописного текста, отпечатанного через два интервала. Для допроса в обычной обстановке это не более 30 минут общения с обвиняемым, который, к тому же, не упорствует и признается во всех тяжких грехах. Неужели остальное время потрачено на перессказывание содержания прошлого допроса? Или весь протокол — фальсификация? Но тогда Хват мог написать все, что ему заблагорассудится. А может, и не то, и не другое.

Вряд ли состоятельно предполагать, что Хват просто не справился с поручением доказать причастность Кулика к шпионско-вредительской организации, к военному заговору в Красной Армии. Но такой вопрос невольно все же возникает, потому что уж очень настойчивы были следователи в стремлении заставить каждого арестованного по делу сказать о руководящей роли маршала в организации вредительства. И напрашивается логичный ответ, что желаемые показания все же были получены, но в дело не подшиты, а оставлены про запас, так сказать, в качестве компромата на будущее. Авось пригодится? Ведь на Тухачевского почти целый год копали, прежде чем выложить на стол Сталину и поставить вопрос о его аресте.

Параллельно старший батальонный комиссар Павловский и старший политрук Лихачев (зам. начальника и старший следователь следственной части управления особых отделов НКВД СССР) добивались «признания в преступной деятельности» от Дмитрия Григорьевича Павлова. Он их дал:

Архив

«По возвращении из Испании мы решили в целях сохранения себя от провала антисоветскую деятельность временно не проводить, уйти в глубокое подполье, проявляя себя по линии службы только с положительной стороны, дабы доказать тем самым, что мы от заговора далеки. К этому времени из числа руководящего командного состава было много арестовано, причем аресты продолжались и дальше. Это обстоятельство постепенно усиливало наше озлобление к правительству, так как репрессировались кадры нашего заговора. Имея целью охранить свои кадры, мы решили пойти на путь обмана правительства…»

Прямо о причастности маршала Кулика к «заговору» он не говорил, и следователи настойчиво подводили его к такому выводу. Уточнения последовали одно за другим, когда Дмитрий Григорьевич начал рассказывать о выступлении уже известного нам Савченко на заседании Главного военного совета по поводу необоснованных арестов в армии и о письме к Сталину группы видных военачальников. Савченко — это уже где-то близко, это уже возле Кулика…

Вроде бы тоже — факты фигурировали. Но как разнится интерпретация? У обвиняемых протест вызван беспокойством о дисциплине, боеготовности армии, в протоколах следователей — заботой о сохранении «заговорщиков». Ничего удивительного — словесная эквилибристика исправно служила и служит всем, для кого закон — дышло, которое куда повернешь, туда и выйдет.

Даже в августе 1954 года, допрашивая в качестве свидетеля Ольгу Яковлевну Михайловскую, последнюю жену Кулика, следователь майор Шапошников особенно интересовался политическим лицом маршала.

Ольга Михайловна — задушевная школьная подруга дочери Григория Ивановича, Валентины. В мае 1940 года маршал Кулик увидел ее и заинтересовался, чего с ним прежде не бывало, школьными делами дочери и ее подруги. Да так обстоятельно, что в октябре уже справляли свадьбу. Весело, широко — то ли по-купечески, то ли по-деревенски. Рекой лилось вино, доставленное из Молдавии и с Кавказских гор. На стол подавались раки, царские сорта сибирских, дальневосточных рыб, зелень и фрукты из Средней Азии. Гуляли не один день.

И самое главное, свадьбу эту осчастливил своим вниманием сам Сталин, чего, говорят, он ни до, ни после не делал. Жених, видать, пользовался особым расположением вождя, раз удостоился столь высокой части. Поздравляя молодых (правда, это слово можно было употребить лишь с изрядной долей условности, поскольку жених был старше невесты на три с лишним десятка лет) Иосиф Виссарионович по традиции пожелал им долгой и счастливой совместной жизни. Вряд ли даже он мог тогда предположить, что собственное свое пожелание сам же через несколько лет и порушит. Произнесенное им, Сталиным, «горько» было подхвачено с таким энтузиазмом, что редкие прохожие испуганно вжимали головы в плечи, убыстряли шаг. Гуляла военная элита, представленная на тот момент главным образом ветеранами Первой Конной, к которым относился и Григорий Иванович Кулик.

Первое время «молодые» жили дружно, потом все чаще стал проявляться «командирский» характер Кулика. Начались ссоры. Григорий Иванович не желал выбиваться из привычного ритма жизни. Общих интересов у супругов не оказалось, и они жили каждый сам по себе. Правда, чисто внешне все выглядело вполне благопристойно, внутрисемейные проблемы на постороннее обозрение не выставлялись.

А, всё-таки, что произошло с Симонич?

Занавес над тайной исчезновения жены Кулика приоткрылся спустя много лет, на судебном процессе по делу Л.П. Берии. Один из его ближайших подручных — Л.Е. Влодзимирский показал:

Архив

«Б 1939 году, в июне или в июле месяце, меня вызвали в кабинет к Берии, где находился Меркулов и еще кто-то. Берия дал указание Меркулову создать опергруппу из 3–4 человек под руководством Гульста и произвести секретный арест жены Кулика. Я был участником этой группы. Меркулов разработал план, как устроить засаду, и предложил жену Кулика снять секретно. Жена Кулика была снята секретно. Ордера на арест жены Кулика не было».

А вот что рассказал Меркулов:

Воспоминания

«Получив указания Берии, я ознакомился с материалами на Симонич-Кулик, но материалы были незначительные. Я доложил об этом Берии. Он волновался, очень спешил и сказал мне, что нужно быстрее изъять Симонич-Кулик. По указанию Берии мною был разработан план ареста Симонич-Кулик, устроена засада, я выезжал проверять, как идет выполнение операции, на место.

— Вы допрашивали Симонич-Кулик?

— Симонич-Кулик я допрашивал вместе с Берией, правильнее сказать — допрашивал ее Берия, а я вел запись протокола, но никаких показаний о своей шпионской работе она нам не дала и была нами завербована в качестве агента.

— За что же была убита Симонич-Кулик?

— Я ее не убивал. Мне сказал Берия, что о ее расстреле есть указание свыше. У меня не было никаких сомнений в том, что такое указание действительно было получено».

Сам Берия на вопрос, кто отдал Меркулову распоряжение о похищении, а затем убийстве Симонич-Кулик, ответил:

Архив

«Яполучил небольшую сводку о Кулик. Вернее, я попросил, чтобы мне дали о ней сводку. Получив сводку, я показал ее. Мне было приказано изъять Симонич-Кулик, и так, чтобы никто об этом не знал. Получив такие указания, я вызвал Меркулова и Влодзимирского, поручил провести операцию. Они выполнили мое поручение».

О том, что Симонич отводилась вполне определенная роль в большой охоте Берии, говорят и документы, отправленные 17 декабря 1953 года Генеральным прокурором Союза ССР Р.А. Руденко председателю специального судебного присутствия Верховного Суда СССР И.С. Коневу — «дополнительные для приобщения к делу № 0029 по обвинению Берии Лаврентия Павловича и других в качестве вещественного доказательства фотокопии 4-х документов, подлинники которых обнаружены и хранятся в архиве МВД СССР». Среди них — фотокопии списка персонального состава семей осужденных военных работников, подписанного Влодзимирским с резолюциями Берии и Меркулова, на трех листах и дополнительного списка членов семей бывших военных работников, подписанного Родосом, на одном листе.

В этих списках, кроме Киры Симонич-Кулик, семьи М.М. Каюкова, бывшего начальника материальной части ГАУ, адъютанта заместителя наркома обороны Кулика; С.С. Склизкова, начальника стрелкового отдела ГАУ; Г.К. Савченко и многих других друзей, товарищей, сослуживцев тогда еще маршала Кулика.

Одним из них довелось пройти через испытания тюремных застенков и лагерей, других постигла участь расстрелянных мужей, отцов.

Расстреляли и Симонич-Кулик. Влодзимирский, арестованный в 1953 году в качестве соучастника бериевских преступлений, рассказал:

Архив

«Гражданку Кулик мы с Мироновым (начальник управления НКВД) доставили в помещение НКВД в Варсонофьевском переулке. Нас там встретил во дворе комендант Блохин, который вместе с Мироновым отвел ее во внутреннее помещение нижнего этажа этого здания. Я с ними пошел в первое помещение и остался там, а Блохин с Мироновым повели гражданку Кулик в другое помещение, где ее и расстреляли. Через несколько минут мы вышли уже во двор с Мироновым, и Блохиным. К нам подошли прокурор Бочков и заместитель наркома внутренних дел СССР Кобулов. Я хорошо помню, как Блохин при мне доложил им, что приговор приведен в исполнение. Бочков тогда выругал Блохина, сделав ему строгое замечание, что он привел приговор в исполнение, не дождавшись его и Кобулова.»

Вот вам и вся социалистическая законность. Прокурор СССР пожурил начальника комендатуры НКВД за то, что совершенное без суда и следствия убийство произошло в его отсутствие, не на его глазах. Вот и всё.

Личного героизма мало

В тот момент, когда составлялись те списки, потерялся, пропал сам Кулик. Это было уже слишком — исчезновение на фронте полного маршала, заместителя народного комиссара обороны, представителя Государственного комитета обороны. Уехал в войска, и с концами. Ни слуху, ни духу.

В штабе фронта знали, что Григорий Иванович 23 июня прибыл в расположение управления 10-й армии, изрядно перепугав своим внезапным появлением не только командарма генерала К.Д. Голубева, но и весь начальствующий состав штаба. Впрочем, поначалу его приезду даже обрадовались, потому что надеялись не только заполучить от замнаркома реальное представление о положении дел на фронтах, но и хотя бы кое-что узнать (в рамках разрешенного, понятно) о мерах, которые предпринимаются в Москве для организации настоящего отпора врагу.

Маршал разочаровал полным незнанием обстановки не только в масштабах Красной Армии, но и в оперативной группе генерала И.В. Болдина, откуда только что прибыл. В чем он оказался докой, настоящим искусником, так это в матерщине. Поток ругательств, обрушенных Куликом на штабных генералов и полковников, настолько ошеломил Голубева, что он на некоторое время потерял дар речи. Впрочем, они того, скорее всего, вполне заслуживали. Правда, Кулик, верный своим краско-мовским принципам, в штабе долго не задержался, убыл в войска и не подавал о себе никаких вестей. В штабе фронта с ног сбились, выполняя указание Москвы разыскать маршала. В 6 часов 45 минут 30 июня генерал армии Г.К. Жуков в разговоре по связи «Бодо» приказал командующему фронтом немедленно выяснить и доложить, где же Кулик. Павлов тут же выслал на розыски группу с радиостанцией. Но ни ответа, ни группы…

А Григорий Иванович почти не слезал с броневика, пытаясь разобраться в причинах происходящего. Никак не мог взять в толк, почему столь резко откатываются наши части назад, почему бросают оружие, бегут с передовой и сдаются в плен красноармейцы. Несколько раз вместе с охраной сам едва не попадал в немецкие ловушки, избежать плена удалось чудом. Вообще-то он, наверное, понимал, что толку от его инспекторских наскоков чуть, но отказаться от привычных методов работы уже не мог, так как другими просто не владел. Обиделся даже, когда по приказу Сталина отозвали в Москву, а там Главнокомандующий отчистил, не стесняясь в выражениях, до медного блеска. Отмолчался, понимая, что иначе может многого, если не всего, лишиться.

Звание Героя Советского Союза Кулик получил в марте 1940 года — «за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с финской белогвардей-щиной и проявленные при этом отвагу и геройство». Обнаружить следы каких-то заслуг замнаркома и начальника Главного артуправления РККА в обеспечении победы «на фронте борьбы с финской белогвардейщиной» оказалось непросто. Ну, во-первых, о победе над финнами в той войне говорить как-то неловко. Та война покрыла позором стратегию и тактику всех причастных к ней наших полководцев. Во-вторых, подравнивание роли Кулика с ролью, например, командира 70-й дивизии генерала М.П. Кирпоноса, за прорыв линии Маннергейма удостоенного звания Героя, кажется несколько кощунственным. Но это было сделано по предложению Сталина.

Вообще-то, полководческий талант у Григория Кулика, считают многие историки, первым обнаружил Сталин во время боев под Царицыном еще в Гражданскую. Правда, сражений, выигранных тогда, да и потом с истинным полководческим блеском, за будущим маршалом не числилось. Но к первоконникам, независимо от полководческих данных и заслуг, Иосиф Виссарионович питал особое пристрастие. Потому-то ни одно армейское объединение не дало стране столько маршалов и генералов высокого ранга, сколько Первая Конная. Правда, счет выигранным сражениям в Великую Отечественную войну большинству из них открыть так и не удалось.

Личный героизм, слов нет, отлично работает на авторитет начальника. Но это как бы необходимое приложение к полководческому искусству, умению максимально использовать имеющиеся людские, технические, оперативные возможности. У Григория Ивановича был явный недобор таких качеств. И везде, где бы он ни пытался применить свои способности, ничего, кроме неразберихи, развала, не происходило. Примерно в таком же нажимном ключе действовал и начальник Политуправления РККА Л.З. Мехлис. Можно представить, что происходило там, где их усилия объединялись или оказывались наложенными друг на друга.

Время наступило тяжелейшее. Обстановка на всех фронтах ухудшалась не по дням, а по часам. Растерялись и многие опытные командиры. Войска несли огромные потери. Нужны были энергичные, взвешенные, рассчитанные на перспективу решения. Людей, способных их принимать, в высшем командовании Красной Армии было тогда не так много. Не принадлежал к их числу и Кулик, непонятно почему удостоившийся чести разобраться с обстановкой в Белоруссии, на Юге России, а потом поправить катастрофическое положение в Крыму.

За Крым придется ответить

После гитлеровского наступления на севастопольском и керченском направлениях в Крыму сложилось тяжелейшее положение. Защищать полуостров было фактически некому и нечем. Маршевые роты прибыли без вооружения, резервов нет, винтовок и пулеметов в обрез, боеприпасы вышли. В дивизиях, отходивших в керченском направлении, оставалось по 200, максимум по 350 человек. Командующий войсками Крыма вице-адмирал Левченко и секретарь Крымского обкома партии Булатов сообщили, что принято решение свести остатки трех дивизий в одну.

Сталину очень не понравилась позиция Военного совета войск Крыма: «В связи с тем, что имеющимися силами удержать Керчь нет возможности, необходимо или усилить дополнительно это направление двумя дивизиями, или же решить вопрос об эвакуации войск из района Керчи». Несколько смягчило общий тон доклада заверение Левченко, что командование требует «от войск прочного удержания керченского и севастопольского плацдармов». Командующий подтверждал, что приложит все усилия, но выполнит распоряжение Ставки от 7 ноября, подписанное Сталиным, Кузнецовым, Шапошниковым, об организации активной обороны полуострова, непременном удержании его. Левченко, Октябрьскому, Батову предписывалось не сдавать Севастополь, эвакуировать оттуда лишь «все ценное, но ненужное для обороны». Как это осуществить, что станется с практически безоружными людьми, никого не интересовало.

Приказывая удержать Крым во что бы то ни стало, Главное командование рассчитывало не только решить эту локальную задачу, но и по возможности не допустить или хотя бы задержать выход немцев к Северному Кавказу, а там и к бакинской нефти.

Крыму история не раз отводила роль своеобразного рубежа, после которого в Отечестве нашем многое менялось. Вот и двадцать два года назад, летом и осенью 1920 года, такой рубеж, перечеркнувший десятки тысяч человеческих судеб, пролег по узкой кромке Крымского берега. Дни стояли сухие, запах пыли и высушенной полыни пропитал все и всех. Теплая, полынью же пахнувшая вода не утоляла жажду. Да и ее не хватало. Может быть это, а, может, и горечь во рту и на сердце усиливали ощущение приближавшейся катастрофы. Оборонявшие полуостров части белых еще могли держаться, но витавшая в воздухе обреченность давила на людей, лишала их решимости сопротивляться до конца. Как только командовавший ими генерал П.Н. Врангель это понял, он принял в принципе самоубийственное (для себя лично как политика и полководца) решение об отходе. Он думал о никчемности своих притязаний перед ценностью человеческих жизней и прекрасно сознавал, что, уходя от бессмысленного сражения, сохраняет и жизни русских людей, воюющих на стороне противника.

И сохранил. Командарм А.И. Корк сообщил в донесении, что его потери составили 45 командиров и 600 красноармейцев. Даже если по давним «революционным» традициям официальные потери значительно занижены, они могли быть во много раз больше, если бы белые и далее сопротивлялись. Но в ноябре 1920 года 126 судов — это 135.693 пассажира, груз, запасы провианта и обмундирования — вышли в открытые воды почти идеально спокойного, по свидетельству очевидцев, даже без зыби Черного моря. Накануне войска и население имели возможность ознакомиться с приказом-обращением правителя Юга России Главнокомандующего Русской армией:

Архив

«Русские люди!

Оставшаяся одна в борьбе с насильниками, Русская армия ведет неравный бой, защищая последний клочок Русской земли, где существует право и правда.

В сознании лежащей на мне ответственности я обязан заблаговременно предвидеть все случайности.

По моему приказанию уже приступлено к эвакуации и посадке на суда в портах Крыма всех, кто разделил с армией ее крестный путь, семей военнослужащих, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага. Армия прикроет посадку, памятуя, что необходимые для ее эвакуации суда стоят в полной готовности в портах согласно установленному расписанию. Для выполнения долга перед армией и населением сделано все, что в пределах сил человеческих. Дальнейшие наши пути полны неизвестности. Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает.

