Дэвид Бирн

Как работает музыка

Переводчик Евгений Искольский

Научный редактор Артем Липатов

Редактор Любовь Сумм

Руководитель проекта И. Серёгина

Корректоры М. Ведюшкина, О. Петрова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Арт-директор Ю. Буга

© Todo Mundo Ltd., 2012, 2017

All rights reserved

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2020

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Книга опубликована в рамках издательской программы Политехнического музея

* * *

Политехнический музей представляет новый взгляд на экспозицию, посвященную науке и технологиям. Спустя столетие для музея вновь становятся важными мысль и идея, а не предмет ими созданный.

Научная часть постоянной экспозиции впервые визуализирует устройство мира с точки зрения современной науки – от орбиталей электрона до черной дыры, от устройства ДНК до нейронных сетей.

Историческая часть постоянной экспозиции рассказывает о достижениях российских инженеров и изобретателей как части мировой технологической культуры – от самоходного судна Ивана Кулибина до компьютера на троичной логике и экспериментов по термоядерному синтезу.

Политех делает все, чтобы встреча человека и науки состоялась. Чтобы наука осталась в жизни человека навсегда. Чтобы просвещение стало нашим общим будущим.

Подробнее о Политехе и его проектах – на polytech.one

Институт музыкальных инициатив (ИМИ) – независимая некоммерческая организация, созданная с целью поддержки и развития российской музыкальной индустрии.

Проекты ИМИ:

● ИМИ.Журнал – медиа о музыкальной индустрии.

● ИМИ.Семинары – программа просветительских событий, посвященных изучению индустрии.

● ИМИ.Книги и ИМИ.Исследования – инициативы, посвященные глубокому изучению музыкальной индустрии.

● ИМИ.Резиденция – двухнедельная программа творческого развития для музыкантов.

https://i-m-i.ru/

https://vk.com/imicommunity

https://t.me/imi_live

Эмме и Тому Бирнам, которые мирились с моими подростковыми музыкальными порывами и даже помогали время от времени

Предисловие

Я занимаюсь музыкой всю свою сознательную жизнь. Я этого не планировал, и поначалу это даже не было серьезным делом, но так уж получилось. Счастливая случайность, я бы сказал. Немного странно, однако, осознавать, что бóльшая часть моей личности связана с чем-то совершенно эфемерным. К музыке нельзя прикоснуться – она существует только в момент, когда ее слушают, но тем не менее она может радикально изменить наш взгляд на окружающий мир и наше место в нем. Музыка помогает пережить трудные периоды жизни, изменив наше отношение не только к самим себе, но и ко всему вовне. Мощная штука.

Однако довольно быстро я осознал, что одна и та же музыка в разных контекстах может не только иначе восприниматься слушателем, но и обретать совершенно новый смысл. Одно и то же музыкальное произведение может раздражать, бить по ушам, а может и заставить пуститься в пляс в зависимости от того, где вы его слышите – в концертном зале или на улице, а также от ваших намерений. То, как музыка работает или не работает, определяется не только тем, как она звучит изолированно (если такое ее состояние в принципе существует), но в значительной степени и тем, что ее окружает, где и когда вы ее слышите. Как музыка исполнена, как она продается и распространяется, как она записана, кто ее исполняет, с кем вы ее слушаете и, наконец, как она звучит – все это определяет не только то, работает ли музыкальное произведение, достигает ли желаемого эффекта, но и саму его суть.

Каждая глава этой книги посвящена определенному аспекту музыки и его контексту. В одной из глав поднимается вопрос, как технологии повлияли на звучание музыки и на то, что мы думаем о ней. В другой – рассматривается влияние мест, в которых мы ее слушаем. Главы при этом расположены не в хронологической последовательности. Вы можете читать их в любом порядке. Стоит все же отметить, что последовательность, выбранная моими редакторами и мною, несомненно, имеет свой ритм – он вовсе не случаен.

Это не автобиографический рассказ о моей жизни как певца и музыканта, но многое в моем понимании музыки, безусловно, было накоплено за годы, проведенные в студии и на сцене. В книге я использую этот опыт, чтобы показать, как менялись технологии и мои собственные представления о музыке и концертах. Многие из моих идей, к примеру, о том, что значит выходить на сцену, полностью изменились за эти годы, и, рассказывая историю своих выступлений, я тем самым делюсь своей, все еще развивающейся философией.

Многие проницательно писали о физиологических и неврологических эффектах музыки, ученые погрузились в исследования точных механизмов влияния музыки на эмоции и восприятие. Моя же цель несколько иная: я сосредоточился на том, как музыка формируется, прежде чем мы ее услышим, что определяет, доберется ли она до нас вообще, и какие факторы, внешние по отношению к самой музыке, могут заставить ее резонировать в нас. Есть ли рядом со сценой бар? Можно ли положить музыку в карман? Нравится ли она девушкам? По средствам ли нам она?

По большей части я избегал идеологических аспектов создания и производства музыки. Музыка может быть написана в поддержку националистических чувств или служить гимном восстания, свержения устоявшейся культуры, но будь то политические мотивы или темы поколений, в любом случае они выходят за рамки этой книги. Меня не особенно интересуют конкретные стили и жанры, поскольку мне кажется, что определенные модели и способы поведения везде примерно одинаковы. Я надеюсь, что в этой книге вы найдете что-то полезное для себя, даже если вы не интересуетесь моей музыкой. Меня также не занимают раздутые эго, которые движут некоторыми творцами, хотя темперамент музыкантов и композиторов формирует музыку не в меньшей степени, чем любое из явлений, которым я уделил столько внимания. Я скорее искал закономерности в том, как музыка сочиняется, записывается, распространяется и воспринимается, а затем спрашивал себя, направляли ли силы, которые формировали эти закономерности, мою собственную работу… и, возможно, работу других. Надеюсь, я говорю не только о себе! В большинстве случаев так оно и есть – да, я ничем не отличаюсь от других.

Не лишаем ли мы себя удовольствия, задавая подобные вопросы и пытаясь понять, как работает эта машина? Лично я от этого ничего не теряю. Музыка не настолько хрупка. Ведь когда узнаешь, как работает тело, жизнь не перестанет радовать. Музыка существует с тех пор, как люди создали первые сообщества. Она никуда не исчезнет, но развиваются способы ее использования и ее смысл. Сейчас я способен отзываться на больше разновидностей и вариантов музыки, чем прежде. Когда пытаешься посмотреть шире и глубже, то оказывается, что и само озеро шире и глубже, чем мы думали.

Глава первая

Творчество задом наперед

Я очень долго вникал в процесс творчества и наконец понял: все то, что написано, нарисовано, вылеплено, спето или исполнено, в значительной степени определяется контекстом. Не бог весть какое прозрение, и все же оно идет вразрез с общепринятой идеей, будто творческий процесс берет начало в некоем внутреннем переживании, всплеске страсти или чувства и что порыв к творчеству не терпит никакой адаптации, а просто должен быть услышанным, прочитанным или увиденным. Считается, что в определенный момент в глазах классического композитора появляется странный блеск и он начинает неистово строчить полностью продуманную композицию, которая не могла бы существовать ни в какой другой форме, а рок-певец, одержимый вожделением и иными демонами, вдруг разражается удивительной, идеально выстроенной песней длительностью в три минуты и двенадцать секунд – ни больше ни меньше. Это романтическое представление о творческом процессе, а на самом деле путь творчества чуть ли не прямо противоположен этой концепции. Полагаю, что все мы, пусть и неосознанно, инстинктивно, стремимся к тому, чтобы соответствовать уже существующим форматам.

Конечно, страсть вполне может в этом участвовать. Если форма, которую примет произведение, предопределена и оппортунистична (в том смысле, что человек создает что-то, потому что есть такая возможность), из этого еще не следует, что творение должно быть холодным, механическим и бессердечным. Темные и эмоциональные элементы обычно проникают в него, и процесс адаптации – поиск формы, соответствующей контексту, – в основном бессознателен, инстинктивен. Обычно мы его даже не замечаем. Возможность и доступность часто служат предпосылками изобретения. Да, при этом рассказывается эмоциональная история, «снимается камень с души», но форма рассказа заранее определена предшествующими контекстуальными ограничениями. Мне кажется, это вовсе не так уж плохо. И слава богу, что нам не приходится каждый раз изобретать велосипед.

В каком-то смысле мы творим задом наперед, сознательно или бессознательно создавая именно такое произведение, которое соответствует доступной нам площадке. Это справедливо для разных видов искусств: картины создаются с прицелом на то, чтобы хорошо смотреться на белых стенах галерей, а музыка пишется, чтобы хорошо звучать в танцевальном клубе или концертном зале (но не там и там одновременно). В некотором смысле именно пространство, платформа и программное обеспечение «делают» искусство, музыку и т. д. Каждый локальный успех влечет за собой создание других площадок, аналогичных по размерам и форме той, на которой он состоялся, и рассчитанных на дальнейшее производство чего-то подобного. Через некоторое время форма произведения, преобладающая в этих пространствах, уже воспринимается как нечто само собой разумеющееся: естественно, мы слушаем симфонии почти исключительно в симфонических залах.

На фотографии выше запечатлено помещение в клубе CBGB[1], где впервые прозвучали некоторые мои песни.A Попытайтесь не обращать внимания на милую обстановку зала и сосредоточьтесь на размере и форме. На соседнем снимке изображена выступающая там группа.B Звук в CBGB был на редкость хорош. Мебель, барная стойка, кривые неровные стены, нависающий потолок, да и просто раскиданный повсюду хлам – все это обеспечивало прекрасное звукопоглощение и неровные акустические отражения, те качества, воссоздание которых в студии может влететь в копеечку. Важно, что эти качества оказались очень подходящими для вполне конкретной музыки. Так, отсутствие реверберации гарантировало, что мелкие детали будут услышаны, а скудные размеры не позволяли публике пропустить ни единого интимного жеста или выразительного движения исполнителя – по крайней мере выше пояса. Но все то, что происходило ниже пояса, оставалось невидимым, скрытым за толпой наполовину сидевших, наполовину стоящих слушателей. Большинство из них понятия не имели, что парень на фотографии катался по сцене – он просто не попадал в поле их зрения.

Первоначально предполагалось, что в этом нью-йоркском клубе будут играть блюграсс и кантри, так же как и в нэшвиллском Tootsie’s Orchid Lounge[2]. Певец Джордж Джонс знал, сколько шагов от служебного входа в Grand Ole Opry[3] до задней двери Tootsie’s – ровно тридцать семь. Чарли Прайд дал Тутси Бесс шляпную булавку, чтобы та отгоняла с ее помощью буйных клиентов.

Выше помещены фотографии типичных исполнителей в Tootsie’s.C По обстановке эти два клуба – Tootsie’s и CBGB – практически идентичны. Примерно одинаково вели себя в них и зрители.D

С музыкальной точки зрения два места тоже отличались друг от друга меньше, чем могло бы показаться: по структуре исполнявшиеся там номера были сходны, даже несмотря на то, что когда-то любители кантри в Tootsie’s ненавидели панк-рок, и наоборот. Когда Talking Heads впервые играли в Нэшвилле, ведущий провозгласил: «Панк-рок приходит в Нэшвилл! В первый и, вероятно, последний раз!»

И Tootsie’s, и CBGB – бары. Люди в них пьют, заводят новых друзей, кричат и падают, поэтому исполнителям приходится играть достаточно громко, чтобы их услышали, – так было и так есть. (К слову, громкость в Tootsie’s обычно намного выше, чем в CBGB.) Разглядывая эти скудные свидетельства, я задумался о том, в какой мере моя музыка создавалась специально – пусть, возможно, и бессознательно – для этих мест? (Я не знал о Tootsie’s, когда начал сочинять песни.) Это побудило меня предпринять небольшие изыскания, чтобы выяснить, не пишутся ли и другие виды музыки в расчете на определенный акустический контекст.

Все мы – африканцы

Перкуссионная музыка хорошо звучит на открытом воздухе, где люди могут танцевать или просто общаться. Замысловатые и многослойные ритмы, типичные для такой музыки, не смешиваются в кашу, как было бы, скажем, в школьном спортзале. Кто бы стал придумывать такие ритмы, играть их и вообще с ними связываться, если бы они ужасно звучали? Никто. Ни за что на свете. Кроме того, такая музыка не нуждается в звукоусилении, хотя оно и пришло позже.

Американский музыковед Алан Ломакс в книге «Стиль и культура фолк-песен» утверждает, что структура этой музыки и других ее типов – преимущественно музыки ансамблей без лидеров – возникает в эгалитарных обществах и является их отражением, но это уже совершенно другой уровень контекста[4]. Мне нравится его теория, будто музыкальные и танцевальные стили являются метафорами социальных и сексуальных нравов обществ, в которых они рождаются, но это не то, на чем я собираюсь сосредоточиться в этой книге.

Некоторые утверждают, что инструменты, изображенные на фотоE, были сделаны из легкодоступных местных материалов, то есть удобство (а также неискушенность) определило природу музыки. Такая оценка подразумевает, что эти устройства и звуки – лучшее, на что способна данная культура в сложившихся обстоятельствах. Но, на мой взгляд, эти инструменты тщательно создавали, отбирали, доводили до ума и играли на них так, чтобы идеально вписаться в физические, акустические и социальные условия. Музыка – как по звучанию, так и по структуре – находится в полной гармонии с тем местом, где ее слушают, она идеально подходит для сложившейся ситуации. Музыка, как живое существо, эволюционировала, чтобы соответствовать доступной нише.

Но та же самая музыка, сыгранная в соборе, превратится в звуковую кашу.F Западная музыка в Средние века исполнялась в готических соборах с каменными стенами или в архитектурно схожих с ними монастырях и крытых галереях. Реверберация в этих пространствах длится долго – в большинстве случаев более четырех секунд, – поэтому нота, спетая несколько мгновений назад, повисает в воздухе и сливается с теми, что следуют за ней. Произведение с меняющейся тональностью при наложении и столкновении нот неизбежно вызовет диссонанс и натуральную звуковую мешанину. Музыка, которая развивалась в этих пространствах, которая здесь лучше всего звучит, – модальная, с очень долгими нотами. Медленно развивающиеся мелодии, которые избегают тональных изменений, прекрасно работают и усиливают потустороннюю атмосферу. Этот вид музыки не только благозвучен, но и помогает усилить то, что мы привыкли считать духовной аурой. Африканцы же, чья религиозная музыка часто ритмически сложна, могут не связывать музыку, которая возникает в этих пространствах с духовностью; им она может показаться расплывчатой и невнятной. Известный исследователь мифов Джозеф Кэмпбелл, однако, полагал, что храм и собор привлекательны, потому что они своим внутренним пространством и акустикой напоминают пещеру, где первые люди начали выражать свои духовные стремления. Ну или, по крайней мере, мы думаем, что там они выражали подобные чувства, так как от этой деятельности не осталось почти никаких следов.

Считается, что бóльшая часть западной средневековой музыки была гармонически «простой» (с редкими изменениями тональности), потому что композиторы еще не развили использование сложных гармоний. Однако в данном контексте не возникало необходимости или желания создавать сложные гармонии, поскольку они ужасно звучали бы в таких пространствах. С творческой точки зрения композиторы поступали совершенно правильно. Думать, что в музыке существует «прогресс» и что музыка сейчас «лучше», чем раньше, – типичный высокомерный эгоизм нынешнего века. Это миф. Творчество не «улучшается».

Бах много играл и писал в начале XVIII века в церкви, которая была меньше готического собора.G Как вы можете себе представить, там уже стоял орган и звук отражался от стен (пусть и не так сильно, как в огромном соборе).

Музыка, которую Бах писал для таких пространств, звучала в них хорошо: пространство расширяло звук единственного инструмента, органа, а также скрадывало ошибки, когда Бах по обыкновению пробегался по гаммам. В подобных местах переходы из одной тональности в другую в свойственной ему новаторской манере были рискованным делом. Раньше композиторы, писавшие для таких церквей, всегда оставались в одной и той же тональности, звучали размазанно и монотонно, и, если акустически пространство походило на пустой бассейн, в этом не видели никаких проблем.

Недавно мне довелось побывать на фестивале балканской музыки в Бруклине, который проходил почти в таком же зале, как церковь, изображенная на предыдущей странице. В центре зала играли духовые оркестры, и люди танцевали вокруг них. Звук был довольно гулким, не очень-то подходящим для сложных ритмов балканской музыки, но опять же, эта музыка и не придумывалась в подобных местах.

В конце XVIII века Моцарт исполнял свои произведения во дворцах знатных покровителей – в просторных, но не гигантских помещениях.H, I По крайней мере, поначалу он сочинял музыку, не ожидая, что ее будут слушать в симфонических залах, где она часто исполняется сегодня, а скорее держал в уме эти небольшие, более камерные пространства. Такие пространства были заполнены людьми, чьи тела и изысканная одежда приглушали звук, и это в сочетании с изящным декором и скромными размерами (по сравнению с соборами и даже обычными церквями) означало, что его столь же изящная музыка была ясно слышна со всеми присущими ей изощренными деталями.

Под нее можно было также танцевать. Полагаю, для того чтобы музыку стало слышно поверх танцев, топота ног и сплетен, нужно было придумать, как сделать музыку громче, а единственный способ добиться этого – увеличить оркестр, что в итоге и произошло.

Между тем в те же времена некоторые ходили слушать оперу. Театр Ла Скала был построен в 1776 году, и изначально место для оркестра состояло из нескольких отсеков, а не из рядов сидений, как сейчас.J Люди ели, пили, разговаривали и общались во время выступлений, поведение аудитории – важная часть музыкального контекста – было тогда совсем другим. Раньше слушатели общались и перекрикивались друг с другом во время выступлений. Они также кричали, требуя исполнения популярных арий на бис! Когда им нравилась мелодия, они хотели услышать ее снова – сейчас же! Атмосфера была больше похожа на клуб CBGB, чем на современный оперный театр.

Ла Скала и другие оперные театры того времени были довольно компактными по сравнению с огромными оперными театрами, которые сейчас доминируют в большей части Европы и Соединенных Штатов. Глубина Ла Скала и многих других оперных театров того периода сравнима с Highline Ballroom или Irving Plaza[5] в Нью-Йорке, но Ла Скала выше и сцена там больше. К тому же звук в этих оперных театрах довольно плотный (в отличие от сегодняшних больших залов).

Я выступал в некоторых из них: если не перестараться с громкостью, подобные места удивительно хорошо подходят для некоторых видов современной поп-музыки.

Взгляните на Байройтский фестивальный театр, который Рихард Вагнер построил для своей музыки в 1870-х годах.K Нетрудно заметить, что он не такой уж огромный. Не намного больше, чем Ла Скала. Вагнеру хватило настойчивости, чтобы создать место, наилучшим образом соответствующее той музыке, которую он задумал, – и это вовсе не означает, что там стало намного больше мест для зрителей, чего сегодня мог бы потребовать практичный антрепренер. Увеличено было именно пространство для оркестра. Вагнеру понадобились оркестры большего состава, чтобы воплотить всю помпезность его музыки. По его заказу были созданы новые, огромные медные инструменты[6], и он также потребовал увеличить басовую секцию, чтобы создавать внушительные оркестровые эффекты.

Вагнер в некотором смысле не вписывается в мою модель: его воображение и эго были такого размера, что просто не вмещались в существующие пространства. Он оказался исключением, тем, кто не желал приспособиться. Но при этом он лишь раздвигал границы уже существующей оперной архитектуры, а не изобретал что-то радикально новое. С тех пор как Вагнер построил свой театр, он сочинял практически только для него и его особых акустических качеств.

Со временем залы, в которых исполнялась симфоническая музыка, становились все больше и больше. С музыкальным форматом, изначально придуманным для дворцовых и более скромных оперных залов, обошлись несправедливо, принудив его приспособиться к куда более реверберирующим пространствам. Поэтому следующие поколения классических композиторов писали музыку для этих новых залов с их новым звуком, и это была музыка, подчеркивающая свою текстуру, причем все чаще прибегали к звуковому шоку и трепету, чтобы достичь заднего ряда, который теперь был расположен значительно дальше. Необходимо было адаптироваться, и сочинители музыки так и поступили.

Музыка Малера и других более поздних симфонистов хорошо звучит в таких пространствах, как Карнеги-холл.L Ритмичной музыке, перкуссионной музыке с барабанами – вроде той, что я делаю, – здесь приходится несладко. Мне доводилось выступать пару раз в Карнеги-холле, и в теории это может сработать, но все-таки далеко не идеально. Я больше не буду там играть такую музыку. Я понял, что не всегда самое престижное место подходит именно для твоей музыки. Своего рода «акустический барьер» можно было бы рассматривать как тонкий заговор, звуковую стену, способ держаться подальше от всякого сброда – но об этом позже.

Популярная музыка

Пока классическая музыка осваивала новые площадки, то же самое происходило и с популярной музыкой. В начале прошлого века джаз развивался наряду с поздней классической музыкой. Эта популярная музыка первоначально игралась в барах, на похоронах, а также в борделях и в местах, где танцевали. В этих пространствах низкий уровень реверберации, и они были не такими большими, поэтому, как и в CBGB, грув был мощным и выходил на передний план.M

Скотт Джоплин и другие отмечали, что своим происхождением джазовые соло и импровизации были обязаны лишь прагматичному способу решения возникшей вскоре проблемы: «написанная» мелодия заканчивалась, и, для того чтобы жаждущим двигаться танцорам не пришлось останавливаться, музыканты переигрывали серию аккордов, сохраняя тот же грув. Музыканты научились растягивать и расширять любую часть мелодии, которая считалась популярной. Эти импровизации и удлинения развились из необходимости – именно так и появился новый вид музыки.

К середине ХХ века джаз превратился в своего рода классику, часто исполняемую в концертных залах, но если кому-то доводилось бывать в придорожных барах или воочию увидеть брасс-бенды Rebirth или Dirty Dozen[7] в таком месте, как Glass House[8] в Новом Орлеане, то ему известно, что под джаз вполне можно танцевать. Корни джаза – духовная танцевальная музыка. Да, это тот редкий вид духовной музыки, который ужасно бы звучал в большинстве соборов.

Набор джазовых инструментов также изменился – это было необходимо, чтобы музыка была слышна поверх топота танцоров и гула у барной стойки. Банджо наяривали громче, чем акустические гитары, да и трубы не отставали. Пока усилители и микрофоны не вошли в привычный обиход, обстоятельства диктовали выбор инструментов при сочинении и исполнении музыки. Составы исполнителей, а также партии, написанные композиторами, изменялись, чтобы было слышно музыку.

Кантри-музыка, блюз, латиноамериканская музыка и рок-н-ролл тоже изначально были музыкой для танцев и потому достаточно громкими, чтобы перекрыть болтовню. Звукозапись и звукоусиление всё изменили, но в то время, когда эти жанры формировались, такие факторы только начинали ощущаться.

Потише, пожалуйста

Вместе с классической музыкой изменились не только места исполнения, но и поведение зрителей. Где-то с 1900 года, как пишет музыкальный критик Алекс Росс, классическому зрителю больше не разрешалось кричать, есть и болтать во время выступления[9]. Вместо этого он должен был сидеть неподвижно и сосредоточенно слушать. Росс намекает, что это был способ отвадить простонародье от новых симфонических залов и оперных театров. (Видимо, предполагалось, что низшие классы от природы шумны.) Музыка, которая во многих случаях годилась для всех, теперь стала элитарной. В наши дни, если во время классического концерта у кого-то звонит телефон или человек просто шепчет соседу на ухо, представление может остановиться.

Эта политика исключения повлияла и на сочиняемую музыку: так как никто больше не говорил, не ел и не танцевал, музыка приобрела исключительную динамику. Композиторы знали, что каждая деталь будет услышана, поэтому теперь можно было включать в произведения очень тихие или гармонически сложные пассажи. Бóльшая часть классической музыки ХХ века подходила (и была специально сочинена) только для социально и акустически ограниченных помещений. Появился новый вид музыки, который не существовал ранее, а в будущем появление и совершенствование технологии записи сделает эту музыку более доступной и повсеместной. Пересматривая социальные параметры концертного зала, веселье публики принесли в жертву – для сливок общества это было почти мазохизмом, ведь они тем самым ограничили и собственную жизнерадостность, но я думаю, что у аристократов имелись свои приоритеты.

Хотя теперь можно было услышать самые тихие гармонические и динамические детали и сложности, выступление в этих больших, сильнее реверберирующих залах означало, что ритмически вещи становились менее отчетливыми и гораздо более размытыми – можно сказать, менее африканскими. Даже джаз, который теперь звучал в этих залах, стал своего рода камерной музыкой. Во всяком случае, никто не танцевал, не пил и не кричал: «Круто!», даже когда выступали Бенни Гудмен, Дюк Эллингтон или Уинтон Марсалис, самые свингующие бенды. Небольшие джаз-клубы последовали этому примеру: никто больше не танцует в Blue Note или Village Vanguard[10], даже несмотря на то, что по бокалам бесшумно разливают спиртное.

Можно заключить, что не случайно изысканную американскую концертную музыку лишили веселой расслабленной атмосферы. Отделение тела от головы, по-видимому, было преднамеренным: вряд ли кто-либо сохранит серьезный вид, если вокруг танцуют шимми. (Не то чтобы любая музыка нацелена исключительно либо на тело, либо на голову – столь безусловное разделение представляет собой интеллектуальный и социальный конструкт.) Серьезная музыка, по такой логике, поглощается и потребляется только в зоне, расположенной выше шеи. Области ниже шеи выглядят ненадежными с точки зрения общества и морали. Люди, которые так думали и навязывали подобный способ встречи с музыкой, вероятно, также наверняка отмахнулись и от новаторских, сложных аранжировок танго-оркестров середины века. Тот факт, что танго было новаторским и в то же время очень даже танцевальным, создавал для искушенных слушателей ХХ века своего рода когнитивный диссонанс.

Записанная музыка

С появлением звукозаписи в 1878 году природа мест, в которых звучала музыка, изменилась. Теперь музыка должна была одновременно удовлетворять две совершенно разные потребности. Гостиная с фонографом стала новой площадкой, для многих людей она заменила концертный зал или клуб.

К 1930-м годам большинство людей слушали музыку либо по радио, либо на домашних фонографах.N С появлением таких устройств многим, вероятно, довелось услышать куда больше разнообразной музыки, чем было бы возможно вживую. Музыка теперь могла быть полностью свободна от любого контекста, в котором ее исполняли, или, вернее, контекстом, в котором ее слушали, стали гостиная и музыкальный автомат – альтернативы все еще популярным танцевальным и концертным залам.

От исполнителя музыки теперь ожидалось, что он будет творить для двух совершенно разных пространств: помещения для концертов и места, где находится устройство, способное воспроизводить запись или принимать радиопередачу. С социальной и акустической точек зрения эти пространства крайне далеки друг от друга. Но композиции должны были быть одинаковыми! Аудитория, услышав и полюбив песню по радио, естественно, хотела услышать ее же в клубе или концертном зале.

Эти требования кажутся мне несправедливыми. Исполнительские навыки, не говоря уже об оркестровке и акустических свойствах, для каждого места требуются совершенно разные. Точно так же, как театральные актеры зачастую кажутся слишком громкими и утрированно выразительными тем, кто привык к актерской игре в кино, так и требования различных музыкальных сред подчас оказываются взаимоисключающими. То, что идеально для одного, может порой сгодиться для другого, но далеко не всегда.

Музыканты и певцы адаптировались к этой новой технологии. Микрофоны, с помощью которых записывали музыку и вокал, меняли то, как исполнители пели и играли на инструментах.O Певцам больше не нужно было обладать отличными легкими, чтобы добиться успеха. Фрэнк Синатра и Бинг Кросби одними из первых приспособились к пению «в микрофон». Они скорректировали свою вокальную динамику так, как раньше никому и в голову бы не пришло. Сегодня это может показаться не столь радикальным, но на тот момент тихое проникновенное пение было новым видом исполнения. Это попросту не сработало бы без микрофона.

Чет Бейкер пел и вовсе шепотом, как и Жуан Жилберту, а за ними и миллионы других исполнителей. Для слушателя эти парни звучат как любовники, шепчущие прямо в ухо и вкрадчиво проникающие в мозг. Никто никогда прежде так не переживал музыку. Излишне говорить, что без микрофонов эта интимность вовсе не была бы услышана.

Технология превратила гостиную или любой небольшой бар с музыкальным автоматом в концертный залP – там часто и танцевали. Помимо изменения акустического контекста, записанная музыка также позволила музыкальным площадкам существовать без сцен, а зачастую и вовсе без живых музыкантов. Диджеи могли играть на школьных танцах, люди могли засовывать четвертаки в музыкальные автоматы и танцевать посреди бара, ну а в гостиных музыка звучала из мебели. В конце концов появились площадки, которые были специально созданы, чтобы играть именно такую музыку без исполнителей, – дискотеки.Q

Музыка, написанная для современных дискотек, на мой взгляд, обычно работает только в соответствующих социальных и физических пространствах – лучше всего на невероятных звуковых системах, которые часто устанавливаются в подобных залах. Глупо слушать клубную музыку на задуманной громкости дома, хотя многие это делают. И опять же, она создана для танцев, как и ранний хип-хоп, который развился в танцевальных клубах по тому же принципу, что и джаз – за счет удлинения определенных секций в композиции, чтобы танцоры могли показать себя и импровизировать. Танцоры опять меняли контекст, подталкивая музыку в новых направлениях.R

В 1960-е годы наиболее успешная поп-музыка стала исполняться на баскетбольных аренах и стадионах, которые, как правило, имеют ужасную акустику: в таких условиях хоть как-то звучит лишь весьма узкий диапазон музыкальных произведений. Музыка с постоянной громкостью, более или менее неизменными текстурами и довольно простыми пульсирующими ритмами подходит лучше всего, но и то не всегда. Рев металла – то, что нужно: индустриальная музыка в индустриальном пространстве. Величественные прогрессии аккордов могли бы выжить, но вот фанк, к примеру, отскакивая от стен и полов, превращался в мешанину. Грув был убит, хотя некоторые фанковые группы упорствовали, поскольку их концерты считались не только музыкальными, но также и общественными, деловыми и ритуальными событиями. В основном арены были заполнены белой молодежью, и музыка обычно была вагнерианской.

Посетители спортивных арен и стадионов требовали, чтобы музыка выполняла другую функцию – не только в звуковом, но и в социальном плане – по сравнению с тем, что требовалось от пластинки или в клубе. Музыка, которую группы предоставили в ответ – стадионный рок, – написана с учетом этого: величественные, духоподъемные гимны. Для меня это саундтрек массового схода, а прослушивание его в других контекстах воскрешает в памяти или позволяет предвосхитить подобное сборище: стадион в голове.

Современные музыкальные площадки

Где же новые музыкальные площадки? Есть ли среди неохваченных мною те, что влияют на тип и способ написания музыки? Да, к примеру, салон вашего автомобиля.S Думаю, что современный хип-хоп (как минимум его музыкальная составляющая) написан для прослушивания в автомобилях с системами, подобными изображенной ниже. Это невероятное звучание, кажется, исходит из желания поделиться музыкой со всеми окружающими, причем бесплатно!T В каком-то смысле это музыка щедрости. Я бы сказал, что аудиопространство в машине с такими динамиками навязывает совершенно иной тип композиции, с глубокими, акцентированными басами, но в то же время мощными и четкими высокими частотами.

Что находится посредине с акустической точки зрения? Вокал, заполняющий ничем не занятое свободное звуковое пространство. Ранее в поп-музыке клавишные, или гитары, или даже скрипки часто занимали бóльшую часть этой промежуточной территории, а в их отсутствие образовавшийся вакуум поспешно был заполнен вокалом.

Хип-хоп отличается от всего, что можно создать с помощью акустических инструментов. Пуповина перерезана. Свобода. Связь между записанной музыкой и живым музыкантом и исполнителем осталась в прошлом. Хотя эта музыка, возможно, возникла из раннего хип-хопа, ориентированного на танцы (он, как и джаз, развивался, за счет удлинения некоторых фрагментов для танцоров), она превратилась в нечто совершенно другое: в музыку, которая лучше всего звучит в автомобилях. Люди танцуют в своих машинах или как минимум пытаются. Но внедорожники становятся все менее практичными, и я предвижу, что эта музыка также изменится.

Появилась и другая музыкальная площадка.U Предположительно, MP3-плеер, изображенный ниже, играл в основном христианскую музыку. Частное прослушивание набрало обороты в 1979 году с ростом популярности портативного кассетного плеера Walkman. Прослушивание музыки на Walkman отчасти сродни «тихому сидению в концертном зале» (нет акустических отвлекающих факторов) в сочетании с виртуальным пространством (достигается путем добавления реверберации и эха к вокалу и инструментам), которое создает студийная запись.

В наушниках можно услышать и оценить мельчайшие подробности и тончайшие нюансы, а отсутствие неконтролируемой реверберации, присущей музыке в помещении с низким звукопоглощением, означает, что ритмический материал прекрасно транслируется, оставаясь полностью нетронутым; он не размывается и не превращается в звуковую кашу, как это часто бывает в концертном зале. Вы, и только вы, единственный слушатель, можете услышать миллион крошечных деталей, даже несмотря на сжатие, которому MP3-технология подвергает записи. Вы можете услышать дыхание певца, шорох его пальцев по гитарной струне. Тем не менее неожиданные и резкие динамические изменения могут ощущаться болезненно при прослушивании музыки на персональном плеере. Как и в случае с танцевальной музыкой сто лет назад, сейчас тоже лучше писать музыку, которая поддерживает относительно постоянную громкость на этой крошечной музыкальной площадке. Музыка должна быть статичной с точки зрения динамики, но очень детализированной – таковы здешние правила.

Если и был композиторский ответ на MP3 и эпоху частного прослушивания, мне только предстоит его услышать. Можно было бы ожидать появления музыки, которая по сути была бы успокаивающим потоком окружающих настроений, средством расслабиться и разгрузиться, или, может быть, появятся плотные и сложные композиции, которые поощряют внимательное и многократное прослушивание, возможно, это будет интимный или грубо эротичный вокал, который неуместно демонстрировать на публике, но которым можно было бы наслаждаться в частном порядке. Если что-то подобное происходит, то мне об этом неизвестно.

Мы совершили полный оборот во многих отношениях. Музыкальные техники африканской диаспоры – основа большей части современной мировой популярной музыки, с ее богатством взаимосвязанных и наслаиваемых ритмических структур – хорошо работают акустически как в контексте частного прослушивания, так и в качестве основы для современной записанной музыки. Африканская музыка звучит так, как она звучит, потому что предназначалась для исполнения на открытом воздухе (достаточно устойчивая форма музыки, громкая, чтобы ее можно было услышать вне помещения и поверх танцев и пения), но, оказывается, она также хорошо звучит в самых интимных местах – внутри наших ушей. Да, люди слушают Баха и Вагнера на айподах, но не многие сочиняют подобную новую музыку, за исключением саундтреков для фильмов, где вагнеровская напыщенность подходит как нельзя кстати. Если Джон Уильямс написал современного Вагнера для «Звездных войн», то Бернард Херрманн написал современного Шёнберга для «Психо» и других фильмов Хичкока. Симфонический зал теперь кинотеатр для ушей.

Birds do it[11]

Адаптивный аспект творчества не ограничивается музыкантами и композиторами (или любого рода художниками). Он распространяется и на природный мир. Дэвид Аттенборо и другие утверждали, что перекличка птиц менялась вместе с окружающей средой[12]. В густой листве джунглей постоянный, повторяющийся короткий сигнал в пределах узкого частотного диапазона работает лучше всего, а повторение служит для исправления ошибок. Если предполагаемый получатель не получил первую передачу, последует идентичная.

Птицы, живущие в лесу у подножья деревьев, издают более низкие крики, которые не отскакивают и не искажаются землей в отличие от более высоких. Водоплавающие птицы кричат таким образом, что, как несложно догадаться, заглушают окружающие звуки воды, а птицы, которые живут на равнинах и лугах – к примеру, саванные овсянки, – жужжат, и такое жужжание может передаваться на большие расстояния.

Эяль Шай из Университета Уэйна утверждает, что пение птиц различается даже в пределах одного вида[13]. Например, высота тона песни красно-черной пиранги на востоке, где леса гуще, отличается от тона западной.V

Кроме того, птицы одного вида корректируют свое пение по мере изменения ареала их обитания. Птицы в Сан-Франциско, как было установлено, поднимали высоту своего тона более сорока лет, чтобы лучше слышать друг друга поверх шума все увеличивающегося трафика[14].

Не только птицы адаптировались. В прибрежных водах Новой Зеландии киты приспособились к увеличению шума от судоходства за последние несколько десятилетий, к гулу двигателей и шуму пропеллеров. Китам с помощью крика необходимо передавать сигнал на огромные расстояния, чтобы выжить, и остается только надеяться, что они продолжают адаптироваться к растущему звуковому загрязнению.

Таким образом, музыкальная эволюция и адаптация – межвидовое явление. И, как утверждают некоторые, птицы любят петь, хотя они, как и мы, со временем меняют свои мелодии. Радость, получаемая от создания музыки, всегда найдет выход, независимо от контекста и формы, которая появляется, чтобы наилучшим образом ему соответствовать.

Музыкант Дэвид Ротенберг утверждает, что «жизнь гораздо интереснее, чем она должна быть, потому что силы, которые ее направляют, не только практичны»[15].

Мне нетрудно найти примеры, доказывающие, что музыкальная композиция зависит от контекста. Но меня не покидает ощущение, что подобная «перевернутая схема» творчества, более прагматичная и адаптивная, чем можно было ожидать, часто встречается в самых разных областях. Процесс «перевернут», потому что площадки – или поля и леса, в случае с птицами – были созданы не для того, чтобы вместить любые эгоистические или художественные побуждения композиторов. И мы, и птицы приспосабливаемся, и это нормально.

Мне интересно не то, как эти практические адаптации происходят (ретроспективно все кажется предсказуемым и очевидным), а их значение для нашего восприятия творчества. Похоже, творчество, будь то пение птиц, живопись или написание песен, так же адаптивно, как и все остальное. Гениальность – создание действительно замечательного и запоминающегося произведения – проявляется тогда, когда вещь идеально вписывается в свой контекст. Когда что-то работает, это поражает нас не только умной адаптацией, но и эмоциональным резонансом. Правильная вещь в правильном месте пробуждает в нас определенные чувства.

По моему опыту, эмоционально заряженное содержание всегда лежит где-то неподалеку, скрытое, ожидающее, чтобы его нашли, и, хотя музыканты подгоняют и формируют свою работу под лучшую площадку для прослушивания или просмотра, на мýку и экстаз всегда можно положиться: они заполнят собой любую доступную форму.

Мы выражаем наши эмоции, реакции на события, расставания и увлечения, но то, как мы это делаем – само искусство, – заключается в том, чтобы поместить чувства в предписанные формы или ужать их до новых форм, которые идеально соответствуют некоему возникающему контексту. Это часть творческого процесса, и мы делаем это инстинктивно: мы усваиваем это в точности как птицы. Ведь для нас, как и для птиц, пение – это радость.

Самый большой концертный зал

Берни Краузе, электронный музыкант-новатор, в последнее время почти полностью посвятивший себя биоакустике, обнаружил, как звуки, издаваемые насекомыми, птицами и млекопитающими, меняются, приспосабливаясь к уникальным нишам в звуковом спектре. Он делает записи по всему миру, в разнообразных естественных средах, и в каждом случае акустический анализ показывает, что разные биологические виды придерживаются своих областей звукового спектра: насекомые издают самые высокие по тону звуки, птицы чуть ниже, а млекопитающие, к примеру, еще ниже.W

Выходит, щебет певчих птиц изменялся не только для того, чтобы лучше соответствовать акустике окружающей среды, но и для того, чтобы не пересекаться по частотам с другими существами. Краузе совершенно справедливо называет этот звуковой спектр животных и птиц оркестром, где каждый вид/инструмент играет партию в своем диапазоне, а вместе они создают одну огромную композицию. Эти симфонии могут звучать по-разному в зависимости от времени суток и года, но все всегда остаются на своих местах.

Записи Краузе также пролили свет на еще один грустный факт: даже если ландшафт выглядит неизменным на протяжении десяти лет, акустический анализ часто показывает, что существа, занимавшие определенную частоту в звуковом спектре, за этот срок исчезли. Представьте, к примеру, что из видимого спектра вдруг пропадет какой-нибудь из цветов. В большинстве случаев всему виной человеческое вторжение или вмешательство – движение транспорта, сельское хозяйство, строительство, глобальное потепление. Интересно, что именно отсутствующий звук, а отнюдь не какое-то визуальное доказательство, свидетельствует о столь печальной перемене. Акустический анализ подобен лакмусовой бумажке.

Архитектура как инструмент

Я несколько раз организовывал интерактивную инсталляцию под названием Playing the Building, в которой с помощью механических устройств заставлял звучать внутреннее пространство пустых зданий – музыка запускалась с клавиатуры посетителями выставки. Но я был далеко не первым, кому пришла в голову идея, что здания и огороженные пространства можно рассматривать как музыкальные инструменты.

Специалист по акустике Стивен Уоллер выдвинул теорию, что наскальные рисунки на юго-западе США часто встречаются в местах, где слышны необычные эхо и реверберации. И, как предполагает Уоллер, это не совпадение: такие места воспринимались как священные именно благодаря их звуковым свойствам. Ученый идет дальше и развивает эту мысль, предполагая, что изображения часто коррелируют с разновидностями эха. Например, в местах с перкуссионным эхом, напоминающим стук копыт, можно найти петроглифы лошадей, в то время как в других местах, где раздается более длинное эхо (как будто скалы «говорят»), часто изображены духи и мифологические существа.

Все места, которые перечисляет Уоллер, созданы природой, но археологи также обнаруживают, что эти и подобные эффекты намеренно создавались людьми. Серия статей, опубликованных в журнале National Geographic, предполагает, что существуют интересные связи между доколумбовой архитектурой, музыкой и звуком.

Одно из примечательных в этом отношении мест – майяский храм Кукулькана в Чичен-Ице.X

Гиды любят демонстрировать туристам, как при хлопке в ладоши у основания этого храма возникает эхо, звучащее как «чир-руп» – крик священной птицы кетцаль, чьи перья были для майя дороже золота. Эта птица считалась вестником богов.Y

Два типа эха производят этот звук «чир-руп». «Чир» – эхо от ближайших к основанию ступеней пирамиды, а более низкий звук «руп» отражается от более отдаленных, расположенных выше ступеней.

Дэвид Любман, инженер-акустик, сделал записи этого эха и сравнил их с записями крика птицы, найденными в орнитологической лаборатории Корнеллского университета. По его словам, «сходство было абсолютным». Затем он сотрудничал с главой мексиканского Института акустики Серхио Беристайном, который изучал еще одну пирамиду недалеко от Мехико. Конечно же, эта пирамида производила подобные чирикающие эффекты – иногда с изменениями высоты звука, которые охватывают до половины октавы. Вот уж действительно поющее здание[16].

Ученые предположили, что другие доколумбовы места также обладают акустическими свойствами. Археолог Франсиска Залакетт считает, что городские площади майя в древнем городе Паленке были спроектированы так, что, когда кто-то говорил или пел, находясь в определенном месте, голос разносился по всему пространству. Покрытые штукатуркой храмы вокруг площади благодаря своему расположению и архитектуре помогали «транслировать» голос (или инструменты того времени) на расстояние, равное длине футбольного поля.

В Перу, в священном месте Чавин-де-Уантар, которое появилось в XIII веке до н. э., есть подземный лабиринт,Z где акустика извилистых проходов разработана специально для того, чтобы дезориентировать посетителя.AA

Археолог Джон Рик из Стэнфордского университета считает, что различные виды камня, используемые в этих туннелях, наряду с многочисленными акустическими отражениями от изгибающихся проходов, могут заставить голос звучать так, как будто он исходит «со всех сторон сразу». По его мнению, этот лабиринт использовался для особых ритуалов, и, подобно сцене в современном театре, потусторонняя акустика способствовала созданию желанной обстановки[17] (помогала и доза местного психоделика – кактуса Сан-Педро, которым, как пишут, баловались жрецы и посвященные).

По-видимому, влияние архитектуры на музыку и звук может быть взаимным. Подобно тому, как акустика в пространстве определяет эволюцию музыки, акустические свойства, особенно те, которые воздействуют на человеческий голос, могут определять строение и форму зданий. Мы все слышали о концертных залах, спроектированных так, чтобы поющего или говорящего с центральной сцены человека было слышно без всякого звукоусиления в самых задних рядах. Карнеги-холл, к примеру, настолько сосредоточен на этой цели, что не особенно приспособлен к другим видам звуков, особенно перкуссионным. Но для голоса и инструментов, имитирующих человеческий голос, такого рода среда создает сакральное пространство, которое люди находили привлекательным на протяжении тысяч лет.

Глава вторая

Моя жизнь на сцене

Процесс написания музыки извилист и тернист. Некоторые композиторы пользуются нотной записью – специальной системой знаков, понятной большинству музыкантов. Даже если в процессе используется вспомогательный инструмент (чаще всего фортепиано), этот род музыки возникает в письменном виде. Позже исполнители или композитор могут внести изменения в партитуру, но сам процесс в основном обходится без участия музыкантов. А не так давно музыку научились создавать механически или в цифровой форме, путем приращения и наслоения звуков, семплов, нот и битов информации, собранных вместе физически или в виртуальном компьютерном пространстве.

Хотя бóльшая часть моей собственной музыки изначально была написана в полной изоляции, к своей окончательной форме она приблизилась лишь в результате живого исполнения. Подобное происходит у джазовых и фолк-музыкантов: нужно бросить все в воронку сцены, чтобы понять, утонет ли музыка, поплывет или вдруг даже полетит. В средней школе я играл с друзьями в самодеятельных группах. Мы переигрывали популярные песни, но в какой-то момент – весьма вероятно, после того как во время школьной «битвы групп»[18] какой-то соперник выдернул вилку из розетки во время нашего выступления, – я решил играть один.

Потратив сначала некоторое время на переосмысление и на изучение еще большего количества чужих песен у себя в спальне, я зачастил в кафе местного университета и увидел, что фолку, который там исполняли, срочно требуется новая кровь. Ну, по крайней мере, мне так показалось. Был конец 1960-х, и я все еще учился в школе, но уже тогда любой мог видеть и слышать, как присущий фолку пуризм сметается потребностью в роке, соуле и поп-музыке. Тамошний фолк был весьма неэнергичным, как будто исповедальный тон и присущая фолку искренность подрывали его силы. Так быть не должно!

Я решил исполнять на акустической гитаре рок-песни моих на тот момент любимых групп – The Who, Crosby, Stills & Nash и The Kinks. Некоторые из этих песен были столь же честны, как и фолк, который так любили посетители кафе, и в этом заключался мой шанс достучаться до слушателей. Припоминаю, что это сработало: они почему-то никогда не слышали этих песен! Все, что я сделал – перенес песни в новый контекст. Из-за того, что я исполнял их более энергично, чем подавал собственный материал рядовой фолк-артист, люди прислушивались, а может быть, они просто были ошеломлены наглостью юного выскочки. Я играл на укулеле Чака Берри и Эдди Кокрана, сдвигая контекст еще дальше. Как-то раз я даже набрался смелости запилить несколько надгробных плачей на скрипке, доставшейся мне в наследство. Получилась причудливая, но уж точно не скучная мешанина.

В то время я был невероятно застенчив и оставался таким в течение многих лет, отчего сразу возникает вопрос (и у многих он возникал), с какого перепугу этот интроверт вылез на сцену. (Сам я в то время себе таких вопросов не задавал.) Оглядываясь назад, думаю, что, как и многие другие, я решил, что, выставляя свое искусство на публику (ну или переигрывая чужие песни, как в тот момент), я как бы пытался на свой лад завязать разговор, а то в «светской» болтовне я уж очень был неловок. Казалось, это не только возможность «говорить» на другом языке, но и хороший способ начать обычный диалог: другие музыканты и даже девушки (!) обязательно захотят пообщаться с тем, кто только что выступал на сцене.

Ничего другого, кроме как выступать, мне и не оставалось. Маячила также отдаленная возможность, что я ненадолго стану героем и получу некоторые социальные и личные награды в других областях, помимо общения, хотя сомневаюсь, что признался бы в таких чаяниях даже самому себе. Бедная Сьюзан Бойл, как я ее понимаю. Несмотря на все это, Отчаянный Дэйв не метил в профессиональные музыканты – это казалось совершенно нереальным.

Годы спустя я диагностировал у себя очень легкую (как мне кажется) форму синдрома Аспергера. Выскочить на публику, чтобы сделать что-то дико выразительное, а затем быстро заползти обратно в панцирь, казалось чем-то нормальным для меня. Может быть, «нормальным» – не самое точное слово, но мне подходило. Феликс Пост в 1994 году опубликовал в The British Journal of Psychiatry статистику, из которой следовало, что 69 % творческих людей, которых он изучал, страдали психическими расстройствами[19]. Как много психов! Этот факт, безусловно, питает миф о полоумном артисте, управляемом демонами, но я, напротив, очень надеюсь, что не нужно быть сумасшедшим, чтобы творить. Возможно, какая-то проблема и дает толчок в начале пути, но я пришел к выводу, что можно убежать от своих демонов и не лишиться при этом источника вдохновения.

Когда в начале 1970-х я учился в художественной школе, я начал выступать с одноклассником Марком Кехо, который играл на аккордеоне. Я бросил акустическую гитару и сосредоточился на укулеле и моей наследной скрипке, которая теперь была вся в наклейках с красотками в купальниках. Мы играли в барах и на художественных вернисажах, вместе путешествовали по стране и в конце концов зависли на Телеграф-авеню в Беркли. Промышляли музыкой, как говорят британцы. К этому моменту у нас сложился определенный образ, вариация на тему «иммигранты из Старого Света» – думаю, так можно это описать. Марк смахивал на выходца из Восточной Европы, а я тяготел к старым костюмам и фетровым шляпам. В то время у меня была всклокоченная борода, и однажды молодой черный парень спросил меня, не из тех ли я людей, что не ездят в машинах.

Исполняли мы в основном стандарты. Я пел “Pennies From Heaven” или “The Glory of Love”, а также наши собственные аранжировки более современной музыки, например “96 Tears”. Иногда Марк просто играл музыку, а я принимал нелепые позы, чаще всего стоя на одной ноге и не двигаясь. Кто угодно мог бы делать то же, но мне – или моей «сценической персоне» – это казалось достойным шоу. Мы смекнули, что за короткое время сможем заработать себе на еду и бензин для старой машины, которую я прикупил в Альбукерке. Можно сказать, что отклики на уличное представление были мгновенными: люди либо останавливались, смотрели и порой даже давали деньги, либо шли дальше. Думаю, именно тогда я понял, что в выступлении можно смешивать иронию с искренностью. Противоположности могут сосуществовать. Сохранять баланс между ними нелегко, сродни ходьбе по канату, но вполне осуществимо.

На тот момент я видел лишь несколько поп-концертов. И хотя в то время я еще не думал о музыкальной карьере, различные исполнительские стили в тех шоу, что я видел, должно быть, произвели на меня сильное впечатление. Учась в школе неподалеку от Балтимора, можно было посещать так называемые подростковые центры – школьные спортзалы, куда по выходным приглашались местные группы. Одна такая группа исполняла танцевальное ревю в духе лейбла Motown, и в какой-то момент они надели перчатки, которые засветились в темноте, когда включили ультрафиолет. Впечатляюще, хотя и немного банально. Другая группа переигрывала “Sgt. Pepper” и для моих юных ушей звучала неотличимо от оригинала. С технической точки зрения эти ребята были замечательны, но все же вторичны, а потому не вдохновляли. Быть кавер-группой, даже очень хорошей, означало обкорнать себя.

В университетском кафе встречались не только пуристские фолк-группы. Были также рок-группы, и в некоторых из них играли настоящие виртуозы. Большинство из них бесконечно и бесцельно джемовали, взяв за основу какой-нибудь блюз, но в одной вашингтонской группе (Grin) был гитарист по имени Нильс Лофгрен, от чьего соло все обалдели. Такие проявления техники и воображения повергали меня в отчаяние. Моя-то игра на гитаре была примитивной, с трудом верилось, что этот гений и я играем на одном и том же инструменте. Мне казалось, «настоящие» группы настолько превосходили мои таланты, что все мои чаяния в этом смысле совершенно безнадежны.

Как-то раз в те годы мне довелось побывать на рок-фестивале под открытым небом в Бате – городке в нескольких часах езды к востоку от Лондона. Устав от многочасового концерта, я заснул прямо на земле. Очнувшись посреди ночи, я понял, что играют Led Zeppelin. Полагаю, они были хедлайнерами фестиваля, но я опять уснул. Ранним утром я снова проснулся, как раз во время выступления Доктора Джона, который закрывал фестиваль. Он чуть ли не полностью исполнял The Night Tripper, а я обожал этот альбом и поэтому был очень рад застать его выступление. Он вышел в карнавальном костюме, играя свой прифанкованный вуду-джаз, а британская публика забросала его пивными банками. Я был в недоумении: самый оригинальный концерт всего фестиваля, но артиста почему-то поставили на неудачное время, а зрители его вовсе не оценили. Как обидно. Возможно, из-за костюмов и головных уборов все это показалось слишком большим «шоу» местной публике, которая была в состоянии принять лишь то, что в их представлении считалось аутентичным гитарным блюзом. Но постойте – аутентичный блюз в исполнении белых англичан? Это бессмыслица. Я не мог этого понять, но видел, что новаторство не всегда получает признание, а аудитория бывает злобной.

Позже, когда я учился в школе искусств, я попал на концерт Джеймса Брауна в муниципальном центре Провиденса. Лучшее шоу в моей жизни! Оно было настолько плотно срежиссировано, что будто бы явилось к нам с другой планеты – с планеты, где только и могут жить такие невероятные существа. Сексуальные танцовщицы, которые не останавливались всё шоу напролет! Это было чертовски захватывающе, но свои мечты стать профессиональным музыкантом я запихнул подальше – эти люди парили в стратосфере, а мы оставались дилетантами. Это нисколько не умалило моего удовольствия от собственных любительских занятий, но, с другой стороны, после концерта не наступил переломный момент, когда бы я понял, что именно этим хочу заниматься. Ничего такого.

Я очень интересовался музыкой и иногда ходил на концерты исполнителей, с творчеством которых был знаком понаслышке. Я видел Рахсаана Роланда Кёрка, джазового саксофониста, в клубе Famous Ballroom в Балтиморе, где на стенах были наклеены блестящие космические корабли. И вот там-то я понял, что джаз не всегда степенный, почти классический и сдержанный стиль, как я предполагал: он тоже превращался в шоу. Безусловно, музыкальное мастерство стояло во главе угла, но было место и развлечению. Кёрк иногда играл на двух или трех саксофонах одновременно, что казалось подобием других фокусов, когда на гитаре играют зубами или держа ее за спиной, а тот и вовсе разбивают инструмент о подиум. Но это привлекало всеобщее внимание. В какой-то момент он поднял взаимодействие с аудиторией на новые «высоты»: пустил по первому ряду ложечку с кокаином!

После выступлений на улицах Беркли, вернувшись на Восточное побережье, мы с Марком играли на разогреве у замечательной местной группы The Fabulous Motels в аудитории школы искусств. Пока Марк играл на аккордеоне, его подружка держала в руках карточки-шпаргалки на русском языке, а я сбривал на сцене свою растрепанную бороду. У меня не было зеркала, и я не очень хорошо управлялся с бритвой, так что пролил довольно много крови. Излишне говорить, что это привлекло внимание аудитории, хотя некоторых кровопускание оттолкнуло. Теперь я понимаю: так я прощался со старым иммигрантом в темном костюме. Я был готов принять рок-н-ролл.

Немного позже, окончательно перебравшись в Нью-Йорк, я пошел на Сан Ра и его Arkestra в The 5 Spot – джазовое местечко на углу площади Святого Марка и Третьей авеню. Сан Ра переходил от инструмента к инструменту. В какой-то момент началось странное соло на синтезаторе Moog, инструменте, не часто ассоциируемом с джазом. Электронный шум вдруг переосмыслили как развлечение! Как будто для того, чтобы доказать скептикам, что они действительно могут играть, что они действительно владеют необходимыми техническими приемами, независимо от того, как далеко они порой заходили, эти ребята снова и снова возвращались к традиционным биг-бендовым мелодиям. А затем снова отправлялись в космос. На стену позади оркестра проецировалось слайд-шоу, посвященное египетским пирамидам, и бóльшую часть времени Сан Ра проводил в очках без стекол – в кривых загогулинах, сделанных из гнутой проволоки. Все это тоже было шоу-бизнесом, но космическим.

В 1973 году мой друг Крис Франц, который заканчивал факультет живописи Род-Айлендской школы дизайна, предложил мне создать группу. Мы так и сделали, и он назвал группу The Artistics. Крис, куда более компанейский и тусовочный, чем я, привлек в группу и других музыкантов. Мы начали с исполнения каверов на вечеринках в Провиденсе. Играли пару песен Velvet Underground и Лу Рида, а также гаражный рок – “96 Tears”, без сомнения, – но забавно, что по предложению Криса мы также исполнили свою версию “Love and Happiness” Эла Грина.

Примерно в это время я начал писать свои песни, надеясь, что новоиспеченная группа согласится их исполнять. У меня все еще не возникало амбиций стать поп-звездой, сочинительство было творческой отдушиной, не более. (Другим моим художественным актом в то время были анкеты, которые я отправлял по почте или раздавал. Немногие вернулись заполненными.) Песня “Psycho Killer” родилась в моей комнате как акустическая баллада, и я попросил Криса и его подругу Тину помочь ее доделать. По какой-то причине я хотел записать центральную часть на французском, а мама Тины была француженкой, так что немного в этом разбиралась. Я представлял, как серийный убийца воображает себя великим визионером-интеллектуалом типа Наполеона или какого-нибудь сумасшедшего эпохи романтизма. Тогда же была написана “Warning Sign”, помнится, ее живая версия оказалась болезненно громкой. Наш гитарист, Дэвид Андерсон, был, кажется, еще менее социально адаптированным типом, чем я, но зато отличным, нешаблонным музыкантом. Крис пошутил, что группу следовало назвать The Autistics.

Только что появился глэм-рок. Боуи произвел на меня большое впечатление, и в какой-то момент я покрасился в блондина и сшил себе кожаные брюки. Легкое потрясение для Крошки Провиденса, штат Род-Айленд, на тот момент. На сцене костюм смотрелся хорошо, а на улице вызывающе. Я метался, пытаясь понять, кто я такой, переключаясь с образа амиша на безумный андрогинный рок-н-ролл, – и нисколько не боялся делать это публично.A

В Провиденсе было несколько дискотек, и я помню, как слушал O’Jays, Three Degrees и другие филадельфийские группы, под которые зажигали на танцполе. Я узнал, что диджеи умеют растягивать длительность песен по сравнению с тем, как они звучат на альбомах. Почему-то эта клубная музыка не противопоставлялась року, который мы играли и слушали. Танцевать тоже было весело.

В середине 1970-х художник Джейми Далглиш предложил мне полный пансион в Нью-Йорке, позволив спать на чердаке в обмен на помощь в ремонте дома. Это было на Бонд-стрит, почти напротив CBGB, где Патти Смит иногда читала стихи, а Ленни Кей аккомпанировал ей на гитаре. Еще там выступали Television и Ramones, и мы пользовались нашим идеальным местоположением, чтобы посещать их концерты настолько часто, насколько могли себе позволить. Когда Крис и Тина переехали в Нью-Йорк (они поселились у брата Тины на Лонг-Айленде), мы стали регулярно ходить в CBGB вместе. Вскоре Крис снова взял инициативу в свои руки и предложил создать другую группу. На этот раз вдохновленный, может быть, группами, играющими в CBGB, а может, тем фактом, что у нас уже был оригинальный материал (горстка песен, которые я написал для The Artistics), он предложил нам попробовать что-то посерьезнее. Я согласился: если бы даже у нас ничего не получилось, оставался запасной план стать художниками, во всяком случае у меня. Я начал писать песни на основе риффов и фрагментов, которые собирал вместе, моя гитара была подключена к старому магнитофону Webcor с микрофонным входом. Я заполнял тетради текстами.

Группа Talking Heads – название, на котором мы остановились, – начала свое существование с концертов. Звучит как нечто очевидное, пока не вспомнишь все тогдашние группы и музыкантов (а сейчас таких еще больше), которые записывали свои альбомы, не обкатав их на концертах и не понимая, как привлекать и удерживать внимание публики. Мы все слышали истории о наивных и амбициозных ребятах, в основном певцах, которых вырывали из безвестности и снабжали материалом, а затем, если песня становилась хитом, под них собирали группу и отправляли в неизбежный гастрольный тур. Им придумывали стиль и ставили хореографию, и в большинстве случаев спустя короткое время они полностью выгорали. Таким путем было создано некоторое количество действительно великих вещей, но кроме них – множество пустышек, и эти ребята сталкивались с серьезными проблемами, когда пытались раскачать публику, а все потому, что у них не было опыта живых концертов.

Эти бедолаги, вытолкнутые под свет софитов, должны были конкурировать с The Beatles, Диланом, Марвином Гэем и Стиви Уандером, а те прекрасно чувствовали себя на сцене и сами вершили свои творческие судьбы (или по крайней мере так казалось тогда). В каком-то смысле эти невероятно талантливые артисты усложняли задачу другим, кто был не так талантлив и нуждался в небольшой помощи: новичков нужно бы сначала научить петь так, будто они и впрямь верят в свои слова, показать, как общаться с публикой, как одеваться и двигаться. Внезапно возникло предубеждение против групп, которым было не под силу удержать все творческие бразды правления и делать все самим. Это предубеждение теперь кажется несправедливым. Хорошо выдрессированные группы – или, выражаясь корректнее, коллективы, собранные искусственно, – не всегда были плохими, вовсе нет. Иногда благодаря командной работе возникали вещи, превосходившие способности любого отдельно взятого артиста или группы, но многие музыканты и группы оставались недооцененными и только позже получили признание как модные новаторы. В их числе Нэнси Синатра, Shangri-Las, The Jackson 5, KC and the Sunshine Band. Некоторым из них приходилось вдвойне тяжело оттого, что они не очень-то хорошо выглядели вживую. В то время мы не могли смириться с тем, что отличный альбом – это максимум, чего можно ожидать. Как однажды сказал Лу Рид, люди хотят «видеть тело».

В последнее время композиторы, диджеи, поп-, рок- и хип-хоп-исполнители пишут музыку на компьютерах, а не играя вживую с другими музыкантами, как это часто бывало в прошлом. На первый взгляд, это обеспечивает им бóльшую самостоятельность: не нужны группа, финансирование звукозаписывающей компании или даже студия звукозаписи, но эти музыканты часто (хотя и не всегда) теряются, когда дело доходит до умения, так скажем, показать товар лицом. Некоторым из них не суждено оказаться на сцене, так как их таланты ограничиваются работой с ноутбуком или сочинением рифм, но кому-то в итоге это все-таки удается. Ожидать априори, что хорошие авторы окажутся хороши и на сцене, вряд ли стоит. Я видел слишком много творческих душ, от которых вдруг требовали выйти на сцену, где они отчаянно имитировали движения, стили одежды и элементы чужих сценических образов. Мы все занимались тем, что воображали себя героями собственного детства, пытаясь примерить на себя их аватары, и это могло быть весьма захватывающе, но в какой-то момент наступает пора покончить с фантазиями. В конце концов, эти тела уже используются их изначальными владельцами.

Однажды после прослушивания в CBGB перед Хилли Кристалом, владельцем клуба, и другими Talking Heads предложили выступить на разогреве у Ramones. Несмотря на то что я был дерганым и аутичным, благодаря уличным выступлениям в Беркли у меня появилась уверенность, что я могу удержать внимание публики. Я бы не назвал то, что мы делали тогда, развлечением, но это было по-своему притягательно. Не настолько, чтобы, как сказал один писатель, к нам тянуло людей, как уличных зевак к месту происшествия, но близко к тому. Мой сценический образ не был фальшивым, и хотя задним числом он кажется довольно чудным, но он создавался не в бессознательной дури. Периодически я выглядел немного неестественно, но бóльшую часть времени я просто делал то, что считал правильным, учитывая навыки и методы, доступные мне, бедолаге.

Как только мы начали играть в CBGB, стали получать предложения выступить на других площадках Нижнего Манхэттена: в Mothers, Max’s Kansas City и в конце концов в Mudd Club. Мы почти каждую неделю где-то играли, но с основных работ пока что не увольнялись. Я трудился билетером в кинотеатре на 34-й улице, что было прекрасно, так как первый сеанс начинался не раньше 11 или 12 часов дня. Нам не всегда удавалось выспаться, но группа понемногу сыгрывалась.

Глядя на ранние видеозаписи нашего трио из CBGB, я теперь вижу скорее не группу, а ее контур, эскиз, каркас из музыкальных элементов, необходимых для создания песни, и больше ничего. Аранжировки не стремились доставить удовольствие ни нам, ни кому-то еще. Эта музыка не лила в уши мед, но и не была агрессивной или резкой, как панк-рок. Словно смотришь на архитектурный чертеж, а тебя просят представить, где будут стены, а где раковина.

Все это намеренно. Диапазон ранее существовавших исполнительских стилей, из которых можно было черпать, был ошарашивающим – и художественно несостоятельным, как я утверждал, потому что эти пути уже были кем-то пройдены. Поэтому единственным разумным выходом было отбросить все лишнее и посмотреть, что останется. И это происходило не только с нами. Например, Ramones отказывали себе в гитарных соло, но мы зашли в редукционизме куда дальше. Мы строили все от противного: никаких показушных соло (вспоминая Нильса Лофгрена, я видел, что нет смысла двигаться в эту сторону, хотя я и любил партии Тома Верлена из Television), никаких рок-движений или поз, никакой помпы или драмы, никаких рок-причесок, никакой подсветки (наши инструкции клубным осветителям были следующими: «Включите все лампы в начале и выключите их в конце»), никакой сценической болтовни (я объявлял названия песен, говорил «спасибо» и ничего больше). Подражание черным певцам было строжайше запрещено. Тексты тоже были «кожа да кости». Я сказал себе, что не буду использовать рок-клише типа «о, детка» или же любые слова, которые не употребляю каждый день, разве что в ироническом ключе или в качестве ссылки на другую песню.

Чистый расчет: когда уберете все лишнее, что останется? Кто знает? Удаляя все сомнительное, приближаетесь ли вы к чему-то настоящему? Более честному? Я так больше не считаю. В конце концов я понял, что сам по себе выход на сцену уже неестественен, но догма послужила точкой отсчета. Мы могли по крайней мере притвориться, будто выбросили за борт свой багаж (или чужой, как нам представлялось) и поэтому были вынуждены придумать что-то новое. Идея не такая уж и сумасшедшая.

Одежда – тоже часть представления, но как начинать с нуля в этой сфере? В то время мы (иногда) надевали рубашки поло, за что нас тут же клеймили, называя преппи[20].B

В 1990-е годы стиль преппи переняли хип-хоп-исполнители, но до этого он отдавал белыми элитизмом и привилегированностью, а это не особо рок-н-ролльно. У меня иной бэкграунд, но меня изумляло, что у старой гвардии сильных мира сего был свой стиль (с одобренными брендами!). И, несмотря на все их богатство, выбор одежды был не слишком лестным для прежних владык вселенной! Они могли бы заплатить за шикарную одежду, но предпочли домашние платья и потертые костюмы. В чем тут дело?!

Уехав из веселого Балтимора (города с эксцентричным характером, печально «знаменитым» расовыми беспорядками и «белым бегством») в художественную школу в Крошке Провиденсе в Род-Айленде, я встретил людей с историей, сильно отличной от моей, что мне показалось странным и в то же время замечательным. Изучение нового окружения мне дало не меньше, чем, скажем, то, чему нас учили на уроках. У некоторых из этих людей была своего рода униформа, конечно не как у военных или почтальонов, но все же они довольно строго придерживались определенных кодов, отличных от всего, с чем мне доводилось сталкиваться. Я понял, что «шоу» идет непрерывно.

Стиль WASP часто представляли на телевидении и в фильмах как своего рода архетипический американский, и некоторые из моих новых друзей, казалось, взяли его на вооружение. Я решил, что тоже попробую. До этого я пробовал другие стили, такие как «денди на ранчо» или «амиш-чудак», что мне мешало испытать и этот?

И все же я не очень строго придерживался своего нового стиля. В какой-то момент я решил, что мой внешний вид, подобно нашей музыкальной догме, которой я придерживался, будет минималистским, в том смысле, что у меня вообще не будет никакого имиджа. Во время моих вылазок за пределы богемы, подальше от алкашей и наркоманов, которые в то время наводнили Бауэри, я усвоил, что большинство нью-йоркских мужчин носят костюмы и что это своего рода униформа, которая намеренно исключает (или по крайней мере пытается исключить) возможность использования одежды как своего рода манифеста. Как и со школьной формой, предполагалось, что если все будут выглядеть более или менее одинаково, то внимание будет сосредоточено на действиях и личности, а не на внешних атрибутах. Желание это, на мой взгляд, было, с одной стороны, демократичным и похвальным, а с другой – классовые различия все же проявлялись, пусть более тонко.

Поэтому, в попытке подражать «бизнесмену с улицы», я купил в одном из дисконтных магазинов в центре города дешевый синтетический костюмC – серый, в едва различимую клетку – и несколько раз выступал в нем на сцене. Но под светом софитов костюм пропитался пóтом, а после стиральной машины и сушки у брата Тины съежился и стал неузнаваем. До этого я тусовался в CBGB в белом пластиковом плаще и солнцезащитных очках. Я выглядел как эксгибиционист!

Стиль преппи по крайней мере был более практичным для плотно набитого потного клуба, чем пластик или полиэстер, поэтому я некоторое время его придерживался. Я осознавал, что наш выбор одежды накладывал на нас определенные обязательства. Нас обвиняли в том, что мы дилетанты, а не «серьезные» (читай: аутентичные или подлинные) музыканты. Я был родом не из высших слоев, поэтому это меня немного удивляло, и я чувствовал, что такие обвинения отвлекают от нашей музыки, которая была на самом деле серьезной, по крайней мере серьезной попыткой переосмыслить поп-музыку. Вскоре я понял, что почти невозможно найти совершенно нейтральную одежду. Каждый наряд несет какой-то культурный багаж. Мне потребовалось некоторое время, чтобы разобраться в этом аспекте выступления.

Через пару лет мы были готовы расширить наше звучание, добавить немного цвета в наш черно-белый рисунок. Один наш общий друг сообщил, что можно заполучить Джерри Харрисона. Нам очень понравилась недавно вышедшая демозапись The Modern Lovers, на которой он играл, поэтому мы позвали его к нам. Джерри был напуган после неудачного опыта в той группе (их вокалист Джонатан Ричман бросил группу и подался в акустический фолк, когда они были в шаге от большого успеха), поэтому сначала он согласился сыграть с нами всего несколько песен во время загородных шоу. В конце концов он все-таки решился. Вчетвером мы вдруг зазвучали как настоящая группа. Музыка по-прежнему была спартанской, скудной и очищенной аж до скрипа, но звук стал более округлым, и мы зазвучали более волнующе – порой даже немного чувственно, прости господи!

Произошли и другие изменения. Футболки и узкие черные джинсы вскоре стали излюбленной униформой, по крайней мере для нас с Джерри.D

В то время, только представьте, в Соединенных Штатах нельзя было купить узкие черные джинсы! Но когда мы выступали в Париже после выхода нашей первой пластинки, мы пошли по магазинам за le jeans и, легко их найдя, запаслись впрок. Французы, очевидно, ценили то, что они считали протоамериканским бунтарским внешним имиджем, больше, чем сами американцы. Но что может точнее обозначить рядового американца, чем джинсы и футболки? Это был более сексуальный американец, чем парень в костюме из полиэстера, а джинсы и футболки легко стирать, проще ухаживать за ними в дороге.

Обратите внимание – это были не обычные синие джинсы. Это были узкие прямые черные джинсы, отсылающие к более раннему поколению (намного, намного раньше) бунтарей и прыщавой молодежи. Эти наряды и их силуэты вызывали в памяти гризеров[21] и исполнителей рокабилли, таких как Эдди Кокран, но также The Beatles и The Stones – до того, как у них появился бюджет на гардероб. Символично, что мы возвращались к основам.E

Допускаю, что моя тощая, темная, похожая на палку фигура намекала и на другие эпохи, например на автопортреты измученного, изможденного Эгона Шиле и на стилизованных богемных экстремистов, таких как Антонен Арто. Художник-концептуалист Джозеф Кошут в те дни носил только черное, как и девушка, с которой я недолго встречался. Это была униформа эстета из городского центра – не обязательно нигилиста, скорее монаха богемного ордена.

А вот почему с музыкальной сценой в центре города стали ассоциироваться ретрокостюмы и узкие черные галстуки – этого мне было никак не понять. Что это означало? Был что ли такой фильм-нуар, который я пропустил, где парни одевались подобным образом? Я уже попробовал для себя костюм и не собирался к нему возвращаться.

Поскольку Джерри играл на клавишных и на гитаре и тоже пел, мы быстро выяснили, что с таким арсеналом можем в большей степени, чем раньше, варьировать текстуры каждой песни. Текстура стала частью музыкального содержания (прежде, в урезанном составе из трех человек, об этом и не мечтали). Иногда Джерри играл на электрическом пианино, иногда на гитаре, часто его партия служила контрапунктом к моей. Порой один из нас играл на слайд-гитаре, в то время как другой брал аккорды. Раньше мы отчаянно пытались варьировать текстуру от песни к песне, заставляя Криса время от времени оставлять свои барабаны и играть на вибрафоне, или я переключался на акустическую гитару, но до прихода Джерри выбор был ограничен. К тому времени, когда мы записали первую пластинку, в 1976 году, Джерри едва выучил наш репертуар, но наши кости уже начали обрастать плотью.

Наконец-то мы стали больше походить на группу, чем на эскиз группы, и были предельно сыграны. Когда мы гастролировали по Европе и Великобритании, пресса отмечала влияние записей с лейблов Stax и Volt и была права. Мы были наполовину арт-группой и наполовину фанк-грув-группой, хотя пресса в США не сразу нас раскусила – лишь после того, как мы мутировали в полноценное арт-фанковое ревю несколько лет спустя. Но все это было в нас с самого начала, хотя и в меньшей степени. Крис и Тина стали отличной ритм-секцией, и, хотя Крис не слишком фантазировал, он играл очень и очень солидно. Это давало прочную основу для той угловатости, что я старательно привносил повсюду.

Но что значит быть сыгранными? Это трудно определить сейчас, в эпоху, когда инструментальные партии и даже вокал можно обработать на компьютере до идеального соответствия ритму. Теперь я понимаю, что на самом деле «быть сыгранными» вовсе не означает, что все играют точно в такт, это означает, что все играют вместе. Иногда группа, которая выступала вместе много лет, достигает того, что некоторые части исполняются, опережая сетку ритма, а некоторые – немного позади, и даже певцы делают то же самое. Хороший певец часто экспериментирует с сеткой, никогда не попадая точно в долю, а «танцуя» вокруг нее так, что исполнение кажется нам эмоциональным. Оказывается, не быть идеально выровненным по сетке – это нормально; на самом деле иногда это лучше, чем запись, выверенная до миллиметра. Когда Вилли Нельсон или Джордж Джонс поют не в такт, это каким-то образом усиливает ощущение, что они задушевно рассказывают историю, передают ее из уст в уста. Отклонения и колебания усваиваются по мере исполнения, и через некоторое время все знают, когда их ждать. Исполнители перестают думать о них, и в какой-то момент это становится частью звучания группы. Такие согласованные недостатки придают исполнению «характер», и в конечном итоге слушатель признает, что в этом изюминка группы.

Музыкант и нейробиолог Дэниел Левитин однажды продемонстрировал эксперимент, который он разработал в своей исследовательской лаборатории в Монреале. Классический пианист играл пьесу Шопена на дисклавире[22], своего рода электронном пианино. Инструмент запоминал нажатия клавиш и мог воспроизводить их. Затем Левитин постепенно снижал выразительность, пока каждая нота не попадала точно в такт. Само собой, это звучало неэмоционально, хотя технически более точно. Либо выразительность, наоборот, могла быть увеличена, и игра становилась более витиеватой и даже еще менее выровненной по сетке. Это тоже было неэмоционально, это вело к хаосу.

Музыкантам, впрочем, было и так известно, что эмоциональный центр заключается не в технике исполнения, что фанковые ритмы не плоские, и даже самый простой ритм порой может быть чувственным, а может превратиться в механический метроном – в зависимости от музыканта.

В тот период, когда группа Talking Heads состояла из трех-четырех человек, песни и даже концерты были в основном посвящены самоанализу, тревоге и недоумению от окружающего мира. Сплошная психология. Интроспективная словесная масса в сочетании с моим несколько отстраненным взглядом «антрополога с Марса» на человеческие отношения. Грув присутствовал всегда как своего рода физическое, телесно-ориентированное противоядие от этого нервного беспокойства, но он никогда не брал верх. Он служил звуковой и психологической защитой, связью с телом. Считается, что независимо от того, насколько отчужденными могут показаться тема песни или сам певец, грув и его связь с телом всегда обеспечат утешение и ощущение земли под ногами. Но острое, вызывающее дискомфорт текстовое наполнение все равно оставалось на переднем плане.

Во время гастролей мы часто наблюдали выступления наших коллег по ремеслу. Мы видели The Clash в школьном зале в Англии. Трудно было понять, что происходило в музыкальном плане, однако было очевидно, что музыка воспринималась как связанное движение, а «будоражащие толпу» гимны это подчеркивали. В нашей-то музыке все будоражащее было глубоко зарыто. Я все еще думал, что самое подрывное – это выглядеть абсолютно нормальным. Выглядеть бунтарем – значит заведомо сводить аудиторию к таким же бунтарям. Мне никогда не удавалось достичь «нормального вида», но я к этому стремился. Поэтому, хотя некоторые из нас и напоминали внешне Джеймса Дина, это не заходило дальше кожаных курток и английских булавок. Пару лет спустя я носил оксфорды и обычные пиджаки в еще одной странной попытке вписаться.

В Лондоне я посетил офис Virgin Records, который тогда располагался недалеко от Портобелло-роуд, и они позволили мне посмотреть кучу выступлений Sex Pistols на видео. Мне эти записи показались уморительными – это определенно была разновидность комедии, почти пародия на рок-н-ролл, они не могли играть, они стояли-то с трудом. Не все меня понимали, даже возмущались: как можно любить что-то и одновременно смеяться над этим? Но разве мы не любим наших великих комиков?

Когда в 1978 году вышла наша вторая пластинка, мы уже играли на больших площадках: из привычных грязных клубов мы перебрались на сцены маленьких театров. Обычно мы выступали в основное время, а кто-то другой трудился на разогреве. Из города в город мы передвигались на фургоне. Иные группы пошли по традиционному пути карьерного роста, играя на разогревах у более известных музыкантов и таким образом выходя на все большие площадки, но я находил подобную перспективу удручающей и изнурительной. Ведь в таком случае зрители придут не на тебя, и какой бы замечательной или инновационной твоя группа ни была, никто не обратит на это внимание. Не забывайте о Докторе Джоне!

Хилли из CBGB купил заброшенный театр на Второй авеню, и мы стали первой поп-группой, вышедшей на его сцену – в канун Нового года, кажется. По этому случаю я решил выглядеть празднично, поэтому облачился в первичные цвета: джинсы и футболку, конечно же, ярко-красного и желтого цветов. В театре было так много пыли (там не убрали), что стоило только зрителям взбодриться, как над ними поднималось настоящее облако – мы едва могли петь. Потом еще несколько дней кашляли. Прикид мой тоже никого особо не впечатлил.