Да ниспошлет Господь всем сил и разума одолеть и пережить русское лихолетье».

Вчитаемся еще раз в текст обращения, вдумаемся в его смысл, проследим за логикой действий и поведения барона Врангеля, который в советской истории представлен патологическим убийцей и насильником. Сохранить армию, сберечь семьи, не дать никому погибнуть просто так, по чьей-то недоброй воле… Сопоставим с отношением (основанным на изданном на сей счет законодательном акте высшей государственной власти) НКВД к членам семей репрессированных «врагов народа», с требованиями Ставки в первые дни войны удержать, отстоять, не пропустить врага, отбить, занять — «любой ценой», «во что бы то ни стало», «чего бы это ни стоило», «ценою любых потерь», «не жалея сил и средств». Сколько же таких дышащих кровью формулировок разбросано по фронтовым приказам и документам тех лет, сколько людей сложили головы при их выполнении.

В 5 часов 15 минут 9 ноября 1941 года начальник Генерального штаба маршал Б.М. Шапошников приказал передать генерал-лейтенанту П.И. Батову, что Ставка требует от командования войсками в Керчи жесткой обороны. Направлены подкрепления, в помощь должен прибыть маршал Кулик. В принципе такое распоряжение должно было идти в адрес Левченко как старшего начальника, возглавлявшего все руководство боевыми действиями, но обстоятельства — отсутствие прямого провода — диктовали избрать такой вариант. Шапошников просил «о приезде т. Кулика к вам сообщить по прямому проводу т. Левченко, если имеется у вас с ним связь по «Бодо». При отсутствии таковой связи передайте шифром». Вот такое было знание обстановки в Генеральном штабе, такая обнадеживающая связь в войсках.

Распоряжение Батову генерал-майор Тихомиров по указанию Шапошникова продублировал адъютанту Кулика майору Валюшкину. Очевидно, маршалу отводилась серьезная роль в стабилизации положения в Крыму. Надежды на его способности возлагались большие, а вот сам Кулик, если судить по тону ответов его адъютанта Тихомирову, по тому, как развивались события, не слишком рвался в Керчь.

К этому времени наши войска уже оставили позиции Турецкого вала и продолжали отходить. Командующий Керченской группой генерал-лейтенант Батов по прямому проводу сообщил представителю Генштаба генерал-майору Вечному, что из-за недостатка сил войска не в состоянии занимать сплошной фронт, вынуждены удерживать лишь отдельные опорные пункты и узлы дорог. 300-я дивизия усиления еще не прибыла, с боеприпасами в войсках плохо, транспорты из Новороссийска подходят медленно, снаряды в район Керчи доставляют на самолетах. Из Севастополя в Керчь прибыл штаб войск Крыма во главе с вице-адмиралом Левченко для руководства боевыми действиями.

На следующий день начальник штаба войск Крыма генерал-майор Шишенин подтвердил, что дивизии керченского направления малочисленны, небоеспособны, деморализованы, измотаны непрерывными боями и одним полком, прибывшим из Тамани, в данной обстановке «восстановить положение и вернуть Турецкий вал задача явно непосильная».

Да, конечно, если у гитлеровцев наступали три пехотные дивизии и кавбригада, это не менее 30–35 тысяч солдат и офицеров, более 1 тыс. орудий и минометов. Противник был уже у окраин Керчи, а ему противостояли не более 2 тыс. человек боевого состава. Два стрелковых полка 302-й дивизии изменить обстановку, естественно, не могли. Резервы исчерпаны полностью.

12 ноября Левченко утвердил план эвакуации 9-го стрелкового корпуса из Керчи, представленный контр-адмиралом Фроловым, В двух местах он сделал поправки, заменив слово «эвакуация» на «перевозки».

Таким образом, к исходу 12 ноября, т. е. к моменту прибытия маршала Кулика на Тамань, фронт наших войск на Керченском полуострове проходил в непосредственной близости от Керчи по линии Тархан, западная окраина Катерлез, Джарджава, Войков, м. Ак-Бурун. Основные господствующие высоты, железнодорожные магистрали и шоссейные дороги Керченского полуострова находились в руках противникаа. А начальник Генерального штаба снова и снова повторял командующему войсками Крыма, что «оборона Керченского полуострова является одной из основных задач войск Крыма…».

Словом, требовалось «во что бы то ни стало» и «до последней капли крови» стоять, хотя всем стало ясно, что Керчь не удержать.

13 ноября Левченко доложил в Ставку, что войска керченского направления понесли большие потери и, не имея достаточного количества автоматического оружия и минометов, потеряли способность ко всякому сопротивлению. Им принято решение о переправе с Керченского на Таманский полуостров ценной техники, тяжелой артиллерии, спецмашин и излишнего автотранспорта. Сделано это было с ведома представителя Ставки маршала Кулика.

Григорий Иванович действительно санкционировал эвакуацию техники на Тамань. В тот же день он сообщил маршалу Шапошникову, что туда усиленными темпами переправляются обозы, артиллерия, техника. В соответствии с наличием транспортных средств, как докладывал Кулик, составлен план перевозок на два дня, им принимаются меры сдерживания противника на занимаемом рубеже. Судя по ответу из Москвы, реакция Шапошникова не была одобрительной:

Архив

«Удержание района Керчи нужно ставить не в зависимости от перевозки обозов и тяжелой артиллерии на Таманский полуостров, а от решения держать Керчь во что бы то ни стало и не дать противнику занять этот район.

В этих видах вам необходимо обратить внимание прежде всего на оборону Керчи, перебросив для этого, если нужно, отдельные части 302 сд на Керченский полуостров.

Донесите обстановку Керчи, а также Севастополе, имея в виду, что с вас не снято руководство боевыми действиями в Севастопольском районе».

В 2 часа 30 минут 15 ноября Кулик по прямому проводу сообщил генерал-майору Вечному о тяжелом положении 51-й армии, ее низкой боеспособности, малочисленности соединений. Оборонять Керчь в условиях, когда идут бои уже на окраине города, а с юга фактически в городе, Кулик считал нецелесообразным. Необходимо отводить войска на Таманский полуостров, чтобы успеть организовать его оборону.

Архив

Ответ из Москвы: Ставка Верховного Главнокомандования считает, что сначала нужно вывести артиллерию и технику с Керченского полуострова, а затем отводить стрелковые части, которые должны крепко держаться на восточной части полуострова. Получение подтвердить.

По поручению Ставки Верховного Главнокомандования Б. Шапошников».

Что это? Разрешение на отвод? Рекомендация? Запрет на отступление пехоты?

Кулик решил взять ответственность на себя. И всю ночь на 16 ноября части 51-й армии переправлялись на Таманский полуостров…

Крым сдан. Известие это, очевидно, настолько шокировало Верховного Главнокомандующего, что обычные в таких случаях «оргвыводы» последовали не сразу. Первым пострадал заместитель наркома Военно-Морского Флота, командующий войсками Крыма вице-адмирал Левченко. Новый 1942 год начался малоприятными, далеко не задушевными беседами с начальником Следственной части управления Особых отделов НКВД СССР капитаном госбезопасности Павловским и старшим следователем того же управления старшим лейтенантом госбезопасности Лихачевым. На первом же допросе обвиняемый уже причислил себя к «врагам народа», желавшим поражения Красной Армии, причем еще до начала Великой Отечественной войны. Теперь надо расширить круг «козлов отпущения», выбрать главного стрелочника и получить процессуальные основания для его «изобличения». Судя по ходу допроса, конкретную кандидатуру на эту роль особистам уже назвали.

Из судебной практики

— В чем заключалась ваша последующая преступная деятельность, связанная со сдачей врагу значительной части Крымского полуострова? — спросил Павловский, переходя к периоду военного времени.

— Последующая моя преступная деятельность, как я уже заявил, выразилась в том, что я, не выполнив приказа Ставки, сдал противнику город Керчь. Одним из обстоятельств, ускоривших сдачу врагу этого важного в стратегическом отношении города, является приезд в штаб фронта уполномоченного комитета обороны Кулика, который вместо того, чтобы подсказать или поправить меня в тех преступных действиях, которые я допускал, своими пораженческими настроениями и действиями их усугубил.

— Остановитесь на этом более подробно, — ухватился за поданную идею следователь.

— Кулик приехал в Керчь 12 ноября, где пробыл всего два с половиной часа. После того как Кулик ознакомился с обстановкой, я попросил его послать нам в помощь остальные части дивизии, данной мне до этого Ставкой. На мою просьбу Кулик ответил: «Никаких частей я давать вам больше не буду, положение на фронте безнадежное, спасайте технику».

Этим самым Кулик, вместо того, чтобы вмешаться и навести порядок в войсках, дабы ликвидировать растерянность и панику, дал явно пораженческое указание, направив наше внимание не на организацию обороны города, а на его сдачу противнику. В соответствии с этим Кулик предложил нам составить план эвакуации материальной части из Керчи в Тамань.

Разработав план и ознакомив с ним Кулика, я получил указание немедленно приступить к его выполнению с таким расчетом, чтобы вывоз техники закончить в два дня.

Видя, что вывоз из Керчи материальной части окончательно понизит сопротивляемость войск, я стал просить Кулика отдать приказ о сдаче Керчи врагу.

— И что же на это ответил Кулик?

— Письменного приказа о сдаче Керчи я от Кулика не получил, но он заявил мне: «План у вас есть, по нему и действуйте».

Это указание Кулика я понял так, что после вывоза из Керчи материальной части город надо сдавать.

— Когда вами было получено от Кулика такое указание?

— 12 ноября, — коротко ответил Левченко.

— А когда вы сдали Керчь?

— Керчь была сдана противнику 15 ноября сразу же после того, как с моей санкции Батовым был отдан приказ войскам отойти на Тамань.

— Однако вы имели приказ Ставки Керчь не сдавать, — снова вступил в разговор Павловский. — Чем же объяснить, что вы его не выполнили?

— Я признаю, что сдал противнику Керчь самовольно, вопреки указаниям Ставки. Причиной этого явилось то обстоятельство, что находившиеся в городе войска в результате проявленных мною паники и растерянности, а также моих пораженческих настроений оказались в состоянии небоеспособности и, будучи предоставлены сами себе, не могли противостоять даже незначительному натиску врага.

Немалую роль в этом преступном акте сыграло также и указание Кулика, которое я беспрекословно, несмотря на его вредность, выполнил…

Ну вот и все. Теперь в руках Лаврентия Павловича Берии не какие-то «шестерки» вроде Симонич-Кулик и ее родственников, а по крайней мере, козырной король — сам маршал Кулик. Наконец-то…

26 января 1942 года на стол Сталину лег протокол допроса бывшего командующего войсками Крыма с сопроводительным письмом, в котором отмечались пораженческие настроения, склонность Левченко к панике, бездарные действия других начальников, «создавших условия для захвата противником территории Крыма». Специальный абзац посвящен маршалу Кулику, который, «являясь уполномоченным Государственного комитета обороны, как показывает Левченко, вместо принятия мер к обороне города Керчь своими пораженческими настроениями и действиями способствовал сдаче врагу этого важного в стратегическом отношении города».

Вскоре уже и Кулик давал показания следствию. Но допрашивали его на самом высоком уровне — Прокурор СССР В.М. Бочков и Главный военный прокурор диввоенюрист Н.П. Афанасьев. А потом состоялся суд.

Самым убедительным документом, объективно отразившим существо дела и наглядно характеризующим Григория Ивановича Кулика, является не приговор, а протокол закрытого судебного заседания. Протокол того закрытого судебного заседания позволяет не просто сопоставить уже известное нам о маршале Кулике из других источников с его собственным мнением о себе и своем поведении, но и ближе рассмотреть других лиц, присутствовавших в зале суда. Высокое положение и авторитет участников исключает вероятность фальсификации этого документа, его можно считать стенограммой судебного процесса. С этой точки зрения протокол является поистине уникальным материалом и представляется вниманию читателей.

Итак, судебное заседание под председательством армвоенюриста В.В. Ульриха, с участием армейского комиссара 1 ранга Е.А. Щаденко (сослуживец Кулика по Первой Конной), генерал-полковника П.А. Артемьева и секретаря бригвоенюриста А.А. Батнера началось 16 февраля 1942 года в 14 часов 30 минут. Как видим, в составе Специального судебного присутствия всего один представитель судебного органа. Двое остальных — в непонятном качестве. К народным заседателям их вряд ли можно причислить, поскольку Военная коллегия Верховного Суда СССР, которую представляет Василий Ульрих, рассматривала дела по первой инстанции тремя профессиональными судьями.

Но давайте лучше обратимся к существу происходящего. Сначала следует обычная процедура объявления состава суда, наименования дела, анкетных данных подсудимого, оглашается представленное следствием обвинительное заключение и статья обвинения, по которому Кулик предан суду. Затем суд переходит к судебному следствию. Главную роль в этом интересном во всех отношениях судебном действе берет на себя тот, кому это положено по закону:

Из судебной практики

Василий Ульрих: Подсудимый Кулик, признаете ли себя виновным?

Кулик: Признаю себя виновным в том, что принял решение о полном отводе войск с Керченского полуострова, но повторяю, что это явилось лучшим выходом, так как иначе нельзя было организовать оборону Таманского полуострова.

Член суда Артемьев: Как вы оценивали силы противника?

Кулик: Противник наседал на нас 5 дивизиями. Это по данным армейской разведки.

Артемьев: Знали ли вы, что противник имел всего две дивизии?

Кулик: Как же так — 2 дивизии? Разве он мог своими 2 дивизиями разбить наши 6 дивизий?

Ульрих: Где вы находились в ночь на 10 ноября?

Кулик: В Ростове.

Ульрих: Кто передал вам приказ вылететь в Керчь?

Кулик: Мне лично звонил товарищ Сталин.

Ульрих: Что товарищ Сталин вам. сказал?

Кулик: Насколько помню, товарищ Сталин мне сказал по телефону: «Прошу, поезжайте в Керчь. Помогите Левченко навести порядок. Нужно не допустить противника на Кавказ и удержать Керченский район. Вам дается 302 дивизия. Как можно скорее продвигайте ее».

Ульрих: Когда вы вылетели из Ростова?

Кулик: 10 ноября, около часу дня.

Ульрих: Когда прибыли в Краснодар?

Кулик: В тот же день.

Ульрих: Сколько пробыли в Краснодаре?

Кулик: В тот же день выехал на авто, так как погода была нелетная.

Ульрих: На каком самолете прилетели?

Кулик: На «дугласе».

Ульрих: Погода могла измениться. Самолетом скорее можно было добраться. Почему выехали машиной?

Кулик: Погода была нелетная. Самолет я в тот же день послал со своим адъютантом подполковником Валюшкиным в Свердловск за своей женой.

Ульрих: Вам самим самолет разве не мог понадобиться?

Кулик: Он был неисправен.

Ульрих: Посылали какой-либо груз с самолетом?

Кулик: Продовольствие.

Ульрих: Ну а как вы сами выехали?

Кулик: Выехал на машине до Темрюка, где и заночевал. Ночью ввиду бездорожья ехать нельзя было. Утром 11-го выехал на Тамань, куда прибыл во второй половине того же дня. По дороге из Краснодара на Тамань видел бегущую армию. Сформировал из отдельных подразделений и военнослужащих 6–7 заградительных отрядов. В Тамани занялся организацией обороны Таманского полуострова и установлением связи с Левченко и Батовым.

Ульрих: Когда прибыли в Керчь?

Кулик: — Днем 12 ноября.

Артемьев: Когда улетел «дуглас» из Краснодара?

Кулик: Я сейчас не помню точно. Он вскоре сел из-за неисправности на Кубани.

Член суда Щаденко: До Краснодара могли долететь, а почему не могли лететь дальше сами и не посылать самолет с продуктами за женой?

Кулик: Я прошу этот вопрос увязывать с общим вопросом.

Щаденко: Почему вы считали, что самолет был годен для полета до Свердловска, когда сами здесь же сказали, что он был неисправен?

Кулик: Погода была нелетная.

Ульрих: Когда точно прибыли в Керчь 12 ноября?

Кулик: Во второй половине дня.

Ульрих: Сколько пробыли в Керчи?

Кулик: Около 3 часов.

Ульрих: Как добрались с Тамани до Керчи?

Кулик: Я никому не сказал и выехал на катере. Меня могли потопить самолеты противника.

Щаденко: Вы же ехали на быстроходном катере. Как же могли попасть в него с самолета?

Кулик: Нет, могли попасть.

Щаденко: А немцы разве знали, что это едет именно Кулик?

Кулик: В Керченской бухте я ехал под обстрелом с обеих сторон.

Ульрих: Что делали в Керчи?

Кулик: Связался с Левченко и Батовым. Они доложили мне обстановку на фронте. Из их доклада мне стало ясно, что они обстановки не знают, так как когда подъезжал к Керчи, то уже видел другое положение.

Ульрих: Вы сразу приняли решение об эвакуации?

Кулик: Да, я принял решение на отход.

Ульрих: Левченко и Батов вам возражали?

Кулик: Они уже сами без меня перебросили часть войск на Таманский полуостров. А я решил на отход только в отношении остатков. Там держали себя по-командирски Батов и член военного совета Николаев, а Левченко раскис и фактически готовился к сдаче в плен.