На нашем третьем альбоме, вышедшем год спустя, нас все еще было четверо, но появилось больше наложений и необычных экспериментов от нашего нового друга Брайана Ино, который продюсировал наш предыдущий альбом. Мы продолжали постоянно гастролировать и для выступлений приобрели самое новейшее оборудование. Появились гитарные педали и ленточные ревербераторы, а Джерри достался портативный мини-рояль Yamaha, орган и синтезатор Prophet-5. Теперь мы могли достоверно воспроизвести часть экспериментальных звуков и аранжировок, над которыми работали в студии, но в то же время не забывали, что столь же важной задачей было сохранить плотную ритмическую основу. Мы все еще оставались живой концертной группой, а не просто добросовестно играли «как на записях». Мы знали, что без грува было бы не так весело и он важен для нас и для нашей аудитории. С добавлением инструментов и эффектов мы смогли еще больше разнообразить исполнение песен. Мы следили за тем, чтобы ни одна песня не звучала похоже на другую, по крайней мере на наш слух. Я не танцевал на сцене. Лишь слегка дергался, и то в основном ниже пояса. Невозможно было танцевать слишком вольно, даже если бы захотелось, так как необходимо было оставаться рядом с микрофоном и время от времени нажимать на гитарные педали. Я также чувствовал, что мы едва дотягивали до того, что делали в студии: текстуры, слои, эффекты и палимпсест звуков и ритмов – вчетвером мы еле-еле воспроизводили это вживую. Но все звучало классно, и некоторые из моих более отталкивающих (для некоторых) вокальных манер даже смягчались, или мне так казалось. В туре, выступая ночь за ночью, я был на грани того, чтобы действительно начать петь.

После записи следующего альбома Remain in Light мы столкнулись с дилеммой: это была не та запись, которую группа из четырех человек могла хотя бы отдаленно воспроизвести вживую. Даже если бы мы и решили, что точное воспроизведение не является приоритетом, основу этого и последующих альбомов составляло переплетение множества частей – куда более африканский подход к созданию музыки, чем мы принимали ранее. Пусть музыка и не обязательно звучала по-африкански, она обладала экстатическим чувством общности. Сочетание грува и структуры, в которой ни одна часть не доминировала и не несла мелодию сама по себе, создавало совершенно новое ощущение, которое также необходимо было воспроизвести на сцене. Правильная ритмическая текстура была так же важна для этого материала, как и любой другой элемент в песнях, а возможно, даже и больше.

Хотя публика обычно думала, что мы записали альбом в нашем новом расширенном составе, это было не так. Во время студийных сессий только гитарист Эдриан Белью[23] и несколько перкуссионистов присоединились к основной группе. Магия многодорожечной записи позволяла нам самим добавлять партии: Джерри записывал гитарную партию, а затем отдельно клавиши. Мы записали двадцать четыре дорожки и, объединяя их в группы, а затем включая и выключая в разных местах, создавали секции, которые могли заменять привычные куплеты и припевы.

Брайан Ино и я только что закончили работать над нашим собственным альбомом под названием My Life in the Bush of Ghosts. Он был создан с использованием тех же методов, что и последовавший за ним Remain in Light, с той лишь разницей, что ни один из нас не пел и не писал тексты – все было заимствованное. Из-за того, что весь вокал был семплированным, мы не могли исполнять песни с этого альбома вживую. Тем не менее благодаря этому опыту мы теперь могли смело утверждать, что поп-запись может быть сделана даже таким образом.

Но живое выступление – совсем другая история. В дополнение к Эдриану концертный состав пополнили перкуссионист Стив Скейлс, клавишник Берни Уоррелл, второй басист Баста Джонс и вокалистка Долетт Макдональд. Первые репетиции проходили в полном хаосе. Джерри, помнится, особенно точно распределял, кто что будет играть. Конечно же, в итоге мы не звучали ровно так, как на пластинке. Песни удлинились и стали более фанковыми – стала более очевидной их приверженность груву.

Наше первое выступление в расширенном составе состоялось на фестивале Heatwave в пригороде Торонто. Нам было страшно. Мы собирались исполнить почти весь новый, еще никем не слышанный материал с совершенно новым звучанием, но на всякий случай открыли концерт несколькими старыми хитами в исполнении первоначального состава из четырех человек. Фестивальная толпа была на нашей стороне. Зрители любят, когда исполнитель идет по канату: как и спортивные болельщики, они чувствуют, что их поддержка помогает команде выигрывать. Это возымело желаемый эффект. Мы нервничали, но вместе с тем пребывали в экстазе, и зрители это чувствовали. Может, местами мы играли немного небрежно, но в целом все прошло хорошо. После концерта за кулисами мы все подпрыгивали от радости. Кто-то сказал мне, что наше выступление напомнило им On the Corner Майлза Дэвиса, что я воспринял как особый комплимент. Это был совершенно новый вид исполнения для меня.

Я знал, что в музыке, которую мы только что записали, было куда меньше экзистенциальной тревоги по сравнению со всем, что мы делали раньше. Эта музыка была о потере контроля, об экстазе и трансцендентности, и живое исполнение действительно выводило эти качества на передний план. Это было не просто интеллектуальное тщеславие: я ощущал себя на подъеме. Думаю, зрители тоже иногда это чувствовали.

В каком-то месте мы пересекли черту. Когда состав группы невелик, между участниками еще ощущается тесное музыкальное и личное взаимодействие, а аудитория спокойно может разобраться, кто есть кто на сцене. Как только группа разрастается, разобраться сложнее, в нашем случае уж точно, учитывая задуманную нами сценографию. Хотя я все еще оставался фронтменом как певец, среди остальных музыкантов не было видимой иерархии, часто присутствующей в больших группах. Каждый был и музыкально, и визуально частью целого. Группа стала более абстрактной сущностью, сообществом. И в то время как отдельные участники группы могли блистать и виртуозно играть, их индивидуальности растворялись в группе. Это может показаться парадоксальным, но чем более целостным был каждый, тем больше каждый отказывался от индивидуальности и отдавался музыке. Это была живая, дышащая модель идеального общества, эфемерная утопия, которую все, даже зрители, ощущали, хоть и недолго.

Для меня это была не только музыкальная, но и психическая трансформация. Природа нашей музыки, а главное – размер группы, позволили мне как солисту отпустить себя и испытать своего рода экстатическое освобождение. Да, иногда удается «взлететь», даже когда поешь в составе небольшой группы, но в большом составе это становится нормой. Это был приятный и временами мощный духовный опыт, притом вовсе не религиозный в любом традиционном или догматическом смысле. Можете себе представить, как это соблазнительно. Его родство с другими, более известными формами было очевидным – с проповедническими церквями, экстатическим трансом во многих частях мира и, конечно же, с другими видами поп-музыки, которые произошли из подобных источников.

Кроме того, в составе одной группы соседствовали классические фанк-музыканты (например, Берни) и мы, белые арт-рокеры. Мы применили собственный вкус и предъявили рок-аудитории странно мутировавшие аспекты афроамериканской музыки – такая любопытная комбинация. Американская поп-музыка была довольно сегрегированной в то время. Рок в основном слушали белые, в отличие от латиноамериканской музыки, фанка и R&B. В клубах и на сцене они почти не смешивались. Стиль диско, развившийся в гей-клубах, но бывший формой R&B, рок-аудитория просто ненавидела. Когда мы выступали в Лаббоке, штат Техас, клуб повесил на сцене баннер “THIS AIN’T NO DISCO”[24], неуместно цитируя слова из нашей песни “Life During Wartime” и преподнося ее как антидискотечный (и, следовательно, антигейский и античерный) гимн.

Радиостанции в США отреагировали примерно так же. Несмотря на популярность клипа на песню “Once in a Lifetime” на MTV, ее не крутили обычные рок-радиостанции, впрочем, как и все остальное из этого альбома. Они говорили, что музыка слишком фанковая, не похожая на рок. Радиостанции, играющие R&B, также не принимали эту музыку. Излишне говорить, что песня все-таки была услышана, расизм американского радио не смог этому воспрепятствовать. Удивительно, как сильно изменились времена и в то же время как многое осталось по-прежнему. Действительно, существуют средства массовой информации, аудитория которых интересуется музыкой независимо от расы композитора, но в целом мир музыки в Соединенных Штатах лишь немного менее сегрегирован, чем другие институты. Многие компании, пусть и не откровенно расистские, обращаются к определенной части населения – что является естественным бизнес-решением – и тем самым закрепляют существующие разделения. Изменения все же происходят, но иногда удручающе медленно.

Разумеется, белые люди тоже любят танцевать. Может быть, концерты, где некоторые из нас приплясывали на сцене, как раз и позволяли слушателям танцевать, а не просто махать руками-ногами. У меня возникло ощущение, что в новинку оказалось не то, что чернокожие и белые люди выходили вместе на сцену – в этом как раз не было ничего нового, – а то, как мы это делали. На наших концертах все были частью группы. Все играли вместе – вот что было новым.

Мои извивания на сцене были спонтанными. Конечно, я должен был находиться у микрофона, когда пел, но в остальные моменты грув полностью захватывал меня, и я поддавался его воле. У меня не было интереса или способностей учиться плавным танцевальным движениям, хотя мы регулярно смотрели передачу “Soul Train”. К тому же белый ботан, подражающий уверенным и плавным движениям чернокожего, – жуткое зрелище. Я позволил своему телу постепенно выработать собственную грамматику движения – отрывистую, судорожную и, как ни странно, формальную.

В рамках тура мы отправились в Японию, где я ознакомился с местными традиционными театральными формами – но, кабуки и бунраку. По сравнению с западным театром они оказались очень условными и, есть такой термин, презентационными, в отличие от более привычного нам на Западе псевдонатуралистического театра.F

Актеры и актрисы были одеты в массивные, тщательно продуманные костюмы и двигались совершенно иначе, нежели люди в реальной жизни. Кого бы они ни изображали – вельмож, гейш или самураев, – их лица были раскрашены, а голоса далеки от естественных. В кукольном театре бунраку целая группа помощников зачастую находилась на сцене, управляя куклой почти в натуральную величину. Нам не полагалось «видеть» их, но они стояли прямо перед нашими глазами, хотя и одетые во все черное.G Кукол озвучивала группа парней, сидящих в стороне от сцены. Персонаж был настолько фрагментирован, что его речи исходили не от куклы и даже не из-за нее, а от исполнителей из совершенно другой части сцены. Различные составные актерского мастерства были деконструированы, разделены на бесчисленные части и функции. Персонажа нужно было «собрать» в голове.

Применимо ли было что-то подобное в поп-музыке? Тогда я еще точно не знал, но однажды за ужином в Токио модельер Юрген Лель напомнил старую пословицу: «На сцене все всегда должно быть больше, чем в жизни». Вдохновленный, я набросал идею сценического костюма. Деловой костюм (опять!), только в разы больше по размеру и стилизованный под костюмы театра но. Пусть это не совсем то, что Юрген имел в виду – он подразумевал скорее жест, выражение, голос, – но я применил этот подход и к одежде.H

В перерыве между гастролями я отправился на юг, на Бали – это место рекомендовала хореограф Тони Бэзил, которую мы с Ино встретили во время записи альбома My Life in the Bush of Ghosts. Она говорила, что там мы постигнем истинное шоу и будем в восторге. Я взял напрокат небольшой мотоцикл и направился в горы, подальше от пляжных курортов. Вскоре я обнаружил, что если днем в деревенский храм приносят подношения в виде цветов и фруктов, то можно быть уверенным, что ночью там будут совершать какой-нибудь ритуал.

Каждую ночь я был свидетелем танцев в сопровождении оркестра гамелан и отрывков из индуистского эпоса «Рамаяна» в исполнении театра теней – ритуальных представлений, которые смешивают религиозные и театральные элементы. (Гамелан – это небольшой оркестр, состоящий главным образом из металлических гонгов и инструментов, подобных ксилофону; их совместное звучание очень красиво и замысловато.) Некоторые участники этих мероприятий впадали в транс, но даже в трансе существовали предписанные процедуры. Это был не хаос, как мог бы ожидать человек с Запада, а более глубокий танец.I

Как и в японском театре, артисты часто носили маски и чрезмерный грим, их движения также были условными и «неестественными». Стало понятно, что этот «презентационный» театр имеет больше общего с некоторыми видами поп-музыки, чем традиционный западный театр.

Меня поразили также второстепенные, казалось бы, аспекты этих выступлений. Зрители – в основном местные жители всех возрастов – чуть ли половину времени вообще не обращали внимания на выступление. Люди приходили и уходили, отлучались за едой с тележки или чтобы выкурить сигарету биди[25], а затем возвращались, чтобы посмотреть еще. Это больше походило на поведение зрителей в музыкальных клубах, чем в западных театрах, где им полагалось сидеть тихо и уходить или разговаривать только после окончания шоу.

Эти балийские «шоу» были полностью интегрированы в повседневную жизнь людей, по крайней мере мне так казалось. Не было никакой попытки формально отделить ритуал и шоу от аудитории. Казалось, все было взаимосвязано. Еда, музыка, танцы – все составляло часть повседневной жизни. Я вспомнил историю о композиторе Джоне Кейдже, который, приехав в Японию, спросил кого-то, какая у них религия. Ответом было, что у них нет строгой религии, ее заменяют танцы. У японцев, конечно, есть буддийские и синтоистские ритуалы для свадеб, похорон и браков, но отсутствуют еженедельные посещения церкви или храма. Религия настолько интегрирована в культуру, что проявляется в повседневных жестах и привычках, неотделимых от обычной жизни. Я начинал понимать, что театральность – это не обязательно что-то плохое. Ведь она была настоящей, не фальшивой, частью жизни в большей части мира.

Полагаю, я уже был готов к этому новому взгляду на концерты: я быстро понял, что в «неестественном» шоу не было ничего плохого. Западный акцент на псевдонатурализм и культ спонтанности как своеобразной аутентичности был лишь одним из способов выступления на сцене. Для себя я решил, что носить костюмы и устраивать шоу – это нормально. Это вовсе не подразумевало неискренности. На самом деле такого рода практика выступлений была повсюду, стоило только приглядеться. Служба в госпел-церквях веселая и энергичная, но почти всегда проходит по одному сценарию, снова и снова. Это не делает ее менее реальной и мощной. В мире экстатической церкви религия просачивается в спектакль, и в этом есть очевидные музыкальные параллели с тем, что мы делали.

В Лос-Анджелесе я сотрудничал с Тони в работе над клипами на пару песен из Remain in Light. Для “Once in a Lifetime” я разработал сложную танцевальную программу, основанную на японском уличном танце, трансе госпел-певцов и некоторых моих собственных импровизациях. Тони и раньше приходилось работать с неподготовленными танцорами, поэтому она знала, как заставить меня делать импровизированные движения, работать над ними, выбирать лучшие, совершенствовать и выстраивать в последовательность. Потребовались недели, чтобы движения начали выглядеть отточенными. Все это предстояло снять одним мастер-планом, поэтому я должен был исполнять всю хореографию от начала и до конца. Это был песенно-танцевальный номер, как Тони его называла, хотя это никоим образом не походило на то, что можно бы себе представить, услышав такое определение.

Мы добавили во время монтажа небольшие фрагменты, в которых был показан исходный материал некоторых движений: ребенок, несколько секунд танцующий в парке Ёёги в Токио (танцы там теперь запрещены!), и несколько кадров из антропологического фильма об африканском танце с танцорами, припадающими к земле. Я хотел показать свои источники вдохновения, не утверждать, что я все придумал сам, хоть мои отрывистые импровизированные движения едва ли походили на оригинал.

Talking Heads сделали еще один альбом Speaking in Tongues, и процесс его записи был схож с Remain in Light, хотя на этот раз обошлись своими силами, без участия Ино. Размышляя о том, как будут выглядеть последующие выступления и тур, я решил применить наблюдения, почерпнутые в Японии, на Бали и в госпел-церкви. Это шоу должно было быть спланированным от начала и до конца.

Оглядываясь назад, можно сказать, что предыдущий тур в большом составе был каким-то недоделанным. Мои движения во время репетиций постепенно становились все более формальными, как только я понимал, какие импровизации подходят для тех или иных частей песен. Это была своего рода органичная хореография, напоминающая то, что я делал на видео, но теперь с участием большего количества людей и в течение всего выступления. Я сделал полную раскадровку, порой не зная, какая песня будет соответствовать той или иной постановочной идее. Песни, как и детали движений, были распределены после, когда уже решили со светом и постановкой.J

Мы договорились, что на этот раз наденем нейтрально-серую одежду. Я понял, что люди на сцене могут либо выделяться (если они носят белые или блестящие наряды), либо исчезать (если они носят темные цвета). Во время музыкальных концертов на сцене находится много оборудования – гитары, барабаны, клавишные, усилители, – и иногда оно освещается столь же интенсивно, как и музыканты. Чтобы немного смягчить этот эффект, я покрасил все металлическое оборудование (стойки для тарелок и для клавиш) в матово-черный цвет: пусть не затмевают музыкантов. Мы спрятали гитарные усилители под платформы, на которых играла аккомпанирующая группа, так что они тоже стали невидимыми. Серые костюмы, казалось, совмещали преимущества обеих крайностей – темного и белого, и, спланировав это заранее, мы знали, что по крайней мере освещение будет более или менее одинаковым каждый вечер. А то бывает, музыкант или певец наденет белую или черную рубашку и в конечном итоге либо будет светиться ярче, чем все остальные, либо, наоборот, превратится в невидимку. Этой проблемы мы избежали.

Во всех предыдущих турах мы придерживались догмы освещения, оставшейся со времен CBGB: белый свет – включить в начале, выключить в конце. Но я чувствовал, что пришло время перемен. Я по-прежнему ограничивал освещение белым цветом, но теперь белый использовался во всех возможных перестановках и комбинациях. Цветофильтров как таковых не было, но мы применяли люминесцентные лампы, киносвет, тени, фонарики, прожекторы, бытовые лампы и напольные светильники – все они давали разновидности белого света. Я попросил помощи у дизайнера по свету Беверли Эммонс, чьи работы я видел в пьесе режиссера Роберта Уилсона[26]. Я показал ей раскадровки и объяснил концепцию, а она точно знала, как достичь желаемых эффектов, какие осветительные приборы использовать и как их устанавливать.

Театральная сцена в центре Нью-Йорка привела меня в восторг. Роберт Уилсон, труппы «Мабу Майнс» и в особенности «Вустер-груп» экспериментировали с новыми способами постановки и сценической подачи, которые напоминали недавно вдохновившие меня азиатские театральные формы и ритуалы.K

То, что они делали, было для меня таким же кайфом, какой я испытал, когда впервые услышал поп-музыку в юности или когда панки и постпанки изгалялись как могли и всем это нравилось. Я пригласил Джоанн Акалайтис, одну из основательниц «Мабу Майнс», посмотреть наши ранние репетиции и поделиться своим мнением об увиденном. Еще не было ни постановки, ни освещения, но мне стало любопытно, сможет ли театральный режиссер увидеть что-то, что я упустил, или предложить какие-то усовершенствования.

Задача еще больше усложнялась из-за того, что я решил сделать выступление полностью прозрачным. Я хотел показать, как все сделано и из чего собрано. Зрители должны были увидеть, как каждый элемент сценического оборудования ставится на свое место, а затем – как можно скорее – что именно делает этот инструмент или осветительный прибор. Это казалось такой очевидной идеей, что я недоумевал, как это я не слыхал ни об одном шоу (музыкальном), в котором происходило бы что-то подобное.

Чтобы полностью воплотить эту идею, начинать нужно было с голой сцены. Пусть зрители смотрят в пустоту и пытаются себе представить, что может произойти. Единственный рабочий свет должен был располагаться над сценой, как это обычно происходит во время репетиций или когда работают техники. Никакого гламура и никакого «шоу» – хотя, конечно же, в этом-то оно и заключалось.

Мы хотели сделать еще более наглядным то, что зародилось в предыдущем туре, когда мы часто начинали с исполнения нескольких песен вчетвером, а затем постепенно другие музыканты занимали свои места на предварительно установленных платформах с клавишами и ударными. Однако мы развили идею, и теперь каждый музыкант и сами инструменты появлялись на пустой сцене поочередно. В идеале, когда они появлялись на сцене и начинали играть или петь, зрители должны были сразу услышать, что именно они привносили в звучание: дополнительные элементы грува, клавишные мелодии, вокальные гармонии. Мы закрепили все оборудование и инструменты на подвижных платформах, которые были спрятаны за кулисами. Рабочие сцены выкатывали платформы из-за кулис, после чего музыканты запрыгивали на исходные позиции и оставались там до конца шоу.

Сценические и осветительные элементы также выносились техниками по ходу концерта: рампы, свет на стойках, как в кино, диапроекторы на подмостках. Иногда осветительные приборы использовались сразу же после их появления на сцене, так что зрители могли увидеть, что эти приборы делают и для чего они нужны. Когда все наконец становилось на свои места, можно было понять, как каждый элемент работает в связке с остальными. Словно фокусник сначала объяснял, как делается фокус, и только потом его делал – я был твердо убежден, что такая прозрачность не уничтожает магию.

Во всяком случае, таков был замысел. Многое пришло из азиатского театра и ритуалов, которые я видел. Кукловоды, манипулирующие куклами бунраку у всех на виду; ассистенты, выходящие на сцену, чтобы помочь актеру кабуки переодеться; подготовка к сцене или ритуалу, которые можно было наблюдать на Бали, – все это никоим образом не сказывалось ни на силе сценического действия, ни на эффекте, несмотря на все спойлеры.

Есть еще одно сходство между музыкальным поп-шоу и театром, как западным, так и восточным классическим: сюжет заранее известен зрителям. В классическом театре режиссерская интерпретация подобна зеркалу, расположенному напротив всем известной истории под таким углом, что она предстает перед нами в новом свете. Схожим образом дело обстоит и с концертами поп-музыки. Зрители любят слушать песни, которые уже слышали раньше, даже несмотря на то, что прекрасно знакомы с альбомными версиями: интересно услышать знакомое в новом контексте. Они не хотят безупречного воспроизведения, как на записи, они хотят, чтобы песня была неким образом искажена. Они хотят увидеть что-то привычное под новым углом.

Для многих исполнителей в этом мало приятного. Мы не хотим вечно исполнять одни и те же хиты, но в то же время, если исполнять только новые, незнакомые слушателям вещи, рискуешь напрячь публику – мне это прекрасно известно, так как я это делал. Ситуация кажется несправедливой: вы же не идете в кино, страстно желая провести половину вечера за просмотром знакомых (плюс парочка новых) сцен, на свой лад переигранных актерами. И вы быстро устанете от художника или писателя, которые раз за разом копируют свою же работу, внося незначительные изменения. Но порой именно это и необходимо людям. Посещая художественный музей или концерт классической музыки, мы ожидаем смешения известного и знакомого с новым. По крайней мере, на поп-концерте даже в этих пределах остается много места для маневра. Концерт – не механическое повторение заученного, во всяком случае так быть не должно.

На наши концерты в Лос-Анджелесе, которые стали основой фильма «Не ищи смысла» (“Stop Making Sense”), я пригласил великого, ныне покойного, актера Пекинской оперы Уильяма Чоу.L Я как раз побывал на его выступлении незадолго до этого, и мне было любопытно, какое у него сложится впечатление. Он до этого никогда не посещал западные поп-концерты, хотя, подозреваю, видел их по телевизору. На следующий день после концерта мы договорились вместе пообедать.

Уильям был откровенен, возможно, даже прямолинеен, он не боялся, что его взгляд со стороны может показаться неуместным. Очень подробно он объяснил мне, что я «делаю не так» и что я могу улучшить. Было удивительно, для меня по крайней мере, что его наблюдения напоминали афоризмы, которые можно было бы услышать от актера водевиля, танцовщицы бурлеска или комика: некоторые сценические правила универсальны. Часть его комментариев касалась способов эффектнее появиться на сцене или привлечь внимание аудитории. Одно из правил гласило: необходимо дать аудитории знать, что вы собираетесь сделать что-то особенное, прежде чем сделать это. Вы предупреждаете зрителей и привлекаете их внимание к себе (причем сделать это надо неочевидным образом) или к тому, кто собирается сделать что-то особенное. Вроде бы это звучит нелогично: как вызвать изумление, если вы заранее предупреждаете аудиторию о том, что сейчас что-то должно произойти? Но если вы этого не сделаете, половина зрителей, скорее всего, вообще ничего не заметит. Они все проморгают или будут в этот момент смотреть не в ту сторону. То есть, получается, сюрприз не так уж эффектен. Я допускал такую ошибку множество раз. Это касается не только постановки или драматического момента в вокальной партии. Применение этого правила можно увидеть в кино, да и почти везде. У комиков, вероятно, есть много подобных правил, как подготовить аудиторию к панчлайну.

Другая похожая присказка гласила: «Скажи зрителям, что собираешься делать, а затем сделай это». «Скажи» вовсе не означает, что надо подойти к микрофону и сказать: «Эдриан собирается исполнить для вас потрясающее гитарное соло». Все гораздо тоньше. Режиссеры и монтажеры фильмов ужасов приучили нас к таким вещам, как первая жертва и зловещая музыка (которая порой обманывает зрителя, лишь усиливая шок в момент, когда что-то действительно происходит, но позже). И, пока мы сидим в кинотеатре, ожидая, как что-то произойдет, режиссер может играть с этими ожиданиями, показывая, что он прекрасно знает, о чем мы думаем. Таким образом, одновременно со зрителем ведутся две беседы: есть сама история и есть разговор о том, как рассказывается история. То же самое может происходить и на сцене.

Танцы, которые органично развивались в предыдущем туре, становились все более кодированными. Они все еще рождались из движений, сымпровизированных на репетициях, но теперь у меня уже не оставалось никаких сомнений в том, что, если певец, музыкант или исполнитель делают что-то спонтанно и хорошо, это легко можно повторить без риска потерять силу и смысл. Я был уверен, что подобный подход к созданию шоу (снизу вверх) будет работать. Это известно любому исполнителю. Если какой-либо новый элемент сработает хоть раз, сделайте его частью выступления. Это может быть что угодно: включить световой сигнал, снять куртку в определенный момент, спеть вокальный пассаж или разбить гитары. В конце концов все может опостылеть, и нужно быть начеку, но, когда движение, жест или звук правильные, это добавляет эмоций и интенсивности, и каждый раз это так же по-настоящему, как и в первый раз.

Не всем понравился этот новый подход. Что за рок-н-ролл требует от исполнителей всегда вставать на намеченную точку или хотя бы рядом с ней? Но, возвращаясь к увещеваниям Уильяма Чоу, если вы собираетесь сделать что-то дикое и спонтанное, по крайней мере «скажите» аудитории об этом заранее и сделайте это под светом софитов, иначе ваш вдохновенный момент не произведет должного впечатления.

Но как во все это вписывается музыка? Разве музыка не является «содержанием», вокруг которого формируются все сценические уловки? Что ж, музыка и зрелище, наверное, совместно овладевают нашими умами и сердцами, так что в конце концов не так важно, что было первым. Осветительная или постановочная идея (связанная с использованием бытовых приборов, в данном случае – торшера) сопрягается с песней (“This Must Be the Place”), и автоматически делается вывод, что здесь есть какая-то связь. В сочетании с другим световым эффектом песня могла бы показаться столь же удачной, но, возможно, более зловещей или даже угрожающей (хотя это тоже по-своему могло сработать). Иногда нам лишь кажется, что мы различаем причину и следствие просто потому, что события происходят в один и тот же момент, и это касается не только происходящего на сцене. Мы ищем глубокий смысл, находим эмоциональные связи между тем, что видим и слышим, и для меня эти связи не менее верны и подлинны оттого, что они не были продуманы заранее.

Это шоу было самой амбициозной вещью, которую я сделал в своей жизни. Хотя идея и была проста, сам факт, что все оборудование необходимо было выкатить на сцену для проверки, а затем снова убрать до начала концерта, означал дополнительную нагрузку для технического персонала. Но шоу прошло успешно, прозрачность и концептуальность его структуры никак не снизили эмоционального воздействия. Это было здóрово.

После этого я некоторое время не выступал. Было трудно превзойти этот опыт. Я снял художественный фильм, женился, стал отцом, и мне хотелось как можно дольше находиться рядом с дочерью в первые годы ее жизни. Я продолжал записывать альбомы, занимался иным творчеством, но не выступал.

В 1989 году я записал альбом Rei Momo с участием большого количества латиноамериканских музыкантов. Соблазн отправиться в тур в сопровождении большой латиноамериканской группы, играющей сальсу, самбу, меренге, кумбию и другие грувы, был слишком велик, чтобы устоять. С музыкальной точки зрения в этом туре надо было многое продумать, поэтому сценические действия не должны были быть такими сложными, как в туре, который был снят для «Не ищи смысла» (“Stop Making Sense”). Тем не менее я привлек дизайнера-продюсера Барбару Линг, которая предложила использовать многоуровневые платформы с полупрозрачной стекловолоконной облицовкой, подсвеченной изнутри. (То же самое мы использовали на съемках моего фильма «Правдивые истории».) Полукруглый слоеный дизайн платформы был заимствован со старой обложки альбома Тито Родригеса[27], хотя я не думаю, что у него она освещалась.

На этот раз группа была одета во все белое, и, несмотря на то что музыкантов было много, такие наряды позволяли им не сливаться с фоном. Наряды также были отсылкой к африканским религиям кандомбле и сантерии, приверженцы которых носят белое во время церемоний. В группе было несколько сантерийцев, так что в этом намеке был смысл.М

Я привлекал религиозный транс и ритуал и в более ранних выступлениях и записях – и никогда не терял интереса к этому аспекту музыки. Я снял документальный фильм «Дом жизни» (“Îlé Aiyé”) в Сальвадоре, Баия (Бразилия), отчасти, чтобы удовлетворить свой интерес к этим религиозным традициям. Сантерия, афрокубинское направление западноафриканской религиозной практики, и гаитянское вуду широко представлены в нью-йоркской музыке и культуре. Но именно бразильское ответвление, кандомбле, в последние десятилетия было наименее подавлено светскими или церковными властями и, следовательно, оставалось наиболее открытым, поэтому, когда у меня появилась возможность сделать фильм, я поехал именно туда.

Как и в госпеле, в основе бразильской поп-музыки и творчества лежит религия, и, точно так же, как и в азиатских ритуальных и театральных формах, костюмы, транс и танец полностью формализованы, но при этом производят невероятный эффект. И подобно тому, что я чувствовал на Бали, здесь также ощущалось, что эта практика целиком вошла в жизнь людей. Человек не просто делает нечто в воскресенье утром или в субботу вечером. Безусловно, вечерние церемонии присутствуют, но их влияние глубоко ощущается и в повседневной жизни. Размышляя об этом, я готовился к следующим выступлениям.

Я вполне мог идеализировать что-то из того, что видел, адаптируя свои впечатления для решения собственных проблем и преодоления творческих кризисов. Но даже если и так, почему-то мне казалось, что в этом нет ничего плохого.

Я отказался от отдельной группы на разогреве и вместо этого пригласил Маргарет Менезес, бразильскую певицу из (сюрприз!) Сальвадора, Баия, которая пела с моей группой свой собственный материал, а также подпевала в моих песнях. Некоторые из ее песен были на языке йоруба, и их тексты содержали явные ссылки на богов и богинь кандомбле, так что получилась одна большая счастливая семья. Маргарет была великолепна, пожалуй, даже слишком хороша. Неудивительно, что на некоторых концертах все внимание было приковано только к ней. Век живи – век учись.

В том туре я решил пуститься против течения. Мы выступали в основном с новым материалом, не перемежая его со старыми хитами, за что мне, конечно же, пришлось поплатиться. Несмотря на то что концерты были действительно захватывающими, и даже североамериканцы танцевали под нашу музыку, бóльшая часть моей аудитории вскоре отвернулась от меня, предположив, что я «стал туземцем». Еще один полезный урок для тех, кто выступает вживую. В какой-то момент нас позвали играть на европейский музыкальный фестиваль под открытым небом и нашу латиноамериканскую группу засунули между Pearl Jam и Soundgarden. Отличные группы, только вот мы никак не вписывались.

За этим туром последовал следующий, в котором ко все тем же латиноамериканским музыкантам, участвующим в записи Rei Momo, добавились такие фанк-музыканты, как, например, Джордж Портер – младший (басист из группы The Meters). Теперь нам под силу было исполнить некоторые из песен Talking Heads, включая даже те, которые сами Talking Heads не могли играть вживую. Я намеревался выявить связь между латиноамериканскими грувами и новоорлеанским фанком – по крайней мере, была у меня такая надежда. Помимо этого, я начал делать короткие акустические номера с драм-машиной. Таким образом я начинал шоу один на сцене, а затем внезапное падение занавеса открывало публике большую группу.

После этого я снова пошел путем упрощения. Теперь я записывался и гастролировал с группой из четырех человек, делая ставку на грув. Это были барабанщик Тодд Тёркишер, басист Пол Соколоу и перкуссионист Мауро Рефоско, но при этом не было ни клавиш, ни второй гитары – ничего из того, что напоминало бы привычный рок-состав. Я писал более интимные песни, лучше подходившие для небольшого ансамбля. Танцев стало значительно меньше, а я, как помнится, вновь облачился во все черное. Песни на предыдущих пластинках писались в студии, без проверки на сцене, но на этот раз я хотел сделать наоборот – так же, как в начале творческого пути. Мы выступали в маленьких, затерянных клубах (а иногда и не в таких затерянных), чтобы обкатать материал. Идея заключалась в том, чтобы группа стала предельно сыгранной, а затем, по сути, оставалось лишь записать «концерт» в студии. Это сработало, но только отчасти. В студии моим ушам открылись все несогласованности и музыкальные проблемы, которые я пропустил в пылу и страсти живого выступления, поэтому без определенной доработки не обошлось.

Примерно в это время я открыл для себя «классику». Как и во времена средней школы, я получал удовольствие, играя чужие песни в своей спальне, и постепенно, просматривая песенник за песенником, я добавлял в свой арсенал все больше аккордов и учился по-новому оценивать разнообразную музыку. Меня вдохновляла песня “Stardust” Вилли Нельсона, а также «филадельфийский соул», босанова и песни моих любимых бразильских и латиноамериканских исполнителей и авторов. Но я не исполнял эти песни перед публикой. Их было приятно петь, но я до конца не понимал их. Я не вырос на этих песнях, но я начал ценить красоту мелодий и гармоний – многоголосых гармоний, а не только таких, где мог бы подпевать второй певец. Красота была откровением, и эти песни не стыдились быть красивыми, чего не принимали насквозь городские музыканты и художники. Все, что звучит или выглядит красиво, кажется этой публике «всего лишь» миленьким, поверхностным и, следовательно, подозрительным – даже морально подозрительным, как я выяснил. Шум для них глубок, красота – поверхностна.

Но я подозревал, что эта точка зрения не разделяется остальным миром. Примерно в 1988 году, когда я начал собирать некоторые из моих любимых песен бразильских композиторов (поп-музыкантов в Бразилии называют композиторами), я убедился, что, хотя многие из их песен были богаты гармониями и, да, были красивыми, они совершенно точно не были поверхностными. Некоторые из этих композиторов и певцов оказались в тюрьмах и ссылках за «всего лишь миленькие» песни, и я начал понимать, что глубина, радикальное видение и красота вовсе не являются взаимоисключающими вещами. Хотя босанова и стала визитной карточкой любого дурного бара, где бацал пианист, сами по себе песни были инновационными и по-своему радикальными. Позже молодые поколения бразильских композиторов вдохновлялись уже североамериканской и европейской поп-музыкой, но при этом они не чувствовали необходимости писать гадко, чтобы выглядеть серьезными. Пересмотрев свое отношение к ремеслу, я захотел и сам писать песни, которые заставляли бы меня чувствовать себя так хорошо. Мне больше не приносило удовольствия петь чужие песни под душем.

Вдохновленный этими стандартами, а также некоторыми записями Каэтану Велозу, я написал песни, которые исключали середину спектра инструментовки обычной поп-группы. Я позволил струнным и иногда духовым инструментам брать на себя всю ту гармоническую работу, которую обычно делают гитары и клавиши. Барабаны и большое количество перкуссии при этом никуда не делись, так что сохранился мощный грув, и таким образом я избегал тенденций, ассоциируемых с приятной мелодией и традиционной балладой. Поскольку и гитары, и клавишные близки к тому же диапазону, что и человеческий голос, ограничение их использования оставляло простор для голоса, и я все больше и больше наслаждался пением.

В начале своего пути я выходил на сцену и пел в отчаянной попытке общаться, но теперь я обнаружил, что пение доставляет как физическую, так и эмоциональную радость. Это было чувственное, чистое удовольствие, которое ничего не отнимало от выражаемых эмоций, даже меланхоличных. В музыке такое возможно: вы можете наслаждаться пением о чем-то грустном, а слушатели, в свою очередь, спокойно могут танцевать под трагическую историю. Это происходит постоянно. Моя вокальная техника каким-то образом расширилась, а может, просто сместилась, и я понял, что, хотя я все еще мог отчаянно визжать, меня совершенно к этому не тянуло. Мое тело, а также физическое и эмоциональное наслаждение, которое я получал от пения, фактически диктовали мне, что писать.

Я собрал группу, которая помогла бы мне это выразить, – ритм-секцию и струнную секцию из шести человек. Мы гастролировали, и такой состав пользовался успехом. Мы могли играть арии из опер, песни Talking Heads, каверы на чужие песни и даже продолжительный трек в стиле хаус. Шоу-бизнес шел не ахти, но группа звучала великолепно, а именно это и было главной целью.

Я спланировал эти выступления, исходя в первую очередь из финансовых соображений. Я знал размер площадок, на которых буду играть, и соответственно мог рассчитать, какого дохода ожидать. Возить с собой множество музыкантов на тот момент в моей карьере (учитывая, что я не собирал залы так, как в туре Stop Making Sense) было бы серьезной финансовой обузой, но такое ограничение меня абсолютно устраивало. Впрочем, я не полностью отказался от визуальных эффектов. Я хотел, чтобы мы носили одежду, которая объединяла бы нас на сцене, чтобы мы не выглядели совсем уж разношерстно, но бюджет был невелик. Сперва я решил заказать на всех комбинезоны, по образцу того, что купил для себя в магазине. К сожалению, копии не так здорово сидели на всех остальных и были похожи на пижамы.

Это само собой привело к костюмному мятежу. Мы перешли на рабочую одежду марки Dickies с одноцветными верхом и низом – коричневыми, синими или серыми. Эта одежда, с одной стороны, напоминала изначально задуманный комбинезон, но тот факт, что она предназначалась для повседневной работы, придавал ей какой-то дополнительный смысл. Некоторые наряды немного перешили (например, прострочили рубашки, чтобы они подчеркивали фигуры женщин-струнников), но в основном носили их «прямо с вешалки». Сам я выглядел как почтальон, но мне казалось, что по-своему это было довольно элегантно.N

В начале концерта зрители сидели и тихо слушали, но в конце они вставали и танцевали. Лучше не придумаешь. К тому времени я уже научился расслабляться на сцене и мог спокойно поговорить с аудиторией, совсем не боясь произнести что-то еще сверх названия следующей песни или торопливого «спасибо большое». Часто – и это никогда не переставало нас удивлять – зрители останавливали концерт в середине, обрушивая на нас шквал аплодисментов. Нередко вставали и стоя продолжали овацию. Иногда это случалось после одной или двух песен подряд, которые, возможно, казались аудитории немного знакомыми и помогали по достоинству оценить, на что был способен наш ансамбль. Но у меня сложилось ощущение, что аудитория не просто хлопала каким-то конкретным песням. Люди осознавали, что счастливы и что им очень нравится то, что они видят и слышат, и они хотели это показать. Иногда мне казалось, что зрители, как это ни странно, аплодировали сами себе. Особо ностальгирующие, весьма вероятно, аплодировали нашей с ними совместной истории. Многие исполнители забывают, как важна история, а иногда и ее отсутствие. Вы играете как бы в противовес тому, что зрители знают, чего они ожидают. Это относится ко всем исполнителям: за нами следует невидимый багаж, который вместе с нами оказывается на концертной площадке. Аудитория не состояла сплошь из стареющих поклонников Talking Heads, что было приятно. Появилось немало молодежи. Возможно, все дело в демократичных ценах на билеты.

В 2008 году я отправился в тур, который в некотором смысле напоминал феерический Stop Making Sense. Я сделал с Брайаном Ино альбом, который звучал скорее как электронный фолк/госпел по сравнению с дикой фанковой физкультурой Remain In Light. Я понял, что для исполнения этой музыки мне потребуется ансамбль, похожий на ту гастролирующую группу более чем двадцатилетней давности – несколько певцов, клавишные, бас, барабаны и перкуссия. С таким коллективом я мог исполнять и некоторые песни Talking Heads, над которыми мы работали вместе с Брайаном, и даже что-то из наших других совместных проектов.

И вновь, держа в уме финансовую сторону вопроса, я должен был разобраться, как будет выглядеть наше шоу. Я снова хотел сделать что-то визуальное и театральное, так как теперь нельзя было просто положиться на роскошную струнную секцию, ввиду ее отсутствия. С таким составом просто стоять и играть было бы недостаточно. Но что еще было возможно? Многие группы теперь используют видеоэкраны или что-то подобное, чтобы «казаться больше» на сцене. Я видел несколько таких концертов. На концерте группы Super Furry Animals, к примеру, видео было полностью синхронизировано с песнями в течение всей ночи. Это произвело на меня впечатление. Я видел фотографии с концертов U2 и других групп, выступающих на стадионах, у которых были огромные экраны и все новейшие технологии. Они нанимали команды креативщиков, чтобы те делали им видео. С этим я конкурировать не мог. Это стоило безумно дорого, на лучший или даже похожий результат я вряд ли мог надеяться, а главное – они сделали это первыми.

Затем я посетил концерт Суфьяна Стивенса[28] в BAM[29]. Во время номера, посвященного BQE, скоростной автомагистрали Бруклин – Квинс, он вывел на сцену группу танцоров, которые просто крутили обручи и занимались всякой ерундой.O Это было очаровательно и весьма эффектно, даже трогательно – нечто настолько низкотехнологичное, что сделать это по силам было практически каждому. Тогда я подумал: «У меня никогда еще не было танцоров на сцене. Почему бы не попробовать?»

Я решил развить идею с танцорами, подсмотренную у Суфьяна, у которого был помимо нее миллион других событий во время его шоу, например видео и смена костюмов. Я обсудил с моим менеджером бюджет. За эти годы я понял, что, основываясь на размере предлагаемых концертных площадок, мы можем рассчитать, сколько заработаем в туре, и, таким образом, понять, потянем ли мы певцов, танцоров, хореографов и перевозку их всех. В данном случае выходило, что нам это по карману. Деньги служат столь же определяющим фактором в музыке и концертной деятельности, как и все остальное, но это мы рассмотрим подробнее в другой главе.

Разрабатывать танцевальные элементы я доверил авангардным нью-йоркским хореографам, а не тем, кто обычно делает музыкальные клипы, R&B-шоу или бродвейские мюзиклы. У этих шоу выразительный, энергичный и захватывающий танцевальный словарь, но все это не раз уже видели. Я решил распределить творческий риск, чтобы повысить шансы, и обратился сразу к четырем хореографам – Ноэми Лафранс, Энни-Би Парсон и команде Сони Роббинс и Лейлы Чайлдс, – вместо того чтобы довериться только одному. Таким образом, если бы вклад одного человека по какой-то причине не сработал, оставались другие, кто нес ответственность (к счастью, все справились). Я предложил, чтобы каждый сначала выбрал только две песни для работы. (В итоге сделали куда больше полудюжины песен.) Я ознакомил хореографов с планируемым сет-листом и предоставил возможность самим выбрать, над чем работать. Все они прежде работали с неподготовленными танцорами и часто включали в свою работу элементы народного танца – движения, которые не были основаны на балете или типичном современном танце. Для меня это тоже было важно, поскольку я не хотел столкновения миров. Для меня танец – то, что может сделать каждый, хотя я отдаю себе отчет в том, что танцоры неизбежно развивают некоторые специальные навыки, как и все мы.

Хореограф Ноэми Лафранс незадолго до этого сделала клип с Feist, который многие видели. Они использовали в основном неподготовленных танцоров, и, хотя я спокойно относился к наличию танцевального образования, я четко знал, что не хочу, чтобы участники моей группы выглядели как профессионалы. Я хотел, чтобы они смешались с нами. Ноэми также много работала в бассейнах и на лестничных пролетах, поэтому я знал, что ей интересно работать в новых местах – например, на концерте поп-музыки. С Энни-Би Парсон я был знаком вечность. Я большой поклонник ее студии Big Dance Theater, и ко всему прочему Энни-Би работала с такими музыкантами, как Синтия Хопкинс, поэтому ее кандидатура тоже казалась идеальной. Соня Роббинс и Лейла Чайлдс – исполнительский/хореографический дуэт, чьи работы я видел на видео в художественной галерее. На этом видео они были облачены в одинаковые наряды первичных цветов и делали в основном пешеходные движения в унисон. Иногда они скатывались в овраг, а иногда карабкались по скалам. Это было смешно и красиво. Я не был уверен, ставили ли они когда-нибудь хореографию для подобного «шоу», поэтому их творческий тандем был для меня темной лошадкой.

Я мог позволить себе трех танцоров и трех бэк-вокалистов в дополнение к группе, с некоторыми участниками которой я сотрудничал в двух предыдущих турах: Грэмом Хоторном на барабанах, Мауро Рефоско на перкуссии и Полом Фрейзером на басу. Марк Дельи Энтони присоединился на клавишах (он не состоял до этого в группе, но мы однажды играли вместе, когда он был в группе Soul Coughing). Найти бэк-вокалистов оказалось легко: это были люди, с которыми я пересекался или работал раньше. Их предупредили, что придется «немного подвигаться». Я предпочитал называть это так, не желая создавать впечатление, будто им придется исполнять бродвейский джаз. Чтобы найти подходящих танцоров, хореографы написали исполнителям, которых они знали лично. Мы не стали размещать объявление, так как боялись утонуть в потоке неподходящих кандидатов. И тем не менее в начале прослушивания в зале собралось пятьдесят танцоров.

За два дня мы отобрали из пятидесяти троих. Жестоко, но по-своему весело. Мы просили танцоров делать следующие три вещи: разминку, то есть они выдумывали собственные движения; короткие последовательности, которые им следовало воспроизвести; упражнения с советами и предложениями о том, как улучшить их задумку. Ноэми начала с задания, которое я никогда не забуду. Оно состояло из четырех простых правил:

1. Импровизируйте, двигаясь под музыку, и придумайте фразу на восемь счетов (в танце фраза – это короткая последовательность движений, которую можно повторять).

2. Как только вы придумаете фразу, которая вам нравится, – зациклите (повторяйте) ее.

3. Как только вы увидите кого-то с более интересной фразой – скопируйте ее.

4. Как только все начинают делать одну и ту же фразу – упражнение закончилось.

Это было похоже на наблюдение за эволюцией в ускоренной перемотке или на внезапное появление новой формы жизни. Сначала в комнате царил хаос – извивающиеся тела повсюду. Затем можно было заметить, как некоторые придумывали свои движения, и почти в тот же миг целая группа танцоров вокруг них повторяла одну и ту же фразу. Началось копирование, пока лишь в одном месте. Группа расширялась, распространяясь как вирус, но в то же время начала формироваться и другая группа в противоположном углу помещения. Одна группа росла явно быстрее другой, и спустя четыре минуты уже вся комната была заполнена танцорами, двигавшимися в унисон. Невероятно! Потребовалось всего четыре минуты, чтобы этот эволюционный процесс осуществился и выжил только «сильнейший» (возможно, не самое удачное слово). Это было одно из самых удивительных танцевальных представлений, которые я когда-либо видел. Жаль только, что все закончилось так быстро и что нужно было заранее знать правила, чтобы понять, как такой простой алгоритм может создавать единство из хаоса.

После этого энергичного спортивного эксперимента танцоры отдыхали, а мы сравнивали наши заметки. Вдруг я обратил внимание на странный и довольно громкий звук, порывистый и пульсирующий как ветер. Я не знал, что это: казалось, звук шел отовсюду и в то же время – ниоткуда. Это не было похоже ни на один звук, который мне доводилось слышать ранее. Наконец я понял: этот звук издавали пятьдесят человек, переводящих дыхание, вдыхающих и выдыхающих в закрытой комнате. Затем звук постепенно затих. Для меня это тоже было частью представления.

Как и в туре, приуроченном к выходу альбома Rei Momo, я принял решение вернуться к белым нарядам. Таким образом, движения танцоров будут выделяться на фоне музыкантов, платформ и прочего оборудования. Но, как и во время большого латиноамериканского тура, я чувствовал, что в новых, да и во многих старых песнях вновь присутствовал духовный аспект, поэтому белый цвет также отсылал к госпелу, храмам и мечетям.P

Мы репетировали целый месяц. В течение первых трех недель группа разучивала музыку в одном помещении, в то время как танцоры и хореографы работали двумя этажами ниже. Я носился туда-сюда. На четвертой неделе мы собрали танцоров и музыкантов вместе. Затем мы поехали в так называемый чёс – серию концертов в небольших городах – с целью довести все до ума, и чтобы при этом пресса не увидела, что мы делаем. Наше первое шоу происходило в маленьком, некогда промышленном городке Истоне в Пенсильвании, в прекрасном старинном, но реконструированном театре. Случались кое-какие шероховатости, но большим сюрпризом стало то, что публике – едва ли состоящей из любителей современных танцев – шоу пришлось по вкусу. Ну не сказать, что они прямо сходили с ума, но танцы явно понравились. Это был обнадеживающий знак.

В итоге все прошло замечательно. Я понял, что танцоры и певцы, которые иногда присоединялись к ним, поднимали энергетический уровень всего шоу. Я тоже присоединялся к ним, когда мог, от чего пребывал в полном восторге, но все-таки был ограничен пением и игрой на гитаре. Тем не менее все они стали элементом целого, а не отдельной частью. В ходе тура мы доработали эту идею: теперь некоторые танцоры пели, некоторые играли на гитаре, и в конце концов мы добавили фрагменты, в которых полностью размывались границы между танцорами, певцами и музыкантами. Идеальный мир в миниатюре.

Но идея пробных шоу вдали от прессы провалилась. Этот способ доводки выступления до ума давно перестал работать из-за камер сотовых телефонов и YouTube. Не прошло и нескольких минут после окончания шоу, как кто-то мне сказал, что некоторые номера уже появляются в сети. В прошлом исполнители по крайней мере пытались сдержать фотографов-любителей, и в особенности обладателей видеокамер, но теперь эта идея казалась просто смешной и безнадежной. Мы понимали, что был и положительный эффект: этим людям понравилось наше шоу, загруженные в сеть видео служили бесплатной рекламой. То, с чем мы думали бороться, на самом деле было тем, что стоило поощрять. Молва распространялась, и мне за это не надо было платить. Я начал объявлять в начале концерта, что фотографирование приветствуется, но также попросил, чтобы люди делились только теми снимками и видеозаписями, на которых мы хорошо получились.

Я поговорил с танцорами и хореографами, когда шоу начало набирать обороты, и мы все согласились, что современный танец – горний мир, где аудитория обычно очень мала, – на самом деле, как показало это шоу, доступен для некоторой части широкой публики. Не из-за самих движений или хореографии аудитория подобных зрелищ не расширялась, а из-за контекста. Стали бы люди, пришедшие на наш концерт в Истоне, штат Пенсильвания, смотреть подобное хореографическое шоу без сопровождения поп-группы? Да ни за что в жизни. Но в этом контексте, казалось, им все очень нравилось. То, как человек видит вещи, и его ожидания от выступления или любого другого вида искусства – все это полностью определяется контекстом. К примеру, мало кого интересует поэзия, но стоит добавить бит – и это уже рэп, а он дико популярен. Может, пример и не самый удачный, но, думаю, идею вы уловили. Однажды я видел театральную пьесу, в которой было много музыки; как пьеса она провалилась, но я сказал продюсеру: «Позиционируйте это как с воображением поставленный музыкальный концерт – будет успех».

Я не хочу сказать, что можно просто перемещать и крутить музыку, визуальное искусство, танец или монолог, как блоки в тетрисе, пока каждая форма искусства не плюхнется на свое идеальное место, но небольшая игра с контекстом может пойти на пользу.

Я также осознал, что вокруг много непризнанных театральных форм. Наша жизнь наполнена спектаклями, которые настолько вплетены в повседневность, что их искусственный и перформативный аспект невидим. Презентации PowerPoint – это своего рода театр, своего рода расширенный стендап. Слишком часто это скучный и нудный жанр, а зрителям попадается как плохое, так и хорошее. А все из-за того, что презентация не приравнивается к зрелищу, от каждого ожидают, что он сможет ее исполнить. Вы же не рассчитываете, что любой, кто умеет петь, поднимется на сцену, так зачем требовать от каждого владельца ноутбука таланта в этой новой театральной форме? Чтобы стать настоящим исполнителем, нужно приложить куда больше старания.

В политических выступлениях – не думаю, что кто-то не согласится признать в них перформанс, – прически, одежда и жесты тщательно продуманы. У Джорджа Буша – младшего была целая команда, которая занималась подготовкой заднего плана для его речей в любых местах, где он должен был появиться. Баннер «МИССИЯ ВЫПОЛНЕНА» – среди самых известных работ. То же самое касается публичных объявлений всех видов: это все шоу-бизнес (в хорошем смысле слова). Мой любимый термин для некоего нового жанра – «театр безопасности». В этом жанре мы наблюдаем, как ритуализированные проверки и обыски создают иллюзию безопасности. Эта форма распространилась после 11 сентября, и даже правительственные учреждения, которые участвуют в подобной деятельности, признают неофициально, что это своего рода театр.

Представление эфемерно. Некоторые из моих собственных шоу были сняты на пленку или транслировались на телевидении и в результате нашли аудиторию, которая никогда не видела воочию оригинальные выступления – что по-своему здорово, но в большинстве случаев вы все-таки должны видеть все своими глазами. Это часть опыта: что-то происходит прямо перед вами и через пару часов этого больше не будет. Вы не можете нажать кнопку и испытать все заново. Через сто лет об этом останется лишь слабое воспоминание.

Есть что-то особенное в том, чтобы быть частью аудитории на живом выступлении, в этом совместном переживании с другими телами в зале, испытывающими то же самое одновременно с вами, – и это не передается в наушниках. Часто сам факт массового собрания поклонников определяет опыт не в меньшей степени, чем непосредственно то, что они пришли посмотреть. Это социальное событие, согласие объединиться, и это также, пусть в незначительной степени, отказ от обособленности отдельного индивида в обмен на чувство принадлежности к большему племени. Многие музыканты создают музыку под влиянием этого социального аспекта исполнения: то, что мы пишем, частично основано на том, как это можно преподнести на сцене. Опыт живого исполнительства для людей на сцене столь же эмоционально значим, как и для аудитории. Так, мы пишем в тревожной надежде создать момент не только для слушателя, но и для себя – это улица с двусторонним движением. Я люблю исполнять свои песни, особенно в последнее время, и одна из причин, по которой я решаюсь выйти и сыграть их вживую, – желание испытать это удовольствие вновь. Биолог-эволюционист Ричард Прам высказывает предположение, что птицы поют не только ради привлечения партнеров и обозначения территории, иногда они поют просто оттого, что это доставляет им настоящую радость. Как и птицы, я получаю удовольствие от процесса и ищу возможности пережить его. Я не хочу, чтобы это случилось единожды в студии звукозаписи, а затем этот момент был упакован как воспоминание. Я хочу снова и снова переживать его, как это бывает на сцене. То, что подлинный катарсис случается из раза в раз, кажется прекрасным и удивительным, но это действительно так.

Есть явное нарциссическое удовольствие в том, чтобы находиться на сцене, в центре внимания (хотя некоторые из нас поют, даже когда нет никакой публики). В музыкальных представлениях можно заметить, как хорошо исполнителю, даже если он поет песни о расставании или неприятностях. Для актера непозволительно разрушать иллюзию, но пение это допускает. Как певец, вы можете быть открыты и показать себя на сцене и в то же время быть тем, чья история рассказывается в песне. Лишь немногие жанры допускают такое.

Глава третья

Как технологии формируют музыку

Часть первая: аналог

Первая звукозапись была сделана в 1878 году. С тех пор музыка усиливается, транслируется, разбивается на кусочки, записывается с помощью микрофонов, а технологии, стоящие за этими инновациями, изменили саму природу того, что создается. Так же, как фотография изменила то, как мы видим, технология записи изменила то, как мы слышим. До того как записанная музыка стала обычным явлением, музыка была для большинства людей чем-то, что они делали. У многих дома стояло пианино, люди пели на религиозных службах или слушали живую музыку. Все это было эфемерным – все то, что вы слышали и чувствовали, оставалось только у вас в памяти (или в памяти ваших друзей). Ваше воспоминание вполне могло быть неточным, или на него могли повлиять внемузыкальные факторы. Друг мог сказать вам, что оркестр или ансамбль – отстой, и тем самым вынудить вас пересмотреть собственные впечатления. Множество факторов способствует тому, что опыт живой музыки далек от объективности. Его невозможно было удержать в руках. По правде говоря, его и сейчас не удержишь.

Как сказал Уолтер Мёрч, звуко- и кинорежиссер: «Музыка была главной поэтической метафорой того, что невозможно сохранить»[30]. Некоторые говорят, что такая мимолетность помогает сфокусировать внимание: дескать, мы слушаем более напряженно, когда знаем, что у нас есть только один шанс, одна ускользающая возможность что-то понять. В результате мы получаем больше наслаждения от процесса. Представьте себе, как это когда-то сделал композитор Милтон Бэббитт, что вы можете ознакомиться с книгой, только посетив место, где ее читают вслух, или прочитав текст с экрана, который отображал бы его лишь считаные мгновения. Я подозреваю, что если бы мы только таким образом воспринимали литературу, то писатели (и читатели) прилагали бы больше усилий, чтобы сосредоточить внимание. Они избегали бы излишней сложности и изо всех сил старались бы создать незабываемые впечатления. Музыка не стала композиционно более сложной, когда ее научились записывать, но я бы сказал, что она стала более сложной текстурно. Возможно, письменная литература тоже изменилась по мере распространения – та же эволюция на пути к текстурности (то есть больше внимания уделяется настроению, технической виртуозности и интеллектуальной сложности, чем непосредственно пересказу истории).

Хотя звукозапись – это далеко не объективное акустическое зеркало, многие ошибочно придают ей магическое свойство совершенно верно и беспристрастно воспроизводить определенное звуковое событие. Утверждается, что запись улавливает то, что мы слышим, но ведь и уши на самом деле могут ошибаться. Запись можно воспроизвести сколько угодно раз. Таким образом, для ее инициатора она подобно зеркалу, глядя в которое видишь одно и то же отражение, застывшее во времени. Жуть. Однако такие утверждения основаны на ошибочных предпосылках и не соответствуют действительности.

Первые цилиндрические фонографы, изобретенные Эдисоном, были не очень надежными, а качество записи оставляло желать лучшего. Эдисон и не собирался использовать их для записи музыки: открывалась возможность сохранить великие речи современников. Газета The New York Times предсказывала, что в будущем в обиход войдет коллекционирование речей: «Независимо от того, есть у человека винный погреб или нет, если он хочет, чтобы другие отметили его изысканный вкус, у него обязательно должен быть хорошо укомплектованный ораторский погреб»[31]. Пожалуйста, попробуйте этот прекрасный «Бернард Шоу» или редкий «Кайзер Вильгельм II».

Это были механические устройства, не использовавшие электричество и делавшие довольно тихие записи по сравнению с тем, к чему мы привыкли сегодня. Чтобы запечатлеть звук на воске, нужно было поместить говорящего или инструмент как можно ближе к широкому концу рупора – большому конусу, который направлял звук к мембране, а затем к игле. Звуковые волны, попадающие в рупор, заставляли вибрирующую мембрану перемещать иглу, которая вырезала канавки на вращающемся восковом цилиндре. Воспроизведение просто обращало процесс вспять. Удивительно, что это вообще работало. Как отмечает Мёрч, древним грекам или римлянам вполне по силам было изобрести такое устройство: у них имелось все необходимое. Кто знает, возможно, кто-то в то время действительно мог изобрести что-то подобное, а потом забросить свое изобретение. Удивительно, как многие вещи появляются, но не развиваются по всевозможным причинам, которые не имеют ничего общего с навыками, материалами или технологиями, доступными в их время. Технологический прогресс, если его можно так назвать, полон тупиков и непройденных дорог, которые могли бы привести к неизвестно какой альтернативной истории. Или, быть может, извилистые пути, с их тайными траекториями, в конечном итоге все равно бы неизбежно сошлись и мы все равно оказались бы ровно там же, где мы есть.

Восковые цилиндры, на которых хранились записи, нельзя было просто размножить, поэтому создание большого количества «копий» этих ранних записей было безумным процессом. Чтобы «выпустить тираж» одной записи, нужно было установить как можно больше этих записывающих устройств как можно ближе к певцу, группе или музыканту – другими словами, вы могли сделать ровно столько копий, сколько у вас было записывающих устройств и цилиндров. Чтобы сделать следующую партию, необходимо было установить новые «пустые» цилиндры и попросить музыкантов заново исполнить ту же самую мелодию. Для каждой партии записей требовалось новое исполнение. Не очень-то перспективная бизнес-модель.

Эдисон отложил этот аппарат в сторону более чем на десять лет, но в конце концов он вернулся к его доработке, возможно, из-за давления со стороны Victor Talking Machine Company, которая выпускала записи на дисках. Вскоре он почувствовал, что совершил прорыв. В 1915 году, когда Эдисон продемонстрировал новую версию устройства, записывающего уже не на цилиндры, а на диски, он был убежден, что теперь наконец можно прослушать абсолютно точное воспроизведение записанного оратора или певца. Вот он – звукозаписывающий ангел, акустическое зеркало. Что ж, слушая эти записи сегодня, мы думаем, что Эдисон самую малость преувеличивал, насколько хороша его штуковина. Но сам он в нее верил, а главное – ему удалось убедить и других. Эдисон был блестящим изобретателем, великим инженером, но также и хитрым дельцом, а иногда и безжалостным бизнесменом. (Не он на самом деле «изобрел» электрическую лампочку – это сделал Джозеф Суон в Англии, хотя Эдисон и установил, что вольфрам отлично подойдет в качестве материала для нити накаливания.) И ему почти всегда удавалось продавать и продвигать свои продукты, а это, безусловно, что-нибудь да значит.

Новые фонографы Diamond Disc рекламировались с помощью «тон-тестов», как их назвал Эдисон. Существует рекламный фильм, который он сделал, под названием «Голос скрипки» (как ни странно, это был немой фильм), который помог разрекламировать «тон-тесты». Эдисон занимался маркетингом и «продавал» не какого-то конкретного артиста, а свой, эдисоновский, звук. Поначалу он вообще не указывал имен музыкантов на дисках, зато там всегда была большая фотография самого Эдисона.А Еще он проводил «вечеринки по смене настроения» (!), на которых демонстрировались эмоциональное воздействие (естественно, положительное) и сила записанной музыки. (Группы Nine Inch Nails или Insane Clown Posse для этих вечеринок, полагаю, не подходили.) И, наконец, Diamond Disc использовал запатентованную технологию: диски Эдисона не могли воспроизводиться на устройствах Victor, и наоборот. Похоже, мы в этом смысле не далеко ушли – Kindle, iPad, Pro Tools, программное обеспечение MS Office. Патентное безумие никогда не кончится. Слабое утешение, конечно, что этот бред не нов.

Сами «тон-тесты» были публичными выступлениями, во время которых известный певец появлялся на сцене вместе с фонографом Diamond Disc, воспроизводящим запись того же самого певца, поющего ту же самую песню. На сцене при этом было темно. Собравшимся по очереди давали прослушать звук с диска и живого певца, и зрители должны были догадаться, что они слышат. Это работало – публика не могла дать точный ответ. По крайней мере, так пишут. «Тон-тесты» – прообраз информационной рекламы – путешествовали по стране, и зрители повсюду были поражены и очарованы.

Можно задаться вопросом, а как такое возможно? Кто-нибудь еще помнит рекламу компакт-кассет «Это живая музыка или Memorex»[32]? Ранние рекордеры имели очень ограниченный динамический и частотный диапазон – как можно было кого-то обмануть? Для начала, очевидно, не обошлось без небольшого сценического трюка. Певцы старались звучать так же, как записи – петь в слегка зажатой манере и с ограниченным диапазоном громкости. Потребовалась некоторая практика, прежде чем они смогли овладеть такой манерой. (Но как же зрители купились на это?)

Социолог Стит Беннетт предполагает, что со временем мы развили то, что он называет «записывающим сознанием», то есть теперь мы усваиваем, как звучит мир, основываясь на том, как звучат записи[33]. Он утверждает, что участки мозга, отвечающие за слух, выступают в роли фильтра. Мы просто-напросто не слышим все то, что выходит за рамки звукового шаблона, сформированного всеми услышанными нами (в записи) звуками. По мнению Беннетта, запись становится уртекстом, заменяющим музыкальную партитуру. Он предполагает, что это могло привести к специфическому прослушиванию музыки. В более широком смысле можно сделать вывод, что любые медиа, а не только аудиозаписи, формируют то, как мы видим и слышим реальный мир. Нет никаких сомнений в том, что наш мозг способен сужать рамки того, что мы воспринимаем, до такой степени, что вещи, которые происходят прямо перед нашими глазами, иногда вовсе не воспринимаются. В известном эксперименте, проведенном Кристофером Шабри и Дэниелом Саймонсом, участникам было предложено посмотреть короткий фильм и посчитать количество пасов, сделанных группой баскетболистов. В середине фильма из одного угла кадра в другой проходит парень в костюме гориллы, ударяя себя кулаком в грудь. Когда после просмотра их спрашивали, видели ли они или слышали что-нибудь необычное, оказалось, что более половины участников не заметили гориллу.

«Горилла-скептики» не лгали, просто они ее не видели. Внешние явления могут воздействовать на наши чувства, при этом не запечатлеваясь в мозгу. Наши внутренние фильтры гораздо мощнее, чем нам хотелось бы думать. Сэр Артур Конан Дойл был убежден, что на очевидно фальшивых для нас фотографиях с феями на самом деле изображены настоящие феи, снятые на пленку. Он до конца жизни верил, что вот эта фотография была реальной.B

Таким образом, умственное око (и ухо) – это действительно переменный фактор. То, что один человек слышит и видит, не обязательно воспринимается другим. Наши собственные органы чувств и, следовательно, даже наша интерпретация данных и чтение измерений на приборах дико субъективны.

Эдисон был убежден, что его устройства «воссоздавали» реальные выступления, а не просто их записи. Есть ли разница? Эдисон думал, что есть. Он чувствовал, что механическая природа его записей – извините, воссозданий – в некотором смысле честнее, чем записи, сделанные компанией Victor с использованием микрофонов и звукоусиления, которые, как он утверждал, неизбежно «окрашивали» звук. Эдисон настаивал, что его записи, в которых звук не проходил через провода, были неокрашенными и поэтому более правдивыми. Я бы предположил, что правы обе стороны: обе технологии окрашивают звук, но по-разному. «Нейтральной» технологии не существует.

Трюк с «тон-тестами» был, как мне кажется, ранним примером вскоре распространившегося явления – живой музыки, пытающейся имитировать звук записей. Своего рода продолжение идеи записывающего сознания Беннетта, упомянутой выше. Как творческий процесс это кажется несколько отсталым и контрпродуктивным, особенно в версии Эдисона, когда поощрялось зажатое пение. Но теперь мы настолько привыкли к звуку записей, что действительно ожидаем, что живое шоу будет звучать почти как запись – будь то оркестр или поп-группа, – и это ожидание имеет не больше смысла, чем тогда. Дело не только в том, что мы ожидаем услышать того певца и те аранжировки, которые существуют на наших записях, мы ожидаем, что все пройдет через те же технологические звуковые фильтры – сжатый вокал машин Эдисона, массивный бас хип-хоп-записей или идеальный тон певцов, чьи голоса были электронно скорректированы в процессе записи.

Итак, вот философское распутье. Должна ли запись стремиться передать реальность настолько точно, насколько это возможно, без добавлений, окраски или помех? Или привнесенные эффекты и присущие записи качества – само по себе искусство? Конечно, я не верю, что диски Эдисона обманут кого-то сегодня, но различные стремления и идеальные представления все еще сохраняются. Эта дискуссия не ограничивается звукозаписью. Фильмы и другие носители информации обсуждаются с точки зрения «точности», способности схватывать и доподлинно воспроизводить. Идея, что где-то существует некая абсолютная истина, подразумевает веру и для некоторых является идеалом, в то время как в глазах других людей более честным будет признать определенную искусственность. Возвращаясь к предыдущей главе: это напоминает мне разницу между восточным театром, более искусственным и презентационным, и западным, который претендует на реалистичность.

Мы больше не ожидаем от современных записей точной копии конкретного живого выступления и даже выступления в искусственной атмосфере студии звукозаписи. Мы можем ценить джазовые и прочие записи пятидесятилетней давности, которые запечатлели живое выступление или мини-концерт в студии, но теперь «концертный альбом» или альбом исполнителя, записанный «живьем» в студии, – редкое исключение. И все же – каким бы странным это ни казалось – многие записи, состоящие из искусственно созданных звуков, используют эти звуки таким образом, чтобы имитировать то, как «настоящая» группа могла бы использовать «настоящие» инструменты. Низкие электронные удары имитируют эффект акустического бас-барабана, хотя теперь они исходят от виртуального барабана, который звучит шире и плотнее, чем любой физический инструмент, а синтезаторы часто играют пассажи, которые странным образом имитируют по диапазону и текстуре то, что мог бы сыграть музыкант-духовик. Они подражают не реальным инструментам, а скорее тому, что делают реальные инструменты. Можно было бы предположить, что звуковые задачи, которые ставились перед «реальными» инструментами, переносились на новые, виртуальные средства. Звуковые подмостки сохранены, несмотря на то что материалы, из которых они сделаны, были радикальным образом изменены. Только самые экспериментальные композиторы создавали музыку, которая полностью состояла из грохотания или пронзительного скулежа – музыку, которая никоим образом не должна была напоминать акустические инструменты.

«Выступления», записанные на ранних восковых дисках, отличались не только от того, что и как играли те же группы вживую, но и от того, что мы сегодня считаем типичной практикой звукозаписывающей студии. Во-первых, применялся только один микрофон (или рупор), доступный для всей группы и певца. Вокруг него должны были разместиться музыканты в соответствии с тем, кто больше нуждался в том, чтобы его услышали, и кто был громче. Естественно, такая расстановка отличалась от привычной музыкантам расстановки на сцене или на эстраде. Певец, например, мог находиться прямо перед звукозаписывающим рупором, а затем, когда наступала очередь для соло саксофона, кто-нибудь отдергивал певца от рупора и ставил саксофониста на его место. Эта отрывистая хореография повторялась, когда соло саксофона заканчивалось. И это все только ради одного соло. Сессия звукозаписи могла включать в себя целый танец, разработанный так, чтобы все ключевые части были услышаны в нужное время. Труба Луи Армстронга, например, звучала громко и пронзительно, поэтому его иногда помещали дальше от записывающего рупора, чем кого-либо другого, примерно на пятнадцать футов. Главного в группе – и на задний ряд!

Барабаны и контрабасы представляли большую проблему для этих записывающих устройств. Прерывистые низкие частоты, которые они производят, создавали слишком широкие или (на машинах Эдисона) слишком глубокие канавки, которые заставляли иглы перескакивать во время воспроизведения. Таким образом, эти инструменты также отодвинули назад, и в большинстве случаев они намеренно оставались почти неслышимыми. На барабаны накидывали одеяло, в особенности на малый и бас-барабаны. Барабанщикам иногда приходилось играть на бубенчиках, деревянных брусках либо стучать по ободу своих барабанов вместо обычных ударов в малый и в бочку – эти более тонкие звуки не заставляли иглы прыгать, но все же были слышны. Контрабас часто заменялся тубой, так как ее звук в низких частотах был менее пробивным. Поэтому ранняя технология записи ограничивала не только то, какие частоты человек слышал, но и то, какие инструменты использовались для записи. Музыка уже редактировалась и формировалась в соответствии с новой средой.

Такие записи приводили к искаженному, неточному впечатлению от музыки, если вы не были заранее с ней знакомы. Точнее было бы сказать, что ранние джазовые записи были интерпретациями этой музыки. Музыканты в других городах, слыша, что барабанщики и контрабасисты/тубисты делали на записях, иногда ошибочно предполагали, что именно так музыка и должна исполняться, и они начали копировать адаптации, первоначально введенные исключительно для того, чтобы приспособиться к технологическим ограничениям. Что им еще оставалось? Теперь мы не знаем и, возможно, никогда не узнаем, как на самом деле звучали эти группы – их истинное звучание, возможно, было «незаписываемо». Наше понимание некоторых видов музыки, во всяком случае основанное на существующих записях, совершенно неточно.

Эдисон тем временем продолжал утверждать, что его устройства фиксировали неприкрашенную действительность. Ему принадлежат слова о том, что записывающие устройства знают больше, чем мы, подразумевающие (и здесь он был прав), что наши уши и мозг искажают звук. Он, конечно, утверждал, что его записи представляют звук таким, какой он есть на самом деле.

Мы все знаем, как странно слышать свой собственный записанный голос – возникающий при этом дискомфорт обычно объясняют тем, что мы слышим себя и через уши, и посредством вибрации в собственном черепе, а записи не могут передать эту вибрацию. Спектр голоса, который записывается, только часть того, что мы слышим. Но не стоит сбрасывать со счетов звуковую окраску, привносимую микрофонами и электроникой. Ни один микрофон не похож на человеческое ухо, но об этом мало кто говорит. Звуковая реальность, которую улавливают наши чувства, вероятно, отличается от того, что мы услышали бы на «объективной» записи. Но, как упоминалось выше, наш мозг умеет сводить эти противоречивые версии.

Я слышал, что устройства Эдисона не столь уж необъективны, как можно было бы подумать, и собственный голос, воспроизводимый через машину Эдисона, на самом деле звучит менее странно, чем на записи, сделанной с помощью микрофона. Таким образом, в заявлении Эдисона может быть доля правды, по крайней мере в том, что касается голоса. По его словам, запись подобна звуковому зеркалу. Но теперь я начинаю задаваться вопросом: действительно ли зеркала отражают нас, или они по-своему искажены и предвзяты? Свое ли в самом деле лицо мы видим во время бритья или нанесения макияжа? Или это наше «зеркальное Я», подобное аудиозаписям, к которому мы привыкли, хотя в некоторых отношениях оно столь же неточно?

Берлинская компания Neumann недавно выпустила устройство, в котором два микрофона были помещены в «уши» своего рода головы манекена: таким образом воспроизводилось то, как слышат окружающий мир наши уши.С Бинауральная запись – так это называется. Такие записи полагается слушать в наушниках, чтобы оценить эффект по достоинству. (Я послушал подобные записи, и меня они не впечатлили.) Поиск «схваченной» реальности, по-видимому, не закончится никогда.

Фонографы (также известные как граммофоны) становились все более популярными в начале ХХ века. Ранние версии (последовавшие за теми, которые подходили только для записи речи) позволяли владельцам записывать свои собственные музыкальные выступления. Некоторые компании добавили интерактивные функции к этим машинам. Вот рекламное объявление из выпуска Vanity Fair 1916 года для чего-то под названием Graduola:

До недавнего времени я казался своим друзьям, коллегам и даже самому себе простым, невозмутимым бизнесменом средних лет. А теперь, оказалось, я музыкант. Как я это узнал? Я вам расскажу! В прошлый вторник вечером мы с женой были у Джонсов. Джонс накануне приобрел новую вещичку – фонограф. Лично я с предубеждением отношусь к музыкальным машинам. Но этот фонограф оказался особенным. Услышав первые ноты, я подскочил в кресле. Это было прекрасно. «Иди сюда и спой сам!» – сказал Джонс. Я пошел посмотреть, что это за тонкая трубка, заканчивающаяся ручкой [ «Градуола»]. Выглядело необычно. «Возьми это! – сказал Джонс. – Подвинь ручку вперед, чтобы музыка звучала громче, и потяни на себя, чтобы она звучала мягче». Затем он снова начал запись. Сначала я едва осмеливался пошевелить маленьким устройством в руках. Однако вскоре обрел уверенность. По мере того как ноты то нарастали, то тихо замирали в ответ на мой приказ, я становился смелее. Я начал чувствовать музыку. Это было чудесно! Меня… бросило в дрожь от эмоций. Меня осенило, что я – иначе и быть не могло – настоящий музыкант. И в ту же секунду передо мной открылись восхитительные возможности благодаря этому прекрасному новому фонографу[34].

Отличная реклама! Не проигрыватель, а самый настоящий оргазмотрон!

Вскоре обрушился шквал записей школьных и салонных исполнителей, пропетых поздравлений, праздничных пожеланий и всевозможных непрофессиональных выступлений. Ранние фонографы напоминали YouTube – все обменивались домашними аудиозаписями. Композиторы даже записывали свою игру, а затем сами себе подыгрывали. Вскоре функция записи в домашних фонографах была упразднена. Я склонен полагать, что этот антиобщественный, неэгалитарный шаг производителей был сделан под давлением только что появившихся звукозаписывающих компаний, которые, правда, утверждали, что побуждения их были исключительно благородными – они просто хотели продавать «качественные» записи, которые улучшат музыкальный вкус их клиентов и нации в целом. Victor и Эдисон «подписали» нескольких артистов и, естественно, хотели, чтобы люди покупали их записи, а не делали свои собственные. Битва между любителями и «профессионалами» не нова, она ведется давно (с переменным успехом).

Джон Филип Суза[35], король маршей, был против записанной музыки. Он видел в новых музыкальных машинах замену людям. В эссе 1906 года, озаглавленном «Угроза механической музыки», он писал: «Я предвижу заметное ухудшение американской музыки и музыкального вкуса… в ХХ веке появляются эти говорящие и играющие машины, которые предлагают свести выражение музыки к математической системе рупоров, колес, винтиков, дисков, цилиндров и всевозможных вращающихся штуковин»[36]. Боже, спаси нас от вращающихся штуковин!

Но он не совсем сумасшедший. Несмотря на его луддитские бредни, я склонен согласиться, что любая тенденция превращать общество в пассивных потребителей, а не в потенциально активных создателей, должна рассматриваться с подозрением. Однако люди, как правило, удивляют нас и находят новые пути творчества, используя любые доступные средства. Некоторые творческие порывы кажутся действительно врожденными и найдут средство выражения, независимо от того, доступны нам традиционные средства или нет.

Суза и многие другие также сетовали, что музыка становится менее публичной. Она мигрировала с эстрады (где Суза был королем) в гостиную. Переживание музыки до этого всегда было групповым, в окружении других людей, но теперь можно было слушать ее (или ее «воссоздания», как сказал бы Эдисон) в одиночку. Вот где корни плееров Walkman и айподов! Некоторые видели в этом ужасную перспективу. Слушать музыку в одиночку – это как пить в одиночку, говорили они, это антисоциально и психологически опасно. Кто-то даже приравнивал это к мастурбации!

В своей книге «Поимка звука: Как технология изменила музыку» (Capturing Sound: How Technology Has Changed Music) Марк Кац цитирует Орло Уильямса, который писал в 1923 году: «Войдя в чужую квартиру и услышав там музыку, вы оглядываетесь, не прячется ли в углу не замеченный вами гость, и если никого не обнаруживается, то застигнутый врасплох хозяин смущенно краснеет, как если бы его застали нюхающим кокаин, опорожняющим бутылку виски или заплетающим соломинки в волосы». Уильямс подметил, что мы считаем, будто люди не должны делать что-то «наедине с собой»[37]. Если человек эгоистически испытывает сильный эмоциональный опыт снова и снова, всякий раз, когда ему вздумается, просто ставя пластинку, под воздействием машины – тут что-то не так!