Щаденко: А для чего вы-то приехали?

Кулик: Фактически я отстранил Левченко от командования и поручил ему обеспечить перевозку материальной части и людей на Тамань, а непосредственное командование обороной возложил на Батова.

Щаденко: В вашем распоряжении были курсантская бригада и два полка из запасной бригады, которые вы взяли из Краснодара.

Кулик: Их тогда еще не было. Они должны были прибыть.

Щаденко: Какими силами прикрывалась Керчь?

Кулик: Ее держали 2 горных полка, в каждом по 5 рот. На самом левом фланге было 500–600 бойцов — остатки от трех дивизий. Еще была 106-я дивизия в составе 700 штыков.

Щаденко: Кроме этих сил, державших Керчь трое суток, к вам должны были подойти курсантская бригада, два артполка и две с половиной тысячи бойцов из 13-й запасной бригады. Взяли вы их в Краснодаре.

Кулик: Нет. Это не так.

Щаденко: Я вам передал приказ товарища Сталина не брать самовольно с собой войска. Вы этот приказ нарушили?

Кулик: Да, не выполнил. Но ведь Таманский-mo полуостров был оголен.

Щаденко: В вашем распоряжении должно было быть кроме частей, оборонявших Керчь, еще свыше 7 тысяч хорошо снаряженных бойцов.

Кулик: Тамань фактически была оголена. Эти 7 тысяч тогда еще не прибыли.

Щаденко: Зачем вы тащили части из Краснодара, если думали оставлять Керчь?

Кулик: Они вовремя все равно бы не подошли.

Щаденко: Вы решили немцам, сдать Керчь?

Кулик: Правильно… Мне нечем было отстоять Керчь. Там собралась потрепанная бражка — просто банда.

Щаденко: Вы клевещете на войска Керчи, называя их бандой. Эти 2600 советских бойцов ведь, как вы сами говорите, трое суток держали Керчь.

Кулик: Это только лучшие из них дрались за каждый домик в Керчи.

Артемьев: Как вы оценивали силы противника и на основании каких данных?

Кулик: Я имел возможность с одной из господствующих над местностью высот наблюдать за всеми подступами к Керчи. Пробыл на этой высоте два часа.

Артемьев: Что вам дало наблюдение?

Кулик: С юга наступало до двух мотомехполков противника. Наших в обороне было до батальона. Артиллерии у противника было мало, но много минометов.

Артемьев: Сколько минометов?

Кулик: Минимум 50–60.

Артемьев: Сколько у нас с этой стороны было орудий? Кулик: Минимум 50–60.

Артемьев: Значит, у кого было огневое преимущество? Кулик: Соотношение было в пользу наших.

Артемьев: Какую задачу поставили 50 орудиям?

Кулик: Противник навалился на наши батареи и уничтожил их прямой наводкой.

Артемьев: Со стороны Джарджавы какие были силы противника?

Кулик: Наступали две дивизии.

Артемьев: А с нашей стороны?

Кулик: В обороне находилось до двух рот.

Артемьев: Где еще был противник?

Кулик: Со стороны Катерлеза.

Артемьев: Чем здесь располагал противник?

Кулик: До одной дивизии.

Артемьев: Прошу сделать вывод, подсудимый Кулик, на основании чего вы приняли решение об оставлении Керчи?

Щаденко: Вам как было приказано: сдавать или держать Керчь во что бы то ни стало?

Кулик: Приказано было держать Керченский полуостров.

Артемьев: Не находите ли, что вы, не дав правильной оценки всей обстановки на фронте, приняли решение об отходе?

Кулик: Нельзя же потрепанные, измотанные части, остатки разбитых дивизий равнять с боеспособными частями. От двух полков что там осталось? В одном на 100 процентов был перебит весь командный состав.

Щаденко: Вы же сами первый удрали из Керчи?

Кулик: Я не трус. Не удирал.

Ульрих: Что вам. доложили Левченко и Батов о силах противника?

Кулик: На фронте у противника было до четырех дивизий и в тылу одна-полторы дивизии.

Ульрих: На следствии вы так показывали: «Точных данных у Левченко и Батова о силах противника не было. Однкао, лично наблюдая картину боя, я определил соотношение сил — как один к трем в пользу противника».

Кулик: Да, у них точных данных не было.

Щаденко: Вы исходили не из неправильной оценки сил противника. Нужно говорить напрямик — вы просто струсили.

Кулик: Нет, я не струсил. Я ведь ехал на катере днем под обстрелом и не трусил.

Ульрих: Получается так, что ни у вас, ни у местного командования и приблизительно точных данных о силах противника не было?

Кулик: Я считал, что соотношение было один к трем.

Артемьев: Вы сказали, что вы с одной высоты могли свободно наблюдать всю картину боя на подступах к Кер-чи. Вам все кругом было видно. Почему не установили там орудий и пулеметов?

Щаденко: Огневое превосходство у наших войск было. И поливали бы с высоты противника.

Кулик: Уже поздно было. Под минометным огнем противника нельзя было сделать этого.

Ульрих: Был у вас план обороны Керчи?

Кулик: Я отдал приказ — ни шагу назад.

Артемьев: А где проходил этот рубеж, от которого «ни шагу назад»?

Кулик: Он был указан в приказе Батова.

Ульрих: Вы на следствии показывали: «…приехав в район Керчи, я не только не организовал оборону, но и не принял к этому мер… Был ли план обороны у командования направления (Левченко, Батов), я не знаю, об этом я их не спрашивал. Прибыв в Керчь, я сразу же принял решение на отход, санкционировал уже происходящую эвакуацию».

Кулик: Это не касается жесткой обороны.

Артемьев: Если «ни шагу назад», то, значит, жесткая оборона. Что вы приказали командиру дивизии, уезжая с командного пункта?

Кулик: Я приказал контратаковать противника.

Артемьев: Как двумя ротами контратаковать два полка?

Кулик: Другого выхода не было. Нужно было спасать войска от пленения.

Артемьев: Что вы сделали для ликвидации паники?

Кулик: Я считал, что в Керчи дать боя мы не сможем. Нужно было отходить на Таманский полуостров, там приводить части в порядок и организовать оборону. А здесь — только мелочь.

Присутствующий в суде Прокурор СССР Бочков: Керчь — мелочь?

Артемьев: Подсудимый Кулик! Повторяю: что вы сделали для ликвидации паники?

Кулик: Что я сделал? Я Батову приказал организовать оборону и вообще организовать всех, кто может еще драться. Левченко приказал заняться с начальником флотилии перевозкой войск с Керчи на Тамань. Начальнику штаба и начальнику особого отдела поручил принимать перевозимых на Таманском полуострове и организовать там оборону.

Артемьев: Какое вы лично приняли участие в этом?

Кулик: Сам я уехал тогда в Тамань.

Артемьев: Вы отчетливо себе представляли, на чем мог противник перебросить свои силы через пролив?

Кулик: Он мог за сутки собрать от самой Феодосии все суда и лодки и перебрасывать на них войска.

Артемьев: Слушая вас, я все больше убеждаюсь, что увы даже не смогли дать правильную оценку возможностям противника.

Кулик: Я считал, что противник мог выбросить десант на Таманский полуостров.

Артемьев: Ане считали ли вы, что поспешным перенесением своего командного пункта на Таманский полуостров вы могли еще больше деморализовать наши войска?

Щаденко: Ведь вы появились в Керчи, пробыли около трех часов, из них два простояли на высоте и сразу назад.

Артемьев: В общем, давай катер и драпай дальше?

Кулик: Я считал, что там больше мне делать нечего. Там уже вопрос решен. Нужно было драться на Таманском полуострове, чтобы не пропустить противника на Северный Кавказ.

Артемьев: Но вы же получили приказ народного комиссара обороны — держать Керчь?

Кулик: Я считал, что Батов в Керчи сам справится. Самое трудное я видел в том, чтобы остановить войска на Таманском полуострове и там организовать из них оборону.

Артемьев: Как вы расцениваете свой поспешный отъезд из Керчи?

Кулик: Правильным.

Щаденко: А получили вы разрешение на это народного комиссара обороны?

Кулик: У меня другого выхода не было…

Ульрих: Приказ Ставки ясно ставил задачу…

Щаденко: Вы же получили приказ лично от товарища Сталина.

Кулик: Я виновен в том, что превысил свою власть и не выполнил приказа об обороне Керчи. Но это не от трусости, а потому, что хотел обеспечить оборону Таманского полуострова.

Щаденко: Вы же сами удрали и фактически дали приказ всем удирать.

Кулик: Я удрал?

Щаденко: А кто же? Я что ли?

Ульрих: Вы нарушили приказ?

Кулик: Да, нарушил.

Щаденко: Присягу нарушили. Нашу боевую присягу.

Кулик: Нарушил, но не из-за паникерства или злого умысла.

Щаденко: Речь идет о выполнении боевого приказа. Как вы оцениваете такого солдата, командира, который не выполняет боевого приказа?

Кулик: Расстрелять его нужно, если он нанес вред стране. Ноу меня бегства не было, а была драка. Там Батов был.

Щаденко: Что тут говорить — было ваше бегство.

В 16 часов 25 минут объявлен перерыв на 40 минут. В 17.05 заседание продолжено.

Артемьев: Какое расстояние от Краснодара до Керчи?

Кулик: Километров двести с лишним.

Артемьев: А потратили больше двух суток?

Кулик: Дорога была просто непроходимая. Машины пришлось бросать. Тягачами вытягивали.

Артемьев: В Тамани зачем задержались?

Кулик: Там я сознательно остался для организации обороны.

Артемьев: И что вы там сделали?

Кулик: Принял меры, чтобы не допустить высадки противником десанта.

Артемьев: Как вы расцениваете действия генерала, не только не выполняющего боевого приказа, но даже не делающего попыток к его выполнению?

Кулик: Я тогда считал, что настоящей обстановки Ставка не знает.

Артемьев: Вам ведь Ставка вторично подтвердила свой приказ об активной обороне Керчи?

Кулик: За это меня и судят. Я не выполнил приказа, но не по злому умыслу.

Артемьев: Выходит, что вы не хотели держать Керчь, вам было ведь ясно приказано: умри, но обороняй.

Кулик: Я отошел не по трусости. Я считал, что в Керчи дать генеральное сражение не смогу, а потому принял решение об отходе.

Артемьев: Одно из двух, подсудимый Кулик, или вы трус, или изменник.

Кулик: Я прошу допросить командиров дивизий для того, чтобы установить, что я принял все возможные меры и благодаря этому наши в Керчи продержались трое суток.

Председательствующий зачитал распоряжение Ставки о необходимости обороны Керченского полуострова.

Кулик: Первые три директивы я не получал, но, правда, имел личный приказ товарища Сталина. Когда я получил четвертую, для меня первую директиву, то к тому времени для меня уже было ясно, что удержаться в Керчи мы больше не сможем.

Ульрих: Почему вы все же посчитали возможным не выполнить категорические приказы Ставки?

Кулик: Да, я в этом виноват. Ноу меня не было сил для обороны Керчи.

Щаденко: Нет! У вас было достаточно войск для жесткой обороны Керчи.

Кулик: Я не хотел идти на то, чтобы попасть в окружение с частями, которые, того и ждали, сдадутся в плен противнику.

Щаденко: Вы знали, что вам категорически приказано держать Керчь. Вас вызвал и лично говорил с вами по телефону Верховный главнокомандующий товарищ Сталин. Для вас было ясно, что основная цель вашей поездки — это оборонять Керчь?

Кулик: Да, для меня было ясно, что целью моей поездки было удержать Керчь.

Щаденко: Вы ехали очень долго, несмотря на наличие у вас «дугласа». Вы вполне могли 10-го же ноября прилететь в Керчь.

Кулик: Нет, не мог. Погода была нелетная.

Щаденко: Вы проволынили около трех суток. Только 12-го приехали в Керчь, вместо того, чтобы быть там 10-го же. А когда приехали, то ничего для обороны не сделали, а дали приказ об отходе. Ясно ли для вас, что этот ваш приказ был не в интересах Родины? Если это, как вы утверждаете, не трусость, то это предательство. Вы ведь действовали сознательно?

Кулик: Нет, не трусость и не предательство. Просто я не видел другого выхода. Действовал сознательно.

Щаденко: А когда вы снова получили категорический приказ Ставки оборонять Керчь — вы опять его проигнорировали. Что это — не сознательное предательство?

Кулик: Я не хотел идти на то, чтобы пожертвовать всеми войсками. Решил хоть часть, но вывести.

Бочков: Давно ли вы связаны с немцами?

Кулик: Что за глупости?

Бочков: Повторяю — давно ли вы связаны с немцами?

Кулик: Я понятия не имею.

Бочков: Чем же тогда объяснить, что немцы рассылали по всем фронтам ваши фотокарточки?

Кулик: Откуда я знаю? Мне только известно, что немцы считали, что я со своим адъютантом и женой нахо-жусь у них в тылу и командую якобы партизанским отрядом. Этими данными располагала наша разведка.

Бочков: Подтверждаю, что нам все точно известно. Предлагается вам рассказать все искренне, честно.

Кулик: Откуда? Говорю честно. Разве я могу быть с немцами?

Щаденко: А почему сознательно сдали Керчь немцам?

Кулик: Я здраво оценил силы нашего сопротивления и из этого исходил, принимая решение на отход.

Бочков: В третий раз предлагается вам честно все рассказать о своих связях с немцами.

Кулик: Хоть в тысячный. Говорю честно — «нет».

Снова перерыв на 30 минут. Но продолжался полтора часа.

Ульрих: На следствии вы так показывали: «Приняв по приезде в Керчь решение на отход, я объективно ничего не изменил в создавшейся обстановке, внеся лишь плановость и порядок в сам отход на Тамань». Правильно сформулировано?

Кулик: Я взял в жесткие руки эвакуацию и прикрытие. Я возглавил этот отход.

Ульрих: Далее в ваших показаниях записано: «Признаю, что я нарушил приказ и свой воинский долг и, вместо того чтобы организовать оборону Керчи и ее района, без разрешения Ставки принял решение об эвакуации. В этом моя вина». Правильно записано?

Кулик: Правильно. Я приказ нарушил. Я был тогда поставлен перед тем, что операция уже проиграна. Я не мог сделать иного, так как оставшиеся войска уже были малобоеспособны.

Ульрих: У вас в Керчи была связь с Москвой?

Кулик: Только 13-го была установлена проволочная связь. А до этого удалось установить связь по радио. Я просил тогда Ставку отстранить Левченко от должности и разрешить мне организовать оборону Тамани.

Артемьев: Не правда ли, что вы переоценили силы противника?

Щаденко: Вы ободрали две бригады. У вас силы было много.

Кулик: В оценке сил противника я не заблуждался.

Щаденко: Вы говорите об организации вами жесткой обороны. Но вы сами-то уехали из Керчи?

Кулик: Я дал приказ — ни шагу назад!

Щаденко: А сами удрали?

Кулик: Я считал, что мое место в Темрюке.

Ульрих: Вы получили разрешение Ставки на свой выезд из Керчи?

Кулик: Нет. Я уехал без разрешения Ставки. Но это дало мне возможность организовать оборону Таманского полуострова.

Ульрих: Лично сами уехали из Керчи вечером двенад-дцатого?

Кулик: Да.

Ульрих: А эвакуация закончилась с 15-го на 16-е?

Кулик: Да, Митридат был занят немцами вскоре после моего отъезда, а 15-го дрались уже в самом городе.

Ульрих: Уезжая из Керчи, кого оставили старшим начальником?

Кулик: Начальником укрепрайона остался Батов, а комиссаром — Николаева.

Ульрих: Левченко кому подчинялся?

Кулик: Левченко я поставил задачей обеспечить эвакуацию, а Батову — оборону. Оба непосредственно подчинялись мне.

Ульрих: Никакой преступной связи с немецким командованием у вас, значит, не было?

Кулик: Категорически нет. Было только одно — в разведке имелись данные о том, что немцы меня искали, так как считали, что я остался в окружении и стал командовать партизанским отрядом. Еще припоминаю — в одной деревне меня опознал кто-то из местной интеллигенции, наверное сельский учитель. Он меня спросил: «Вы Кулик?» Я ответил: «Нет!» После этого сразу мы удрали из деревни.

Ульрих: В какой точно деревне, районе это было?

Кулик: Где-то в Белоруссии. Точно не знаю. Ульрих: С немецкими солдатами вы встречались?

Кулик: В одном месте натолкнулись на немецкие танки. Сразу назад и удрали. Ни с одним немецким солдатом я не встречался в окружении, ни с кем из немцев не разговаривал.

Ульрих: Сколько вы пробыли в окружении?

Кулик: Дней двенадцать.

Ульрих: Были переодеты?

Кулик: Да, переоделся в крестьянскую одежду.

Ульрих: Партбилет, другие документы, ордена при вас были?

Кулик: Нет, при мне никаких документов не было. Я еще из Москвы вылетел без документов. Выходить было трудно. Дорогой я так себе натер ноги, что не мог идти. Я даже хотел застрелиться.

После десятиминутного перерыва судебное следствие было объявлено законченным, и подсудимому Кулику предоставили последнее слово:

Кулик: Принял решение на отход сознательно. Я взвесил всю обстановку. Я считал, что противник легко может переправиться на Кавказ. Знал, что там, на Таманском полуострове, фактически наших войск нет. Остатки же 51-й армии были измотаны, часть без оружия, поражены паникой. Такие войска можно было приводить в христианский вид только после отхода на Тамань. Исходя из всего этого, я и решил оставить Керчь и оборонять Таманский полуостров. Если бы у меня была связь с Москвой, то я бы получил на это разрешение Ставки. Доказал бы, что это единственно правильный выход — иначе противник будет на Северном Кавказе.

Первую задачу — оборонять Керчь — не выполнил я. За это меня и судят. Но вторую, не менее важную задачу — остановить армию и оборонять Кавказ с Таманского полуострова — выполнил. Так я по возвращении и доложил товарищу Сталину. Он меня поругал.

Я обеспечил артогнем с косы Чушка прикрытие отхода наших войск с Керчи, и противник встретил здесь уже крепкую оборону. Я превысил свои права не потому, что был изменником и трусом, а потому, что решил предотвратить занятие противником Северного Кавказа. Ведь от Тамани на Восток все было голо — войск там не было.

Любому юристу известно, что последнее слово подсудимого не прерывается. Но членов этого Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР такие процессуальные тонкости не очень-то связывали. Первым не вытерпел Щаденко. И закрутилось все сначала:

Щаденко: Неправда! На Северном Кавказе тогда было 12 бригад.

Кулик: Нет! Тогда войск там не было. Считаю, что в условиях той обстановки мое решение было единственно правильным. Я не видел иного выхода. Я считал и сейчас считаю, что другого решения принять нельзя было. Но я виноват, что не выполнил приказа Ставки об обороне Керчи. Утверждаю, что если бы я прибыл в Керчь дней на 5-10 раньше, то тогда я смог бы удержать Керчь. А то я прибыл к шапочному разбору.

Прошу при решении моего дела суд учесть, что у меня и мысли никогда не было изменять Родине, изменником Родины я не могу быть. Никакой связи с немцами у меня никогда не было.

Знаю, что на меня была уйма показаний врагов. Откуда они все взяли — понятия не имею! В Испании работал с врагами народа, не зная, что они враги.

Вспомнил, раз у меня был разговор с германским военным. атташе в Москве. Фамилия его, кажется, Кеслинг. На банкете, во время финской войны, он меня спросил, как работает у нас автоматическое оружие при минус 40. Он говорил по-русски. Больше ни с кем из иностранцев не говорил.

Ульрих: Что вы ответили немецкому атташе?

Кулик: Ответил: ничего, работаем, воюем. Я прошу заявление прокурора о том, что я предатель, хорошенько разобрать. Я предателем, не могу быть. Трусом я тоже не был. Немцев считал всегда серьезным противником. Особенно боялся их химии, но никогда перед ними не преклонялся. Пораженческих настроений не имел. У немцев один козырь — танки, самолеты и минометы. Остальное у них ерунда. Чуть нажмешь — удирают в десять раз быстрее наших.

Политически я чист, никогда ни к каким партийным группировкам не примыкал. Перед товарищем Сталиным я очень виноват. Товарищ Сталин меня, крестьянина, сделал членом ЦК, Маршалом Советского Союза.

Чего, спрашивается, смотрел Генштаб? Ведь он обстановку не знал. Противник согнал к Керчи со всего Крыма армию. Она стала бандой. Да, бандой! Пьянствовали, женщин насиловали. Разве с такой армией я мог удержать Керчь? Приехал я уже поздно — спасти положение уже нельзя было.

Артемьев: Забываете про пролив и переоцениваете силы противника.

Кулик: Немцам сделать наводку через пролив легко можно было. Повторяю — я приехал уже к шапочному разбору. Я разве отрицаю, что нарушил боевой приказ? Но нарушил его не по злому умыслу.

Артемьев: Какие вы сами-то меры приняли?

Кулик: Одним сказал — уходи, не мешай другим, а остальным — ни шагу назад, прикрывай эвакуацию!

Артемьев: Это и до вас уже сделали.

Кулик: Нет, до меня Батов и Левченко только грызлись между собой. Снова повторяю: я хотел одного — не пустить противника на Северный Кавказ. Правда, разрешения на отход из Керчи я не имел.

Ульрих: У вас все?

Кулик: Да.

Ульрих: Объявляю перерыв для совещания суда.

После перерыва Ульрих объявил приговор. Кулика лишили звания маршала, звания Героя Советского Союза и других наград. Понизили до генерал-майора. Наказание строгое, но не смертельное. Для сравнения можно отметить, что вице-адмирал Левченко за оставление Керчи был осужден на 10 лет лишения свободы. А он ведь с прибытием старшего начальника, каковым являлся прибывший из Москвы Кулик, сразу же стал второстепенной фигурой.

Миссия работника военторга Санадзе

От Кулика так и не удалось добиться главного — признания во вредительской деятельности в пользу Германии и шпионских связях с немцами. Нацеленность членов судебного присутствия на это отчетливо проступает в их вопросах, поведении, и, возможно, именно поэтому многие существенные обстоятельства остались за пределами судебного следствия. А ведь дело маршала Кулика, даже часть его из 1942 года хранят немало интересных документов, которые до сих пор не то что не анализировались, но и вообще не предавались гласности. Речь шла в лучшем случае о конкретно неизвестных злоупотреблениях служебным положением либо о моральной нечистоплотности, пьянстве маршала. В принципе все верно, но расчетливо обходилось самое острое и самое главное — что, где, когда, как и почему.

Обратим внимание на пару вопросов, заданных Кулику Ульрихом, касающихся самолета, на котором маршал должен был лететь в Керчь. Кулик без тени смущения сначала заявил, что он был неисправным, а спустя несколько минут признал, что вместе со своим адъютантом отправил самолет в Свердловск за своей женой. На уточняющий вопрос о характере груза сообщил, что этим грузом было продовольствие. Больше члены суда уточнять по этому поводу ничего не стали, хотя наверняка им было все доподлинно известно.

Первую попытку сказать правду о том, куда уходила значительная часть усилий уполномоченного Государственного комитета обороны во время его длительных командировок в войска сделал начальник Главного политуправления Красной Армии Л.З. Мехлис, когда представил Прокурору Союза ССР Бочкову записку следующего содержания: «Посылаю вам документы по делу о расхищении 85.898 рублей 72 коп., к которому причастен Кулик Г.И. Приложение: выписка на 4 страницах». Сопроводительная записка датирована 14 февраля 1942 года. То есть она оказалась в руках у Бочкова, который участвовал в судебном заседании по делу Кулика в качестве государственного обвинителя, как раз накануне процесса.

В этом приложении — хроника маршальского стяжательства, а то и самого настоящего мародерства. Иначе трудно назвать то, что вершилось в неимоверно тяжелые для всего народа дни ноября — декабря 1941 года. И совершалось это человеком, облеченным высочайшим доверием этого самого народа, повсеместно голодавшего, разутого и раздетого, почти безоружного перед лицом до зубов оснащенного орудиями убийства врага. Честно говоря, противно писать об этом. Но надо. Пускай за себя говорят сами документы, находящиеся в уголовном деле маршала Кулика 1942 года.

Архив

«Председателю Совнаркома Грузинской ССР гор. Тбилиси

По поручению Маршала Союза Г.И. Кулика посылаю к Вам Начальника Краснодарского отделения Военторга (какое уважение — всё с большой буквы) Северокавказского военного округа Санадзе на самолете ТБ-3.

Прошу оказать содействие в приобретении необходимого для специального назначения Юго-Западного фронта.

О подробности доложит Вам лично т. Санадзе.

С приветом. Председатель Краснодарского Крайисполкома, Депутат Верховного Совета СССР — Тюляев. 26.Х. 1941 года».

Тут же удостоверение, выданное, как гласит документ, «интенданту 2-го ранга тов. Санадзе Н.Н. в том, что он по спецзаданию командируется в гор. Тбилиси. Просьба ко всем партийным, советским, воинским и транспортным организациям оказывать тов. Санадзе Н.Н. всемерное содействие в выполнении возложенного на него задания».

Подписано удостоверение Куликом и Тюляевым.

Солидно, ничего не скажешь. И все это нужно было для того, чтобы «похитить» 85 тыс. рублей, о которых говорится в записке Мехлиса? Не будем торопиться. Не в деньгах счастье — это давно известно каждому умному человеку.

Сначала прочитаем докладную самого Санадзе тому самому Тюляеву после возвращения из Тбилиси. Да, кстати, документ сей по какой-то причине помечен грифом «секретно»:

Архив

«На основании Вашего личного распоряжения, Маршала Союза Героя Советского Союза тов. Кулик Т.Н., мною отпущено продовольственных товаров с отправкой на Южный фронт, в Московский и в район Темрюка отправлены следующие продукты:

1. Ростов-Дон через т. Некрасова 56-й и 9-й армиям на сумму согласно накладной… Руб. 13.600-00

2. 26.XI — самолетом Маршала… Руб. 2300-00

3. Самолетом 14/1 — через майора Валенщикова в направлении Москвы… Руб. 4500-00

4. Питание Маршала Советского Союза с 9/Х по 25/ХІ, а также его адъютанта… Руб. 4500-00

5. Отправление вагоном Маршала Советского Союза в направлении Москвы груза из Сочи 10/ХІІ.41… Руб. 30.775-00

6. То же из Краснодара (накладная № 2341)… Руб. 23.000-00

Всего…. Руб. 80.231-00

Указанная сумма числится по дебиторской задолженности, прошу Вашего указания и распоряжения, за счет каких средств и статей списать указанную сумму…».

Да, недешево обходились стране маршалы и их адъютанты. Это сколько же оружия, боеприпасов, керосина, столь необходимых воюющей армии, можно приобрести на прокученные маршалом деньги?

Страшно представить, что, возможно, и другие представители Ставки, маршалы в каждой командировке делали то же самое. И какие же суммы мы узнаем, если открыть документы из засекреченных папок спецхранов «Смерша» и КГБ? Какая же казна в состоянии выдержать такое в военную пору? Наша, судя по всему, выдерживала. Вот еще одна из причин наших горьких и непростительных неудач в первые дни, недели, месяцы войны. Сколько прекрасных людей погибло из-за нехватки оружия, боеприпасов, горючего, из-за лихоимства одних и беспечности других, от голода и холода! А в это время в глубоком тылу маршальши обжирались черной икрой, запивая ее коньяком самого высшего качества.

Да-да: кому война, а кому мать родна…

Но если уж мы хотим знать правду, так надо ее знать всю. И нам нечего стыдиться знания истины. Это им надо стыдиться, призывающим к всеобщей и абсолютной социальной справедливости. Думать одно, говорить другое, а делать третье — то, что определяет уровень общественного благополучия и комфортности, в ущерб остальным.

Старший адъютант маршала подполковник Г.А. Валюшкин рассказывал следователю:

Архив

«Маршал Кулик вылетел в Ростов из Москвы 11 октября 1941 года и находился там до 9 ноября, после чего мы полетели в Краснодар… Вместе с председателем облисполкома Тюляевым и своим адъютантом майором Кана-шевичем и ст. лейтенантом Новиковым маршал поехал в Тамань и далее в Керчь, а я 10 ноября по распоряжению Кулика Т.Н. на его самолете (который был за ним закреплен из ГВФ еще в Москве и на котором мы летели из Москвы) полетел в Свердловск.

В Свердловске находилась в то время эвакуированной жена маршала и моя семья. Посылая меня в Свердловск, маршал разрешил мне побыть у своей семьи дня три, а потом возвратиться самолетом же в Краснодар и привезти туда жену маршала. Расчет был такой, что, пока я летаю в Свердловск и обратно, пройдет дней 6-7, за которые сам маршал успеет закончить свои дела в Керчи, и возвратится в Краснодар, и там встретит свою жену. Однако вышло иначе. От Краснодара до Свердловска я летел фактически 13 суток, так как по условиям погоды самолет с ряда аэродромов по целым дням не выпускали.

В Свердловск я прилетел числа 23–24 ноября. Числа 27-го я собрался лететь в Краснодар, как мне и указано было маршалом, но 27-го узнал из телефонного разговора Жигарева (Жигарев П.Ф. — главный маршал авиации) с женой, которая была в Свердловске, что маршала вызывают в Москву, и поэтому решил остаться в Свердловске и ждать указания.

Примерно числа 28-го или 29.XI маршал из Москвы уже позвонил мне, что он едет в Тихвин, а мне пока оставаться в Свердловске и ждать указаний.

В Москву я возвратился 28.XII, уже после того, как маршал прибыл из Тихвина, и с тех пор из Москвы никуда не выезжал. При возвращении в Москву я привез сюда и жену маршала.

Когда я летел из Краснодара в Свердловск, то маршал просил предоблисполкома Тюляева послать что-нибудь туда своей семье, что Тюляев и сделал. В самолет ко мне было загружено 7 ящиков яблок, ящик колбасы, 2 ящика кефали, мука, крупа, масло, сахар и еще ряд продуктов. Какова была стоимость этих продуктов, я не знаю, не знаю также, платились ли за них деньги. Отправку по указанию Тюляева производил некто Санадзе, какой-то работник военторга.

В отношении остальных продуктов, полученных для маршала, ничего сказать не могу. В курсе этих вопросов должен быть адъютант Канашевич, который и занимался во время командировки маршала хозяйственными вопросами».

Уничтожать людей можно по-разному. Силой оружия. Голодом. Жаждой. Постоянным внушением никчемности существования… А можно и совсем иезуитским способом, медленно, шаг за шагом лишая человека веры — в святое, непреложное. Смотрите, идет тяжелая война, полгода почти идет. Страна в страшной разрухе, люди уже начинают гибнуть от голода. Город за городом захватывает враг. Под угрозой потери весь юг страны. И в эти-то напряженнейшие, бессоннейшие для простого люда дни и ночи маршал Кулик, заместитель наркома обороны, представитель Ставки Верховного Главнокомандования, находит время, возможности и совесть, чтобы заниматься выбиванием деликатесов, названий которых даже офицеры, не говоря уже о солдатах, и в мирное-то время не слыхивали. И отправляет их любимой женушке на персональном самолете, да еще с сопровождающим офицером ддя доставки прямо на дом, дабы не обременять ее никакими заботами. Она, бедная, совсем, поди, отощала без икры, коньяка, балыков и прочих разносолов.

Конечно, техническая сторона дела маршала не волновала. Для этого (и за счет этого) существовали другие.

Архив

«В октябре месяце я отправлял семью маршала в Свердловск, а оттуда с вагоном по указанию маршала прибыл в Ростов 8.XI, — рассказывал майор М.Е. Канашевич. — Туда же 9.XI прибыл Кулик, с которым я находился до его отъезда в Москву.

Никаких закупок продуктов для Маршала в Краснодаре я не производил, но знаю, что в бытность там маршал вел разговор с председателем крайисполкома Тюляевым, чтобы он отпустил продуктов для него. Разговора при этом об оплате не шло, на просьбу Кулика Тюляев лишь ответил «организуем», поэтому когда маршал, окончив дела в Краснодаре, улетел в Москву, а я сюда возвратился с вагоном, по распоряжению Тюляева он был для Кулика загружен продуктами: муки белой 3 мешка стандартных, по мешку риса, гречневой крупы, ящиков 40–50 мандарин, свыше 1000 шт. лимонов, орехов 5 мешков, коньяку 200 бутылок, портвейна 100 бут., шампанского 10 бут., колбасы украинской килограммов 40–50, копченой колбасы столько же примерно, сахару мешок, баранины и свинины точно не знаю, но не меньше 200–250 кг., икры зернистой 18 банок, паюсной — кило 20–25, рыбы кефали 2 ящика. Кроме того, были конфеты, чай, компоты разных сортов, варенье — килограммов 40 и прочие продукты, в общем, вагон был загружен почти полностью…

Когда мы были еще в Краснодаре, после отлета в Москву Кулика, Тюляев, «организуя» продукты для него, сказал мне, что можно с вагоном съездить из Краснодара в Сочи и там кое-что достать.

Туда я ездил с помощником Тюляева — Бонгард, и привезли в Краснодар мандаринов 2 тонны, чернослива 20мешков, 20 мешков орехов и компот, лимоны и варенье. Большую часть этих продуктов Тюляев выгрузил в Краснодаре, а потом загрузил вагон продуктами другими, и с ними я приехал в Москву.

Я привез все полностью в Москву, доложил об этом подробно маршалу, и по его указанию продукты перевезены на квартиру к нему и пошли в личное пользование».

Небольшая, но характерная деталь: в Тбилиси Са-надзе ездил специально за коньяком и вином. И еще — на вопрос, платил ли маршал Тюляеву за продукты, Кана-шевич ответил отрицательно, что вполне соответствует просьбе Санадзе к Тюляеву определить статью для списания денежных средств на маршальские приобретения.

Так вот и получалось, что за хозяйственными хлопотами маршалу просто недосуг заниматься организацией обороны Ростова и Керчи. Сразу, едва прибыв на новое место, он приступал к решению проблем личных, а уж потом выяснял, где войска и чем они занимаются.

Об этой особенности Кулика знали все, кто с ним близко сталкивался. Еще в Испании, где экспансивные испанцы называли нашего советника не иначе как «генерал Но». С первых дней своей советнической деятельности Григорий Иванович больше всего опасался попасть впросак и потому всячески избегал давать какие бы то ни было рекомендации, принимать решения. Почти на любой вопрос, адресованный ему, отвечал быстро и резко «Но!», что означало понятное всем — нет.