Можно было бы подумать, что эти же мнительные люди презирают записи и за отсутствие присущих исполнению визуальных элементов – костюмов и декораций большой оперы, гвалта и запахов концертного зала или величественной атмосферы симфонии, – но это не всегда так. Философ ХХ века Теодор Адорно, автор многочисленных критических статей о музыке (он не очень-то жаловал популярную музыку), наоборот, считал, что отделение музыки от сопровождающего зрелища иногда шло на пользу. По его мнению, без визуальных атрибутов выступления, зачастую пошлых, музыку можно было оценить более объективно. К примеру, Яша Хейфец, классический скрипач, был известен своей невыразительной манерой держаться на сцене: одеревеневший, неподвижный, холодный – так о нем писали. Но, слушая его с закрытыми глазами или на записи, можно было различить глубокое чувство в том, что казалось абсолютно бездушным представлением. Сам звук, конечно же, не менялся, менялось восприятие – не видя процесса исполнения, люди слышали по-другому.

С появлением радио в 1920-е годы появился другой способ восприятия музыки. Так как на радио при записи было не обойтись без микрофона, до слушателя звук доходил после множества разнообразных электрических трансмутаций. Тем не менее в основном людям действительно нравилось то, что они слышали по радио: музыка была громче, чем на проигрывателях Эдисона, и в ней было больше низких частот. Людям это так сильно нравилось, что они требовали, чтобы и живые выступления «звучали как на радио».

В какой-то степени произошло именно то, чего так боялся Суза: теперь, когда мы думаем о песне или музыкальном произведении, мы подразумеваем запись, а живое исполнение того же произведения теперь считается интерпретацией записанной версии. Записи, изначально имитировавшие выступления, заняли место этих самых выступлений, которые, в свою очередь, теперь считаются симуляцией. Некоторым казалось, что оживляющий принцип музыки заменяется более совершенной, но несколько менее одухотворенной машиной.

Кац подробно описывает, как технология записи за столетие своего существования изменила музыку. Он приводит примеры того, как игра на инструментах и пение менялись, когда записи и радиопередачи становились все более распространенными. Хорошим примером того, как записи повлияли на игру, будет часто используемое современными струнниками вибрато – легкое колебание тона, – принимаемое нами как должное, как что-то, что существовало всегда. Мы склонны думать: «Именно так и играют скрипачи. Такова природа игры на этом инструменте». Но это вовсе не так. Кац утверждает, что до появления звукозаписи вибрато считалось пошлым, вульгарным приемом и повсеместно осуждалось, за исключением разве что случаев, когда оно было необходимо при игре в самых верхних регистрах. Технически вибрато помогает маскировать несоответствия высоты тона, будь то вокал или игра на скрипке, – это отчасти объясняет, почему его считали «обманом». С повсеместным распространением звукозаписи в начале ХХ века было обнаружено, что с помощью вибрато можно не только увеличить громкость инструмента (что очень важно, когда имеется только один микрофон или один огромный рупор для записи целого оркестра или ансамбля), но и «размазать» теперь уже болезненно ощутимые неточности. Ощутимая неточность тона безладового струнного инструмента могла быть компенсирована небольшим колебанием звука. Разум слушателя «хочет» услышать правильный тон, поэтому мозг «слышит» правильный тон среди множества неопределенностей, созданных музыкантами с помощью вибрато. Ум заполняет пробелы, как это происходит и с визуальными промежутками между кино- и видеокадрами – серия кадров создает впечатление плавного движения. Вскоре привычка развернулась на 180 градусов, и теперь прослушивание классической струнной игры без вибрато кажется нам болезненным и странным.

Подозреваю, что то же самое произошло и с оперными певцами. У меня есть несколько записей, сделанных в самом начале эры звукозаписи, и вибрато на них встречается намного реже, чем сегодня. Тогдашнее пение несколько ближе к тому, что мы могли бы назвать современным поп-пением. Ну, может, я преувеличиваю, но для меня эти ранние записи более доступны и приятны по сравнению со смазанной, дрожащей подачей, типичной для современных оперных певцов. Из-за их неудержимого вибрато вы порой даже не поймете, если не знакомы с произведением, какую ноту они должны были взять. (Еще одно доказательство того, что ум слушателя «слышит» ту мелодию, которую он хочет услышать.) Опять же, ныне считается, что дрожание голоса – обязательный атрибут оперы, но это не так. Это относительно недавнее и, на мой взгляд, уродливое развитие, навязанное музыке технологией записи.

Другие изменения в классической музыке были не столь заметны. Темп стал с приходом записи несколько более точным. Когда не отвлекает визуальная составляющая живого выступления, неустойчивые темпы и ритмы звучат очевидно неряшливо и грубо, из-за чего музыканты в конечном итоге вынуждены играть, прислушиваясь к внутреннему метроному. Во всяком случае, они пытались.

С этой же проблемой сталкиваются и поп-, и рок-группы. Мой бывший коллега по группе Джерри Харрисон продюсировал несколько дебютных альбомов разнообразных рок-коллективов, и он не раз замечал, что труднее всего было заставить группу придерживаться темпа. Вы можете подумать, будто новые группы – небрежные дилетанты, но это не совсем так. Они могут отлично звучать в клубе или даже в концертном зале, где все остальные элементы – визуальные эффекты, аудитория, пиво – действуют сообща, чтобы скрыть колебания темпа. По словам Джерри, такие неточности становятся болезненно очевидными в студии и от прослушивания может даже начать укачивать. Ему пришлось поднатореть в поиске обходных путей и изобретении дополнительных ритмических «подпорок» для групп, не имевших опыта записи.

Можно задаться вопросом, позволяла ли визуальная составляющая исполнения в эпоху до записи допускать больше ошибок, были ли слушатели более снисходительными, отвлекаясь на зрелище? Когда мы присутствуем на живом выступлении, мы не столь критично воспринимаем ритмические ошибки и фальшивые ноты. Звук в концертных залах никогда не бывает настолько же хорош, как в альбомах (ну или почти никогда), но мы мысленно исправляем акустические ошибки этих помещений – возможно, и с помощью визуальных компонентов – и, бывает, вопреки теории Адорно находим живой опыт более волнующим, нежели запись. В большинстве концертных залов мы просто «не слышим», к примеру, слегка преувеличенное эхо в низких частотах. Наш мозг делает его более приятным, более похожим на то, как по нашему представлению оно должно звучать – так же, как мы «определяем» ноту, которую тянет с вибрато скрипка. (Впрочем, наш мозг не всесилен; звук в некоторых помещениях просто за гранью добра и зла.) Но когда мы слушаем запись, почему-то куда труднее осуществить подобный «ментальный ремонт».

Прослушивание записи живого выступления, на котором вам довелось побывать, может вызвать разочарование. Опыт, который был слуховым, визуальным и социальным, теперь сводится к звуку, выходящему из стереодинамиков или наушников. При живом исполнении звук исходит из бесконечного числа точек – даже если исполнитель находится перед вами, звук отскакивает от стен и потолков, и это составляет часть эффекта. Выступление не становится от этого «лучше» в техническом смысле, но зато становится более обволакивающим. Различные люди пытались преодолеть эти непримиримые различия, что привело к довольно странным гибридам, а также к замечательным последствиям.

В своей книге «Бесконечное совершенствование звука» (Perfecting Sound Forever) Грег Милнер утверждает, что дирижер Леопольд Стоковский был визионером, изменившим то, как оркестровая музыка звучала по радио и на записях. Ему нравилась идея звукоусиления классической музыки[38]. Его цель состояла в том, чтобы в конечном счете с помощью технологии заставить композиции звучать еще лучше, чем по первоначальному замыслу композитора. Амбициозная и несколько высокомерная постановка задачи, но композиторы особо не жаловались. Вместо ассистентов, чьей единственной задачей было подталкивать людей в нужный момент к микрофону, как в ранних студиях звукозаписи, Стоковский привлекал студийных техников, которые, наоборот, перемещали микрофон во время записи оркестров. Например, предвосхищая контрапунктную мелодию валторн, он давал сигнал, чтобы микрофон подкатили к ним поближе на время их «соло». Он понял – как звукоинженеры и звукомонтажеры в кино, – что на концерте мы «слушаем» всеми нашими чувствами и недостаточно просто поставить микрофон и ожидать, что он схватит все то, что мы испытываем. Воссоздание субъективного «опыта» означало, что нужно было сделать нечто большее.

В реальной ситуации ухо может психоакустически усилить звук или изолировать часть музыкантов и сконцентрироваться на какой-то музыкальной фразе или мелодии – так, например, мы можем вести разговор за шумным обеденным столом, если видим собеседника. Стоковский распознал этот феномен и внес коррективы, чтобы помочь преодолеть разрыв в восприятии. Все его нововведения были направлены на то, чтобы перенести опыт на диск и, возможно, даже превзойти живой опыт, например, преувеличивая динамику и смещая перспективы.

Иногда он шел другим путем: вместо того чтобы преувеличивать, он пытался замаскировать какой-то аспект оригинала. В какой-то момент он предложил решение большой проблемы, присущей оперным спектаклям. Как он отмечал, «дама, исполняющая роль, могла петь соловьем, при этом внешне напоминая слона». Стоковский предложил стройным актрисам шевелить губами под заранее записанный вокал, чтобы визуальная составляющая оперы могла наконец совпасть с замыслом композитора. Я видел что-то подобное однажды в экранизации вагнеровского «Парсифаля» режиссера Ханса-Юргена Зиберберга. У него замечательные актрисы и актеры пели голосами великолепных оперных артистов. Идея мне показалась вполне рабочей, но этот подход так и не прижился.

Застывшая архитектура

Записи замораживают музыку и позволяют ее изучать. Молодые джазмены раньше слушали соло Луи Армстронга снова и снова, чтобы понять, как он это делает. Позже гитаристы-любители использовали записи, чтобы разобраться, как играть соло Хендрикса или Клэптона. Бад Фримен, играющий на тенор-саксофоне, находил прослушивание других музыкантов в клубах слишком отвлекающим – он предпочитал записи. С помощью записи вы можете остановить время, остановив запись, или заставить время повторяться, проигрывая часть песни снова и снова. Невыразимое переходит под человеческий контроль.

Но изучение записей имеет свои ограничения. Игнасио Варшауски из аргентинского танго-оркестра El Arranque в документальном фильме «Если ты колдун» (“Si Sos Brujo”) рассказывает, как они пытались понять по записям игру старых оркестров, но это было очень трудно, почти невозможно. В конце концов El Arranque пришлось найти стариков, игравших когда-то в этих ансамблях, и спросить их лично. Старшие музыканты вживую показали младшим, как достичь тех или иных эффектов, какие ноты и доли следовало подчеркнуть. Таким образом, в какой-то степени музыка все еще является устной (и физической) традицией, передаваемой от одного человека к другому. Записи могут сильно поспособствовать сохранению и распространению музыки, но они не могут сделать то, что делает прямая передача. В том же документальном фильме Уинтон Марсалис говорит, что обучение, передача эстафеты, происходит на эстраде – нужно играть с другими, учиться, наблюдая и подражая. Когда этих старых музыкантов не станет, их традиции (и методы) будут потеряны, если их знания не будут переданы напрямую – Варшауски или кому-то еще. История и культура не могут быть сохранены только лишь с помощью технологии[39].

Записи «выкорчевывают» музыку с места ее происхождения. Они позволяют артистам и целым жанрам быть услышанными во всех частях мира, и эти артисты порой выходят на куда более широкую аудиторию, чем они когда-либо могли мечтать. Джон Ломакс и его сын Алан проехали тысячи миль, чтобы записать музыку американского Юга. Первоначально они использовали большую и громоздкую дисковую записывающую машину. Это напоминало мастеринг-лабораторию в задней части фургона, но это был самый портативный на тот момент вариант, если вообще можно применить такое слово к чему-то размером с холодильник.

Как-то раз Джон и Алан отправились на плантацию в Техасе, чтобы записать чернокожих «туземцев», которые, как они надеялись, должны были для них спеть. Тот факт, что этим людям можно было «приказать» петь, возможно, был основным стимулом поехать туда, но опыт оказался поучительным по совсем другой причине. Они искали кого-нибудь, кто мог бы спеть песню “Stagolee”. Мне кажется немного подозрительным, что эти ребята заранее знали, чего хотят – как можно найти что-то неожиданное, если вы уже знаете, что ищете? Милнер рассказывает историю так:

Шепот пробежал по толпе и вскоре превратился в единодушный хор.

– Позовите Блу!

– Блу знает больше о “Stagolee”, чем сам старина Стаг!

– Блу, белый человек не причинит тебе вреда! Чего ты боишься? Этот рупор слишком мал, чтобы ты мог в него упасть, слишком мал, чтобы ты мог петь своим большим ртом!

Человек по имени Блу встал. «Он определенно заслуживает этого имени», – подумал Алан, когда Блу подошел к нему. Кожа мужчины была такой темной, что казалась синей.

– Ты можешь спеть “Stagolee”? – спросил Алан.

– Да, сэр, – ответил Блу. – Я знаю старую “Stagolee” и спою ее вам, – он помолчал. – Если вы позволите мне сперва спеть еще одну песню.

– Ну, – Алан запнулся, – мы хотели бы сначала услышать именно ее, потому что у нас мало неиспользованных цилиндров…

– Нет, сэр, – сказал Блу, подбирая и подстраивая записывающий рупор, – я спою свою песню лишь раз. Вы должны записать ее с первого раза.

Алан уступил и включил машину. Блу запел: «Бедный фермер, бедный фермер, бедный фермер: / Они все с него дерут. / Одежда вся в заплатах и в дырах его шляпа / Наклоняясь, хлопок собирает, что в коробочках скрывается…» – пока он пел, он смотрел на управляющего плантацией. Нервный смех толпы перешел в рев, а Блу продолжал: «Бедный фермер, бедный фермер, бедный фермер: / Они все с него дерут / Его деньги в их мешках в киосках / Его дети и жена – в обносках». Когда Блу закончил, ему аплодировали стоя. Но он еще не закончил.

Он жестом велел Алану не останавливать машину, посмотрел прямо на рупор и произнес заключительное: «Послушайте, мистер президент, – сказал он, – вы просто не представляете, как плохо с нами здесь обращаются. Я пою для вас и разговариваю с вами, поэтому надеюсь, что вы приедете сюда и сделаете что-нибудь для нас, бедных людей здесь, в Техасе». Под одобрительные возгласы толпы Алан настроил аппарат на воспроизведение записи. Люди зашикали друг на друга, когда из рупора раздался скрипучий голос Блу. «А эта штука дело говорит!» – закричал кто-то[40].

Блу понимал потенциал записи – она может путешествовать по тем местам, куда он не попадет, и быть услышанной людьми, которых он никогда не встретит – например президентом. Бесправных и невидимых теперь можно было услышать с помощью этой новой машины. Алану Ломаксу понравилась идея, что магнитофон может быть средством, с помощью которого невидимые люди могут получить голос.

Ломаксы старались облегчить распространение этой музыки, хотя вопрос о том, действительно ли они кому-то помогали, может показаться спорным. У папаши Ломакса, в частности, были довольно странные идеи о том, как лучше «помочь» своим подопытным. Хадди Ледбеттер, более известный как Ледбелли, был певцом и гитаристом, которого Ломаксы повстречали в тюрьме на юге. Талант Ледбелли был признан многими, кто слышал его записи, однако у Джона Ломакса были свои представления о том, что можно считать «подлинным». Ледбелли был всесторонним артистом, который любил играть поп-песни, а также более грубый и фолковый материал. Ломакс запретил ему играть поп-музыку, когда возил его в Нью-Йорк выступать перед искушенными горожанами. Он хотел представить им «неотесанного черномазого», подлинного первобытного человека, прямиком из тюрьмы, чтобы ньюйоркцы глазели и восхищались. Он даже наряжал Ледбелли в рабочий комбинезон, будто у него не было другой одежды. (На самом деле Хадди предпочитал костюмы.) Ломакс хотел показать, насколько мастерским музыкантом был Ледбелли, но в то же время не хотел, чтобы тот звучал слишком хорошо, слишком гладко. На записях Ломакса грубость была синонимом подлинности. Поэтому, хотя эти записи и позволяли услышать «тайную» музыку Миссисипи и других мест, не было никакой возможности оценить ее объективно, так как она была изъята из оригинального контекста. Шоу-бизнес (да, этот «научный» сбор фольклора можно рассматривать как довольно специфическую и ритуализованную форму шоу-бизнеса) взял верх, и имитация подлинности стала обычным инструментом ведущих, а порой и самих артистов. В этом можно увидеть корни Буффало Билла и Джеронимо[41], а затем Боба Дилана, примерившего роль невинного, но проницательного деревенского мальчика. В последующие годы Алан Ломакс был особенно встревожен тем, что в мире звукозаписи стали доминировать несколько крупных компаний. Он видел, как у людей отнимают голоса, а музыкальный ландшафт выравнивается. Он был прав. Записанная музыка неизбежным образом была ветвью протоглобализации – процесса, который раскапывал скрытые драгоценные камни и одновременно делал объемное плоским.

Как долго длится песня?

Кац утверждает, что ограниченная вместимость пластинок на 78 оборотов (а позже и «сорокапяток») повлияла на то, как сочинялась музыка. Запись была ограничена менее чем четырьмя минутами (три с половиной минуты для «сорокапяток») на одной стороне, что вынуждало авторов сокращать композиции. Три-четыре минуты на песню кажутся мне естественной длиной, зачастую даже неизбежной. Я с трудом могу представить себе эпоху, когда дело обстояло иначе. Но, возможно, правы те, кто считает, что мы все усвоили это случайно возникшее ограничение записанной музыки и теперь находим исключения странными и необычными. Я напоминаю себе, что даже народные и блюзовые песни, иные столетней давности, не тянутся бесконечно и в большинстве из них не так уж и много куплетов, и тем оправдываю вездесущую трех с половиной минутную песню. Потом я вспоминаю, что некоторые баллады были намного, намного длиннее. Эпическая поэзия, будь то европейская, азиатская или африканская, часто преподносилась в виде песнопений, и один фрагмент мог длиться часами. Хотя более короткие формы, такие как сонеты Шекспира, ближе к тому, что мы сейчас рассматриваем как песни, эти три с половиной минуты никак нельзя назвать универсальной длиной любой песни.

Возможно, это тот случай, когда технология и обстоятельства ее широкого принятия удобно совпали с уже существующей формой, и это объясняет, почему технология стала настолько популярной. Каждый инстинктивно знал, что с ней делать и как включить ее в свою жизнь.

Кац пишет, что сварливый Адорно, которому не нравился ограничивающий время аспект технологии, называл это фрагментированным прослушиванием. Адорно предполагал, что из-за ограничения длины записи сокращается и наша способность воспринимать музыку без перерывов. Фактически появилась новая форма прослушивания, основанная на дефиците внимания, и мы привыкли ожидать, что все музыкальное будет разбито – фрагментировано – на отрезки по три-четыре минуты. Адорно утверждал, что даже более длинные композиции теперь вынужденно делятся на такие отрезки, потому что слишком медленно развивающаяся композиция рискует отпугнуть слушателей.

Я не могу не согласиться с этой оценкой, но также чувствую встречную тенденцию – возникновение прямо противоположных по устройству музыкальных произведений: длинных и текстурированных, а не мелодичных; обволакивающих и атмосферных, а не отрывочных и иерархических. Об этих новых событиях я расскажу в следующей главе.

От импровизации к композиции

Технология записи оказала огромное влияние на развитие джаза и классики. Во время выступления джазмены тянули мелодию или мотив ровно столько, сколько им или аудитории хотелось или – что более практично – сколько желали танцующие. Обычным делом было солировать в течение тридцати двух рефренов (то есть джемовать на мотив песни тридцать два раза подряд), но для записи это очень долго, поэтому в студии музыкантам приходилось заниматься саморедактурой. Записанные версии композиций становились более лаконичными, и музыка, которая прежде в основном импровизировалась, теперь по большей части «сочинялась». Все чаще можно было услышать «отточенные» версии. Секции, которые раньше каждый раз исполнялись по-разному, теперь звучали почти одинаково. Мне кажется, некоторым джазовым музыкантам это шло на пользу – вынужденная краткость их ограничивала и поощряла строгость, сосредоточенность, творческое редактирование и структурирование. Помимо этого, при записи должны быть минимизированы динамические различия между громкими и тихими секциями. Такие ограничения имели и побочный эффект, музыкальное творчество снова рисковало разделиться надвое: то, что лучше всего работало во время живого выступления, и то, что работало в записи, не всегда совпадало.

Музыка сглаживалась, что, на мой взгляд, не так уж и плохо, но периодически возникали реакции против этой гладкости. Неудивительно, что многие пришли к убеждению, будто шероховатость и неточность являются положительными характеристиками, которые стали ассоциироваться с подлинностью и с сопротивлением коммерческой попытке причесать всех под одну гребенку.

Хотя классические произведения все еще были длиннее, чем могли вместить записи в то время, их авторы начали приспосабливаться к новой технологии: они писали переходы, которые соответствовали моменту, когда предполагалось перевернуть пластинку. Серенада для фортепиано Стравинского состояла из четырех частей, которые были написаны таким образом, чтобы каждая из них помещалась на одной стороне пластинки. Одна сторона пластинки заканчивалась на специально введенном декрещендо (постепенное затихание звука), а затем с крещендо нарастала обратная сторона, таким образом обеспечивая плавный переход. Некоторых композиторов критиковали за неэстетичные переходы, хотя, по сути, виноваты они были только в том, что не соглашались в своем творчестве на компромиссы, чтобы лучше соответствовать новой среде. Эллингтон начал писать «сюиты» с секциями длиной в три или четыре минуты. Но не всем удавалось подстроиться. Учитель джаза и автор книги «Вспоминая Бикса» (Remembering Bix) Ральф Бертон рассказывает, что джазовый корнетист и композитор Бикс Байдербек ненавидел делать записи: «Попросить музыканта сделать запись – все равно что попросить Достоевского переписать “Братьев Карамазовых” как рассказ»[42].

Новый свет

Пластинки стоили довольно дешево в течение большей части ХХ века – дешевле билета на концерт. Люди в маленьких городах, фермеры и школьники теперь могли услышать гигантские оркестры, самых известных артистов или музыку со своей далекой родины, даже если им не суждено было услышать что-либо из этих вещей вживую. Записи не только позволяли отдаленным музыкальным культурам соприкасаться, они также распространяли произведения и выступления певцов, оркестров и исполнителей в пределах одной культуры. Услышав новое и странное музыкальное произведение в первый раз, вы словно распахиваете дверь, о существовании которой даже не догадывались, – уверен, такое случалось с каждым. Помню, как ребенком услышал “Mr. Tambourine Man” группы The Byrds, и для меня внезапно открылась ранее скрытая часть мира, а потом что-то подобное случалось снова и снова. Эта музыка не только звучала по-другому, она была социально другой. Благодаря ей я узнавал, что существует целый мир людей, которые живут другой жизнью и имеют другие ценности, в отличие от окружавших меня людей из Арбутуса в Мэриленде. Мир вдруг становился больше, таинственнее и интереснее, а все потому, что я наткнулся на какую-то запись.

Музыка рассказывает нам о социальных и психологических проблемах, о физиологии (о том, как мы чувствуем и воспринимаем наши тела) так, как никакие другие формы искусства не смогли бы. Порой на нас просто воздействуют слова, но часто содержание передается комбинацией звуков, ритмов и вокальных текстур, которые, как было сказано другими специалистами, обходят мыслительные центры мозга и воздействуют прямо на наши эмоции. Музыка (и под музыкой я подразумеваю не только слова песни) рассказывает нам, как другие люди смотрят на мир – люди, которых мы никогда не встречали, а то и те, кого уже нет в живых, – и она рассказывает это не описательным способом. Музыка является воплощением того, как эти люди думают и чувствуют: мы входим в новые миры – их миры, и, хотя наше восприятие этих миров может быть не на сто процентов точным, встреча с ними может нас глубоко изменить.

Этот процесс неожиданного вдохновения протекает в нескольких направлениях – от музыкального источника к композитору, а иногда и обратно к этому источнику. Европейский композитор Дариюс Мийо очень ценил свою коллекцию записей «негритянского джаза». Никто не спутал бы музыку, написанную Мийо, с музыкой джазменов, которых он слушал, но мне кажется, что этот джаз открыл ему что-то, что позволило реализовать новое направление в его собственном творчестве. Я нисколько не удивлюсь, если окажется, что сочинения Мийо услышали более поздние джазовые композиторы, замкнув таким образом круг. Первые британские рокеры вдохновлялись записями американских музыкантов и певцов (в основном черных). Многие из этих американских певцов никогда не смогли бы выступить в Ливерпуле или Манчестере (впрочем, не все, были и такие, кто гастролировал по Великобритании), но их записи оказались там, где сами они оказаться не могли. В какой-то степени эти британские музыканты начинали с подражания своим американским кумирам, а некоторые из них даже пытались петь на манер черных из южных штатов или из Чикаго. Если бы американское радио и концерты не были так сегрегированы в то время (отчасти это наблюдается и сегодня), британцам негде было бы втиснуться. К их чести, они в конце концов отошли от подражания и нашли собственные голоса. Многие при этом отдавали дань уважения музыкантам, которые повлияли на них, таким образом впервые привлекая к ним общее внимание.

Еще один замкнутый круг влияния и вдохновения сформировался, когда африканские музыканты начали подражать записям кубинской музыки, которая сама, в свою очередь, были ответвлением африканской музыки. Получившаяся в результате замечательная африканская гитарная румба звучала абсолютно по-новому, и большинство людей, услышав ее, не подумали бы, что это на самом деле плохая имитация кубинской музыки. Когда я впервые услышал подобную африканскую музыку, я понятия не имел, что услышанное мною было основано на кубинской музыке. Эти африканские группы звучали абсолютно оригинально и, естественным образом, вдохновляли меня – ровно так же, как, в свою очередь, их вдохновляла кубинская музыка. Этот процесс бесконечен. Современным европейским диджеям снесло крышу, когда они услышали детройтское техно. Этот процесс влияния и вдохновения никак не был связан с корпоративным маркетингом или продвижением – музыканты сами натыкались на зачастую малоизвестные записи, которые учили их слышать по-новому.

Записям нипочем время. Вы можете слушать музыку утром, днем или посреди ночи. Вы можете виртуально «посетить» клубы, «посидеть» в концертных залах, билеты в которые вам не по карману, побывать в местах, которые находятся слишком далеко, или слушать, как люди поют о вещах, которых вы не понимаете, о жизни, которая чужда, печальна или прекрасна. Хорошо это или плохо, но записанная музыка может быть вырвана из контекста. И сама стать контекстом.

Теперь джазовое соло, развивавшееся в ответ на потребности танцующей толпы в барах, можно было услышать на фоне гремящих чашек в гостиных и салонах, отдаленных от тех баров. Все равно что насмотреться телевизора и ожидать, что обычный разговор будет таким же остроумным и живым, как у персонажей сериала. Будто эта реальность вытеснила нашу настоящую реальность. Неужели записи сделали то же самое с музыкой? Люди же понимают, что диалоги в сериалах не соответствуют обычным разговорам. Разве люди не знают, что и записи тоже не «настоящие»?

Техноутопизм

ЧАСТЬ 1

Фильм «Певец джаза» 1927 года, в котором Эл Джолсон в некоторых сценах пел синхронно с картинкой, изменил представление о звуке в кино. Теперь всем киностудиям был нужен звук. В 1926 году AT&T создала новое подразделение Electrical Research Products Inc. (ERPI) для «озвучивания» кинотеатров не только в Северной Америке, но и во всем мире.

Эмили Томпсон в эссе “Wiring the World” рассказывает историю этой относительно недолго просуществовавшей организации. Томпсон пишет, что техники и инженеры ERPI не просто выполняли техническую задачу, они придавали своей миссии идеологическое, культурное и даже моральное значение. Чтобы подготовиться, команда ERPI проходила «слуховое обучение», в рамках которого они изучали акустику театров, усиление звука, а также обучались тому, как изолировать помещение от звуков трамваев с улицы и метро. Информационный бюллетень ERPI – Erpigram – рисовал яркую картину: «Каждый человек был снабжен большим тряпичным рюкзаком для оборудования… в комплекте также был пистолет с пистонами для отлова реверберации и эха и изгнания их из кинотеатра»[43].

Это слуховое обучение представляется мне скорее каким-то эзотерическим ритуалом, интенсивным курсом внимания, обучения слышать и практики настраивать ухо. Я представляю себе группу людей в униформе, слегка наклонивших головы вперед и нахмуривших брови – сосредоточенно слушающих, общающихся друг с другом жестами в абсолютной тишине. Навыки, которые они развивали, по моему представлению, были почти мистическими. Они, возможно, тренировали себя слышать то, что другим не дано было услышать, или распознавать звуки, которые мы воспринимаем только подсознательно. Подобно какому-нибудь акустическому Шерлоку Холмсу, они могли обследовать комнату ушами и рассказать вам о ней все, включая и то, что происходит за ее пределами, – обычным смертным такое не под силу. Но, как и в случае с разоблачениями Холмса, узнав правду от мастера ERPI, мы бы удивились, почему же не догадались об этом сами. На самом деле, хотя тренировка слуха имела значение, задачи перед этими специалистами стояли довольно прозаические: монтировать проводку и вешать шторы для приглушения эха и звукоизоляции.

Томпсон описывает случай, произошедший с командой ERPI в городе Кантон в Огайо. Услышав ревущий звук, исходящий откуда-то из-за экрана, они, конечно же, должны были выследить его, найти источник, после чего устранить мешающий шум. Потратив «значительное время на поиск источника шума в электрической цепи», они заглянули за экран и обнаружили там шесть цирковых львов в клетках.

ERPI чувствовали себя миссионерами. Подобно нашим современным техноутопистам, они верили, что по мере приспособления кинотеатров к звуку во всем мире будут возникать всевозможные глубокие последствия и эффекты (причем многие из них будут совершенно не связаны со звуком). На заре кинематографа Америка была основным поставщиком фильмов, поэтому предполагалось, что наряду с фильмами будут распространены и американские ценности – демократия, капитализм, свобода слова и все остальное. Звуковое кино принесет «цивилизацию» остальному миру! («Цивилизация» здесь подразумевается в довольно узком смысле, как это часто бывает. Сегодня можно услышать те же самые заявления в отношении Facebook и всех других новых технологий, мол, они «принесут демократию в мир». Они, блин, не принесли демократию даже в США!) Забавно, что «простая» звуковая технология должна была нести так много всего. В Erpigram было опубликовано стихотворение, выражающее надежды и чаяния компании:

Китаец отставит в сторону дзё,

Японец подождет с харакири,

Запасы Магомета истощаются,

Ведь из-за моря ERPI вторгается

На Земли Риса и Карри!

Чтобы успеть в кино эскимосу,

Приходится встать очень рано,

И все каннибалы c экватора

Оставят крааль аллигаторам,

Чтобы услышать стон экрана!

И там, где нации ничем не связаны

И ненависть растет, словно опухоль,

Кто избавит мир от невежества,

Продавая билеты в убежища?

ERPI готов поделиться опытом![44]

Томпсон пишет: «[евангельский] язык стал военным и немного сексуальным – инженеров называли Американской экспедиционной силой… или ударными войсками… или американскими экспертами… звукооснащение кинотеатра в Каире рекламировали под лозунгом «Африка падет перед натиском ERPI»[45].

Этот техно-крестовый поход предполагал, что влияние будет в основном распространяться в одном направлении – от Соединенных Штатов ко всем другим странам мира, которые, естественно, станут жаждущими и счастливыми потребителями превосходной американской продукции. И именно так поначалу и было, поскольку лишь в немногих странах развивалась собственная киноиндустрия, и ни одна из них не имела звуковых технологий. Индию угощали «Мелодией любви», Фиджи – «Ирландской Розой Эйби», Шанхаю досталась «Рио Рита» и «Голливудское ревю». Только лучшее из американской культуры.

Такое положение дел длилось недолго. Французы, что неудивительно, оскорбились английской речью, орущей с экранов, и разгромили один кинотеатр. Начинающие индийские кинематографисты быстро научились использовать звуковые технологии и начали снимать собственные фильмы. Вскоре Индия стала крупнейшим кинопроизводителем в мире. Киностудии, оборудованные для производства звуковых фильмов, также открылись в Германии и Бразилии, где с конвейера десятилетиями сходили легкие мюзиклы. Как и с большинством миссионерских инициатив, конечный результат оказался не совсем таким, как предполагалось. Вместо глобальной гегемонии и стандартизации звук в фильмах позволил сотням культур найти свои собственные кинематографические голоса. Некоторые даже утверждают, что именно доморощенное индийское кино заставило граждан выучить общий язык, что, возможно, не в меньшей степени помогло индийцам обрести национальную идентичность, чем все усилия Ганди. И этот общий язык в конечном итоге способствовал единству, которое привело к обретению независимости от Британской империи.

По ту сторону выступления: Запись на магнитную ленту

Милнер рассказывает любопытную историю появления магнитной ленты – очередного носителя для запечатления звука. Последовательность событий, приведших к появлению ленты, настолько случайна и запутанна, что понимаешь: этого изобретения могло вовсе не быть.

Незадолго до начала Второй мировой войны калифорнийский инженер Джек Маллин пытался записывать звук на различные носители вместо пластинок, но не достигал такого же качества. На службе за границей во время войны ему иногда доводилось слышать радиопередачи с немецкими симфониями. В этом не было ничего необычного: многие радиостанции имели свои собственные оркестры, которые играли в больших студиях или театрах, и эти выступления транслировались в прямом эфире. Странным было то, что эти «выступления» происходили в предрассветные часы, и Маллин слышал их, когда работал допоздна. Маллин пришел к выводу: если только Гитлер не приказывает оркестрам выступать посреди ночи, то немцы, видимо, разработали каким-то образом аппаратуру, способную записывать оркестры с такой точностью, что при воспроизведении они звучали как вживую.

По счастливой случайности Маллин оказался в Германии сразу после окончания войны и узнал от кого-то, что эти радиопередачи велись из города, расположенного неподалеку от места его службы. Маллин отправился туда и, конечно же, обнаружил пару магнитофонов, которые были модифицированы таким образом, что их точность значительно превосходила любую другую существующую технологию. Немецкие технические новшества, как и их ракетную технику, теперь можно было свободно позаимствовать, поэтому Маллин разобрал одну из машин и отправил по частям на адрес своей матери в Милл-Валли.

Вернувшись в Калифорнию, он собрал машину заново и в процессе выяснил, что именно удалось немцам. Помимо прочего, они добавляли к записи частоту, которую человеческое ухо не могло услышать, но которая каким-то образом заставляла все слышимые частоты звучать лучше. В конце концов эта аппаратура заработала, и Маллин обнаружил, что лента не только являлась хорошим носителем, но и открывала неожиданные возможности.D Если радиокомментатор путал строчку, Маллин мог исправить ошибку: он вырезал фрагмент с ляпом, а затем склеивал ленту. Вы не могли сделать ничего подобного с пластинкой! Если над шуткой комика не смеялись так же, как на прогоне, а прогон был записан, смех из него можно было вклеить в «реальное» выступление. Вот оно, рождение закадрового смеха! Более того, этот же смех мог быть использован повторно. «Консервированный» смех мог быть добавлен к любой записанной программе, если живая аудитория гоготала меньше положенного.

Использование монтажа и склеек означало, что «запись» теперь не обязательно представляла собой одно отдельно взятое выступление. Начало песни, например, могло быть взято из одного «дубля», а конец из другого, сделанного несколько часов спустя. Радиоверсия теперь могла составляться из выступлений, прошедших во многих разных местах. Элементы «выступления» больше не должны были все собираться в едином пространственно-временном континууме.

Побывав на презентации магнитофона Маллина, Александр Понятов[46] создал компанию Ampex для производства большего количества магнитофонов по его модели. Банки, однако, отказались давать Ampex кредиты, необходимые для запуска производства, поскольку изготовление этих ранних аппаратов требовало значительного капитала – так что будущее магнитной ленты выглядело туманно.

Примерно в это же время певец Бинг Кросби, освоивший инновационное использование микрофонов, понял, что устал от необходимости день за днем делать свое очень успешное радиошоу в прямом эфире. Бинг хотел уделять больше времени игре в гольф, но поскольку его шоу должно было проходить в прямом эфире, приходилось покидать поле и ехать в студию. Кросби смекнул, что, используя эти новые машины, он мог бы записать пару шоу за один день, а затем играть в гольф во время их трансляции. Никто бы не узнал, что шоу шло не в прямом эфире. Он предложил эту идею радиостанции ABC, но они отказались после посещения «фабрики» Понятова, где в жутком беспорядке валялись запчасти. Поэтому Кросби выписал личный чек Ampex, позволивший начать производство. Вскоре после первоначального заказа Кросби ABC заказала еще двадцать аппаратов. Началась эпоха магнитофонной записи и всех сопутствующих ей возможностей.

Пророчество Гленна Гульда

Через несколько лет после широкого распространения технических трюков и приемов, ставших возможными благодаря записи на ленту, канадский пианист Гленн Гульд написал манифест «Перспективы звукозаписи», в котором выразил свою точку зрения по поводу записанной музыки и живого исполнения. Как и Кросби, недовольный необходимостью периодически выступать вживую, он в конце концов ушел со сцены, но не с целью заняться гольфом. Манифест Гульда был одновременно и провидческим, и крайне ошибочным.

Например, Гульд предсказал, что живые концерты к концу ХХ века канут в Лету. Хотя этого не произошло, тот факт, что мы часто думаем о записях как о более точных версиях музыкального произведения по сравнению с живым исполнением, подтверждает, что Гульд был не так уж и далек от истины. К большому разочарованию некоторых слушателей классики Гульд стал приверженцем технологии записи на ленту. Он начал создавать «идеальные» выступления, склеивая удачные дубли, в результате чего его недовольство живым исполнением – особенно собственным – только возросло. Ему не нравилась склонность исполнителей ухаживать за аудиторией, потворствовать ее желаниям: по его мнению, музыка от этого страдала. Могу понять его точку зрения. Я бывал на выступлениях, как правило, поп-музыки, где желание исполнителя порадовать публику становится столь важной частью шоу, что в итоге не вызывает ничего, кроме раздражения, и я больше не могу наслаждаться музыкой.

С другой стороны, я бывал на выступлениях, где исполнитель пытается войти в транс и в конечном итоге полностью игнорирует аудиторию, возможно, стремясь к более глубокому и совершенному исполнению песни или музыкального произведения. Когда происходит что-то подобное, я задумываюсь, а не пойти ли послушать эту же самую музыку дома – на записи, и качество будет, скорее всего, лучше. Так что в этом отношении я могу согласиться с Гульдом – если вы ставите перед собой цель выступить безупречно, возможно, вам стоит попробовать достигнуть ее в студии, не без помощи монтажа и склеек.

Гульд был не одинок. Он пишет о коллеге, дирижере Роберте Крафте, который, «видимо, думал, что его аудитория, сидя дома, у колонки, позволит ему анатомировать музыку и представлять ее им с предвзятой концептуальной точки зрения, что как раз и обеспечивается возможностью частного сосредоточенного прослушивания»[47]. Он, кажется, подразумевает, что Крафт, также осознав, что многие поклонники музыки слушают ее дома на проигрывателях или стереоконсолях, решил изменить способ производства своих записей и аранжировки музыки, чтобы слушатель в гостиной получил более идеальный опыт.

Нашлись и те, кто был недоволен этими новыми возможностями ленты. Совсем уж крутая каша заварилась, когда в студию, чтобы спеть одну высокую ноту на оперной записи, которую оригинальный певец пропустил или не смог взять, привели другого певца. Такую подмену посчитали богохульством, и это было задолго до скандала с группой Milli Vanilli, уличенной в том, что ее участники не сами пели на «собственных альбомах». Я бы, пожалуй, тоже счел обманом ситуацию, когда «певец» на самом деле не поет, а мы не информированы об этом факте (если такой фокус не входит в концептуальную задачу). В турах моей группы мы часто откровенно критикуем других, чьи бэк-вокалисты (или даже солисты) поют под фонограмму или прячут дополнительных участников под сценой. Тем не менее выступление «под фанеру» вполне может быть по-своему честным. Насколько мне известно, на этот счет жестких правил нет.