Кому-то рассказанное выше, не исключено, покажется покушением на святые идеалы. Кто-то увидит, и прав будет, прямые связи между днем нынешним и днем вчерашним. Мы сегодня удивляемся (или делаем вид, что удивляемся) взяточничеству, коррупции, лоббизму, поразившим все слои власти, общества, армии. А чего можно было ожидать, если вполне отчетливые признаки их обнаруживались и проявлялись на Руси с очень давних пор?

Стремление к роскоши, к богатству в насквозь пронизанном лицемерием и демагогией социалистическом обществе с первых лет Советской власти официально считалось отступлением от революционных норм морали и нравственности. Теперь мы видим, кому и почему это было выгодно.

Один из наиболее ревностных служителей и проводников идеи всеобщего равенства — Лев Давидович Троцкий приложил немало усилий для полной ликвидации всего имущего слоя в российском обществе. Во имя чего? А вот тут-то «белые пятна» и до сих пор не особенно привлекают внимание доморощенных и профессиональных историков. Почему, спросите? А потому, что ответ на этот вопрос обязательно сбросит покровы таинственности со многих легенд о личной жизни ушедших из жизни вождей. Да и живущих ныне тоже.

Советская пропаганда долгие годы целенаправленно внушала людям, что боги и полубоги партийного Олимпа едва ли не бесплотны. Ну а что безгрешны, так это совершенно очевидно. Побывав в Смольном, каждый посетитель мог узнать, что именно там находилась квартира Ленина. А где жили Сталин, Троцкий? Многие ли смогут ответить на такой вопрос?

Затянутый в кожу с ног до головы предреввоенсове-та Республики Троцкий во всех последних публикациях, фильмах неотделим от своего знаменитого поезда с такой же кожаной сотней верных «нукеров», уже в годы Гражданской войны нередко выполнявших функции за-градотрядовцев: в упор расстреливали своих же бойцов, запаниковавших перед атакующей казачьей лавой. Да, он много ездил по фронтам, но не в повозке, а в спецпо-езде, оборудованном далеко не по-рабоче-крестьянски, в сопровождении не только моряков из личной охраны, но и представительниц прекрасного пола.

Возвращался из поездок не в коммунальную девятиметровку, а в один из богатейших юсуповских особняков, реквизированный революцией. Для кого? Большевики утверждали — для народа. Ну разве беда, что на поверку выходило — для его представителей. Лучших, разумеется. И когда правительство молодой республики перебралось в Москву, Лев Давидович внакладе не остался, жил в другом дворце, в Архангельском.

Они весьма и весьма неплохо устраивались в новой жизни — первые народные комиссары. Н.В. Крыленко, например, в поездках на фронт сопровождали жена и дочь. П.Е Дыбенко не мыслил боевых успехов без А.М. Коллонтай. Кстати, по прибытии в Одессу он, тогда всего лишь начальник дивизии, поселился с женой в огромном роскошном купеческом особняке, экспроприированном, конечно же, для восстановления социальной справедливости. В одном из спальных помещений этого особняка он и получил пулю от ревнивой жены, когда был застигнут с миловидной особой более молодого возраста. Первая жена Тухачевского также сопровождала будущего маршала по фронтам и застрелилась в вагоне командующего после очередного бурного выяснения отношений с мужем. Кстати, позднее Тухачевский обеспечивал своих любовниц квартирами, разумеется, за государственный счет, дабы не думать над вопросом, где можно уединиться с любимой женщиной.

В уголовном деле, заведенном на военного прокурора Северной флотилии в конце 30-х годов, есть несколько его докладных о безобразиях, творимых командующим и членом Военного совета флотилии Душеновым и Байрачным. Из многих тысяч народных денег, выделенных для строительства береговых укреплений, лишь малая толика ушла по назначению. Значительная часть средств расходовалась на строительство и оборудование разного рода загородных мест отдыха, дачных комплексов, предназначавшихся для развеселой жизни «лиц командного и начальствующего состава». И ничего, прокурорские сигналы оставались без внимания во всех инстанциях, вплоть до его письма лично Сталину. Тогда полетели головы.

А когда наша армия наконец-то перестала пятиться на восток и медленно тронулась в обратном направлении, тыловые эшелоны, доставлявшие к передовой боеприпасы, продовольствие, обмундирование, в обратный путь следовали не всегда порожняком. В опломбированных, охранявшихся воинскими караулами вагонах пошло трофейное добро. Колоннами и поодиночке подходили к восстановленной границе с той стороны автомашины в сопровождении специально откомандированных для этой цели офицеров. Везли и несли разное: почему не поднять брошенное, оставленное или просто то, что плохо лежит или попалось на глаза? И поднимали, и нагружали, и тащили, и везли…

В личном деле одного из наиболее приближенных к уже упоминавшемуся генералу армии П. И. Батову офице — ров обнаружился показательный в этом плане документ. В нем сообщается, что генерал (на самом деле полковник) А.А. Житник откомандирован для сопровождения ценного и секретного груза. И следом выписка из протокола партийного собрания, где зафиксировано, что коммунисту А.А. Житнику объявлено партийное взыскание за использование служебного положения в корыстных целях. И еще объяснительная, в которой ее автор достаточно недвусмысленно намекает на суть особой миссии, порученной ему командармом Батовым.

О том, что наши генералы и маршалы имели тогда слабость к заграничному барахлу, свидетельствуют многие документы, рассказы участников войны. Не один вагон отправил с фронта в адрес молодой жены командовавший армией Кулик. Был такой грех даже на душе Георгия Константиновича Жукова, что уж тут скрывать! А один из маршалов посчитал, что победителям дозволено все, и приказал демонтировать и направить в Подмосковье роскошную виллу Германа Геринга. И поныне то на одной, то на другой генеральско-маршальской даче за высоченным забором вдруг обнаруживаются мраморные скульптуры или скульптурные группы явно не российского происхождения. Стоят они вечным укором человеческому эгоизму и неутолимой жажде стяжательства.

Ну а что касается Григория Ивановича Кулика, то его поведение стало предметом персонального разбирательства сначала на Политбюро ЦК, а потом получило официальную оценку в постановлении Пленума ЦК ВКП(б) от 24 февраля 1942 года:

Архив

«Член ЦК ВКП(б) Маршал Советского Союза и зам. наркома обороны Кулик Г.И., являясь уполномоченным Ставки Верховного Главнокомандования по Керченскому направлению, вместо честного и безусловного выполнения приказа Ставки от 7 ноября 1941 года «Об активной обороне Севастополя и Керченского полуострова всеми силами» и приказа Ставки от 14 ноября 1941 года «Удержать Керчь во что бы то ни стало и не дать противнику занять этот район», самовольно, в нарушение приказов Ставки и своего воинского долга, отдал 12 ноября 1941 года преступное распоряжение об эвакуации из Керчи в течение 2 суток всех войск и оставлении Керченского района противнику, в результате чего и была сдана Керчь 15 ноября 1941 года.

Кроме того, ЦК ВКП(б) стали известны также факты, что Кулик во время пребывания на фронте систематически пьянствовал, вел развратный образ жизни и, злоупотребляя званием Маршала Советского Союза и зам. наркома обороны, занимался самоснабжением и расхищением государственной собственности, растрачивая сотни тысяч рублей из средств государства.

В силу всего этого Политбюро ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Исключить Кулика Г.И. из состава членов ЦК ВКП(б).

2. Снять Кулика Г.И. с поста заместителя наркома обороны Союза ССР».

Свое постановление ЦК засекретил: негоже простым коммунистам знать о маршальских проделках в лихую годину. Высокий суд особого значения проступкам Кулика тогда не придал. Да и в опале разжалованный военачальник был не слишком долго.

Насчет развратного образа жизни, откровенно говоря, никакой информации найти не представилось возможным. А пьянство и злоупотребления — это, пожалуй, было. Интересная деталь: приказ об эвакуации войск из Керчи, то есть о ее оставлении, Кулик подписал на следующее утро после своего дня рождения. Трудно представить, чтобы памятная дата прошла без застолья, тем более, как раз накануне, т. е. 9 ноября, Кулик и его адъютант занимались выбиванием и оформлением продуктовых заказов и спиртного у Туляева.

В опале

Осенью 1942 года неважно продвигалось дело с ликвидацией Демянской группировки немцев. В конце октября Ставка приняла решение направить на Северо-Западный фронт группу «толкачей» в составе Жукова, Тимошенко и Кулика. Среди этих людей Григорий Иванович, хотя после суда и был в звании генерал-майора, чувствовал себя на равных. Да и они не давали повода держаться на дистанции. А групповые поездки в подобные командировки в то время, известное дело, не обходились без рюмки-другой и доверительных застольных разговоров. Как-то незаметно начали обсуждать проблемы последних перемещений в армии. Тимошенко высказался в том смысле, что Политбюро ЦК партии часто бывает несправедливым к военным.

Воспоминания

— Вот тебя, Григорий, так общипали, разжаловали с маршала до генерал-майора, лишили всех орденов. Даже медаль «XX лет РККА» отобрали. Скажи спасибо, что хоть ее вернули по моей просьбе.

— Ничего, ничего, — вмешался Жуков. — Не дрейфь, мы тебя назад вытянем. Во что бы то ни стало вытянем.

Демянский котел ликвидировали. Многие участники операции были удостоены высоких наград, в том числе и члены группы «толкачей». Кроме Кулика. Он, конечно, страшно обиделся и все, что накипело, выложил Жукову при встрече с ним в марте 1943 года.

— Не психуй, Григорий, я лично поговорю со Сталиным, постараюсь убедить его пересмотреть отношение к тебе. Может, удастся назначить тебя командующим армией. Ну а тогда все в наших руках, создадим условия, чтобы фамилия Кулик снова загремела. Согласен? — Жуков впервые за время разговора скупо улыбнулся и протянул руку для прощания.

Через пару дней он позвонил Кулику на квартиру, поздравил его с присвоением звания генерал-лейтенанта и назначением командующим 24-й армией. Не забыл он и про «условия». Вскоре в армию были переданы лучшие десантные дивизии, часть ослабленных соединений заменена гвардейскими. Приказом Ставки армия переименована в 4-ю гвардейскую. В конфиденциальном разговоре Жуков пообещал ввести армию в действие только после прорыва обороны немцев, чем Кулику обеспечивался стопроцентный успех и восстановление пошатнувшейся репутации.

Но в сентябре 1943 года пришел приказ о снятии Григория Ивановича с должности командующего якобы «за несработанность с командующим фронтом»:

— А на самом деле, — Жуков сказал ему об этом со всей определенностью, — сделано это по настоянию Хрущева, в военном деле смыслящего не больше, чем сей предмет (Жуков постучал согнутыми пальцами по столу). О необъективности Хрущева я сказал «хозяину». Но он слушать не стал, обругал меня за то, что тебя поддерживаю. Такие вот дела, брат.

В 1944 году, когда Жуков был освобожден от должности первого заместителя наркома обороны, Кулик снова пришел к нему с просьбой, на этот раз — взять его на фронт командиром любого соединения. Георгий Константинович продолжительное время смотрел на него, сожалеюще покачивая головой. Пожал плечами:

— Не могу, поверь. И просить Сталина бесполезно. Есть у тебя враги, которых мне пока не одолеть. Я ведь ходатайствовал о присвоении тебе генерал-полковника и Героя, «хозяин» было уже соглашался, да Берия с Маленковым встряли, как всегда, не по делу. И все…

А пресная московская жизнь — от совещания к совещанию с редкими отключениями на парную да скромные застолья — никак не соответствовала темпераменту Григория Ивановича. С гораздо большим удовольствием он мотался по командировкам, где представлял в своем лице верховную военную власть, удовлетворенно принимал и почести, и подобострастие, и подношения. Нравилось ему быть на виду, в Москве же министерских генералов — хоть отбавляй.

Почти три месяца провел с ним в командировочных разъездах старший преподаватель тактики Военной академии имени М.В. Фрунзе полковник Г.Г. Паэгле, находившийся в то время в резерве Главного управления кадров наркомата, латыш по национальности. Первая командировка в Нежин, связанная с формированием резервных частей Верховного Главнокомандования, видимо, помогла Кулику, опытному руководителю, разглядеть в Паэгле профессионала высокого класса. И когда через две недели предстояло набрать «команду» для аналогичной поездки в Рославль, в числе первых Григорий Иванович назвал его фамилию. Более того, в поездке Паэгле стал ближайшим помощником Кулика. Они сдружились, даже жили на одной квартире, вместе обедали и (сравнительно нечасто) позволяли себе пропустить фронтовые сто грамм.

Воспоминания

Ближе сошлись после того, как в одной из частей Паэгле обнаружил, что кто-то из политработников регулярно пишет доносы на своих сослуживцев в особый отдел госбезопасности. Вечером доложил об этом Кулику. Тот взорвался:

— И что у нас за порядки? Писателей развелось, сексотов — не продохнуть. Вот посмотри, тут, в госпитале (в Рославле Кулик и Паэгле жили в военном госпитале. — Авт.), каждый день разные люди прогуливаются. Кто они? Ты можешь гарантировать, что они не ко мне приставлены? Нет? То-то и оно. И я не могу доказать, что они не за тобой следят.

— Поэтому вы и гоняете посторонних? — улыбнулся Генрих Генрихович, припомнив, как буквально полчаса назад генерал дотошно выспрашивал у интеллигентного вида мужчины, кто он и откуда, зачем сюда пожаловал.

— А что? Кто его знает, может, он специально за мной следить приставлен. Но понимаешь, все, о чем. мы говорим, надеюсь, останется между нами?

— Конечно, конечно, Григорий Иванович.

Кулик и Паэгле так быстро сошлись, очевидно, еще и потому, что у обоих, считалось, не задалась жизнь: один в сорок с небольшим так и остался полковником, другой в падении с маршальских высот едва вообще насмерть не разбился.

Кулик поднимался ранним утром, еще до того как приносили газеты. Едва завидев почтальона, кричал:

— Полковник, давай-ка почитаем газеты.

Когда Паэгле подходил к нему, Григорий Иванович уже опять лежал в постели. Обычно Паэгле комментировал прочитанное, не особенно стесняясь в выражениях и оценках. Кулик изредка вставлял:

— Да-да, это ты верно подметил. Хорошо, хорошо… Правильно, ничего не скажешь.

Чаще молчал. Разговорился, когда узнал, что наши войска под Витебском и Оршей потерпели поражение.

— A-а, у нашего Верховного командования одно на уме: «Только вперед!» Техники с гулькин нос, боеприпасы не подвезены, но в Москве рот на одной ноте увяз: «В атаку, вперед!» У нас, бывает, пехоту сначала всю положат, а затем наступление начинается.

— Григорий Иванович, созданы 2-й и 3-й Белорусские фронты. Интересно, кто туда командующим назначен?

— Кто-кто, — пробурчал Кулик. — На 3-й — Черняховский, мальчишка, с которым носятся, словно с дитятей малым.

Расстроился Григорий Иванович, надолго замолчал. Потом заговорил:

— Не знаю, как у этих пацанов получится. Нам тоже не сладко в финскую пришлось. Так и торчали бы перед линией Маннергейма и дальше, если б Кулик не сообразил дать артиллерийское сопровождение пехоте в атаке. Знаю: кое-кто недоучкой меня считает. А ученые додумались? То-то и оно. Ученые-то не умеют и пехотную атаку по-настоящему организовать. Чего уж там. Зато дело пришить — мастера.

Паэгле понял, что Григорий Иванович имеет в виду события 1937–1938 годов, когда Кулика тоже пытались обвинить в намерении захватить власть в армии.

— Знаешь, дорогой полковник, у нас на самом верху никогда не было полного единодушия. В 1939 году так перегрызлись, что Литвинову пришлось в отставку уйти. Молотов не прост, очень не прост. А эти мальчишки и выскочки — Маленков, Вознесенский… Да им за материну юбку держаться еще надо, а они в политику — с соплями. Война на носу, а эти — в разоружение, в дружбу с Германией заигрались. Нет, мы были умнее.

— Но это же, как утверждает официальная партийная печать, наше будущее, Григорий Иванович.

— Бу-ду-ще-е-е… Вон Вознесенский вынес на обсуждение правительства проект о выдаче колхозникам приусадебных участков — в зависимости от выработанных трудодней. Ну ты, предположим, триста трудодней имеешь, тебе, значит, один размер. Я — двести, мне — поме-не. Я возражал, потому что цель этого проекта — вообще лишить колхозника земли, чтоб на общем поле от зари до зари вкалывал. Секешь, куда клонил Вознесенский? Будто земли у нас, как в Иерусалиме, в обрез. А ее у нас — бери не хочу. Сама просится в руки. Все боимся, как бы кому в карман лишняя копейка не попала. Сколько земли, а все нормируют, нормируют. Проклятый Госплан.

Возвращаясь из Рославля в Москву после небольшой попойки, Кулик больше молчал. А Паэгле вспоминал предвоенную жизнь и вдруг заговорил о Сталине, о его преклонном уже возрасте, о возможных преемниках, высказал предположение, что ими, скорее всего, станут Каганович или Жданов. Кулик не перебивал его, заметил лишь:

— Теперь не то, дорогой полковник. Теперь уже не они наверху, а молодежь — присматривайся к Маленкову, Вознесенскому.

— Но это значит снова борьба за власть?

Кулик промолчал.

В апреле 1945 года за развал боевой подготовки в запасных воинских частях Кулика сняли с должности заместителя начальника Главного управления формирования Красной Армии, а затем за антипартийные разговоры и бытовое разложение исключили из членов ВКП(б). Стукачи свое дело делали. Думал: это все — конец карьере, а значит, и жизни. Два месяца не у дел. И вдруг в июне — назначение заместителем командующего войсками Приволжского военного округа. Хоть что-то…

В Куйбышеве Кулика ждали. На военный аэродром, где должен был приземлиться самолет с бывшим маршалом, прибыли секретари обкома и горкома партии, представители Советской власти, военные. Большой толпой сгрудились они неподалеку от рулевой дорожки, по которой уже скользили два неповоротливых «Дугласа». Первый самолет замер в нескольких метрах от встречавших.

Открылась дверь. Никто не появлялся. Возникла продолжительная пауза. И вдруг в проеме показалась большая… коровья голова со странным нагромождением вместо рогов. Над аэродромом разнеслось протяжное «му-у!» Вслед за этим из самолетного чрева послышалось бляение, прокукарекал петух. Встречавшие в недоумении и досаде отшатнулись: что за шутки?

А это были никакие не шутки. Просто живность, намучившись от перелета и посадки, с радостным облегчением выходила на естественную природу.

Дело в том, что Григорий Иванович, большой любитель парного молочка и прочей натуральной животноводческой продукции, решил не рисковать: чтобы не остаться без всего этого на новом месте, привез с собой стадо — коровы, овцы, козы, а еще куры, ульи с пчелами — в общем все необходимое для нормальной бесперебойной работы измученного маршальского желудка. Копыта и рога у коров, коз обвязали соломой и тряпками, чтобы, не дай бог, с перепугу они не продырявили обивку «Дугласа» да и себе ущерба не нанесли.

Конфуз, понятно, большой вышел. А Кулик, как ни в чем не бывало, вышел из второго самолета, обменялся рукопожатием с приличествующим рангу видом. И все поглядывал, правильно ли идет разгрузка животноводческого хозяйства. Правда, через несколько дней, когда получил очередную выволочку из Москвы, выглядел растерянным: за что, мол, с него взыскивают, дело-то обычное. Но вскоре обида забылась, и Григорий Иванович отчебучил номер похлеще первого. Ну то, что он в рабочее время отбывал на охоту за утками, — дело не страшное. Не впервой. И то, что служебный самолет в личных целях использовал, мало кого удивляло — попробуй определи, где у высокого воинского начальника кончается служебное, общественно значимое дело, а где начинается личное. Но не подумайте, будто самолет он использовал для поездки в отдаленный район, где этих уток водится в изобилии. Григорий Иванович не был обделен фантазией и придумал нечто такое, что одних позже приведет в неописуемый восторг, а других — в шоковое состояние.

Вечером прилетели на место охоты. Хорошенько закусили. Так хорошенько, что ранним утром Кулика еле-еле удалось растолкать. То ли спросонья, то ли заранее все обдумав, он вдруг решил, что и У-2 можно вполне приспособить для утиной охоты. Надо бы только немного довооружить его. Пулемет? Подойдет. Установили. И Григорий Иванович, войдя в азарт, гонялся за утками на бреющем полете, подкашивая их пулеметными очередями. Только успевали пулемет перезаряжать.

— Ух-х, вот это охота! — с неподдельным восторгом говорил он потом. — Сколько ж мы их намолотили?

Воистину «намолотили», потому что пулеметные пули выворачивали утиные тельца наизнанку. Сколько патронов израсходовали — считать было некогда да и некому. Все списали на боевую подготовку. Главное — угодить человеку, который считался в здешних кругах близким другом самого Сталина.

И такие вот причуды отличали славный полководческий путь одного из наших легендарных маршалов. Воевать так воевать! Если с немцами не отличился, так хоть на утках отыграемся…

Справедливости ради надо сказать, что вот этой-то выходки Сталин Кулику уже не простил. В тот же день, когда ему доложили о самолетной охоте Григория Ивановича, Сталин, наконец-то, дал добро Берии на систематизацию всех компрометирующих материалов. Особого времени на выполнение такой команды Лаврентию Павловичу не понадобилось: досье на Кулика органы вели давно и исправно. Не ожидая никаких указаний. Здесь всегда знали, что и как надо делать, и не считали, что их труд может пропасть впустую. Наоборот, были уверены, что даже самый маленький, на первый взгляд, факт компромата обязательно пригодится — хотя бы в качестве решающего довеска. Не завтра, так послезавтра.

И все-таки время было уже другое. Вот так просто, на основании фактов из старого досье, привлечь человека к ответственности было небезопасно: фронтовики себе цену уже знали. Нужен веский довод, свежие аргументы. Искать долго не пришлось. В мае-июне 1946 года две комиссии Министерства Вооруженных Сил (тогда так называлось Министерство обороны), одна за другой, что само по себе уже похоже на самое настоящее официальное следствие, проверили состояние боевой и политической подготовки в войсках Приволжского военного округа. Оценка — «неудовлетворительно». Практическая работа командования по руководству войсками признана вредной. Это уже смахивало на приговор.

Командующий войсками округа генерал-полковник В.И. Бордов, по заключению многих сослуживцев один из наиболее перспективных военачальников, его заместитель генерал-майор Г.И. Кулик, начальник штаба округа генерал-лейтенант Ф.Т. Рыбальченко от занимаемых должностей отстранены. Гордов позвонил Жукову. Тот, к счастью, оказался на месте. Командующий округом попросил вызвать его в Москву для личного доклада по существу методов и результатов работы комиссии. Георгий Константинович обещал выполнить просьбу.

В округе ждали неделю, другую… Тишина. Гордов, Кулик и Рыбальченко написали личное письмо маршалу, просили, унижаясь, защиты. Письмо отправили с нарочным, опасаясь возможного перехвата. Снова тишина… Оказалось, что и винить Жукова не в чем: отстраненный от должности главнокомандующего Сухопутными войсками, он и сам оказался не удел, в глубокой опале.

Гордова, Кулика, Рыбальченко уволили из армии в отставку. Пока — лишь уволили. А чуть позже поочередно предъявят обвинения.

В обвинении официально указывалось, что Гордов, озлобленный на политаппарат армии, намеренно и целенаправленно дискредитировал его. Каким образом? Выгонял из своего кабинета политработников соединений, которые прибывали к нему вместе с командирами для обсуждения вопросов боевой и политической подготовки. Обзывал политработников бездельниками и ненужными в армии людьми, специально задерживал представления их к очередным воинским званиям.

Замкомандующего и начальник штаба обвинялись в том, что поддерживали Гордова, разжигали вражду между строевыми офицерами и политсоставом округа, компрометировали, сводили на нет политработу в войсках.

Сегодня, даже если бы так оно и было, мало кто поставил бы им такое в вину. Да и в то время не все считали, что безоговорочное верховенство политических органов в армии оправданно и необходимо. Известно ведь, за что был низложен и сам «маршал Победы» Жуков, тоже не слишком жаловавший партполитработников.

Связь между его устранением с политической арены и новой, пускай и не столь масштабной, как в 30-х годах. волной арестов в Вооруженных Силах, четко прослеживается. Жуков в глазах фронтовиков оставался фигурой выдающейся. Ему верили, за ним шли на смерть. Позови он, могли бы пойти и в мирное время. Сталин и его окружение не могли смириться и допустить, чтобы рядом с ними оказались новые, более авторитетные в народе, компетентные и здравомыслящие люди.

Это, конечно, размышления по упрощенной, но очень близкой к сути происходивших событий схеме. Шла борьба за власть, точнее — при жизни Сталина — за максимальное приближение к ней. В ход шло все. И грош цена была бы Берии как главному охранителю государственной безопасности, если бы он этого не уведал. Но Берия знал все, вплоть до того, кто и что говорил в доверительных беседах, даже будучи навеселе во время застолий.

После напряженного трудового дня изрядно подуставшие командующий и его ближайшие сподвижники нередко собирались в узком кругу либо на квартире Кулика, либо в гостинице в номере Бордова. К июлю 1946 года главными объектами их кулуарных обсуждений стали Н.А. Булганин, А.М. Василевский, И.С. Конев — реальные, но, как они считали, «бездарные и беспринципные руководители армии, не способные подготовить ее к будущей войне…»

Рыбальченко отстаивал свою точку зрения об ошибочности создания в армии двух параллельных органов военного управления — Генерального штаба и Главного штаба Сухопутных войск, изъятия из подчинения главкома Сухопутных войск артиллерии и танковых войск.

Кулик, обычно не ограничивавший себя в употреблении горячительных напитков, к концу застолья начинал утверждать, что именно он подготовил Красную Армию к отражению фашистов, полностью обеспечил победу в войне с белофиннами. Свой «штопор» от маршала дважды до генерал-майора объяснял происками конкурентов — Маленкова и Берии:

— Берия — это еще тот фрукт, — говорил он. — Вот погодите, станет он вместо Сталина, а это будет точно, поплачем все вместе… Это пока цветочки. Рыков не ошибался, когда говорил, что через 10–15 лет Советская власть станет такой жестокой, что царские порядки побледнеют.

Да, Кулик был и провидцем. Берия, правда, не заменил Сталина, но поплакать, действительно пришлось всем, а им троим — в особенности. Причем, еще до смерти Сталина. Лаврентий Павлович, не без помощи вождя, успел расправиться со многими.

И о чем же таком враждебном говорили генералы из Приволжья в состоянии легкого подпития? А правду: Советская власть ведет город и деревню к нищете, в государственном аппарате царит полнейший бюрократизм, ничего без проволочек не решается, правящая верхушка оторвалась от народа. — «Колхозы как система хозяйствования на земле, — утверждал Кулик, — нерентабельны. Потому-то рабочие и крестьяне голодают, тогда как члены Советского правительства живут как помещики».

Ну что ж, правильно говорил разжалованный маршал. Только забыл он, наверное, в тот момент 1941 год, когда сам на фоне всеобщего бедствования не стеснялся жить припеваючи. А сейчас, спустившись пониже, он уже видел и недовольство рабочего класса, и нищету колхозной деревни, и то, что взрыва нет из-за отлаженной тотальной системы шпионажа НКВД за всем советским народом.

Воспоминания

— Нашему крестьянину сегодня что надо? — вопрошал Гордое. — Раз в год в бане с мылом, помыться да зажечь керосиновую лампу. При царе не было столько разных министерств по топливу, а деревня имела керосин. От кого? От одного Нобеля. За год мы не смогли после войны сделать то, что та же Чехословакия — за три месяца. Депутатам на рты замки из благ понавесили, вот мы и молчим на сессиях. Попробуй покритикуй правительство…

— A-а, что там говорить, — поддерживал его Рыбальченко, — у нас в стране управляющих больше, чем работающих. Словом по пословице: один с сошкой, а семеро с ложкой.

Правда не только глаза колет. Она в состоянии мстить и тем, кто ее отстаивает, и тем, кто ее боится. Больше всех же обычно достается тем, кто считает себя монопольным ее владельцем. Кулик был склонен к этому, а потому после увольнения потерял всякую осторожность. Запил и в пьяном виде готов был откровенничать с любым, кто слушал…

Трудно сказать, какие замыслы были у тех, кто решил вывести Гордова, Кулика и Рыбальченко из игры к осени 1946 года. Если бы все трое повели себя смирно, возможно, их бы больше и не трогали. Но они не смирились, при первой же возможности собирались вместе, обменивались мнениями. В октябре Гордов резко критиковал ЦК партии за то, что тот никогда не признает своих ошибок, а вечно ищет «стрелочников».

— В стране нет хлеба, а вину за это ЦК и правительство сваливают на секретарей обкомов, — говорил он бывшему адъютанту Жукова генерал-лейтенанту Терентьеву в столовой Генштаба. — Правительству плевать на народ и смерть миллионов, оно занято самообеспечением.

— Это точно, рыба тухнет с головы, — поддержал его Терентьев.

Ближе к концу июля, точное время никто из участников того банкета не помнит, Кулик пригласил к себе на квартиру заместителя командующего по материальному обеспечению генерал-майора Д.Т. Гаврилова, начальника технического управления автобронетанковых войск полковника П.С. Плотникова, начальника отдела кадров тыла подполковника Минаева и генерала Рыбальченко. Банкет был (не банкет, а проводы) по грустному поводу увольнения Кулика и Рыбальченко из армии. Выпили, как водится, разговорились…

Все сказанное каждым войдет в отчет осведомителя и будет потом официально фигурировать в допросах.

Воспоминания

Кулик зашел к бывшему командующему 2-м Белорусским фронтом генералу армии Г.Ф. Захарову. В гостях у того был командующий 4-м. Украинским фронтом генерал армии И.Е. Петров. Выпили за встречу. Григорию Ивановичу пришлось отвечать на вопросы: чем занимается, за что отстранили, что собирается делать?

— Моя судьба, уверен, ждет многих генералов. Сейчас из Красной Армии вытесняют старые командные кадры, заменяют их политработниками, которые не разбираются в военном деле. Остался один Жуков, который еще в силах что-то изменить.

— В каком смысле, Григорий Иванович? — спросил Захаров.

— Ав самом прямом. Не надо уподобляться баранам на бойне. Надо бороться, а Георгий Константинович сам недоволен назначением Булганина первым замом министра обороны, считает его человеком двуличным и подхалимом.

Но все когда-то кончается. 11 января 1947 года заместитель начальника секретариата Министерства госбезопасности СССР полковник Белоусов, «рассмотрев имеющиеся материалы о преступной деятельности Кулика Григория Ивановича… нашел: Кулик Г.И. подозревается в преступлениях, предусмотренных ст. 58-1 и. «б» УК РСФСР, и, принимая во внимание, что он, находясь на свободе, может уклониться от следствия и суда, постановил: мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда в отношении Кулика Григория Ивановича избрать содержание его под стражей».

Постановление в тот же день утверждено министром госбезопасности генерал-полковником Абакумовым, а 13 января свою подпись, санкционировавшую арест, поставил Главный военный прокурор генерал-лейтенант юстиции Афанасьев.

Последний протокол

Допрашивали Кулика заместитель начальника Следственной части по особо важным делам МГБ СССР полковник Комаров и старший следователь подполковник Галкин, известные мастера выбивания свидетельских показаний. Наверняка зная об этом, догадываясь об истинных причинах своего ареста, Григорий Иванович рассказывал обо всем, что слышал, знал, называл фамилии. Соглашался, что имел антисоветские настроения, после исключения из партии и увольнений из армии возненавидел ЦК и правительство. Но следователям так и не удалось, как они ни старались, заставить его признать свое участие в практической преступной работе. А они были очень настойчивы, указывая, что следствие уже располагает данными «что вы на практике проводили в жизнь антигосударственную линию», «являлись участником заговора против Советской власти». Допросы внезапно прерывались пожеланиями «дать до конца правдивые показания», «не скрывать активные вражеские действия» и т. п.

Неужели Берия по примеру своего предшественника решил на деле Гордова, Кулика, Рыбальченко и других аналогичных материалов, сконструировать новый «заговор в Красной Армии», замкнуть его попозже на маршала Жукова? Похоже, очень похоже, если припомнить другие послевоенные аресты генералов. На допросах старались подвести показания к участию Жукова в формировании новой военной оппозиции, подготовке военного переворота.

История повторяется и не всегда, к сожалению, в лучших своих вариантах.

Но если у Ежова с Тухачевским что-то получилось, и заговор удалось «оформить», то у Берии с Куликом ничего не вышло: ни себя, ни Жукова причислить к врагам народа он не дал. В этом отношении показательна его фраза на одном из последних допросов: «Прошу мне верить, что никаких практических мер по террору против членов Советского правительства при мне не обсуждалось». То есть говорить-то много чего говорили, ругать Советскую власть ругали, а вот свергать ее не мыслили.

На какие только ухищрения ни шли подручные Берии, пытаясь выудить у Григория Ивановича признания в шпионских связях, конкретных шагах по подрыву социалистического строя.

Прежде чем начать следующий абзац, пришлось немало поразмышлять, надо ли воспроизводить еще один протокол закрытого судебного заседания Военной коллегии Верховного Суда СССР от 24 августа 1950 года, последний протокол в этом деле. В конечном счете, представилось целесообразным дать его целиком, практически без купюр, ибо между им и тем, одним из первых, который приводился выше, имеются не только фактологические расхождения, но и сходство. Они близки по своему духу, нераздельны еще и потому, что только вместе позволяют представить полную картину правового произвола, механику работы репрессивной системы, облаченной в одежды Фемиды.

Итак, в 16 часов 45 минут председательствующий, генерал-майор юстиции Чепцов, с участием генерал-майоров юстиции Детисова и Зарянова открыл судебное заседание. Рассматривалось дело по обвинению Кулика Григория Ивановича, преданного суду Военной коллегии по ст. 58-1 «б», 19-58-8, 58–10 ч. 1 и 58–11 Уголовного кодекса РСФСР.

Сразу же следует оговориться: уголовные дела в отношении Гордова, Кулика и Рыбальченко самым тесным образом взаимосвязаны между собой, так как, согласно обвинительному заключению, все трое являются участниками одной «заговорщической» группы. Однако рассматривались они раздельно, хотя проходят как соучастники в совершении преступлений. Очевидно, сделано это, чтобы предупредить коллективный отказ всей троицы от признания вины в незаконных обвинениях.