Гульд предвидел многое из того, что мы делаем сегодня под влиянием записи как технологии и как способа сочинения. После своего ухода со сцены помимо создания классических записей он сделал несколько инновационных радиопрограмм для CBC, одна из которых – «Идея Севера» – частично представляет собой многослойный звуковой коллаж из голосов и звуков, который невозможно было бы осуществить без использования ленты и ее возможностей редактирования. Это замечательное произведение. Милтон Бэббитт, композитор электронной музыки, довел эту идею до логического финала:

Я не могу поверить, что люди действительно предпочитают концертный зал с его интеллектуально, социально и физически напряженными условиями, где они не могут перемотать то, что пропустили, когда они могли бы сидеть дома в самых удобных и располагающих условиях и слушать музыку так, как они хотят[48].

Инструментальная технология и ее влияние на музыку

Лев Термен изобрел названный его именем электронный инструмент в 1920 году. В 1920 году! Но мало кто слышал терменвокс до выхода фильмов «Завороженный» в 1945 году, «День, когда Земля остановилась» в 1951 году и песни Beach Boys “Good Vibrations”. Инструмент был известен в первую очередь трудностью игры на нем – громкость и высота звука зависят от того, насколько близко расположены руки исполнителя, – возможно, именно поэтому терменвокс не стал настолько популярен, насколько хотелось бы его создателю. Хотя сам Термен был русским, можно сказать, что изобретенный им инструмент, равно как и последовавшие вскоре другие электронные инструменты и семплеры, не имел национального или культурного происхождения. Они не возникли из продолжающейся музыкальной традиции и не были специально приспособлены для какой-то существовавшей музыкальной традиции. Орга́ны, например, возникли из литургической музыки и, как и большинство западных инструментов, подходят для западных мелодий, а вот сыграть что-то иное на них сложно. Нажав на клавишу органа, вы автоматически оказываетесь в мире западной музыки – никаких изменений высоты тона или «подтяжек» нот. На терменвоксе же вполне можно было исполнить музыку, не связанную с конкретной культурой. Можно было брать ноты, находящиеся по высоте между стандартными западными нотами, а также делать «бенды» или плавно скользить от верхних нот к нижним и наоборот. Но трудность освоения инструмента отталкивала большинство музыкантов от использования этих возможностей. Принятие инструмента без культурного багажа пришлось отложить.

В 1930-е годы ряд изобретателей независимо друг от друга разработали способ электрического усиления гитар. (Теоретически этот способ был применим к любому инструменту со стальными струнами – в том числе к пианино, но эти ребята были гитаристами, и свои прототипы им было удобно делать в домашних мастерских.) Обычные гитары, а также некоторые другие инструменты без усиления терялись в общем звучании ансамблей тех лет. Духовые инструменты и пианино, к примеру, звучали намного громче. И хотя теоретически можно было решить эту проблему, поставив микрофон перед гитаристом, был риск «заводки» сигнала – воющего звука, который возникал, когда звук уже усиленной гитары опять возвращался в микрофон. Некоторые ранние электрогитары, по сути, представляли из себя гитары с микрофоном, вставленным в звуковое отверстие или закрепленным над подструнником, и они действительно звучали громче, но проблема «заводки» оставалась. Звукосниматели, реагирующие на физические вибрации, немного лучше справлялись с задачей. Адольф Рикенбакер в 1931 году сделал гитару с корпусом сплошь из алюминия, которую прозвали «сковородкой».E

В 1935 году Рикенбакер придумал еще одну гитару уже из бакелита – разновидности пластика, часто используемого при изготовлении телефонов и автоматов Калашникова. Первыми коммерческими записями этих инструментов стали записи гавайской музыки. Позже в западных свинг-оркестрах стал пользоваться популярностью новый инструмент под названием lap steel (по сути, гитарный гриф, который вы кладете на колени и на котором играете с помощью металлического слайда). Джазовые музыканты и виртуозы, такие как Чарли Крисчен, вооружились электрогитарами, и можно смело утверждать, что, не будь этой технологии, игру Крисчена мы никогда бы не услышали. Блюзовые музыканты также полюбили электрогитары за усиленную громкость – теперь их можно было услышать в шумных клубах.

Сначала гитарные звукосниматели были в основном магнитными. Датчик, разработанный в 1940 году, чувствовал вибрацию каждой из стальных струн в отдельности, а небольшой усилитель повышал уровень этого сигнала, и гитарист наконец-то получал возможность конкурировать с остальной группой. Производители гитар пришли к выводу, что, поскольку звукосниматель воспринимал только вибрацию металлических струн и не «слышал» при этом акустический звук гитары, можно было смело закрывать доставлявшее лишние проблемы резонаторное отверстие акустической гитары, которое обеспечивало звучание неусиленного инструмента. Одна из первых гитар, изобретенных Лесом Полом, была прозвана «бревном», так как внешне его напоминала – резонансная камера была полностью устранена.

Я впервые услышал “Purple Haze” по транзисторному радио в детстве. Помню, как сообщил отцу, что появилось что-то новое. Я взволнованно объяснил ему, что электронная музыка (странные звуки Штокхаузена и Ксенакиса, о которых я мало что знал, не говоря уже о терменвоксе) через усиленную гитару в руках Хендрикса теперь формируется акустическим инструментом. Звуки, извлекаемые Хендриксом (и другими, о ком я еще не знал), не были похожи на звуки акустического инструмента. Неписаная присяга на верность звуку традиционного инструмента была жестоко нарушена – усилитель и устройства обработки сигнала (в основном педали) стали неотъемлемой частью инструмента. Как и творение Термена, электрогитары освободились от исторического контекста. Доступный им диапазон звуков не был более ограничен какой-либо конкретной культурной траекторией. Казалось, что музыка наконец полностью освободится от прошлого.

Электрогитара по-прежнему имела западный строй, если только вы не использовали слайд (как в случае с теми гавайскими записями). Лады, которые определяли ноты, были по-прежнему, как и у пианино, настроены на воспроизведение узнаваемых гамм и тонов, но вариации звучания усиленного инструмента стали почти безграничными – аккорды, похожие на рояльные, перкуссионные царапающие шумы, рев саксофона или перезвон гамелана. Никакой другой инструмент не был способен издавать такое разнообразие звуков – во всяком случае, не до такой степени, – в результате текстура и тональное качество все больше становились частью композиции. Те же самые партии, сыгранные на другом инструменте, могут оставаться той же самой песней с точки зрения традиционного понимания авторских прав или нотного текста, но в какой-то момент мы начали ассоциировать песни с определенными гитарными звуками, используемыми в известных записях. Эту широкую звуковую палитру практически невозможно зафиксировать в обычной нотации, и она по-прежнему не считается такой же частью композиции, как мелодия, которую поет певец, или аккорды, которые сопровождают эту мелодию. Традиционное определение песни или композиции берет начало из акустической эпохи, когда авторы или композиторы, сидя за фортепьяно, придумывали мелодию и гармонирующие с ней аккорды. Естественно, звук пианино или голоса теперь уже не считается ключевым фактором написанной мелодии – по крайней мере, не в этом традиционном представлении. Некоторые из песен Тома Уэйтса, например, звучали бы довольно банально, если бы их спели «прямо», без его фирменной хриплости. Звук его голоса определяет эти песни. Резкий звук электрогитар или гитарной примочки «вау-вау» стали такой же частью песни, как текст или основная вокальная мелодия.

Синтезаторы, появившиеся в 1970-х и начале 1980-х годов, были, как и терменвокс, избавлены от груза музыкальной культуры и традиций. «Всплески» и «бульканье», которые они производили, не являлись продолжением какой-либо традиции, поэтому, несмотря на то что синтезаторы иногда использовались для имитации существующих инструментов, они в то же время могли быть невероятно освобождающими. «Минимуг», изобретенный Бобом Мугом в 1970 году, стал первым действительно доступным и портативным синтезатором. Более ранние версии этих инструментов были громоздкими и страшно сложными, так как требовалось несколько дней на их программирование. Нововведение Муга в конце концов сделало из этих эзотерических инструментов что-то, что нам всем хорошо знакомо. Один из пионеров этой технологии, Берни Краузе, сказал, что китайцы, в то время довольно доктринерские в своей версии коммунизма, решили, что этот инструмент, освобожденный от исторического контекста и традиционной культуры, идеально подходит для их нового общества. Они позвали Краузе к себе, чтобы он научил их управлять этим революционным инструментом, но «минимуг» так и не был принят массами, и революционные оперы продолжали опираться на старые музыкальные модели.

Игра с самим собой

Лес Пол, тот самый парень, который изобрел одну из первых электрогитар, также может претендовать на славу создателя многодорожечной записи. Мультитрекинг делается так: запись выступления перематывается в начало и к ней добавляется больше музыки. Вы можете добавить пение жены, как делал Пол, муж певицы Мэри Форд. Или можете «подыгрывать самому себе», что тоже делал Пол, сначала записывая свою игру на барабанах, а затем добавляя несколько гитарных партий, – эдакий виртуальный человек-оркестр. Вы также можете изменить скорость записи, чтобы создавать странные эффекты – к примеру, записывать «невозможные» пассажи. В 1947 году Пол и Мэри записали песню под названием “Lover”, которая стала первым коммерческим синглом, записанным в многодорожечном формате. Многодорожечный магнитофон Леса Пола был ближе к тому, что мы теперь называем звукозаписывающим устройством. Ранняя версия технологии предполагала, что вы сможете добавить к ранее записанному треку еще один, но после их уже нельзя будет разъединить. Если допустите ошибку, придется начинать сначала. Как в акварельном рисунке или готовке.

Когда я учился в школе, мой отец модифицировал маленький катушечный магнитофон Norelco, чтобы на него можно было делать записи. Я записывал слой за слоем гитарный «фидбэк» и получил в итоге воющий, визжащий виртуальный гитарный ансамбль. Затем мы с другом попытались сделать что-то более достижимое и записали версию песни The Turtles “Happy Together”, используя банки с чипсами вместо барабанов и записывая вокальные гармонии поверх собственных голосов. Процесс был веселым, но иногда раздражающим и расстраивающим – одна-единственная ошибка вынуждала начинать все с нуля.

При записи на такие «устройства наложения звука» дорожки, которые записывали в первую очередь, копировались каждый раз, когда добавлялся еще один слой, из-за чего они постепенно теряли качество и после каждого нового добавления звучали все более приглушенно. Поэтому последними записывали те треки, которые должны были быть в центре внимания, чтобы они звучали отчетливее и лучше всего остального – обычно это был вокал.

Многие группы, включая The Beatles, использовали вариации этой техники. Хотя в их распоряжении был настоящий многодорожечный магнитофон, у него имелось только четыре отдельных трека. Если они хотели добавить пятый, нужно было переписать четыре существующих трека на два трека второго четырехдорожечного аппарата, что фактически оставляло два свободных трека на этом втором аппарате для новой записи. Однако в результате такой операции первоначальные четыре дорожки «склеивались», как и у Леса Пола. Чаще всего слушатель ничего не замечал, но, если это повторялось неоднократно, начинал проявляться эффект приглушенности.

LP

С введением долгоиграющих пластинок (Long Play, LP, «лонгплей») в 1948 году звукозаписывающие компании стали поощрять музыкантов записывать музыку специально для этого нового носителя, так как новые пластинки могли продаваться за бóльшие деньги и приносить больше прибыли за штуку по сравнению с «сорокапятками» (или c пластинками на 78 оборотов в минуту, производство которых было прекращено). Некоторые артисты ухватились за эту возможность и начали понемногу «растягивать» свою музыку, чтобы соответствовать новому формату. Появились тематические пластинки. (Фрэнк Синатра с его коллекциями тихих песен, предназначенных для холостяцких берлог, был одним из первых последователей этого формата.) Пластинки, содержащие тематически связанные песни – как правило, из бродвейских мюзиклов, таких как «Оклахома!» или «Звуки музыки», – сделались чрезвычайно популярны. К концу 1960-х годов на дисках появились расширенные импровизации, а также композиции Майлза Дэвиса и различных рок-групп, которые часто занимали целую сторону альбома.

У LP были свои технические ограничения. На одну сторону вмещается около 20–24 минут музыки, и чем громче музыка (особенно нижние частоты), тем глубже и шире канавки, которые вытравлены на мастер-диске. Это означало, что низкие или громкие пассажи в конечном итоге использовали больше физического пространства на диске, и в результате на LP оставалось меньше общего времени для музыки. Композиция с мощными низами должна была быть либо тише, либо короче, чтобы поместиться на дисках. На записи может быть много низких частот, но тогда общий уровень громкости придется делать ниже. И хотя при прослушивании дома вы всегда могли выкрутить ручку регулятора на своем проигрывателе, чтобы сделать запись такой же громкой, как и любая другая, этот недостаток остро проявлялся на радио и в музыкальных автоматах.

В случае с классической музыкой размер и глубина канавок будут варьировать в пределах одной пластинки. В тихих местах канавки могут быть очень узкими и плотно расположенными, и поэтому больше музыки может быть вмещено в заданное пространство, а затем пойдут более широкие канавки, необходимые для более громких и более низких звуков. Мастеринг-инженеры научились записывать наибольшее количество музыки на диск, сохраняя при этом максимально возможную громкость и динамический диапазон. Станки, которые травили канавки, автоматически регулировали их размер в соответствии с записываемым звуком, но именно мастеринг-инженеры определяли, сколько может поместиться на одной стороне и следует ли снизить громкость на всей стороне или слегка изменить музыку, выборочно уменьшая громкость нижних тонов.

Существуют люди, способные идентифицировать классические записи по канавкам на пластинке. Посмотрев на винил, они могут увидеть, к примеру, тихий отрывок в трех минутах от начала, громкое крещендо на пятнадцатой минуте и средний по громкости пассаж в конце, заканчивающийся примерно на двадцать второй минуте, – этого вполне достаточно, чтобы догадаться, что это была за запись. С поп-музыкой такой трюк не провернешь: она, как правило, записывается (и сочиняется) с меньшими вариациями громкости. В живом исполнении поп-музыка должна быть услышана поверх шумной и часто пьяной аудитории, а тихие пассажи рискуют быть незамеченными.

С появлением радио скоро стало очевидно, что чрезвычайно громкие и чрезвычайно тихие секции либо звучат искаженно, либо теряются. Все это благоприятствовало появлению своего рода стандартизированной громкости. Громкость стала решающим качеством для записей. Записи, которые звучали громче, словно выскакивали из динамиков радио или музыкального автомата и привлекали внимание слушателей – хоть на мгновение, но этого было достаточно, чтобы удержать слушателя на этой частоте. Я выделил слово «звучали», потому что звуки как таковые не были громче, чем у их конкурентов. У радиостанций были законодательные ограничения по мощности и громкости: они не могли на самом деле включать некоторые песни громче, чем другие. Но существуют психоакустические трюки, которые музыканты и продюсеры начали использовать, чтобы обманывать наши уши, заставляя думать, будто вот эта песня громче, чем та, которая предшествовала ей. Использование компрессоров, лимитеров и других устройств для создания кажущейся громкости становилось все более популярным. На радио эти устройства могли – при условии, что их использовали на всем, что выходило в эфир, – заставить одну радиостанцию звучать громче и, возможно, более захватывающе по сравнению с другой на соседней частоте.

Были и другие приемы для увеличения кажущейся громкости, собственно музыкальные. При умелой аранжировке можно было достичь тех же самых эффектов, привносимых компрессором, но без раздражающего, искусственного и навязчивого (если он слышен) эффекта «сплющивания». Если одновременно с певцом звучит меньшее количество инструментов, то его голос можно услышать четко и нет необходимости приглушать все остальное. Разведение инструментов по частотному диапазону тоже помогает. Инструменты, играющие в одном частотном диапазоне, конкурируют друг с другом, так что лучше назначить для каждой партии различающиеся по тону инструменты, если вы хотите, чтобы они выделялись. Если все инструменты звучат в нижней части своего диапазона, велик шанс, что звучание будет запутанным и нечетким, но если они делят частоты, то отдельные части будут казаться более отчетливыми и все будет звучать громче.

Кассеты

В 1963 году голландская компания Philips изобрела компакт-кассеты. Они изначально использовались только в диктофонах, потому что качество записи было не очень высоким. Но к 1970 году качество улучшилось, и кассеты стали использовать для музыки. Эти мелкие штучки были портативными, их можно было слушать в автомобилях, к тому же они не царапались и не изнашивались так быстро, как более хрупкие пластинки. Philips также решила лицензировать формат бесплатно, и в результате другие компании тоже начали производить кассеты, не отдавая при этом часть своего дохода Philips. К середине 1970-х эти пластиковые штуковины, помещавшиеся в кармане, распространились повсюду. На кассету влезало чуть больше музыки, чем на пластинку, но, что более важно, устройства, которые их воспроизводили, иногда могли записывать. Широкая публика вернулась в звукозаписывающий бизнес, как это было ранее. (Домашние катушечные магнитофоны были доступны и прежде, но они были громоздкими и дорогими.) Люди стали записывать песенки для бабули, они копировали любимые песни из своих коллекций пластинок, записывали радиопрограммы и музыку, которую играли или сочиняли сами. Имея два магнитофона (или вскоре появившийся двухкассетник), можно было копировать кассеты по одной за раз и дарить дубликаты друзьям.

Звукозаписывающие компании пытались препятствовать «домашней записи», как они это называли. Они боялись, что люди начнут записывать хиты с радио и перестанут покупать пластинки. Они организовали гигантскую (и довольно неэффективную) пропагандистскую кампанию, которая в целом только оттолкнула потребителей и меломанов от компаний, продававших предварительно записанную музыку. «Домашняя запись убивает музыку!» – это был их лозунг. Я сам иногда покупал записанные аудиокассеты, но в основном я все еще покупал пластинки. Как и многие мои друзья, я делал для себя и других микстейпы, которые состояли из моих любимых песен в разных жанрах. Вместо того чтобы одалживать драгоценные, хрупкие и громоздкие пластинки, мы обменивались кассетами с нашими любимыми песнями, и каждая кассета сосредотачивалась на определенном жанре, теме, исполнителе или настроении. Мы создавали много заумных музыкальных классификаций. Своего рода карманные шкатулки с аудиосокровищами. Я узнал о многих артистах и целых направлениях музыки благодаря кассетам, полученным от друзей, и в результате покупал еще больше пластинок.

Микстейпы, которые мы делали для себя, были музыкальными зеркалами. Печаль, гнев или разочарование, которые человек испытывает в определенный момент, могут быть инкапсулированы в выборе песни. Мы делали микстейпы, соответствующие эмоциональным состояниям, и они были готовы выскочить из колоды, когда то или иное чувство нуждалось в подкреплении или успокоении. Микстейп был нашим другом, психиатром и утешителем.

Микстейпы были своего рода формой потлача – индейского обычая, согласно которому сделанный подарок служил гарантией ответного подарка в будущем. Я делаю вам микстейп из моих любимых песен – предположительно, тех, которые вам понравятся и которых у вас еще нет или о которых вы даже не знаете, – и вы должны подготовить аналогичную кассету для меня, с песнями, которые, как вам кажется, должны понравиться мне. С ответным микстейпом не торопили, но о нем нельзя было забыть. Это был очень личный подарок. Часто он делался именно для одного конкретного человека и ни для кого другого. Радиопрограмма с одним слушателем. Каждая песня, тщательно подобранная, с любовью и юмором, как бы говорит: «Вот кто я, и по этой кассете вы узнаете меня лучше». Выбор песен и последовательности позволяли дарителю сказать то, что он стеснялся сказать прямо. Песни из микстейпа от любимого человека тщательно изучались в поисках подсказок и метафор, которые могли бы раскрыть эмоциональные нюансы и более глубокие смыслы. Чужая музыка – упорядоченная и собранная в бесконечно творческих формах – стала новой формой самовыражения.

Звукозаписывающие компании хотели все это отнять. Я записывал песни с радио, как и опасались звукозаписывающие компании. Я носил с собой бумбокс во время моей первой поездки в Бразилию, и каждый раз, когда что-то удивительное звучало по радио, я это записывал. Позже я расспрашивал окружающих, кто были эти певцы или группы, а затем начинал поиск и в конечном итоге покупал их пластинки. Я даже приобретал лицензии для выпуска некоторых из них на своем какое-то время просуществовавшем лейбле. Если бы я не смог записать те радиопередачи, я бы никогда не узнал, кто эти артисты. Я записывал на кассеты и другие радиопрограммы: госпелы, проповедников, экзорцистов, ток-шоу и радиопостановки. Груды кассет скапливались безостановочно, но они были постоянным источником вдохновения и инструментами в моем собственном музыкальном процессе.

Бумбоксы имели встроенные микрофоны и, что более важно, встроенные компрессоры. Компрессор – это электросхема, которая сжимает звук и действует как автоматический регулятор громкости, так что более громкие звуки становятся тише, а более тихие наращивают громкость. Например, если записать один большой фортепианный аккорд на бумбокс, его атака – то есть громкий начальный удар – гасится и, поскольку «хвост» аккорда все еще тянется затихая, вы слышите, как схема пытается сделать его громче. Как будто кто-то работает с регулятором громкости в отчаянной попытке поддерживать постоянный уровень звука. Это довольно неестественный эффект при чрезмерном использовании, но это также довольно круто, и иногда любительские записи звучат необычно и здорово. Некоторое время я использовал бумбоксы в качестве композиционных инструментов: записывал репетиции и импровизации группы, которые затем слушал и выделял лучшие части, в раздумьях, как объединить вместе все хорошие места. Встроенная компрессия оказала огромное влияние на эти решения: отдавая предпочтение одним отрывкам и заставляя другие звучать ужасно, она, как «невидимая рука», принимала за меня творческие решения.

Целые жанры музыки процветали в результате появления кассет. Панк-группы, которые не могли получить контракт на запись, штамповали копии самодельных кассет и продавали их на концертах или по почте. Эти копии после второго и третьего цикла перезаписи теряли в качестве – высокие частоты неизбежно утрачивались, как и некоторая динамика, но никого, казалось, это особо не волновало. Эта технология благоприятствовала музыке, которая была описана как «эфирная, эмбиентная или шумная»[49]. Помню, как мне дали копию копии копии кассеты с песнями Дэниела Джонстона. Качество звука было отвратительным, и казалось, что он «переписал» вокал или инструментальные партии некоторых песен прямо поверх предыдущей кассетной записи. Это была эпоха мутной музыки. Качество стремительно скатывалось вниз, но свобода и открывшиеся возможности, которые обеспечивали технологии, компенсировали это.

Кассеты породили разные, хотя и связанные между собой последствия в других частях мира. В Индии Gramophone Company фактически была монополистом на рынке пластинок. Она выпускала только определенные стили музыки (в основном газели – песни о любви – и музыку из фильмов) и работала только с горсткой артистов: это были Аша Бхосле, Лата Мангешкар и несколько других. Gramophone Company мертвой хваткой вцепилась в записанную музыку и держалась за нее вплоть до 1980 года, когда индийское правительство разрешило импорт кассет с мгновенными и прекрасными последствиями: расцвели небольшие лейблы, появились и другие виды музыки, и другие исполнители. Вскоре 95 % всех коммерческих записей в Индии выпускалось на кассетах.

Массовое принятие кассет произошло и во многих других странах. У меня есть «коммерческие» кассеты, которые я ценю, из Бали, Судана, Эфиопии и других мест. К сожалению, качество часто ужасное, поскольку копировальные аппараты могли быть расстроены или копии делались владельцем киоска впопыхах. Зато распространялось много музыки, которую люди никогда бы не услышали, не появись дешевая воспроизводимая кассета.

Другим побочным эффектом кассетного потопа стало то, что многие музыкальные жанры, которые были отредактированы и сокращены для записи на пластинки, теперь могли вновь вернуться к (более или менее) первоначальной форме. Индийские раги длятся не менее часа, и, хотя сторона кассеты редко бывает такой длинной, теперь они по крайней мере спокойно могли тянуться намного дольше двадцати одной минуты, вмещающейся на одной стороне пластинки. Раи, алжирский поп-формат, предусматривает, что песня не прекращается до тех пор, пока исполнитель и аудитория того желают (или могут себе позволить), поэтому, ужимая ее до трех-четырех минут в угоду пластинкам и западной аудитории, можно было испортить праздник еще до того, как он начался.

Столь широкое и «экуменическое» распространение кассет не всегда было к лучшему. Так, на Яве стали широко расходиться кассетные записи гамеланов. До появления кассет каждая деревня имела собственный неповторимый оркестр со своими инструментами, каждый из которых обладал своими отличительными чертами. Были вариации в игре и аранжировках. Но по мере распространения кассет популярных ансамблей стили становились все более однородными. Даже гонги начали подстраивать под то, что было на записях[50].

За все приходится платить. По мере распространения музыки, когда отдельные региональные голоса ищут способ выйти на более широкую публику, некоторые группы и певцы (самые креативные или, возможно, самые разрекламированные) начинают доминировать, а специфические региональные стили – то, что писатель Грейл Маркус, вторя Гарри Смиту, назвал «старой странной Америкой», – в конечном итоге оказываются раздавленными, заброшенными и часто забытыми. Процесс распространения/гомогенизации идет во всех направлениях одновременно, и это не просто нисходящее подавление индивидуальности и необычности. Запись какого-нибудь ранее малоизвестного певца из захолустья или с Юга могла оказаться на слуху у широкой публики, а более известные Элвис, Луис Гонзага, Вуди Гатри или Джеймс Браун могли внезапно обрести огромную аудиторию – то, что когда-то было местным стилем, вдруг распространяется, оказывая огромное влияние. Поп-музыку может перевернуть вверх тормашками какой-нибудь ранее неизвестный талант из гетто. А затем снова начинается процесс гомогенизации. В таких вещах действует природный прилив и отлив, и трудно их оценивать, исходя из отдельного взятого момента в бесконечном цикле перемен.

В клубе

Примерно в 1976 году стали популярны 12-дюймовые танцевальные и DJ-синглы. Благодаря тому что эти пластинки были такого же диаметра, как LP, канавки на них были шире. И, поскольку они вращались так же быстро, как и «сорокапятки», они были громче, чем «лонгплеи», которые вращались со скоростью 33 оборота в минуту. Низкие частоты (бочки и баса) можно было выдвинуть на передний план и сделать громче. Помню, впервые я услышал, как это может звучать, в конце 1970-х. Дискотеки, где музыка играла из динамиков, способных воспроизводить эти частоты, стали миром пульсирующего ритмичного баса – испытать что-то подобное вне клуба в течение долгого времени было невозможно, пока не появились компакт-диски и цифровая запись.

Низкие частоты ощущаются не только слухом. Мы чувствуем этот бас в груди и в животе – музыка физически двигает наши тела. Помимо любого слухового и нейронного восприятия в клубной среде музыка натурально колотила или массировала физически. Эти низкие частоты чувственны, сексуальны и даже немного непристойны и опасны.

Но помимо глубоких низов звуковые системы на дискотеках также были оборудованы большим количеством «пищалок» – крошечных динамиков, которые наполняли пространство над головами танцоров экстремально высокими частотами, если таковые присутствовали на записи. Одновременно с низкочастотным массажем эти динамики наполняли воздух звуками хай-хэта, летающими вокруг подобно миллиону игл. Я подозреваю, наркотики тоже играли свою роль: эти высокие частоты искрили, если аудитория была на попперсах или кокаине. Вполне естественно, что микс-инженеры в студиях звукозаписи начали приспосабливаться к измененному наркотиками слуху, и в течение короткого промежутка времени в 1980-х годах многие записи имели пронзительный высокий уровень в миксах. Ай! Некоторые артисты работали исключительно в этом стиле, и их музыка звучала в основном через клубные акустические системы. В клубе можно было услышать удивительную песню, но дома она звучала по-другому. Ямайские саунд-системы делали то же самое. Оглушительный звук баса и высокочастотные звуки гитар и хай-хэта оставляли в середине музыки зияющую звуковую дыру, идеально подходящую для «тостеров» и MC[51], чтобы петь и читать рэп.

Диджеи на дискотеках тяготели к 12-дюймовым пластинкам не только из-за их увеличенной громкости и более громких низов, но и как к среде, которая могла сочетать эти функции с тем, что тогда называлось «длинными миксами». Клубный микс не только сотрясал землю звуком, но и в целом был удлинен и содержал брейки – секции, где вокал и бóльшая часть аранжировки «песни» исчезали, оставляя только грув. Диджей мог «продлить» эти брейки, играя одну и ту же запись на двух вертушках. Они могли переключаться с одного проигрывателя на другой, делая инструментальный брейк в песне, переходивший в ту же самую секцию на другой копии, а затем то же самое в обратном порядке, повторяя процесс снова и снова, в итоге затягивая брейк настолько, насколько хотели танцующие или MC. Как и в случае с ранним джазом, на музыку влияли не только музыканты, но и танцоры.

Ямайцы одними из первых воспользовались этими возможностями. Когда технология переехала в Манхэттен и Бронкс и была дополнена брейк-дансерами и MC, получился ранний хип-хоп. Биты изменились, когда добрались до Нью-Йорка, но принцип был тот же: перепрофилировать среду, которая была первоначально создана для прослушивания музыки или для диджеев, чтобы играть в клубах, а затем использовать ее в качестве среды для создания новой музыки. Музыка пожирает своих детенышей и рождает новое гибридное существо. Я сомневаюсь, что есть хоть один хип-хоп-исполнитель, чьи биты все еще делаются диджеем, манипулирующим винилом вручную, но основополагающий принцип не сильно изменился за 30 лет.

Рок-музыканты и их поклонники изначально не оценили эти события по достоинству. Причины такой близорукости в основном связаны с расизмом и гомофобией: самые популярные танцевальные клубы предназначались для черных, геев или и тех и других. Отчасти презрение к ним, возможно, проистекало из идеи, будто традиционные музыканты чуждаются нового вида музыки. Барабанщики и гитаристы не выступали в таких клубах, хотя явно присутствовали на оригинальных записях. Впрочем, не думаю, что большинство ворчливых поклонников рока действительно следили за ситуацией с занятостью барабанщиков и гитаристов и сочувствовали им.

Другой частой претензией было «производство» клубной музыки: подразумевалось, что она сделана машинами и роботами и в ней нет души. Также говорили, что эта музыка не оригинальна, создается путем склеивания кусочков чужих записей. Как микстейпы. Я бы сказал, что за исключением расовых и гендерных противоречий этот последний аспект был самым опасным. В глазах рок-пуристов новая музыка нарушала концепцию авторства. Если музыка теперь воспринималась как своего рода собственность, то эта мешанина, которая игнорировала собственность и создавалась таким количеством людей (и машин), ставила под сомнение всю социальную и экономическую структуру. С приходом цифровых технологий ситуация только ухудшилась… или улучшилась – в зависимости от точки зрения.

Глава четвертая

Как технологии формируют музыку

Часть вторая: цифра

Недавно мне довелось услышать на симпозиуме выступление специалиста в области компьютерных наук Джарона Ланье. Сыграв несколько пьес на китайской губной гармошке шэн, он рассказал про ее удивительное и богатое наследие. Он утверждал, что этот инструмент был, возможно, первым, в котором звучащие ноты выбирались механизмом, созданным раньше бинарной теории и, следовательно, прежде всех компьютеров.

Этот древний инструмент нашел свой путь в Рим по Шелковому пути, и Римская империя, вполне в духе империи, заказала постройку гигантского аналога. Чтобы играть на этом огромном инструменте, музыканту требовался помощник качать воздух – в такую штуковину ртом дуть бессмысленно, и, что важнее, у великана имелся ряд рычагов, которыми и определялись ноты. Эта система породила, по сути, первые клавишные инструменты, а именно ряд рычагов, которые используются для воспроизведения нот у органов (также большой духовой инструмент) и фортепиано. Со временем эта система вдохновила француза Жозефа Мари Жаккара, и он в 1801 году изобрел ткацкий станок, сложные узоры которого задавались перфокартами. Можно было управлять дизайном ткани, нанизывая перфокарты одну за другой.

Десятилетия спустя жаккардовый ткацкий станок, в свою очередь, вдохновил Чарльза Бэббиджа, владевшего одним из автопортретов Жаккара, вытканным на шелке с помощью этих перфокарт. Бэббидж придумал «аналитическую машину» – вычислительную машину, которая, будь она построена, также управлялась бы перфокартами. В версии Бэббиджа перфокарты контролировали уже не нити: он совершил скачок к двоичной абстракции, математическим вычислениям. Юная подруга Бэббиджа Ада Байрон (дочь поэта) пришла в восторг от устройства, а в ХХ веке, спустя много лет после ее смерти, Аду стали прославлять как первого программиста. Таким образом, по словам Ланье, наш нынешний компьютерный мир обязан своим происхождением музыкальному инструменту. И компьютерные технологии, вскоре после того, как они появились, в свою очередь, повлияли на музыку.

Технология, которая позволила оцифровывать звуковую информацию (а вскоре и всю остальную информацию), была в значительной степени разработана телефонной компанией. Bell Labs (исследовательскому подразделению Bell Telephone Company) было поручено найти более эффективные и надежные способы передачи разговоров. До 1960-х годов все телефонные линии были аналоговыми, и количество разговоров, которые можно было обрабатывать одновременно, было ограничено. Единственный способ протолкнуть больше звонков через линии состоял в том, чтобы подрезать высокие и низкие частоты в звуке голоса, а затем превратить полученный низкокачественный звук в волны, которые могли бы перемещаться параллельно, не мешая друг другу – так же как это происходит с наземными радиопередачами.

Bell Labs имела огромный штат и породила множество новых изобретений: транзисторы и полупроводники, которые образуют интегральные схемы на основе кремния (что делает возможными современные крошечные устройства), лазер, микроволновые технологии и солнечные панели – список на этом не заканчивается. Монополист может себе позволить тратиться на исследования и разработки, и у компании хватало для этого и возможностей, и дальновидности. Ученые и инженеры могли работать над проектом, который не давал результатов в течение десятка лет.

В 1962 году Bell Labs выяснила, как оцифровать звук: по сути, взять образец звуковой волны и нарезать его на крошечные кусочки, которые можно разбить на единицы и нули. Когда это удалось, причем таким способом, который не был чрезмерно дорогим и который все еще оставлял человеческий голос узнаваемым, телефонщики немедленно применили эту технологию для того, чтобы сделать междугородние линии более эффективными. Теперь удавалось осуществлять больше звонков одновременно, так как голоса превратились в поток единиц и нулей, который можно было протиснуть (с помощью кодирования и транспонирования) в телефонные кабели. Это было особенно актуально, учитывая ограничения, связанные с подводными телефонными кабелями: нельзя просто взять и проложить еще больше линий, если бы вдруг оказалось, что больше людей хотят позвонить из США во Францию. Голос – в абстрактном смысле – это своего рода информация, с точки зрения Белла. Поэтому бóльшая часть исследований, изучавших, что делает передачу понятной и как можно сжать больше передач, опиралась на науку об информации в сочетании с психоакустикой, то есть с изучением того, как мозг воспринимает звук во всех его аспектах. Иными словами, углубляющееся понимание того, как мы воспринимаем звук, сочеталось с поиском способов наиболее эффективно передавать информацию всех видов. Учитывался также и метавопрос: «А что вообще такое информация?»

Психоакустика применяется к сирене машин скорой помощи (почему мы никогда не можем определить, откуда она воет?), к голосу и, конечно же, к музыке. Корень психо- подразумевает, что слух – явление не только механическое, но и умственное («умственное» в смысле мозговое, то есть мозг «слышит» столько же, сколько и ухо, к умственной отсталости или продвинутости это отношения не имеет).

Конечно, многое из того, что мы слышим, частично определяется и ограничивается механикой наших ушей. Мы знаем, что не можем услышать все высокочастотные звуки, которые издают летучие мыши, или полный спектр звуков, которые может слышать собака. Существуют и низкочастотные звуки, которыми общаются киты, их мы тоже не можем услышать, хотя они достаточно сильны, чтобы причинить нам физический вред, если мы находимся слишком близко к источнику.

Но есть вещи, не имеющие ничего общего с физикой барабанной перепонки и слухового прохода, которые мы «слышим». Мы можем, например, изолировать голос человека, говорящего с нами в шумной обстановке. Если слушать запись, сделанную в битком набитом ресторане, это звучит как акустический хаос, но иногда нам удается упорядочить его и вести застольную беседу. Мы перестаем спустя некоторое время обращать внимание на повторяющиеся звуки – шорох волн или шум то и дело проезжающих машин, к примеру. У нас есть возможность избирательно слышать только то, что нас интересует, а остальное превращать в далекий акустический фон. У нас также есть способность воспринимать повторы в том, что мы слышим. И это также не имеет никакого отношения к устройству ушей. Мы можем запомнить высоту тона, и некоторые люди с совершенным слухом могут точно определить ноты, услышанные вне музыкального контекста. Мы можем сказать, что визг тормозов электрички и самая высокая нота на кларнете одинаковы. Мы можем вспомнить последовательность звуков – пение птицы или скрип двери, сопровождаемый хлопком, – и точный тембр звуков. Порой мы узнаем голос друга, услышав лишь одно слово.

Как это работает? Можем ли мы смоделировать этот мыслительный процесс с помощью математической формулы или компьютерной программы? Как вы понимаете, именно такие вопросы – какой минимум информации требуется, чтобы узнать чей-то голос, например – имели первостепенное значение для сотрудников телефонной компании. Если бы они могли определить, что именно делает речь понятной и разборчивой, и выделить именно этот аспект, усовершенствовать его и контролировать, тогда, устранив все лишние элементы, они могли бы повысить эффективность телефонной системы. Цель состояла в том, чтобы люди общались все больше и больше, используя меньшее или то же самое количество механического и физического (электрического) материала. Такое увеличение потока информации принесло бы компании гораздо больше денег. Психоакустика в конечном счете привела к более глубокому пониманию механизма передачи информации. Эта загадочная наука внезапно оказалась чрезвычайно полезной.

Непредвиденным результатом этого исследования, изначально связанного с телефонией, стало рождение цифровой аудиотехнологии, которая стала применяться в том числе и в студиях звукозаписи. В 1970-е годы в студиях звукозаписи появился новый прибор размером с портфель. Это новое устройство называлось гармонайзером, и оно могло изменять высоту звука, не меняя его скорости или темпа (прежде, для того чтобы изменить высоту звука, требовалось ускорить ленту). Устройство разрезало звуковые волны на цифровые ломтики, математически транспонируя теперь уже просто числа, а затем восстанавливало их в виде звуков с более высоким или низким тоном. Ранние версии этих аппаратов звучали довольно глючно, но эффект был классным, даже когда не все получалось.

Примерно в то же время появились другие устройства, называемые цифровыми дилеями, которые по сути были примитивными семплерами. Цифровые семплы, которые они создавали для имитации акустического эха, обычно длились менее секунды и использовались для получения очень коротких эффектов задержки.

Затем последовали и другие устройства, которые могли захватывать и удерживать более длинные звуковые образцы с бóльшим разрешением, а некоторые могли свободно манипулировать этими «звуками» (на самом деле – числами). И тут начались всякие причуды. Bell Labs была вовлечена в производство звукового процессора-вокодера, который мог изолировать определенные аспекты речи или пения – речевые форманты (формы звуков, которые мы используем для формирования слов). Это устройство может удалить эти аспекты нашей речи или пения из тона, изолируя только перкуссионные звуки «т» и «б» и шипящие «с» и «ф». Устройство могло передавать эти формантные аспекты голоса отдельно от остальной вокализации, и получалась тарабарщина, но компоненты разумной речи все еще присутствовали. Элементы звучания речи или пения были деконструированы и обретали смысл, когда их собирали заново. Прекрасная идея, но какой в этом толк? Одним из применений этой технологии была своего рода криптология для голоса: искаженная бессмыслица могла быть «расшифрована» на другом конце, при условии что было известно, чего не хватает. Эти устройства также стали использоваться при производстве музыки. Ниже – сделанный на заказ вокодер немецкой группы Kraftwerk.A

Вокодер обычно использовался для смешения изолированных и разделенных речевых формантов со звуком инструмента определенной высоты. Таким образом получалось, что инструмент словно говорил или пел. Часто «голос» звучал несколько роботизированно, что, вероятно, и привлекало Kraftwerk. Мне однажды довелось опробовать такой вокодер. Я позаимствовал его у Берни Краузе, музыканта и пионера ранней синтезаторной музыки, с которым я познакомился, когда мы с Брайаном Ино записывали альбом My Life in the Bush of Ghosts. Вокодер на вид был красив, но оказался довольно сложным в использовании и очень дорогим.