Но вернемся к происходившему в суде. Подсудимый о себе сообщил: «Кулик Григорий Иванович, 1890 года рождения, уроженец с. Куликовка, бывш. Хутор Дудниково, Полтавской области, из крестьян, с низшим образованием, в 1924 году окончил курсы усовершенствования, а в 1932 году — академию им. Фрунзе. В партию эсеров вступил в 1913 году в депо ст. Полтава. 22 октября 1917 года вступил в партию большевиков. Исключен из партии в мае 1945 года. В Советской Армии со дня организации Красной гвардии. Женат, имею троих детей, одна дочь замужем. Арестован по настоящему делу 11 января 1947 года, в 1942 году был судим особым присутствием Военной коллегии Верховного Суда СССР за сдачу Керчи и осужден к лишению звания маршала, Героя Советского Союза и всех орденов. В отставке нахожусь с конца июня 1946 года. До отставки занимал должность заместителя командующего Приволжским военным округом. Последнее звание — генерал-майор. Имею награды — 3 ордена Ленина, 4 ордена «Красного Знамени» и медали «За оборону Ленинграда», «За победу над Германией» и «30 лет Советской Армии и Флота».

Из судебной практики

Председательствующий разъяснил подсудимому его права во время судебного следствия и спросил, имеет ли он какие-либо ходатайства или заявления до начала судебного следствия?

Кулик: Я заявляю суду, что мои показания, данные на предварительном следствии 14 февраля 1947 года, являются ложными и полученными от меня незаконными методами следствия, от которых я полностью отказываюсь. Я прошу затребовать и приобщить к делу мое письмо, адресованное Сталину, от 15 января 1949 года, и также истребовать и приобщить к делу материалы на имя Сталина о разоблачении мною Савченко в 1938 году.

Я прошу суд предоставить мне очные ставки с моими соучастниками Гордовым и Рыбальченко, а затем с женой Гордова, Тимошенко, Жуковым и Петровым. Других ходатайств перед судом у меня нет.

Эти ходатайства председательствующий оставил без малейшего внимания и сразу же перешел к оглашению обвинительного заключения. Закончив читать, спросил:

Председательствующий: Понятно ли вам предъявленное обвинение и признаете ли вы себя виновным?

Кулик: Предъявленное обвинение мне понятно. Виновным себя признаю частично.

Председательствующий: В чем конкретно, подсудимый, вы признаете себя виновным?

Кулик: Я признаю себя виновным в следующем: в 1942 году, будучи разжалованным за сдачу Керчи, я, вместо того, чтобы пережить это как большевик, озлобился. Мою злобу еще больше усилило то обстоятельство, что меня стали разыгрывать мои старые товарищи. Я тогда затаил злобу против партии и правительства…

Вторая моя вина в том, что когда я был в Германии по подготовке боевой операции, ко мне приехал Жуков, который после осмотра позиций пригласил к себе обедать. Во время обеда завязался разговор о методах ведения войны, и Тимошенко вновь начал разыгрывать меня, высказав при этом, что всех нас, стариков, отстранили от командования и в ход пошла молодежь. Что война сейчас идет не качеством, а количеством. Я с этим высказыванием Тимошенко соглашался, разделял его высказывания, принимал участие в критике обиженных лиц руководства Главного командования.

Затем моя вина состоит в том, что, когда сняли Жукова, я, встретившись с ним, высказал ему свое сочувствие. После того, как меня сняли вторично с командования армией, я добился приема у Сталина, где он мне сказал, что я устал воевать и поэтому нужно принимать Главупраформ. Это меня сильно обидело, так как я хотел еще воевать.

Однажды после этого ко мне зашел мой старый адъютант Хейло, который являлся мне близким человеком, так как я с ним воевал в гражданской войне и мы с ним были женаты на сестрах. Во время разговора я высказал ему свое озлобление, что нас, стариков, обижают и не дают воевать, и в этом разговоре я высказал свою мысль, что война идет за счет крестьян и что колхозы после войны не восстановят, так как все хозяйство колхозов разрушено. Видимо, мне придется построить себе домик и жить до старости, ничего не делая.

Такой же разговор у меня происходил и с генералом медицинской службы Караваем.

Будучи в Прибалтике, я поделился своими мыслями о неправильных методах ведения войны и высказал критику против Главного командования Советской Армии с начальником штаба Паэгле, с которым я вместе жил на одной квартире.

Находясь в Смоленской области, я однажды зашел в дом учительницы, которая жила очень бедно и имела пять человек детей, я задал ей вопрос — почему она имеет такой маленький огородик в то время, когда кругом много свободной необработанной земли? Учительница мне ответила, что ей больше земли не дают, так как она приравнена к категории служащего, и в присутствии Паэгле я высказал возмущение в озлобленной форме на существующие у нас порядки по обработке земли.

Еще моя вина состоит в том, что в начале 1945 года на квартире генерала армии Петрова, у которого находился генерал Захаров (маленький), во время выпивки зашел разговор, что Петров однажды послал Ворошилову вагон мебели и лошадь, но, несмотря на это, Петров дважды снимался с командования и вместо него назначали других лиц. Я лично при этом разговоре лишь присутствовал, но сам лично не высказывался. Об этом разговоре я никуда не сообщил.

Председательствующий: Какие другие у вас были разговоры в этот раз с Петровым и Захаровым?

Кулик: Мы тогда говорили о чести мундира и о занимаемом нами положении, и никаких других разговоров не происходило. От Петрова я вместе с Захаровым зашел к нему на квартиру, и во время выпивки я поднял тост за Жукова. Здесь же у нас зашел разговор о назначении Булганина первым заместителем Главкома. Мы высказали свое мнение, что Главкому необходим комиссар и, видимо, назначение Булганина с этим связано.

Председательствующий огласил показания подсудимого Кулика: «… Петров высказал мне недовольство снятием его с должности командующего 4-м Украинским фронтом. Как говорил Петров, его — заслуженного генерала — Ставка проработала за то, что он позволил себе вывезти из Румынии для личного пользования мебель и другое имущество. При царском строе, по словам Петрова, такое обвинение генералу не предъявили бы.

Вскоре Захаров, проживавший этажом ниже, пригласил нас перейти в его квартиру. Мы согласились. Разговорившись, я стал жаловаться на несправедливое, на мой взгляд, отношение ко мне Сталина. В этой связи я заявил, что правительство изгоняет из Красной Армии лучшие командные кадры и заменяет их политическими работниками, не сведущими в военном деле. Из основных военных работников, продолжал я, в руководстве армией оставался лишь один Жуков, но и его «отшивают», назначив первым заместителем наркома обороны Булганина, ничего не смыслящего в делах армии. Я поднял тост за Жукова, предложив группироваться вокруг него…»

Председательствующий: Подсудимый Кулик, вы подтверждаете эти свои показания?

Кулик: Эти показания я отрицаю, так как они мною были даны вынужденно, о чем я указал в своем письме от 15 января 1949 года на имя Сталина. Я не отрицаю, что в квартире Захарова я предложил тост за здоровье Жукова, так как я считал, что никого лучше Жукова нельзя найти на должность первого заместителя наркома обороны. Я не отрицаю, что я сказал, что Жукова «отшили».

Председательствующий: Как можно понять ваше выражение «отшили» и кого именно вы подразумевали под этим словом?

Подсудимый: Я считал, что Жукова «отшили» люди, которые окружают Сталина, и конкретно я думал, что это сделал Берия. Этот вопрос о моем высказывании в отношении Жукова разбирался ЦК ВКП(б), Шкирятовым, и за это меня исключили из партии.

У меня были хорошие отношения с Жуковым. Он был моим выдвиженцем. Я его представил к выдвижению боевой операции на Халхин-Голе. Жуков там себя проявил очень хорошо и быстро пошел на выдвижение. Знаю хорошо Жукова и его характер, я предполагал, что он мог допустить какую-либо резкость при разговоре со Сталиным, за что он и был снят. Я. конечно, виноват в том, что допустил такую критику, в этом моя вина.

Мой второй разговор с Жуковым имел место в то время, когда я был Главупраформом. Я так же высказал Жукову свое сожаление, что не он был назначен первым заместителем наркома обороны, а Булганин. Я чувствовал, что Жуков очень переживает это обстоятельство, как переживаю и я свое отстранение от командования, поэтому я и допустил такие высказывания в отношении Жукова.

После разбора моего дела в ЦК ВКП(б) и исключения меня из партии меня понизили в звании до генерал-майора и назначили на должность заместителя командующего Приволжского военного округа.

Председательствующий: Подсудимый Кулик, за что конкретно вас исключили из партии?

Подсудимый: Мне было предъявлено обвинение в антипартийных высказываниях и в ряде бытовых вопросов.

Председательствующий: сколько вы имели жен? Подсудимый: У меня было всего три жены.

Председательствующий: Когда вы были назначены на должность зам. Командующего войсками ПриВО, как вы отнеслись к этому назначению?

Подсудимый: На должность зам. командующего войсками ПриВО я был назначен в июне 1945 года, куда и ехать не хотел, так как командующим округом являлся Гордое, который ранее был у меня в подчинении.

Я честно признаюсь, что это назначение было для меня очень тяжелым, и я считал, что это является моей ссылкой. Я опять озлобился против партии и правительства.

Председательствующий: Значит, вы приехали в ПриВО уже беспартийным?

Подсудимый: Да. В Куйбышев я приехал беспартийным.

Председательствующий: Расскажите, подсудимый Кулик, о ваших отношениях, встречах и разговорах с Гербовым и Рыбальченко.

Подсудимый: Заместителем Гордова я был в течение 11 месяцев, но почти все это время я находился в служебных командировках, и в самом штабе округа я пробыл месяц с небольшим. С Гордовым и Рыбальченко вне службы я ни разу не встречался. Когда Рыбальченко был назначен на должность начальника штаба округа и прибыл в Куйбышев, то Гордое в это время был болен и находился у себя на квартире. Мы вместе с Рыбальченко явились на квартиру Гордова и представились, причем, кроме официальных разговоров между нами ничего не происходило, и Гордое даже не пригласил нас пообедать. С Рыбальченко у нас были натянутые отношения, и никогда вместе с ним я у Гордова не встречался, кроме указанного выше случая.

Председательствующий огласил показания бывшего адъютанта Кулика Хейло: «Должен сказать, что Кулик сыграл главную роль в формировании у меня антисоветских настроений. Кроме Кулика активное участие во вражеских беседах принимали и генерал-полковник Гордов В.Н. — бывш. Командующий войсками Приволжского военного округа, и Рыбальченко Ф.Т. — бывш. Начальник штаба этого же округа. Названные лица часто собирались вместе сначала в Куйбышеве, а с июля 1946 года, после снятия их с должности и увольнения из армии, в Москве на квартире Кулика и вели вражеские беседы, в которых допускали озлобленные выпады против ЦК ВКП(б) и Советского правительства. Бывая у Кулика на квартире, я часто присутствовал при этих антисоветских беседах, а иногда и сам принимал в них участие…».

Председательствующий: Подсудимый Кулик, вы подтверждаете эти показания Хейло?

Подсудимый: Показания Хейло я не подтверждаю, так как на квартире Гордова вместе с Рыбальченко я ни разу не присутствовал. Единственный раз на Первое мая я был у Гордова на квартире, куда были приглашены все заместители командующего с женами. Тогда был там Рыбальченко, Гусев и другие, но никаких разговоров антисоветского характера не было.

Никаких антисоветских разговоров не было у меня и с Гордовым. Был единственный разговор с Гордовым в тот момент, когда были сняты министр авиационной промышленности Шахурин и командующий авиацией. Я спросил Гордова о причинах снятия этих яиц, однако он ответил мне, что ничего не знает.

Был еще разговор в присутствии Товпека, когда Гордов допустил злобное высказывание, что якобы при царе пахали сохой и лошадью, а при Советской власти пашут на людях. Это высказывание на меня произвело тяжелое впечатление, и я отвел Товпека в сторону и стал высказывать свое удивление.

Председательствующий: Подсудимый Кулик, а об этом антисоветском выпаде Гордова вы сообщили в ЦК?

Подсудимый: Нет, не сообщил, так как не посчитал это нужным.

Еще был случай, когда Гордов в присутствии пяти своих заместителей, войдя к нам в кабинет с бумагами, допустил злобное высказывание в отношении Сталина, сказав, что Сталин обеспечивает только себя, а нас не обеспечивает и, бросив на стол бумаги, вышел.

Был и третий случай: в то время, когда у нас работала комиссия Голикова и Шикина, я зашел на квартиру Гордова, он предложил мне выпить коньяку и в это время дал просмотреть материал, составленный им, в котором он излагал точку зрения о ликвидации института политаппарата. Однако никаких антисоветских высказываний в этот раз Гордов не допустил.

Председательствующий: А вы подтверждаете свои показания о высказываниях Гордова и Рыбальченко, что они недовольны своим положением в армии и обвиняют в этом правительство?

Подсудимый: Да, такие разговоры были, о чем я позже дам показания.

Я лично в присутствии Гордова и Рыбальченко никогда не высказывал враждебных разговоров в отношении политработников армии.

В конце июня 1946 года я прибыл в Москву и был оставлен здесь. Дней через пять после моего прибытия в Москву я узнал, что все командование Приволжского военного округа было снято и назначены новые лица. После этого в Москву приехала жена Гордова и вместе с ней Рыбальченко, которые остановились у меня на квартире.

Председательствующий: Подсудимый Кулик, вы все время заявляете о том, что у вас плохие отношения с Рыбальченко, однако он приезжал к вам на квартиру и у вас останавливался. Чем можете вы это объяснить?

Подсудимый: С Рыбальченко у меня были натянутые отношения, однако когда он приехал в Москву, ему негде было остановиться, ау меня здесь была квартира из шести комнат, поэтому я предоставил ему свой кабинет, в котором он и прожил полтора месяца и питался за мой счет. Я обеспечен очень хорошо и, имея такую большую квартиру, мне неудобно было отказать Рыбальченко.

Гордое и Рыбальченко были очень недовольны выводами комиссии Голикова и Шикина и они всячески старались скомпрометировать работу этой комиссии, и они ходили, разговаривая со всеми по телефону. Однажды я зашел к Гордову в гостиницу, где застал Рыбальченко. Во время выпивки Гордое и Рыбальченко резко высказывали свое недовольство службой и порядками в Советской Армии, и эти разговоры я разделял. Нужно прямо сказать, что это была болтовня озлобленных людей. Я разделял их высказывания и тоже присоединялся к тому, что Булганин всячески защищает политработников, а если бы был Жуков, то он бы лучше разобрался с офицерским составом и меньше было бы обиженных. Тогда же Гордое заявил, что ему непонятно — почему его сняли с должности командующего округом и что может быть его арестуют. Я сказал на это Гордову, что он ведь ничего не сделал и за что могут его арестовать?

Председательствующий: Значит, Гордое чувствовал, что он нечист и боялся своего ареста?

Подсудимый: Всего я не знал, что совершил Гордое, поэтому так я тогда и высказался.

Дня через два-три нас всех троих вызвали к Булганину и в присутствии Василевского и Конева каждому в отдельности дали прочитать приказ о наших отставках. Когда я прочитал приказ, я заплакал и попросил Булганина, чтобы дали мне возможность уйти в отставку с пенсией. Булганин обещал доложить по этому вопросу Сталину, и через несколько дней я был вызван и мне объявили, что пенсия мне назначена в размере 90 %, отчего я воспрянул духом.

Когда я уже находился в отставке, я имел разговоры с Хейло и Рыбальченко, в которых мы допускали всякую антисоветскую болтовню. Я обвинял партию и правительство в том, что внимание правительства и партии обращается только на промышленность, а сельское хозяйство дошло до полного разорения и что у крестьян и колхозов забирается почти подчистую, а крестьянам ничего не оставляют. Рыбальченко также высказался в очень злобной форме, что Советское правительство существует свыше 20 лет, но ничего хорошего для крестьянина не сделало и не хочет идти ему навстречу. Когда Рыбальченко допустил это антисоветское высказывание, я ему заметил — ты, видимо, с ума сошел, ведь за такие высказывания тебя исключат из партии. Рыбальченко на это ответил: «Пусть исключают, что мне дает партия?».

Председательствующий: Подсудимый Кулик, а об этих ваших антисоветских высказываниях вместе с Рыбальченко вы сообщили в Центральный Комитет партии?

Подсудимый: Нет, я не сообщил, и в этом я виноват. Кроме того, я считал, что у нас внутрипартийная демократия зажата и что карательная политика слишком жестка. Также я в присутствии Рыбальченко и Хейло высказывался о карточной системе и профсоюзах.

Председательствующий: Подсудимый Кулик, вы подтверждаете показания Рыбальченко, где он говорил, что профсоюзы раньше помогали рабочим, а сейчас якобы идут против рабочих, и что рабочие сейчас влачат нищенское существование? Что вы говорили о Рыкове?

Подсудимый: Показания Рыбальченко я частично подтверждаю, он примерно так и говорил о профсоюзах. О Рыкове я сказал, якобы он высказался на одном из сборищ, что «так зажмут и не пикнешь», и во время наших антисоветских разговоров я высказал свое мнение, что Рыков был прав.