Первые модели гармонайзеров (цифровых приборов, меняющих высоту звука) стоили тысячи долларов. Хороший цифровой ревербератор обошелся бы студии, возможно, в 10 000 долларов, а полноценный семплер, наподобие вскоре появившихся Fairlight и Synclavier, стоил и того дороже. Впрочем, вскоре цена на память и обработку данных упала, и технология стала более доступной. Недорогие семплеры Akai стали опорой хип-хопа и DJ-миксов, придя на замену ранее использовавшемуся винилу, а семплированные или цифровые звуки барабанов заняли во многих записях место живых барабанщиков. Начиналось веселье, результат которого предсказать было невозможно.

С появлением оцифровки звука стала возможной цифровая запись, и потребителям был предложен новый формат: компакт-диск (CD). Целые альбомы были разобраны на мелкие частички – единицы и нули. Вскоре после этого емкость памяти и скорость домашних компьютеров стали достаточными для записи, хранения и обработки музыки. И все это выросло из желания Bell Labs повысить эффективность телефонных линий.

Bell Labs позднее превратились в компанию Lucent. Я посетил их лаборатории в середине 1990-х, и мне показали процессор, который мог сжать то, что на слух обладало CD-качеством, до крошечной полосы пропускания. Кажется, к тому времени кодирование музыки в формат MP3 уже было изобретено в Германии, поэтому этот чрезвычайно эффективный трюк сжатия/кодирования не был полной неожиданностью. И конечно же, неудивительно, что сжатие большего количества звуковой информации в меньшие объемы по-прежнему оставалось приоритетом для телефонной компании. Но, как и многие другие, я беспокоился, что при этом процессе снижения разрешения пострадает и качество музыки.

И я был прав. Ранние узкополосные цифровые файлы звучали немного странно, как будто чего-то невыразимого не хватало. Было трудно понять, почему именно они звучали неправильно. Все частоты, казалось, были на месте, но что-то словно пропало, было высосано в процессе конвертации. Зомби-музыка. Записи MP3 с тех пор заметно улучшились, и теперь я слушаю бóльшую часть музыки именно в этом формате. Насколько я понимаю, разработки Lucent в конечном итоге нашли применение в спутниковых радиопередачах: при меньшей полосе пропускания спутник может передавать по множеству каналов звук CD-качества. Аналогичная обработка применялась к фотографиям и видеосигналам, что позволяет стримить[52] фильмы без излишней зернистости или пикселизации.

В 1988 году мне довелось одному из первых взглянуть на эту технологию в применении к визуальной информации, когда мы с дизайнером Тибором Калманом посетили полиграфическую студию на Лонг-Айленде. В студии была машина, которая могла оцифровывать изображения, а затем тонко манипулировать ими (мы хотели «улучшить» изображение, предназначенное для обложки альбома Talking Heads). Как и первые компьютеры и оборудование звукозаписывающей студии, этот аппарат был невероятно дорогим и редким. Мы сами должны были прийти к нему (его нельзя было принести в студию дизайна), и, кроме того, потребовалось заранее бронировать время. Кажется, этот аппарат назывался Sytex. Хотя он и произвел на нас впечатление, его стоимость и редкость не позволяли нам даже мечтать о его использовании в новых проектах.

Через некоторое время, как и в случае с семплированием, цена сканирования изображений упала, а манипулирование изображениями с помощью Photoshop стало обычным делом. Да, до сих пор остаются приверженцы пленки, и я не сомневаюсь, что, как и с MP3, что-то было утрачено при переходе на цифровые изображения, но для большинства из нас компромисс приемлем и кажется неизбежным. Излишне говорить, что по мере оцифровки изображений они попадают в поток сетевых данных. Образы все чаще предстают в виде последовательности единиц и нулей – они стали информацией, как и все остальное. Оцифровка всех видов медиа позволила интернету стать таким, какой он есть – чем-то гораздо большим, чем просто средой для передачи текстовых документов. Разделение контента на малые элементы позволило широкому спектру средств массовой информации пойти по тому же пути, и в некотором смысле мы обязаны всеми фотографиями, звуками, песнями, играми и фильмами, которые являются частью нашего интернет-опыта, телефонной компании, информатике и психоакустике.

Компакт-диски (CD)

Компакт-диски, выпущенные в 1982 году, были разработаны совместными усилиями Sony в Японии и Philips в Голландии. До этого оцифрованные фильмы хранились на лазерных дисках размером с виниловую пластинку[53], и поэтому кодирование звука целого альбома представлялось возможным. Оставалось только сделать диски меньшего размера, чтобы это было выгодно. Philips разрабатывала лазерную технологию, а Sony владела производством, поэтому они согласились работать над этим новым форматом вместе. Такое разделение труда казалось необычным: куда чаще встречалась ситуация, когда одна компания разрабатывала формат самостоятельно, а затем пыталась полностью контролировать его, взимая плату с других за его использование. Здесь же в результате совместных усилий удалось избежать разнообразной чепухи, связанной с правами собственности, что могло затруднить принятие и распространение компакт-дисков. Ходили слухи, что объем диска был подобран так, чтобы вместить целиком Девятую симфонию Бетховена – любимое музыкальное произведение тогдашнего президента Sony Норио Оги. В Philips разработали компакт-диск диаметром 11,5 см, но Ога настаивал, что диск должен вместить всю запись Бетховена. Самая длинная запись симфонии в архиве Polygram имела продолжительность 74 минуты, поэтому размер компакт-диска был увеличен до 12 см в диаметре.

В отличие от LP, где канавки и подпрыгивающие иглы накладывали ограничение на допустимую громкость и басы, CD-технология сверхвысокого класса никак не ограничивала низкие частоты. Музыка теперь была представлена не физическими канавками, а закодирована в последовательности цифровых единиц и нулей. Хотя эти диски вращались как пластинки, с технической точки зрения с пластинками у них не было ничего общего. Их расширенный звуковой диапазон был обусловлен тем, что физический аналог звука отсутствовал и закодированные сообщения «подсказывали» CD-плееру, какие частоты воспроизводить. Единицы и нули могли заставить стереосистему воспроизводить все, что слышно человеческому уху, на любой желаемой частоте и громкости. Этот звуковой диапазон в цифровой музыке был ограничен только механизмами воспроизведения и семплирования, которые позволяли записывать звуки за пределами человеческого слуха. Расширенный и неограниченный звуковой диапазон теперь был доступен для всех.

Конечно же, этой свободой начали злоупотреблять. Некоторые записи (писатель Грег Милнер упоминает большинство альбомов Oasis и альбом Red Hot Chili Peppers Californication) были сделаны настолько преувеличенно громкими, что, хотя музыка и звучала потрясающе при первом прослушивании (она была стабильно громче всего остального), уши очень быстро уставали. Милнер утверждает, что эту «войну громкости» спровоцировали радиодиджеи и техники, которые хотели, чтобы их радиостанции звучали громче, чем соседние.[54] Чтобы этого достичь, изобретатель Майк Дорро разработал в 1960-х годах устройство под названием «распознающий аудиопроцессор», который широко распространился спустя годы, когда каждая станция пыталась «перекричать» другую. Милнер предполагает, что музыканты и продюсеры также не оставили без внимания это соревнование и пытались выяснить, как заставить записи звучать громче на всем протяжении.[55] Довольно скоро уши стали уставать у всех. Слушателя лишали какой-либо передышки, поскольку динамического диапазона как такового больше не было. Милнер предполагает, что даже самые неистовые поклонники музыки не могут слушать эти записи снова и снова – да и понемногу-то с трудом. Реальное наслаждение ими было недолговечно, и, по мнению Милнера, это, возможно, в какой-то степени оттолкнуло потребителей от покупки записанной музыки. Технология, которая была призвана сделать музыку более популярной, чем когда-либо, вместо этого заставила всех бежать прочь сломя голову.

Паршивый звук навсегда

Первые компакт-диски, как и последующие MP3, звучали не так уж здорово. Доктор Джон Даймонд лечил психически больных пациентов музыкой, но к 1989 году он почувствовал, что что-то пошло не так. Он утверждает, что естественные целебные и терапевтические свойства музыки были потеряны в «цифровой» спешке.[56] По мнению доктора, некоторые музыкальные произведения способны успокаивать и исцелять, только если они записаны и воспроизведены с помощью аналогового оборудования, в то время как «цифра» провоцирует обратный эффект. Когда его пациентам проигрывали цифровые записи, они нервничали и дергались.

На протяжении всей истории записанной музыки мы, как правило, предпочитаем удобство качеству. Цилиндры Эдисона звучали хуже живых исполнителей, но можно было носить их с собой и воспроизводить по желанию. LP из-за медленного вращения звучали не так богато, как 45- или 78-оборотные пластинки, но зато с ними было куда меньше возни. А кассеты? Шутите? Нам говорили, что компакт-диски прослужат вечность и будут звучать абсолютно чисто, но оказалось, что они звучат хуже пластинок, а вопрос долговечности остается открытым. Спектр звука на аналоговых носителях имеет бесконечное количество градаций, тогда как в цифровом мире все разбито на конечное число кусочков. Кусочки могут обмануть слух, заставив поверить, что они представляют собой непрерывный звуковой спектр (вот она, психоакустика), но по своей природе они все те же единицы и нули: шаги, а не плавное течение. MP3? Возможно, это самый удобный формат на сегодня, но мне кажется, что психоакустический обман, используемый для его создания, – заставить ум думать и чувствовать, будто вся музыкальная информация сохранена в целостности, когда в действительности огромный ее процент был удален, – является продолжением все той же тенденции соблазняться удобством. Это музыка в форме таблеток, она полна витаминами, она выполняет свою задачу, но чего-то ей не хватает. Нам часто предлагают, а мы с радостью принимаем удобные носители, которые лишь «приемлемы», вместо тех, которые на самом деле лучше.

Где заканчивается этот путь компромисса и действительно ли имеет значение, если мы на этом пути потеряем немного качества? Разве качество или точность записи имеют прямое отношение к наслаждению музыкой? Мы громко смеемся над котиками на нечетких, зернистых видео ужасно низкого качества в YouTube, мы общаемся с близкими по мобильным телефонам, качество передаваемого голоса в которых заставило бы Александра Грэма Белла перевернуться в гробу. Теория информации говорит нам, что количество битов, необходимых для передачи определенных видов контента – например, человеческой речи или глупых выходок кота, – может действительно быть намного ниже, чем мы думаем. Если требуется понять лишь словесное содержание телефонного звонка, то качество может быть удивительно плохим, и мы все равно будем знать, что говорят наши друзья и близкие. Все утерянное в конечном итоге не имеет реального значения. Быть может, «приемлемо» – это то, что нам нужно.

А может, и нет. В ответ на эту тенденцию некоторые музыканты решили вернуться к аналоговой записи, а некоторые пошли по извращенному пути, пытаясь достичь как можно более лоу-файного звучания – плохого настолько, насколько это могло сойти им с рук. Они хотели уйти от цифровой чистоты. Но почему плохое качество, нечеткость и искажение каким-то образом делают музыку более аутентичной? Идея проста. Если кто-то признает, что четкие и чистые записи по своей сути бездушны, то верно и обратное – все грязное и грубое идет прямо от сердца. Возможно, это не слишком логично, но именно так нам свойственно думать. Все это последствия распространенного убеждения, отождествляющего новые технологии с неаутентичностью. Плохое – даже поддельно плохое – с этой точки зрения приравнивается к лучшему. Это сбивает с толку, так как бóльшая часть цифровой музыки звучит совсем не «плохо». Наоборот, она звучит – в традиционном смысле – хорошо: чисто, безупречно, с полным диапазоном частот. Хотя звучание менее богато по сравнению с предыдущими технологиями, оно обманывает слух, заставляя думать, будто звук стал лучше. Но именно это блестящее, глянцевое качество многие поклонники музыки считают подозрительным. И в отместку они явно переоценивают легко слышимые недостатки предыдущей эпохи – шипение, треск и искажение. На мой взгляд, истинность и душа лежат в самой музыке, а не в царапинах и щелканье старых пластинок. Таким образом, в то время как чистота и «совершенство» многих современных музыкальных произведений не являются гарантией незабываемого музыкального опыта, противоположное им – тоже не гарантия.

Если, следуя примеру телефонной компании, мы говорим о коммуникации и передаче информации, то, возможно, некоторые из звуковых богатств пластинок действительно излишни и могут быть устранены без серьезных потерь. Применимо ли это и к речи? И да и нет. Во-первых, в музыке, по сравнению с речью, больше всякого разного происходит одновременно. Смотреть на репродукцию картины, конечно, не то же самое, что стоять перед оригиналом, но эмоции, намерения, идеи и впечатления могут быть переданы и таким образом – даже через дешевую репродукцию. Точно так же я могу быть растроган до слез действительно ужасной записью или плохой копией хорошей записи. Стал бы мой опыт мощнее, если бы качество было выше? Сомневаюсь. Так какой в этом смысл?

Однако наступает время, когда богатство зрительного или слухового опыта настолько убывает, что коммуникация – в данном случае наслаждение музыкой – становится неразборчивой. Но как мы можем это определить? Я впервые услышал рок-, поп- и соул-композиции на дрянном транзисторном радио, и они полностью изменили мою жизнь. Качество звука было ужасным, но этот жестяной звук передавал огромное количество информации. Хотя это была новостная аудиопередача, социальный и культурный подтекст, скрытый в музыке, возбудил меня наравне со звуком. Эти внемузыкальные компоненты, которые неслись вместе с музыкой, не требовали сигнала высокого разрешения – «приемлемого» звучания хватало. Я не утверждаю, что жестяной звук должен считаться удовлетворительным или желательным или что мы не должны стремиться к чему-то большему, чем «приемлемое» звучание, но удивительно, сколько может передать низкокачественная информация. На живых концертах тоже редко бывает идеальный звук, но они все равно производят сильное впечатление.

Теперь я начинаю спрашивать себя: а что, если нечеткость и двусмысленность, присущие сигналам низкого качества и репродукциям, – факторы, позволяющие зрителям или слушателям «войти» в произведение? Я знаю по своему опыту написания текстов для песен, что некоторые детали, такие как имена, локации, местные реалии, желательны: они закрепляют произведение в реальном мире. Но то же самое делают и двусмысленности. Позволяя слушателю или зрителю самому заполнить пробелы, завершить картину (или музыку), произведение обретает индивидуальность, и аудитория может найти в нем отсылки к собственной жизни и ситуациям. Люди сильнее вовлекаются в произведение, и становятся возможными близость и вовлеченность, которые не так уж совместимы с совершенством. Может быть, любители лоу-фая в чем-то правы?

Музыкальное программное обеспечение и композиция на основе семплов

Процесс сочинения музыки претерпел сильные изменения с появлением цифровой записи. Как мы уже говорили, первые цифровые семплы были короткими и в основном использовались телефонной компанией. Их применяли также для трюков и спецэффектов, но эти ранние разработки не имели широкого распространения в музыке. Довольно скоро, однако, научились семплировать целый такт музыки, и, хотя образцы были не сверхвысокого качества, этого было достаточно. Зацикленные ритмы сделались повсеместными, и ритм-треки, составленные из семплированных тактов (или более коротких единиц музыкального метра), теперь служат ритмической основой многих песен. Вы можете «услышать» использование Akai, Pro Tools, Logic и других подобных систем для композиции на основе семплов в большей части поп-музыки, написанной за последние 20 лет. Сравните последние записи со многими, сделанными в предыдущие эпохи: возможно, не удастся определить, за счет чего они звучат по-другому, но разница, безусловно, будет слышна.

Программное обеспечение повлияло не только на качество звука, но и на процесс композиции. Возможно, вы также сумеете распознать влияние единиц и нулей, которые составляют цифровую запись, хотя с течением времени сделать это будет все труднее, так как технология вышла за те границы, в пределах которых наш слух способен дифференцировать звук. Однако вы слышите в музыкальной структуре сдвиг, который поощряется компьютерной композицией. Хотя программное обеспечение позиционируется как беспристрастный инструмент, который помогает нам делать все, что мы хотим, любое программное обеспечение имеет индивидуальные особенности, и эти особенности делают работу одним способом удобнее, чем другим. Например, когда вы пользуетесь Microsoft PowerPoint, вы упрощаете презентации настолько, что тонкие нюансы обсуждаемых тем часто теряются. Эти нюансы не запрещены, они не заблокированы, но их включение снизит успех презентации. Точно так же лучше работает то, что легко выделить и визуализировать. Это не означает, что на самом деле это лучше; это означает, что работать определенным образом просто легче, чем по-другому. Музыкальное программное обеспечение ничем не отличается. Другой путь сделал бы процесс сочинения музыки несколько более утомительным и сложным.

Очевидным примером является квантование. Начиная с середины 1990-х годов темп и ритмы наиболее популярной музыки, записанной на компьютерах, были квантованы. Это означает, что темп по ходу песни не меняется даже самую малость, а ритмические партии тяготеют к «метрономному» совершенству. До эпохи компьютеров темп записи всегда немного менялся, незаметно ускоряясь или, наоборот, немного замедляясь – например, сбивка на ударных могла звучать немного «с оттягом», сигнализируя о переходе к новой секции в песне. Вы могли почувствовать, как ритм то подталкивал вас, то тянул, одергивал, а затем отпускал – так музыканты ансамбля любого жанра реагировали на игру друг друга, слегка свингуя, быстрее или медленнее воображаемого ритма метронома. Ныне что-то подобное уже не услышать. Теперь почти вся поп-музыка воспроизводится в строгом темпе, что позволяет ей легко вписываться в рамки записи и редактирования программного обеспечения. Секция длиной в восемь тактов, записанных по сетке, ровно вдвое дольше секции из четырех тактов, и каждые восемь тактов одинаковы по длине. Благодаря этому композиция хорошо смотрится на экране компьютера, а также облегчается процесс монтажа, аранжировки и редактирования. Музыка подчинилась программному обеспечению, и, должен признать, в результате многое было приобретено. К примеру, я могу набросать идею для песни очень быстро, могу вырезать и вставлять разделы, создавая аранжировку почти мгновенно. Крайней или, иначе говоря, «дилетантской» неустойчивости или плохо сыгранных изменений темпа теперь можно легко избежать. Моя собственная игра не всегда стабильна, поэтому я рад, что отвлекающие ляпы и ритмические икоты могут быть отредактированы. Программное обеспечение этому только способствует. Но, по общему признанию, что-то теряется в этом процессе. Я только сейчас учусь слушать, ценить и приспосабливать некоторые из моих музыкальных инстинктов, которые не всегда придерживаются сетки. Это немного усложняет дело, так как я все еще использую программное обеспечение. Но я чувствую, что моей музыке становится немного легче «дышать» именно потому, что я порой выхожу за рамки той простоты и легкости, которую гарантирует нам «машина».B

Иногда, начав писать песню с помощью компьютерных программ, я обнаруживаю, что мне требуется спеть или сыграть отдельно от этой записи, чтобы освободиться от ее выравнивающих тенденций. Например, не ограничивая себя в пении, я могу обнаружить, что кульминационная или завершающая нота «хочет» прозвучать немного дольше, чем позволяет сетка. В результате куплет может оказаться длиной в девять тактов вместо традиционных восьми. Дополнительные полтакта могут расширить приятное ощущение, продлевая какую-нибудь эмоцию, а могут также предоставить короткую передышку. Если что-то из этого мне требуется, я просто добавляю полтакта к сетке в программе. Сотрудничая недавно с Норманом Куком, более известным как Fatboy Slim, я обнаружил, что он часто добавлял «дополнительные» такты для размещения барабанных сбивок. Это ощущалось так же естественно, как если бы это делала живая группа. Смещение сетки иногда полезно и в других целях: если слушатель может предсказать, куда движется музыкальное произведение, он начинает отключаться. Смещение установленного шаблона может сделать звучание интересным и привлекательным для всех, хотя ради этого приходится порой отказаться от пути наименьшего сопротивления, на который часто выводит программное обеспечение для цифровой записи.

Квантование, сочинение и запись по сетке – это лишь некоторые примеры того, как программное обеспечение влияет на музыку. Другим примером будет MIDI (Musical Instrument Digital Interface) – цифровой интерфейс музыкального инструмента. MIDI – это программно-аппаратный интерфейс, с помощью которого ноты (обычно воспроизводимые на клавиатуре) кодируются как серия инструкций, а не записываются как звуки. Если вы нажимаете на ноту ля на клавиатуре, то MIDI-код запоминает, когда эта нота была воспроизведена в последовательности нот в композиции, насколько сильно или быстро она была нажата и как долго ее держали нажатой. Записывается именно эта информация и эти параметры (есть определенное сходство с перфорированной лентой для механического пианино или с зубцами музыкальной шкатулки), но не фактический звук, поэтому при воспроизведении клавишный инструмент, согласно этой инструкции, воспроизведет эту ноту и все остальное в точности так же, как вы играли это ранее. Такой метод «записи» занимает гораздо меньше памяти компьютера, к тому же записанная инструкция не привязана к воспроизводящему ее инструменту. Другой оборудованный MIDI инструмент с совершенно иным звуком может последовать этой же самой инструкции и сыграть ту же самую ноту в тот же момент. Звук фортепиано может быть заменен на звук синтезаторных струнных или маримбу. С MIDI-записью вы можете легко и в любое время принимать решения об аранжировке.

MIDI запоминает, как сильно или быстро вы нажали ноту, разделив скорость нажатия ноты на 127 инкрементов. Скорость вашего нажатия будет округлена так, чтобы оказаться где-то в этом заданном диапазоне. Естественно, если вы нажмете клавишу быстрее, медленнее или с большей аккуратностью, чем это может измерить программное обеспечение MIDI и связанные с ним датчики, то ваш «акцент» не будет точно схвачен или закодирован, но ему будет присвоено ближайшее значение. Как и в случае с цифровой записью, музыка округляется до ближайшего целого числа, исходя из предположения, что более мелкие детали неразличимы для уха и мозга.

Есть инструменты, которые хорошо подходят для управления MIDI: клавиатуры, некоторые электронные пэды и все, что можно легко превратить в переключатели и триггеры. Но не все инструменты способны справиться с этой задачей. Гитары, духовые и большинство смычковых струнных не так легко поддаются количественному определению. Нюансы этих инструментов до сих пор слишком сложно распознать. Таким образом, MIDI отталкивает людей от использования этих инструментов и доступных им видов выражения, в которых они уникально хороши. Многие MIDI-записи, как правило, используют массивы звуков, генерируемых или, по крайней мере, подсказанных клавиатурами, поэтому, например, проще всего воспроизводить инверсии аккордов, которые удобны для клавиатуры. Те же самые аккорды на гитаре, как правило, содержат те же ноты, но в другом порядке. Эти аккорды клавиатуры, в свою очередь, склоняют композиторов к вокальным мелодиям и гармониям, которые хорошо сочетаются с этими конкретными версиями аккордов, и таким образом MIDI влияет на всю форму, мелодию и развитие песни, а не только на MIDI-партии и инструменты. Как только благодаря технологии какая-то одна вещь становится проще других, альтернативы сразу отбрасываются.

Сверхъестественное совершенство, возможное с этими технологиями записи и композиции, притягательно. Но, поскольку теперь так легко достичь метрономной точности, ее совершенство слишком очевидно и повсеместно и в конечном счете просто наскучивает. Создание повторяющихся секций раньше было трудоемким процессом, и небольшие вариации, которые неизбежно прокрадывались из-за человеческого фактора – музыканту тщетно пытаться быть машиной, – были подсознательно ощутимы, пусть и не опознаваемы слухом. Песни Джеймса Брауна или Сержа Генсбура часто состояли из повторяющегося вновь и вновь риффа, но они не звучали как закольцованные. Каким-то образом можно было почувствовать, что мотив игрался снова и снова, а не клонировался. Представьте себе ряд танцоров, двигающихся синхронно, – обычно это смотрится эффектно. Все это требует тяжелой работы, мастерства и точности, но это еще и эффектно. Теперь представьте себе тех же танцоров, созданных зеркальными отражениями или технологией CGI. Уже не столь эффектно…

На протяжении многих лет диджеи и хип-хоп-исполнители создавали треки из цифровых семплов с риффами и битами, позаимствованных из существующих записей. Некоторые артисты заимствовали целые хуки[57] и припевы из поп-песен и использовали их как осознанную отсылку или цитату (Пи Дидди и Канье Уэст часто так делают), наподобие того, как вы можете процитировать знакомый рефрен другу или любимому человеку, чтобы выразить свои чувства. Сколько раз в разговоре использовалось “put a ring on it”[58]? Ссылки на песни – кратчайший путь к эмоциям, они сразу же вызывают нужные ассоциации.

Если вы слышите гитару или фортепиано в современной поп-музыке, весьма вероятно, что это семпл инструментов из какой-то другой записи. В таких композициях вы слышите множество музыкальных цитат, наложенных друг на друга. Эта музыка является разновидностью звукового коллажа, подобно картинам Роберта Раушенберга, Ричарда Принса или Курта Швиттерса, созданным из заимствованных изображений, корешков билетов и кусочков газеты. В некотором смысле это метамузыка – музыка о чужой музыке.

Однако многие артисты довольно быстро поняли, что, создавая песни таким образом, они должны делиться правами и прибылью со звукозаписывающими компаниями и оригинальными создателями этих фрагментов и хуков. Половина денег от песни часто отходит автору припева или хука. Некоторые из моих песен были семплированы таким образом, и было весьма лестно и весело слушать, как кто-то добавляет совершенно новое повествование к тому, что мы написали много лет назад. Певица Кристал Уотерс использовала семпл из песни Talking Heads (“Seen and Not Seen” – ого, какой странный выбор!) в своем хите “Gypsy Woman (She’s Homeless)”. Эта замечательная песня (я даже однажды сделал на нее кавер) не имеет никакого отношения к оригиналу. Насколько я знаю, Кристал Уотерс или ее продюсеры не подбирали специально оригинальную песню для цитирования, они просто нашли что-то в моей – грув или звуковую текстуру, – вокруг чего выстроили свое.

Помимо того, что за семплирование автору платят хорошие деньги, я также считаю, что семплирование никак не компрометирует оригинал. Все понимают, что это цитата, семпл, верно? Хотя и не всегда. Трик Дэдди, Си Ло и Лудакрис использовали еще одну песню Talking Heads, демозапись “Sugar on my Tongue”, в своей хитовой песне “Sugar (Gimme Some)”. В данном случае ссылка на оригинал была очевидна, по крайней мере для меня. Они использовали наш хук из припева. Но поскольку эта песня Talking Heads никогда не была популярна (это была демозапись, вышедшая как бонус-трек в расширенном издании альбома), «цитата», вероятно, осталась незамеченной большинством слушателей. (Для интересующихся: я действительно получил деньги за этот трек и числился автором песни – вот так вот демозапись обрела вторую жизнь!) Так как песня изначально была с глуповатым сексуальным подтекстом, в том, что эти ребята сделали еще один шаг в том же направлении, не было ничего удивительного. Но если бы кто-то гипотетически предложил использовать хук моей песни, чтобы сделать новую песню с призывом убивать мексиканцев, взрывать арабов или резать женщин, я бы отказал.

Многие исполнители вскоре обнаружили, что повсеместное использование семплов может серьезно ограничить доход от «их» песен. Многие переставали пользоваться семплированием или, по крайней мере, сильно себя ограничивали. Иногда следует избегать даже того, что кажется проще всего (заимствование бита из брейка на компакт-диске, что занимает всего несколько минут). Такие группы, как Beastie Boys, снова взялись за инструменты, которые они отложили много лет назад, а хип-хоп-исполнители стали либо лучше маскировать свои семплы, либо искать более редкие источники, а зачастую создавать или покупать треки, сделанные с нуля (часто с использованием синтезаторов и драм-машин). Технология, или, скорее, тот аспект технологии, который позволил использовать защищенный авторским правом материал, благодаря усилиям защитников и хранителей прав отправила некоторых музыкантов обратно к чертежной доске.

Вскоре появилась группа бойких молодых программистов, засевших за создание с нуля грувов для заказчиков. На относительно недорогом оборудовании или программном обеспечении можно участвовать в создании известных песен не выходя из дома. В современном хип-хопе в настоящее время часто нет связи между бэк-треком композиции и симуляцией живого выступления музыкантов в традиционном смысле. Раньше были хотя бы живые диджеи, использовавшие винил для создания зацикленных барабанных брейков, но теперь всё – то есть каждый инструмент – семплируется, обрабатывается и становится дерзко и бесстыдно искусственным.

Эта музыка избавлена от всякой связи с реальностью. Большинство других поп-жанров сохраняет некоторые воспоминания о живом исполнении, его имитации или, по крайней мере, о присущих ему инструментах, но песня, собранная из щелчков пальцев, суперсжатого или «затюненного» вокала, волнообразных синтезаторов и невероятно жирных и неопознаваемых басовых звуков, вообще не похожа на то, что могла бы исполнить любая живая группа. На мой взгляд, это не так уж и плохо. Открылся новый музыкальный путь, который, возможно, коренился в творчестве Kraftwerk и других электронных исполнителей, но теперь уже точно превратился в нечто совсем другое. Эта музыка, по замыслу, непосредственно влияет на тело. Она очень чувственна и физиологична, хотя сами по себе звуки не имеют ничего общего с какой-либо музыкой, которая когда-либо создавалась физически. При прослушивании современного хип-хопа не удастся подыгрывать на воображаемой гитаре или имитировать игру на каком-либо инструменте, даже звуки, которым отведена роль барабанов, не звучат как ударная установка.

Таким образом, эти артисты, планируя живое выступление, оказываются перед непростым выбором. Так как на их записи отсутствуют «настоящие» инструменты, выступление часто становится своего рода караоке, исполняемым под заранее записанную музыку. Или иногда артист или группа деконструируют запись и исполняют ее составные части таким образом, чтобы это напоминало, по крайней мере визуально, традиционную группу. Мои слова могут быть восприняты как критика, но на самом деле выступление под семплы и предварительно записанные треки могут освободить артиста и позволить ему создать что-то более театральное. Тур Ар Келли под названием “Light It Up” был первым шагом, сделанным традиционным R&B-исполнителем в мир сюрреалистического театра.

Музыку в этих шоу можно рассматривать как саундтрек к спектаклю, собранию, демонстрации братства, визуальной напыщенности и эффектам. Грейс Джонс и Pet Shop Boys так и сделали годами ранее. Это были в основном танцевальные группы и визуальные иконы, а не группы, приспособленные для выступления вживую, и они были очень искусны в этом. Теперь этот вид караоке-зрелища стал мейнстримом. Даже если основной вокал исполняется вживую, публике часто все равно, есть ли группа или нет – порой группа находится на сцене просто для красоты. Признаю, что есть неизбежный предел эмоциональному возбуждению на таких караоке-зрелищах, по крайней мере в том, что касается музыки – ведь у музыки в таком случае нет ни единого шанса взлететь выше своего ранее запрограммированного уровня (и я не имею в виду громкость). Но если социальные и визуальные элементы достаточно хороши – и с помощью этой технологии им легче быть на уровне, – тогда это может быть разумным компромиссом.

Хип-хоп-артисты также возродили культуру микстейпа (а может, она никогда и не исчезала). Семплированные биты и цифровая запись позволили микстейп-исполнителям создавать бесшовные последовательности песен, диалогов, битов и различных штучек – что ранее было попросту невозможно с помощью кассетных рекордеров. Большинство этих микстейпов «выпущены» в формате компакт-дисков, хотя термин отсылает нас к эпохе кассет. Но у меня такое чувство, что эпоха CD-микстейпа тоже подходит к концу. У меня есть цифровые миксы, представляющие собой одно непрерывное часовое музыкальное произведение, но теперь – в техническом смысле – нет никаких ограничений. Искусственной длительности звучания, которую Sony назначила компакт-дискам, больше не существует. Вы можете сделать альбом для скачивания продолжительностью десять часов или всего десять минут. Джем Файнер недавно создал музыкальное произведение, которое будет звучать тысячу лет[59]. Маркетинг и реклама не очень экономически эффективны для одной песни за раз, поэтому, по крайней мере временно, мы все еще продаем и приобретаем песни, сгруппированные в альбомы (продолжительностью час или меньше), как и в прежние десятилетия. Но нет никаких оснований полагать, что так будет и дальше.

Взглянем на самые короткие образцы музыки. Рингтоны пока еще не признаются равноправной формой автономного музыкального творчества, и, возможно, это им и не светит. Но сама по себе краткость больше не порок. Можно утверждать, что звук запуска компьютера Mac – это музыкальная композиция, как и короткий, таинственный, нарастающий звук, сигнализирующий об окончании каждой сцены в сериале “Lost”. Дверные звонки, свист рассекаемого воздуха, звуки оповещения электронной почты и автомобильные гудки – все это допустимые формы композиции. Наш музыкальный ландшафт действительно расширяется, поскольку время больше не имеет значения: короткие и длинные произведения прекрасно сосуществуют.

Приватная музыка

IPod, как и кассетный плеер Walkman до негоC, позволяет нам слушать музыку везде, где мы захотим. Ранее технология записи уже разлучала музыку с концертным залом, кафе или баром, но теперь музыку всегда можно носить с собой. Майкл Булл, который часто писал о влиянии Walkman и iPod, обращает внимание на то, что мы часто используем эти устройства для «эстетизации городского пространства»[60]. Куда бы мы ни пошли, мы носим с собой наш собственный саундтрек, и мир вокруг накладывается на эту музыку. Вся наша жизнь превращается в кино, и мы можем менять музыку к нему снова и снова: в одну минуту это трагедия, а в следующую – боевик. Энергичный, мечтательный или зловещий и темный – у каждого есть свой собственный фильм, происходящий в голове, и нет двух одинаковых. Тем не менее философ ХХ века, вечно недовольный Теодор Адорно, назвал эту ситуацию «одиночеством с аккомпанементом» – мы способны с помощью музыки создавать иллюзию, будто мы не одни[61]. В своей несколько марксистской манере он рассматривал музыку, особенно популярную, как опиум. (Я знавал некоторых серьезных поклонников Вагнера, и я бы не сказал, что вызывающим привычку паллиативным средством является только поп-музыка.) Адорно рассматривал музыкальный автомат как машину, которая затягивала лохов в пабы обещанием радости и счастья. Но, как и наркотик, вместо того чтобы приносить настоящее счастье, музыка из музыкальных автоматов лишь создавала зависимость. Может быть, он и прав, а может, ему просто не доводилось хорошо проводить время в кабаке.

Частное прослушивание можно рассматривать как вершину нарциссизма: устройства обычно исключают всех остальных из опыта наслаждения музыкой. В романе «О дивный новый мир» Олдос Хаксли описывал наркотик под названием «сома», который приводил всех в восторг. Принявший его словно отправлялся в отпуск, и можно было регулировать продолжительность отпуска дозировкой. Превратили ли технологии музыку в «сомаподобный» наркотик? Не напоминает ли она таблетку, приняв которую вы гарантированно испытаете желаемую эмоцию – блаженство, гнев, спокойствие?

Акустические ассоциации

Некоторые из нас поют или даже просто свистят, когда думают, что их никто не слышит, и музыка часто «играет» у нас в голове. Какая-то область мозга, по-видимому, посвящена исключительно звуковой памяти и содержит в себе не только рингтоны, рычание собак и звук сирены скорой помощи, но и фрагменты песен – в основном записанную музыку, которую мы когда-то слышали. Эти звуковые фрагменты своего рода узлы в сети связанных воспоминаний, которые простираются за пределы запускающих их звуков. У каждого есть такая песня, которая «переносит» в яркое воспоминание о раннем романе или каком-то другом формирующем опыте. Песни в этом смысле похожи на запахи: они извлекают из нашей памяти миры, конкретные места и моменты. Это делают и другие звуки: сильный дождь, голос известного актера, нож, стучащий по разделочной доске, или поезд вдалеке.

Не начинают ли портативные музыкальные устройства и музыкально загроможденный мир, в котором мы живем, заменять наши внутренние голоса? Не перестаем ли мы мало-помалу петь и свистеть, ведь теперь профессионалы поют и играют прямо у нас в ушах? Множество музыкальных ассоциаций прыгают у нас в голове, связываясь с повторяющимися воспоминаниями и чувствами, что облегчает спустя некоторое время создание и укрепление определенных нервных путей. Эти пути помогают нам осмыслить наши переживания. Они делают нас такими, какие мы есть. Разве это пространство теперь подавлено потоком музыки и звуков, созданных другими? Неужели голоса в наших головах, неслышная болтовня, которую мы используем, чтобы разобраться, кто мы и где находимся, заменяются голосами профессионалов? Во всяком случае, я не перестаю петь про себя, так что, может быть, и нет.

То, что невозможно сохранить

Я слушаю музыку только в определенных ситуациях. Во-первых, когда хожу на концерты – это очевидно. Еще когда готовлю или мою посуду, иногда в присутствии других людей. На пробежке, или когда еду на велосипеде на работу и с работы по велосипедной дорожке в Вест-Сайде в Нью-Йорке, или – в редких случаях – когда арендую машину, если мне нужно куда-то доехать: тогда я слушаю ее в одиночестве. Также, когда пишу и записываю музыку, я слушаю то, над чем работаю. На этом все. Этот относительно короткий список в значительной степени определяет, где и как я слышу музыку. Я нахожу музыку в ресторанах и барах несколько навязчивой. Может быть, из-за того, что это моя профессия, я чувствую, что должен либо внимательно слушать, либо отключиться. В основном я отключаюсь, часто даже не замечаю, если песня Talking Heads играет в общественном месте. К сожалению, бóльшая часть музыки становится (для меня) раздражающим звуковым слоем, который просто сливается с фоновым шумом. Может показаться, что я привередлив, но на самом деле я слушаю много музыки.

По мере того как музыка становится все менее осязаемой – цилиндром, кассетой или диском – и все более эфемерной, возможно, мы снова начнем придавать все большее значение живым выступлениям. После многих лет коллекционирования пластинок и компакт-дисков должен признаться, что теперь избавляюсь от них. Я иногда вставляю компакт-диск в плеер, но почти полностью перешел на прослушивание MP3-файлов либо на компьютере, либо, пардон, в телефоне! Для меня музыка становится все более дематериализованной, и я подозреваю, что это состояние более свойственно ее природе. Технологии замкнули круг.

Я посещаю как минимум одно живое выступление в неделю, иногда с друзьями, иногда в одиночку. Там бывают и другие люди. Часто бывает и пиво. После более чем ста лет мы возвращаемся к тому, с чего начали. Век технологических инноваций и оцифровки музыки непреднамеренно подчеркнул ее социальную функцию. Мало того что мы все еще делимся с друзьями музыкой, которая нас волнует, мы все сильнее ценим социальный аспект живого выступления. Музыкальная технология в некотором смысле пошла по пути, в конце которого она полностью разрушит и обесценит себя. Она полностью преуспеет, когда самоуничтожится. Технологии полезны и удобны, но они в конечном итоге уменьшили свою собственную ценность и увеличили ценность вещей, которые они не способны схватить и воспроизвести.

Технологии изменили то, как звучит музыка, как она сочиняется и как мы ее воспринимаем. Они также затопили мир музыкой. Мир наводнен (в основном) записанными звуками. Мы привыкли платить за музыку или делать ее сами; играть, слышать и переживать ее было исключительным, редким и особенным опытом. Теперь она повсюду, и тишина – это редкость, за которую мы платим и которой наслаждаемся.