У меня был разговор с Рыбальченко о том, что советские органы слишком, обюрократились и оторвались от масс. В пример этого приводил такие свои мысли, что раньше члены правительства выступали среди рабочих, а теперь этого не делают, а боятся рабочих, разъезжают в машинах с охраной и только пугают советских граждан.

Все свои антисоветские высказывания, допущенные против партии и правительства я полностью осознал их только в тюрьме. К этим моим антисоветским действиям меня привело то, что меня разжаловали из маршалов и вывели из состава ЦК ВКП(б).

Член суда Зарянов: Подсудимый Кулик, что вам известно о террористических высказываниях Гордова?

Подсудимый: О террористических высказываниях Гордова не помню.

Оглашаются показания Гордова: «Я в беседах с Рыбальченко и Куликом, которые были более близки ко мне, высказывал угрозу по адресу руководителей ЦК ВКП(б) и правительства. При этом я неоднократно называл руководителей ЦК ВКП(б) и правительства правящей кликой и кучкой тиранов и обвинял их в том, что они ради личного обогащения якобы разграбили страну и сделали ее нищей… Разделяя мои вражеские настроения, Рыбальченко и Кулик также злобно клеветали на правительство и, обвиняя его в неспособности руководить страной, договорились до того, что такое правительство необходимо свергнуть…»

Председательствующий: Подсудимый Кулик, подтверждаете ли эти показания Гордова?

Подсудимый: Был случай, когда Гордое вышел из госпиталя и зашел вместе с Рыбальченко ко мне на квартиру, у нас возник разговор, и Гордое сказал: «Черт знает, довели страну до нищего состояния». Затем, когда был болен Сталин, Гордое высказался так, что существует какая-то правительственная кучка тиранов. При мне о Сталине и о свержении Советского правительства Гордое и Рыбальченко никогда не говорили, так как они знали, что я был близок к Сталину, и они боялись меня. Возможно, это они говорили вдвоем без моего присутствия.

В одном из разговоров Гордова и Рыбальченко я высказал свое мнение, что около Сталина есть крепкая рука и горе тому, если случится что-либо со Сталиным. Плохо будет нам — старикам, никто нас не вспомнит, не защитит. В этот же раз мы обсуждали, если что-либо случится со Сталиным, то кто его может заменить? Я сказал, что его может заменить Молотов, но он тоже уже стар, а Гордое или Рыбальченко сказал, что его лучше может заменить Вознесенский.

Оглашаются показания Кулика от 5 февраля 1947 года: «… находясь еще в Куйбышеве, мы искали единомышленников и в этих целях приступили к группировке вокруг себя тех из работников штаба ПриВО, которые считали себя ущемленными… Гордое неоднократно называл Советское правительство кучкой «тиранов» и злобно заявлял, что этих «тиранов» надо устранить. Он высказывал гнусные измышления по адресу Сталина…»

Подсудимый: От этого показания я отказываюсь. Да, я подписал эти показания, но я их не подтверждаю. Я не отрицаю, что Гордое назвал правительство кучкой тиранов, но, однако, мы не обсуждали вопроса о смене правительства.

Член суда Зарянов: Подсудимый Кулик, как вы расцениваете Гордова и Рыбальченко — как антисоветских людей?

Подсудимый: Да, Гордое и Рыбальченко — антисоветские люди, с которыми я вел антисоветские разговоры, чего раньше не замечал и осознал это только в тюрьме.

Председательствующий: Подсудимый Кулик, вы были озлоблены, как об этом вы показали суду, на Советское правительство и партию, почему вы отрицаете ваши террористические разговоры?

Подсудимый: Да, я конечно, был озлоблен, но никогда не участвовал в террористических высказываниях и о свержении правительства. У нас никакой организации контрреволюционного характера не было. Мы действительно наговорили черт знает что, за что и должны нести ответственность.

Председательствующий: Подсудимый Кулик, вы с Павловым были знакомы?

Подсудимый: Да, с Павловым я познакомился в Испании в 1936 году, куда я был командирован нашим правительством. По возвращении из Испании с Павловым я встречался однажды. Я был вместе с ним на охоте в Завидово.

Оглашаются показания Павлова: «… в конце апреля 1940 года я с Куликом охотился в Завидово под Москвой. В разговоре между нами Кулик сказал: если немцы нас побьют, хуже не будет. Через некоторое время при составлении одного документа Кулик заявил: лучше служить германской армии, чем в таких условиях, каку нас. И вообще Кулик проявлял себя как человек германской ориентации…»

Подсудимый: Таких разговоров с Павловым у меня не было, это с его стороны провокация. Этот вопрос рассматривался в ЦК ВКП(б) и я был полностью реабилитирован.

Павлов был шпион и он на меня клеветал. О заговоре я лично ничего не знаю, и это провокация со стороны Павлова, Савченко и других.

Председательствующий: Подсудимый Кулик, расскажите о вашей связи с Симонич.

Подсудимый: у меня была первая жена, с которой я порвал сам, затем, в конце 1921 года, я женился на Пауль, отец которой был кулаком. В 1932 году я женился на дочери графа — Симонич, с которой я прожил 10 лет. Однажды меня вызвал Сталин и сказал, что имеются сведения о том, что моя жена связана с итальянцами и предложил мне с ней разойтись. После этого я с Симонич был на первомайском параде, а 5 мая в 11 часов она ичезла. Я предполагал, что ее арестовали, но когда я зашел к Берии, он мне сказал, что нет. После этого я сразу заявил в ЦК.

Председательствующий: Подсудимый Кулик, чем вы желаете дополнить судебное следствие?

Подсудимый: Я прошу очные ставки с Гордовым и Рыбальченко. Других дополнений к судебному следствию у меня не имеется.

Суду все было ясно, и очных ставок с Гордовым и Рыбальченко Кулику добиться не удалось. Не лишили его лишь последнего слова:

«Я был озлоблен против Советского правительства и партии, чего не мог пережить, как большевик и это меня привело на скамью подсудимых. Я допускал антисоветские высказывания, в чем каюсь, но прошу меня понять, что врагом Советской власти я не был и Родину не придавал. Все время честно работал. Я каюсь и прошу суд проверить, что я в душе не враг, я случайно попал в это болото, которое меня затянуло, и я не мог выбраться из него. Я оказался политически близоруким и не сообщил своевременно о действиях Гордова и Рыбальченко».

В 23 часа 25 минут председательствующий огласил второй и последний приговор Военной коллегии Верховного Суда СССР по делу Г.И. Кулика — смертная казнь…

Сеть, тщательно сплетенная Берией и его подручными из доносов, оговоров, сплетен, застольной болтовни и слухов вперемежку с серьезными фактами, готовилась на более крупного зверя. Но началась охота, и зверь тот ускользнул, предоставив охотникам возможность утешиться поимкой разжалованного маршала Кулика и прочей мелкой по их аппетиту дичи.

Аналогичная участь постигла и сослуживцев маршала Кулика по Приволжскому военному округу.

Все они посмертно реабилитированы.

Послесловие

В последние десятилетия на глазах практически одного поколения произошло немало перемен, затронувших основы общественно-политической формации, государственного устройства и экономики нашей страны. Почти бескровно — хотя как считать — рухнула управлявшаяся безликими коммунистическими вождями советская административно-командная система. Оказалось, уникальную в своем роде советскую цивилизацию никто не стремился и не хотел защищать. За три четверти века партийно-государственному руководству так и не удалось оправдать жертвы, принесённые на алтарь Отечества в годы революции, Гражданской войны, наконец, войны против германского фашизма. Системе была уготована та же незавидная участь, которая постигла самодержавие и пришедшее ему на смену Временное правительство во главе с его бездарным председателем. Народ не забыл и не простил варварское уничтожение царской семьи, также как и комбедовские грабежи, массовые репрессии 30-х и последующих годов.

Сегодня на конституционной основе человек, его права и свободы провозглашены высшей государственной ценностью. Они определяют смысл, содержание и применение законов, деятельность законодательной и исполнительной властей, местного самоуправления, системы отправления правосудия. Законодательно сняты все ограничения по обжалованию действий органов власти и должностных лиц. Официально продекларировано, что государство должно гарантировать и безусловно обеспечить публичную защиту прав и свобод граждан независимым и беспристрастным судом.

Считается, что в стране утвердилась судебная власть, самостоятельная и независимая в своей деятельности. Судопроизводство осуществляется только судами в лице судей и граждан, привлекаемых к отправлению правосудия в качестве присяжных, народных и арбитражных заседателей. Абсолютно исключено создание чрезвычайных судов, подследственные граждане получили определенные права и могут рассчитывать на адвокатскую защиту.

Просматривая архивы, читая протоколы допросов, просто изучая биографии людей, подвергшихся репрессиям в период 1919–1953 годов, невольно поражаешься, с каким ожесточением граждане одной и той же страны, соотечественники, могут уничтожать друг друга, если их разделяют идеологические каноны. Вчерашние друзья, сослуживцы, даже родственники сегодня могли наговорить про тебя что угодно. Правда, в большинстве случаев после всех этих «выстоек» и физических издевательств со стороны приставленных младших лейтенантов, вершивших судьбы маршалов и генералов. И лишь немногие из заключенных, повидавшие в прошлой жизни кровь и смерть, прошедшие Гражданскую и Великую Отечественную войны, смогли до конца выдержать это безумие.

Так и не поняли своей вины — хотя и признались во всех смертных грехах — комкор Ф.К. Миронов, старший помощник прокурора Верховного Суда СССР по военной прокуратуре П.И. Павловский, Главный военный прокурор Н.Н. Кузьмин, генерал Д.Г. Павлов, маршал Т.П. Кулик… Многие годы провели в отечественных лагерях побывавшие в немецком плену ветеринарный врач 2-го ранга А.А. Полозов и батальонный комиссар И.Я. Кернес. Первый из них, записавшись в немецкую разведслужбу, работал на советскую военную контрразведку «Смерш», второй длительное время водил за нос германское руководство, просто спасая свою жизнь.

Представляемая книга не случайно имеет название «Жертвы и палачи», поскольку и тех, и других на её страниц ах присутствует примерно одинаково. Да, сегодня мы знаем главных организаторов террора, однако справедливости ради надо отметить: если до Кремля доходили жалобы на противозаконные действия «органов», то тут же принимались жесткие меры по их пресечению. В таких случаях судьбы самодурственных инквизиторов, как правило, практически один к одному повторяли судьбу их жертв.

Жизнь по большому счету устроена так, что проводники беззакония в конечном итоге часто сами становились его жертвами. И понимание этого обстоятельства должно в значительной степени определять отношения между обществом и государственной властью. В истории много примеров, когда бал заканчивался тризной.

Об авторах

ЗАИКА Леонид Михайлович — генерал-лейтенант юстиции, почетный работник прокуратуры СССР, к.ю.н. Родился 16 мая 1943 г. в хуторе Рожкове Приуральского района Уральской области. Окончив в 1960 г. среднюю школу, семнадцатилетним юношей добровольно поступил в Ленинградское дважды Краснознаменное Высшее общевойсковое командное училище им. С.М. Кирова.

В 1960-1966 г.г. проходил военную службу в ЛенВо. После окончания юр. фака (1970 г.) ВПА им. В.И. Ленина более двадцати лет служил в органах военной прокуратуры: 1970–1975 г.г. — следователь, старший следователь, помощник военного прокурора гарнизона (г. Мурманск); 1975–1978 г.г. — помощник, заместитель военного прокурора объединения (г. Смоленск); 1978–1981 г.г. — военный прокурор (г. Чита); 1981–1983 г.г. заместитель,1-й заместитель военного прокурора Тихоокеанского флота;1986–1992 г.г. — начальник Главного следственного управления — заместитель Главного военного прокурора, 1-й заместитель Главного военного прокурора, врид Главного военного прокурора. В ГВП с участием Л.М. Заики удалось добиться действительной процессуальной независимости военных следователей, отмены института согласования с военным ведомством решений о привлечении военнослужащих к уголовной ответственности. 1992–1993 г.г. — Администрация Президента РФ — помощник вице-президента РФ и секретарь Межведомственной комиссии Совета Безопасности РФ по борьбе с преступностью и коррупцией. 1993–1994 г.г. — работа в Центральном банке России (Департамент полевых учреждений).

Л.М. Заика автор более 40 статей по правовой тематике четырех монографий, действительный член нескольких международных академий, награжден орденом Красной звезды, многими медалями, ветеран органов прокуратуры и Вооруженных Сил РФ. Адвокат, в настоящее время руководитель юридического департамента Союза десантников России.

Дети: Юлия (1969 г.) экономист, юрист, Игорь (1976 г.) финансист, юрист, кандидат экономических наук.

БОБРЕНЕВ Владимир Александрович родился в 1943 году. По окончании средней школы поступил в Рязанское военное училище связи. Завершив учебу, три года служил командиром взвода в войсках, затем поступил на юридический факультет Военно-политической академии им. В.И. Ленина, которую закончил в 1971 году. В дальнейшем проходил службу в органах военной прокуратуры на различных должностях — от военного следователя до старшего помощника Главного военного прокурора. После завершения службы в органах прокуратуры в 1997 году перешел на работу в судебную систему и в течение последних 14 лет является советником Председателя Верховного Суда Российской Федерации. В.А. Бобренев действительный государственный советник юстиции II класса. Почетный работник Прокуратуры Российской Федерации. Профессор кафедры организации судебной и правоохранительной деятельности Российской академии правосудия, кандидат юридических наук. Литературным творчеством занимается много лет. Автор книг по исторической тематике и художественных произведений, созданных по материалам лично расследованных уголовных дел и судебной практики, научных изданий и монографий.

Сын Александр, работает в космической отрасли.

Примечания

1

Филипп Миронов. Документы. М. Международный фонд «Демократия». 1997. С. 506.

2

Там же. С. 508.

3

Стучка П.И. Пять лет революции права. Еженедельник Советской юстиции. 1922. №44,45.

4

Луначарский А.В.Революция и суд. Тифлис .1919. С. 3-8.

5

Там же.

6

СУ РСФСР. 1917. № 12. С. 170.

7

Курский Д.И. Избранные речи и статьи. М.: Госюриздат, 1958. С. 50.

8

Большевик. 1932. № 8. С. 35.

9

Архив ГВП. Дела 1926/27 гг. (Наряд с перепиской «О взаимоотношениях с особыми отделами»)

10

Стенограмма совещания. Архив Главной военной прокуратуры. Папка «Внутренний наряд». 1928.

11

Архив ГВП. Дело № 1 «Приказы и директивы ГВП за 1934–1935 г.г.»

12

Дело об убийстве С.М. Кирова. № Н-11144 УНКВД по Ленингр. обл. T. 1 С. 3–8.

13

Архив ГВП. Дело № 1 (Приказы ГВП за 1934-1935 гг.).

14

Архив ГВП. Дело № 1 (Приказы ГВП за 1934–1935 гг.).

15

Архив ГВП. Надзорное производство № 2524037.

16

Архив ГВП. Надзорное производство № 2524-37.

17

Прокуроры. М., 1998. С 87.

18

Архивы ГВП. Наряд с приказами и директивами за 1937-38 гг.

19

Архив ГВП. Дело № 14013-38с.

20

Архив ГВП. Надзорное производство по делу Павловского.

21

Архив ГВП. Надзорное производство № 8573.

22

Соколов Б. Падение Северной области. Архив русской революции. Берлин: Издание Г.В. Гессена, 1923. С. 5–77.

23

Соколов. Б. Падение Северной области. Архив Русской революции. Берлин, 1923. T. 9. С. 78–81.

24

Там же. С. 76.

25

Приведено дословно. Похоже, дослужившись до маршала, Кулик так и не узнал, что унтер-офицерское звание фейерверкер существовало в российской артиллерии.

Content

Леонид Заика, Владимир Бобренёв
ЖЕРТВЫ И ПАЛАЧИ
По материалам процессов 1919–1953 годов

Предисловие

Начало конца

Приказ № 1

Неудачный поход генерала Краснова

«Провести массовый террор против богатых казаков…»

За советскую власть, против красных комиссаров

Слова и дела комкора Миронова

Месть Троцкого

Конфликт амбиций и закона

На обломках «системы старого права»

У истоков взаимной вражды

Главный военный прокурор С.Н. Орловский

НКВД берёт верх

В застенки по доносу

Преданный революцией

Донос Дзержинскому

Заложники Кронштадта

Именем закона?

Жить оставалось…

Исповедь атамана Анненкова

Путь в партизаны

Революционный хаос

Новый порядок

Последние бои

Дальше бороться невозможно

Назад пути нет

Сдача

Расстрельный месяц (Дело генерала Павлова)

В шесть часов вечера перед войной

Крах теории «победы малой кровью»

Приказано ехать в Москву

Арест

Суд

На кону - жизнь (Дело сотрудника абвера А.А. Полозова)

Дядя Фаня

Визит к Розенбергу

Зондеркоманда — 203

Абверу нужны молодые девушки

Краков идет на риск

Смерть провокатору

Домой?!

20 лет ИТЛ от благодарного Отечества

Туманная дипломатия батальонного комиссара Кернеса

Ночной гость

Господину Рейхсканцлеру…

За карточным столом с генералом Власовым

В компании с предателями

Инкогнито генерал Крегер

Надежда умирает последней

Берия против Кулика

Секретный арест

Под колпаком

А, всё-таки, что произошло с Симонич?

Личного героизма мало

За Крым придется ответить

Миссия работника военторга Санадзе

В опале

Последний протокол

Послесловие

Об авторах

Примечания