Глава пятая

Бесконечный выбор: сила рекомендаций

Безграничный выбор – это отсутствие выбора. В век изобилия, когда доступно огромное количество музыки, проблема для потребителя не в доступе к ней, а в том, как найти интересную музыку. Некоторые опустили руки и слушают тех же артистов, что и в годы своей юности, понимая, что у них нет ни времени, ни сил разбираться с новой музыкой. Людям, занимающимся своей карьерой или детьми, кажется, что выискивать вещи – не факт, что полезные для их жизни, – пустая трата времени. Хотя музыка, которую они потребляют, может быть прекрасной и вечной, новые и новаторские культурные изобретения могли бы принести реальную пользу, в том числе для тех самых карьеры и жизни.

Мы часто слышим: «с этой музыкой я пережил школу» или «эта музыка спасла мне жизнь». Музыка уверяет людей в том, что они не одиноки в своих чувствах, переживаниях и мыслях. Новый образ мышления выражается в словах, звуках, аранжировке и ритме. Мы поглощаем эти звуковые метафоры бессознательно, а они дают толчок новым направлениям мысли во всех аспектах нашей жизни. В музыке есть большая ценность, но только если нам предлагается то, что трогает и волнует нас. Не все новое обязательно прекрасно и заслуживает, чтобы его искали. Отбор, проведенный нами или кем-либо еще, определяет, какую музыку мы слушаем, и влияет на то, что создается. Как творческое сообщество мы лишаем себя чего-то, когда отделяемся от искусства, упускаем его, потому что у нас слишком много своих забот. Есть ли способ сделать поиск более легким? Могут ли технологии помочь противостоять тенденции отчуждения?

Лучше меньше, да лучше

Ценности фанатов изменились. Раньше мы платили за доступ: покупали пластинки, компакт-диски, скачивали музыку. Чтобы получить впечатление от музыки, зачастую нужно было ею владеть, но, поскольку онлайн-музыка становится все доступнее, теперь можно получить доступ к огромному выбору за очень небольшие деньги. Доступ к информации потерял ценность, а ценным стал опыт, под которым обычно подразумевается живое мероприятие и открытие – уменьшение бесконечного выбора с помощью отбора. Иногда опыт и открытие совпадают.

Поскольку выбор слишком велик, мы часто предпочитаем вариант «ни один из вышеперечисленных». На самом деле мы хотим не больше, а меньше. Но меньше имеет смысл только тогда, когда нам предлагается то, что значимо лично для нас. Мы хотим иллюзии свободной воли: что мы в какой-то степени сами решаем, что слушать. Мы даже как бы благодарны услышать по радио, что прослушанная горстка песен – самые сливки, и мы верим, что нам оказывают услугу, сужая выбор. Это не новый вид кураторства, но для многих это лучше, чем изобилие. Выбор радиостанции основан на вкусах слушателей и отчасти на своекорыстном интересе, но даже приманка в виде денег или подарков не сработает, если песня никому не нравится. Так что звукозаписывающая компания может влиять на плей-лист, но, если радиостанция слишком часто подсовывает нам дрянь, мы обойдем ее стороной. По этой же причине радио выражает определенный консенсус вкусов.

В этом отношении популярные каналы не сильно изменились со времен моей юности. Я иногда натыкался на вещи, которые трогали меня, но вытерпел и много другого. Мы с друзьями давали советы друг другу – все еще самая надежная форма рекомендаций. Очевидно, это предполагает высокий уровень доверия, но поскольку я знаю этих людей уже очень давно, я ничем не рискую.

Позже мы нашли независимые радиостанции, выбор материала был у них шире, и я порой парковался на обочине, чтобы записать название песни, которую только что услышал. Это были дни, когда доступ оставался проблемой, так что нужно было держать ухо востро.

Даже до развития интернет-сообществ в среде фанов складывалось общее доверие. Те сообщества и независимые радиостанции до сих пор существуют, и, возможно, доверие к ним – все еще тот фактор, который позволяет нам идти на риск в поисках чего-то нового. Я до сих пор по большей части доверяю друзьям или иногда критикам, когда они рекомендуют что-то. Для артистов и компаний «открытие» приобретает первостепенное значение. Как артисту тебе достаточно легко сделать музыку доступной, но сложно донести ее до людей.

Теперь целый ряд других рекомендательных опций появился в поле зрения, и вместе с легкодоступностью и сниженным риском они изменили ситуацию. Проблемы доверия, глубины и богатства все еще остаются, но ценность рекомендаций выше, чем когда-либо.

Мне кажется, есть четыре пути открытия и распространения новой музыки: рекомендации экспертов, сама музыка, социокультурные факторы (зачастую управляемые алгоритмами), нарратив (контекст). Я рассмотрю каждый и покажу, как они влияют на то, что мы в конечном итоге слушаем.

Кому мы доверяем? Рекомендации экспертов

Есть много способов узнать о музыкальных рекомендациях: друзья, рейтинги и обзоры, алгоритмы, анализирующие то, что мы слушали или покупали, журналистика, плей-листы, маркетинговые компании и рекламщики. Для того чтобы преуспеть, они должны завоевать доверие.

Рейтинг Нильсена показывает, что 63 % слушателей все еще узнают о новой музыке с помощью самого обыкновенного радио. Коммерческое радио использует плей-листы, которые определяются популярностью в некоторых жанрах. Независимое и некоммерческое радио дает диджеям больше свободы, позволяя им ориентироваться на свой вкус. И если нам нравится, что они ставят, мы начинаем им доверять и возвращаемся вновь. Люди все больше обращаются к онлайн-источникам. У Apple, Spotify, Tidal, Pandora, Sirius – у всех есть плей-листы.

Некоторые используют для составления плей-листов слушателей, другие используют артистов – иными словами, экспертов, которым мы можем доверять. Apple, к примеру, обратилась к известным артистам, чтобы те собирали свои плей-листы. Я вижу тут фактор доверия. Доверяют ли слушатели этим именным выборкам в большей степени, чем анонимно созданным? Доверяем ли мы рекомендациям исполнителя с именем больше, чем безликому меломану? Bandcamp недавно наняли авторов, видимо, чтобы сдобрить выборки историями. Количество категорий плей-листов до смешного выходит из-под контроля, охватывая микроскопически узкие потребности: «Утренний расслабон», «Младенец делает музыку», «Праздничный ужин», «Мрачные предсказания 80-х» и, да, «Безопасное вождение».A

Я трачу время на поиск, когда могу, говоря себе, что это моя работа. Но я также читаю музыкальных критиков, будь то портал Pitchfork или газета Financial Times. Если меня заинтересовало что-то из рекомендованного критиком, я слушаю и, если мне нравится, добавляю себе в подходящий плей-лист.

Как только какой-нибудь из этих плей-листов достигает нужных размеров, я загружаю его на потоковое радио моего сайта. Иногда приглашаю других поучаствовать в составлении, и некоторые из чужих плей-листов гораздо более популярны, чем мои собственные, что заставляет меня думать, что одного только имени известного артиста недостаточно. Слово быстро распространяется в интернете. По-моему, замечательно, что люди выполняют функцию экспертов или действуют как алгоритмы сами по себе и притязают на авторитет.

Меня позвали в качестве приглашенного куратора на музыкальный фестиваль Meltdown, на котором артисты приглашают других артистов выступить совместно. Идея настолько привлекательна, что ее популярность не зависит от знаменитости куратора. Люди приходят, потому что у фестиваля хорошая репутация и потому что знают: то, что они увидят, возможно, произойдет лишь раз в жизни. Это машина для открытий и принятия риска. Хорошие ли кураторы эти приглашенные артисты? Некоторые – однозначно да, но каждый, в принципе, серьезно подходит к этой задаче, так как фестиваль, используя известный человеческий импульс, предоставляет площадку для проецирования и отображения вашего предположительно превосходного вкуса.

Я с удовольствием принялся решать задачу, где и когда должен выступить тот или иной артист. Я старался смешивать жанры и даже приглашал театральные коллективы, которые включали музыку в свои выступления. Было весело, и я был впечатлен тем, насколько соблазнительным оказался аспект рекомендации и открытия. Открытие – то, ради чего многие люди ходят на фестивали: помимо больших имен, вам доведется услышать артистов, которых вы никогда не слышали раньше.

Отделение: Рекомендация по качествам песни

Этот тип механизма рекомендации основан на анализе песни. Pandora рекомендует музыку, опираясь на то, что вы слушаете, а также на широкие категории, которые вы предварительно выбираете. Что действительно интересно, так это отделение характеристик музыки от ее социальных и культурных контекстов. Тим Вестергрен, основатель сервиса Pandora, считает, что, основывая свои рекомендации в первую очередь на самóй музыке, они увеличат шансы на то, что слушателям понравится очередная песня.

Отделение социальных и культурных аспектов от реальных музыкальных качеств можно будет использовать за пределами музыкальной рекомендации. Это предполагает использование того, что они называют проектом Music Genome, в котором «эксперты» слушают музыку и оценивают каждое произведение в соответствии с общими категориями – мелодией, гармонией, ритмом, вокалом и используемыми инструментами. Эти категории затем, в свою очередь, разбиваются на целых 50 элементов, каждый из которых оценивается отдельно. Идея состоит в том, чтобы распределить все песни (начиная с западной поп-музыки) по взаимосвязанным «генетическим» категориям. Предполагается, что, если вам нравится некая песня с определенными генами, есть шанс, что вам понравится и другая песня, обладающая этими же генами. В Pandora, если вас не устроит их рекомендация, можно нажать «пас», и они обратят на это внимание и зададутся вопросом, какой аспект не сработал для вас. Затем ваши рекомендации будут уточнены.

Некоторые в отрасли считают эту идею сумасшедшей, поскольку полагаться на людей при анализе сотен тысяч песен – весьма трудоемкая затея, даже если она сработает. Но если отбросить практические соображения, подобная система ставит перед нами интересные вопросы.

Вестергрен считает, что мы отказываем себе в удовольствии от музыки, которую любим, из-за социальных и культурных предубеждений: если наших друзей пугает перспектива быть застуканными за прослушиванием Джастина Бибера, то и мы тоже можем проигнорировать его, даже если нам нравится его музыка (недавний альбом Бибера довольно хорош, по моему мнению). Вестергрен прав, в культуре много снобизма, а это значит, что мы часто не открываем для себя то, что нам действительно может понравиться.

Точно так же утверждается, что согласно этой «геномной» классификации нам часто будут рекомендовать редкие песни из других эпох и жанров. Если идея генома окажется верной, это позволит системе расширить ваш кругозор в разных жанрах.

The Genome Project ставит вопросы: какая часть наших решений несправедливо предвзята из-за воспитания и окружающей культуры и откроем ли мы для себя что-то новое, если избежим этих предубеждений. Как я уже упоминал, рекомендация от надежного друга или артиста, который мне нравится, имеет большой вес. И мне хотелось бы думать, что на меня не влияет популярность как таковая, но, боюсь, все-таки влияет. И мне хотелось бы думать, что я не культурный сноб, что я могу наслаждаться хорошо продуманным поп-кондитерским изделием так же, как и всем остальным, и что мне нравится музыка в разных жанрах. Но в какой мере я обманываю себя?

Нам нравится то, что нравится нашим друзьям: Рекомендации, основанные на социальном и культурном влиянии

Мне очень нравится классическая кантри-музыка, такие артисты, как Хэнк Уильямс, Тэмми Уайнетт, Долли Партон, Лоретта Линн. Моя дочь впитала в себя эту музыку во время совместных поездок, или когда я ставил ее, готовя ужин. Дочка подпевает этим песням, так же как и я. Рискну предположить, что ее любовь к этой музыке – результат социального воздействия.

Итак, вот контраргумент Вестергрену: подвержены ли мы влиянию социальных и культурных факторов в той же степени, что и фактическим качествам музыки? Всегда ли работает геномная идея? Мне может нравиться одна мрачная, угрюмая, энергичная группа, и при этом я могу ненавидеть тексты другой похожей группы, хотя генетически они могут совпадать.

Вестергрен утверждает, что вкус людей не всегда в точности таков, как они во всеуслышание заявляют. Специалист по данным может сделать аналогичное утверждение: врут люди, но не данные. В какой-то степени это правда, но цифры и факты могут быть интерпретированы по-разному. Они могут быть верными, но их анализ может варьировать.

Поскольку данные измеряют только то, что можно посчитать, просится возражение, что многое из того, что ценно в искусстве, трудно измерить. Мы куда менее особенные, чем мы думаем, но мы также социальные, эмоциональные, непредсказуемые и нестабильные существа. То, что мы ценим в нашей жизни, трудно свести к числам, хотя цифры и могут сказать больше, чем мы готовы признать.

Другой вид рекомендаций основан на культурных связях. Алгоритмы сравнивают то, что вам нравится, с тем, что нравится вашим друзьям, и с тем, что нравится другим людям, разделяющим ваши вкусы, а затем предполагают, какая музыка может прийтись вам по вкусу. Этот процесс не имеет ничего общего с самой музыкой. Это лишь поиск общих черт, и чем больше доступа мы предоставляем к нашим личным данным, тем точнее становятся рекомендации и производство контента. Взять хотя бы теперь уже известную историю о рекомендательном механизме, который «знал», что женщина беременна, и отправил ей рекомендации по подгузникам, прежде чем она сама узнала о своей беременности.

Я участвовал в круглом столе по кураторству вместе с представителями Pandora, Pitchfork, Vice и Mixcloud. Райан Шрайбер – соучредитель Pitchfork, истинный музыкальный гик – рассказал, как тестировал для себя Discover Weekly, алгоритм рекомендаций Spotify, который смотрит на плей-листы других людей с теми же песнями, что и в вашем, и, сравнивая их, предполагает, что у вас схожий вкус.

Поначалу Шрайбер был шокирован результатами: Discover Weekly, казалось, знал его слишком хорошо (основываясь на его предыдущих прослушиваниях и прослушиваниях людей со схожим вкусом) – это было почти что жутко. Spotify давал настолько необычные рекомендации, что Шрайбер задавался вопросом: «Как он узнал, что мне понравится группа “Икс”?»

Но затем случилось нечто странное. Он создал плей-листы для конкретных потребностей, один с эмбиентной минималистской музыкой для отдыха поздно вечером, а другой – ориентированный на редкие фанковые грувы. И когда он в следующий раз сверился с Discover Weekly, рекомендации оказались странными. Алгоритм попытался найти музыку, которая одновременно напоминала бы и эмбиент, и фанк, и в результате предлагал что-то совсем другое.

Мы любим отстаивать свою индивидуальность, но все чаще сталкиваемся с тем, насколько мы предсказуемы. Возникает конфликт: мы не хотим, чтобы иллюзия выбора исчезла, но жаждем удобной предсказуемости. Примерно 40 % из нас доверяют алгоритмически сформированным книжным рекомендациям. Мы хотим испытать коллективный опыт, подпевая той же песне, что и все присутствующие на концерте, но также питаем иллюзии, будто мы индивидуально решили отождествить себя с этой песней. Странное влияние, которое оказывает Discover Weekly на некоторых поклонников, диссонирует с их ощущением собственной уникальности. Мы более предсказуемы, чем готовы себе признаться, поэтому такие алгоритмы и работают, но восторг от присоединения к коллективу конфликтует с желанием чувствовать себя особенным.

Успех социальных рекомендаций зависит от того, как запрограммированы алгоритмы, и часто это решение принимается людьми, чья цель – максимально расширить аудиторию. Проверенный способ сделать это – дать людям то, что они хотят: контент, который играет на их душевных струнах, который потворствует им. Наверное, это приведет к гонке на износ.

Просто посмотрите, что произошло на прошлой неделе после того, как гигант цифровой трансформации – Facebook – сократил команду «кураторов» и редакторов, которые следили за процессом отбора для своей ленты «Сейчас в тренде». Вместо этого Facebook дал больше власти алгоритму. С меньшим вмешательством со стороны проницательных людей алгоритм продвигал новостную статью о мужчине, занимающемся сексом с сэндвичем Макчикен, а также ложное сообщение о том, что Fox News увольняет свою звездную ведущую Мегин Келли из-за ее публичной поддержки Хиллари Клинтон. Но это было неправдой.

Алгоритм Facebook раскрутил фиктивную историю и происшествие с сэндвичем просто потому, что они генерировали больше кликов, то есть были «в тренде»[62].

То же самое может произойти с музыкой, и мы получим «еще больше похожего». Подобно крысе, которая нажимает на рычаг, чтобы достать еще кокаина, и забывает поесть, мы будем жаждать музыки, которая дергает нервные струны, но не питает душу.

Успех Discover Weekly в основном связан с использованием Spotify обеих моделей (они приобрели компанию под названием Echo Nest, которая классифицирует музыку по принципу генома Pandora и объединяет оба подхода для оптимизации результатов).B

Добились равновесия: мы хотим «больше того же самого» наряду с тем, что нас может удивить. Если мы позволим службам следить за нашими лайками и привычками, что важно для такого рода курирования, алгоритм может привести к рекомендации большего количества похожих вещей, что сузит наш кругозор. Бесконечный выбор сократится, как мы и хотели. Но вскоре в рубрике «еще больше похожего» мы увидим то, что будет произведено для удовлетворения наших желаний. По словам Стива Свайси, бывшего вице-президента по коммуникациям Netflix, сериал «Карточный домик» был создан на основе данных о предпочтениях зрителей. Скандинавские продюсеры последних поп-хитов инстинктивно научились делать навязчивые мелодии и адаптировать их к потребностям разных артистов. Этот вид умелого потворства становится естественной тенденцией в некоторых сферах индустрии культуры, и нет ничего плохого в коммерческих поп-хитах. Интернет не виноват в появлении «еще больше похожего», но в цифровом мире этот эффект может усиливаться и ускоряться.

Если алгоритмы могут в конечном итоге предсказать музыку, которая будет говорить с нами по душам, возможен ли алгоритм, который будет создавать эту музыку? Вполне возможно, что часть того, что мы рассматриваем как художественное производство, вскоре будет сформировано машинами.

Но разве это плохо, если это никому не вредит и доставляет удовольствие?

Власть народу

Музыкальные фанаты, как никогда прежде, могут выбирать, что им слушать, а это имеет существенные последствия. В лучшем случае это значит, что у нас есть власть и нас могут не устраивать предложения радиостанций и даже звезды ведущих лейблов, которых нам рекламируют. А еще важнее, что условия игры теперь справедливее, чем когда-либо, – неизвестные исполнители могут становиться и становятся невероятно популярными.

Независимый исполнитель может быть замечен, получить широкое распространение почти без чьей-либо помощи, маленькая рыбешка может на равных конкурировать с крупными лейблами. Можно утверждать, что Лана Дель Рей была таким артистом (хотя у нее имелась поддержка профессионалов), ведь ее популярный клип на песню “Video Games” вряд ли возник в результате усилий лейбла. Публика голосует посредством кликов и репостов, и в этом сказочном повествовании кажется, будто любой талант может преуспеть. Я не настолько наивен, чтобы полагать, что музыка – меритократия, но произошло смещение центра тяжести.

Компании больше не указывают, какую музыку создавать, напротив, они должны угождать массам. Но что это – самоопределение или господство толпы?

Есть обнадеживающая тенденция против «тирании потребителя». Некоторые организации производят контент, отбираемый и финансируемый фанатами. На «Сандэнсе» в 2015 году 10 % фильмов было профинансировано обычными людьми на Kickstarter. Из этих семнадцати фильмов четыре взяли приз – так что иногда мечты сбываются. Французский лейбл MyMajorCompany запустил краудфандинговый сбор на запись альбома артиста Gregoire, который разошелся 1,5 миллионами копий. Patreon, еще одна краудфандинговая компания, работает по подписке, и через нее удалось профинансировать запись нескольких очень странных альбомов. Разумеется, создатель альбома уже должен иметь базу фанатов, иногда это срабатывает. Если людям нравится то, что они слышат, и они делятся лайками, этот путь, как и многие другие, – хороший шанс выйти на широкую публику. Это внушает оптимизм.

С помощью таких приложений, как Mixcloud, поклонники могут напрямую обмениваться плей-листами с кем угодно. Фанаты – движущая сила маркетинга. Хотя я по-прежнему читаю обзоры, традиционные медиа все меньше и меньше влияют на музыкальный выбор людей, за исключением религиозных сообществ вокруг журнала Crown of Beauty: «Утверждает ли эта песня идеалы веры и красоты? Достойно ли это восхищения и похвалы? То ли это, чем Господь будет доволен, подпевая мне на небесах?»[63]

Все большее влияние оказывают социальные сети и машины. Мы можем ликовать, что элите пришел конец, но, возможно, оказаться в ловушке мыльного пузыря из этого цифрового скопища – не такое уж значительное улучшение.

Контекст без контекста: Рекомендация по нарративу (извинения Джорджу Троу)

Нарратив – четвертый путь, которым мы открываем музыку: его глубина и богатство информации о музыке позволяет привлечь внимание. Этот метод является одним из самых мощных и придает некоторое чувство собственной значимости, но пока он действует только онлайн.

Музыка – это не просто изолированные звуковые файлы. Это совокупность связей с другими событиями в нашей жизни. Журналисты всерьез писали о популярной музыке, потому что поклонники хотели узнать больше об артистах, а не только слушать их музыку. Мы столкнулись с нарративом, который сделал наш музыкальный опыт более привлекательным и эмоциональным.

Когда музыка стала цифровой, она была вырвана из этих контекстов. Видя перед собой только имя исполнителя, название альбома и название песни, мы потеряли ощущение времени и пространства. Старая запись и запись, сделанная недавно, имеют одинаковый вес в интернете. Плюс в том, что слушатели следуют рекомендациям нелинейно во времени и пространстве – их новые личные фавориты могли быть записаны вчера или 20 лет назад. Можно иметь слушателей, чей вкус варьирует от Perfume Genius, T. Rex и Клауса Номи до P-Funk, Chance the Rapper и Уильяма Ониебора. Старый или новый, малоизвестный или популярный – больше нет никакой разницы, поскольку нарративы этих артистов не привязаны к файлам.

На мой взгляд, это скорее хорошо, так как удаление контекста позволяет выравнивать игровое поле: возможно, легче рассматривать что-то как современное и актуальное, если не отвлекаться на биографию артиста. В конце концов, мы все слышали о тринадцатилетних детях, которые «открыли» Боба Дилана или Джона Колтрейна. Но, честно говоря, я скучаю по богатству дополнительной информации, и цифровые файлы позволяют присоединить ее к музыке. В отличие от традиционных обложек альбомов, аннотаций на конвертах пластинок, биографий и всего остального отпала необходимость в печати или в производстве.

Более глубокое увлечение артистами и тем, что на них влияло, может сделать опыт только более «липким», как говорят специалисты по маркетингу. Чем больше внемузыкальных аспектов – тем больше эмоциональный вес. Кого слушал этот артист, из какой среды он вышел и может ли там найтись что-то еще для меня? Кто еще состоит в группе? Кто на том же лейбле, даже кто продюсер песни. Слушатель понимает, что источник наслаждения гораздо глубже, чем первоначально предполагалось. В сеть добавляется больше музыки.

Эти связи поощряют дополнительные пути открытия. Цитата композитора Эдгара Вареза, помещенная Фрэнком Заппой на обложку ранней пластинки Mothers of Invention – «современный композитор отказывается умирать», – подвигла многих из нас послушать его работы. Сеть позволяет легко отслеживать подобные связи, но без информации или ссылок на файлы мы оказываемся в тупике. Я предвижу, что связующая информация возродится, поскольку опыт цифровой музыки не должен быть таким «сухим», каким он стал, особенно учитывая человеческую тягу к историям. В то время как прагматический материализм цифрового мира имеет тенденцию отсекать все, что считается излишним, я думаю, что богатый опыт, который трудно количественно оценить, победит. Было бы не так уж трудно вновь ввести внемузыкальную информацию. Она занимает бесконечно малое файловое пространство, но окупается с лихвой, поскольку облегчает открытие.

Все эти ассоциации создадут сеть, личную паутину, кладограмму, которая простирается от каждой песни и будет охватывать мириады нарративов. Прибегну к нейрологической аналогии: мы не индивидуальные нейроны, но связи, которые они создали между собой на основе нашего опыта. С музыкой все так же: не изолированные биты информации, а их связь приводит нас в места, где мы никогда не были раньше.

Глава шестая

В звукозаписывающей студии

На тот момент, когда я вошел в музыкальный бизнес, многодорожечная запись уже была обычным делом: были доступны 16 треков, а порой и все 24. Запись происходила в специальных звукоизолированных студиях с очень толстыми дверями (часто обитыми ковровой тканью) и с большим количеством деревянных балок (часто расположенных под странными углами). В центре всего этого обычно находилась массивная консоль, напоминающая капитанский мостик звездолета «Энтерпрайз». Было вполне очевидно, по крайней мере для нас, что освоить панель управления обычным музыкантам совершенно не под силу. Звукорежиссеры и продюсеры отправляли нас играть в другую звуконепроницаемую комнату, а затем приглашали на роскошные диваны в глубине контрольной комнаты, чтобы послушать, как мы звучим. От всего этого становилось не по себе. Сегодня эта эпоха уходит в прошлое.

В средней школе я слушал песни, в которых, как я знал, новые партии накладывались поверх записанных. Струнные в “Sound of Silence”, как и во многих других поп-песнях, были добавлены после записи гитар и вокала – иногда, как в случае с этой песней, без ведома группы! Записи обогатились звуковыми эффектами, тихие инструменты словно по волшебству конкурировали с громкими (появилась возможность контролировать относительную громкость каждого инструмента), и стали достижимыми немыслимые, казалось бы, звуковые эффекты – например, вокалист теперь мог подпевать сам себе. Авторы экспериментальной музыки разрезали ленты, на которых ранее были записаны звуки, подбрасывали их в воздух, а затем снова склеивали. Они смешивали электронные и акустические инструменты, ускоряли и замедляли записи, создавая потусторонние эффекты. Я знал, что именно так делались записи, которые я слушал, и хотел делать так же. Не ради того, чтобы стать поп-звездой, и не ради музыкальной карьеры, а просто потому, что это было очень интересно.

Я начал возиться с модифицированным отцовским магнитофоном, записывая слой за слоем гитарный «фидбэк» и другие «экспериментальные» штучки. Вдохновленный Джоном Кейджем, The Beatles и другими, я разрезал ленту на короткие кусочки и склеивал обратно наугад – некоторые секции неизбежным образом переворачивались задом наперед. (На мой взгляд, звучало это довольно круто.) Счастливые случайности только приветствовались. Возможности записи как самостоятельного инструмента стали очевидны сразу же, но мои ранние эксперименты слушать было невозможно. Позже, в художественной школе, вдохновленный Филипом Глассом, Терри Райли и Стивеном Райхом, я наложил несколько гитарных партий, сыгранных стаккато и на разных скоростях, для саундтрека к одному студенческому фильму. Звучало необычайно атмосферно, но в отрыве от фильма на музыку это не было похоже. Именно тогда я впервые понял: «работает» музыка или «не работает» – в первую очередь определяется контекстом.

Много лет спустя с Talking Heads мы записали демо некоторых наших песен. Они были предназначены не для всенародного ознакомления, а для «демонстрирования» песен, в первую очередь людям из музыкального бизнеса. Некоторые записи были сделаны в домашней студии друга на недорогой полупрофессиональный четырехдорожечный рекордер Tascam. Tascam и другие компании делали оборудование, почти пригодное для коммерческих записей, но направленное на «полупрофессиональный» рынок – для начинающих звукорежиссеров и их друзей-музыкантов. Другие демо Talking Heads были записаны в больших профессиональных студиях, но не с помощью многодорожечной записи – мы записывались по большей части вживую на стерео. Одно демо было записано в студии на Лонг-Айленде, где в основном создавалась поп-музыка для подростков. Два других были оплачены звукозаписывающими компаниями, отчасти для того, чтобы они могли слушать нас снова и снова, не посещая при этом каждый раз безобразные клубы. Эти записи звучали гулко и недостаточно плотно, не давая никакого представления о том, как группа на самом деле звучала вживую. Запись – тоже искусство, и в то время, похоже, ни мы, ни ребята, которые делали эти записи, не обладали специальными навыками. Даже профессионалы в больших студиях, казалось, не знали, как правильно нас записать, а мы-то наивно полагали, что этими навыками обладает любой, кто работает в студии!

Великая тайна. Можно понять, почему музыкантам и звукорежиссерам казалось, что на студиях, выпустивших легендарные записи, царили магия и мистика. Как будто, воспевая ауру тех мест, они признавали, что мастерства недостаточно, что в деревянных перекрытиях студий Sun или Motown крылась некая тайна и именно благодаря этой невыразимой сущности записи, сделанные там, были настолько хороши.

Когда мы в конце концов записали наш первый настоящий альбом Talking Heads: 77, итог вышел довольно печальный. Альбом звучал совсем не так, как в наших головах или как мы привыкли слышать себя на сцене, хотя, возможно, проблемы заключались в наших головах, наших ожиданиях или нашем звуке, как мы его себе представляли, а не только в записях. Или, может быть, не сработала магия. Всем известно странное ощущение, когда впервые слышишь свой собственный голос в записи. А теперь представьте себе, как целая группа впервые слышит себя. Звучало это довольно вяло, в лучшем случае раздражающе. Плюс ко всему наш опыт работы с продюсером, который, как мы чувствовали, не «врубался» в нашу музыку. Он выпустил несколько диско-хитов (это нам понравилось) и буквально накануне – диско-версию музыкальной темы из «Звездных войн» (на наш взгляд, безвкусица). Мы любили и ценили коммерческие поп-записи, но мы выросли на The Velvet Underground, The Stooges, Капитане Бифхарте и всяких других маргинальных персонажах. Эта часть нашего шизофренического состава не была, как мы чувствовали, признана или понята нашим продюсером, поэтому порой нам с трудом удавалось сохранять оптимизм насчет судьбы этого проекта. Вероятно, так же тяжело приходилось и продюсеру с его командой. Запись настоящего альбома в настоящей студии оказалась не столь захватывающим и радостным делом, как я воображал в средней школе.

В те годы барабанщика было принято сажать в застекленную будку размером чуть больше туалетной кабинки для инвалидов, а подзвученный усилитель бас-гитариста был окружен звукопоглощающими панелями. Таким образом, группа была полностью разобщена. Нам приходилось надевать наушники, чтобы хоть как-то слышать друг друга. Продюсер затем пытался воссоздать звук живой группы, подавая сигналы от различных микрофонов обратно в эти наушники. Разобранная на части и вновь собранная незнакомцем группа – неудивительно, что мы чувствовали себя скверно!

К их чести, продюсер и его команда действительно пытались выявить доступность, присущую нашему несколько минималистичному, урезанному звуку. Поэтому, в то время как другие синглы на музыкальном автомате CBGB были ориентированы на гитару, на нашем обозначились духовые, как на записях лейблов Stax и Volt. Альбом был довольно хорошо принят, но мне не кажется, что он даже отдаленно представлял нашу группу.

Разбить на части и изолировать

Эта фраза передает концепцию многих музыкальных записей конца 1970-х годов. Все стремились получить как можно более чистый звук, и еще до того, как многодорожечная запись стала повсеместной, обычным делом было удалять или максимально подавлять все остальные звуки – не только пение птиц, дорожное движение и разговоры за стеной, но и всю окружающую атмосферу. Студии обивали звукопоглощающими материалами, чтобы не было почти никакой реверберации. Звуковой характер пространства был полностью удален, потому что не считался частью музыки. Без этой атмосферы, как нам объясняли, звук становился после записи более податливым. Другими словами, вплоть до самого конца все возможности оставались открытыми. Мертвый, бесхарактерный звук считался идеалом и зачастую считается им до сих пор. Следуя этой философии, естественное эхо и реверберацию, которые обычно добавляют немного тепла к выступлениям, убирали, а затем возвращали обратно на стадии сведения. Иногда эти эхо и реверберацию, необходимые для воссоздания отсутствующей атмосферы, также можно рассматривать как эффект. Переборщив с реверберацией, можно добиться отдаленного объемного звука, а добавив короткий дилей – интересного вокального эффекта, как на ранних записях Элвиса. Но во всех остальных случаях добавление эха и реверберации означало попытку искусственно воссоздать то, что было целенаправленно (и с немалыми расходами) устранено. Звучит довольно безумно, но все делалось ради сохранения полного контроля на протяжении всего процесса – насколько это возможно.

К этому моменту почти перестали записывать вокалиста и группу одновременно. С одной стороны, благодаря этому появилось невероятное богатство возможностей, но органическое взаимодействие между музыкантами исчезло, и звучание музыки изменилось. Некоторые музыканты, которые хорошо играли вживую, не могли приспособиться к новой моде, когда каждый музыкант был изолирован. Они не слышали своих товарищей по группе и в результате часто играли не самым лучшим образом. Я и сам поначалу ненавидел новые условия, но с годами потихоньку начал приспосабливаться. Не горжусь тем, что привык к такому порядку, но мне это удалось. Я упорно верил, что при воспроизведении слышу примерно то, что мы играли. Хотя часто на пленке все звучало иначе, не так, как непосредственно в момент записи. Я соглашался с Эдисоном и думал, что технология нейтральна, хотя теперь-то я знаю, что это не так. Мои уши говорили мне одно, а здравый смысл – другое. Во что я должен был верить? Многие музыканты и продюсеры расцвели в профессиональном мире благодаря техникам, позволявшим конструировать сложные симуляции групп и оркестров, но я чувствовал, что мне это не подходит.

Как отмечал пианист Гленн Гульд, технология записи передала бразды правления творческим процессом в руки продюсера, монтажера ленты и звукорежиссера:

Слушатель не может установить, в какой момент авторитет исполнителя уступил место авторитету продюсера и монтажера ленты, точно так же, как даже самый наблюдательный кинозритель никогда не может быть уверен, насколько игра актера повлияла на определенную последовательность кадров.[64]

Можно утверждать, что эти техники не в меньшей степени, чем композиторы или исполнители, определяли то, как звучали записи. В результате авторство конкретной записи и музыки в целом рассеивалось. Становилось все труднее понять, кто за что отвечает и чьи решения влияют на музыку, которую мы слышим. Хотя авторское право на музыку все еще соответствовало более старому, традиционному взгляду на композицию, эти техники-творцы требовали (и часто получали) все больший кусок денежного пирога. Часто они получали больший процент, чем некоторые исполнители.

Если театр – это актерская и сценаристская среда, а кино – режиссерская, то записанная музыка зачастую становилась продюсерской средой, позволявшей продюсерам порой затмевать артистов, которых они записывали.

Ранее я упоминал, что эта философия записи идеализировала изоляцию каждого инструмента. Для вокала это совершенно рациональное решение, поскольку запись голоса приходилось микшировать, чтобы он был ясно слышен поверх шума более громких инструментов. Однако здесь существовали определенные риски. Если звук барабанов слишком сильно «проникал», то есть барабаны можно было услышать через микрофон вокалиста, то каждый раз, когда повышали громкость певца, чтобы сделать слова более различимыми, барабаны неизбежно тоже становились громче. С другой стороны, изоляция, которая разрешила эту проблему, впоследствии часто осложняла совместную игру вживую. Хорошая сыгранность группы превращалась в хаос.

Тем не менее этот подход «разделяй и изолируй» еще во многом оправдывал себя: ошибки на отдельных инструментальных дорожках можно было исправить, на стадии сведения и балансировки можно было добавить эффекты к конкретному инструменту, а не ко всем сразу, а относительную громкость каждого инструмента можно было свести так, чтобы, например, партии духовых инструментов звучали тише во время куплетов.

С Talking Heads мы быстро поняли, что если просто расставить микрофоны в надежде, что они «схватят» подлинный дух исполнения, на самом деле вовсе не обязательно будет чувствоваться звучание группы, хотя объективно микрофоны «схватывали» именно то, что мы играли. Я часто брал хороший рекордер и записывал звуки улицы – здорово было слушать записанный звук хорошо знакомых мест. Тут-то и проступает подлинный акустический хаос. Хотя я и использую слово «подлинный» и хотя этот хаос воспринимается нашими ушами, это вовсе не то, что мы «слышим» – ведь звук обрабатывается мозгом. Для нашего мозга «подлинно» не значит «верно».

Звукорежиссеры в кино выполняют примерно те же задачи, что и в студии. Они максимально изолируют голоса актеров, а затем воссоздают атмосферу окружающей среды, добавляя птиц, сверчков, ресторанную болтовню или что-то еще. Интересно то, что даже эти «естественные» звуки не являются «истинными» отражениями окружающей среды. Например, аккуратно подмешанный тихий стрекот одного сверчка в сознании аудитории воссоздает ночную уличную атмосферу, хотя на самом деле ночная атмосфера слагается из отдаленного движения машин, ветра, самолета, пролетающего где-то вдалеке, пары лающих собак и, в конце концов, не одного, а целой кучи сверчков. Все вместе это воспринимается как звуковой хаос и не передает спокойное ночное настроение, как задумано. Наш мозг организует слышимый звук таким же образом, как наши глаза избирательно видят. Воссоздание того, как что-то звучит, как ощущается звуковая среда в музыкальной записи или фильме, стало искусством, в котором одни преуспели больше, чем другие.

Некоторые музыканты и продюсеры игнорировали эту догму изоляции/деконструкции/реконструкции. Cowboy Junkies записали первый альбом, используя один микрофон на всю группу, что-то подобное делал и Стив Эрл с блюграсс-коллективом. В 2012 году я участвовал в нескольких записях, когда одни духовики сидели рядом друг с другом, то есть играли вместе, а другие – в полностью изолированных кабинках. Более того, гитарные и вокальные треки были записаны заранее в квартире без какой-либо звукоизоляции. В настоящее время догма не соблюдается столь строго, это лишь один из многих подходов, и зачастую различные подходы сосуществуют в одной и той же записи.

К тому времени, когда Talking Heads записали второй альбом More Songs About Buildings and Food, мы подружились с Брайаном Ино. Нам нравилась его музыка, и мы задались вопросом: «Почему бы ему не стать нашим продюсером? По крайней мере, он врубается в то, что мы делаем, к тому же мы с ним друзья». Исходя из нашего опыта, дружба, общие интересы и близость восприятия казались важнее, чем какие бы то ни было технические навыки или портфолио хитовых записей.

Увидев нашу сыгранность, Ино предложил играть вживую в студии без всякой звукоизоляции. Несмотря на то что мы рисковали получить в итоге мутную запись, его полукощунственную идею все-таки стоило опробовать. Удалив весь изолирующий материал, по крайней мере бóльшую его часть, мы словно обрели возможность дышать. Наше звучание – на удивление – действительно напоминало то, как мы привыкли слышать себя на сцене, отчего наша игра стала более вдохновленной (или так нам казалось). Удаление части звукопоглощающих материалов позволило услышать слабый звук гитар на барабанных дорожках, или, к примеру, электрическое пианино оставалось различимо при прослушивании басовой дорожки. Абсолютного разделения инструментов больше не было, но мы чувствовали, что обретенный комфорт более чем компенсировал эту техническую проблему. Более того, Ино даже надеялся, что двух микрофонов, которые он разместил в центре комнаты, будет достаточно для записи всей группы. Увы, тут он оказался не совсем прав, но все же звук этих микрофонов действительно пригодился для атмосферы.

Ино предложил нам также попробовать некоторые довольно нетрадиционные подходы к записи вокала. Иногда я пел стоя с микрофоном прямо в контрольной комнате между орущих динамиков, из которых била уже записанная музыка. Такая техника записи точно не считалась «кошерной» в то время. Исходящая из динамиков музыка нашей группы попадала на мои вокальные дорожки, в то время как обычно продюсеры настаивали, чтобы певцы записывались в тихих изолированных кабинках. Некоторым изоляция подходит, но ей надо слепо довериться, так как даже самый хороший микс для наушников не сравнится по качеству с пением перед живой группой или взрывными динамиками. Вы должны представлять себе, пока поете в кабинке, что группа, не столь уж и здорово гремящая у вас в наушниках, однажды зазвучит лучше. Интересно, как это делают профессиональные певцы? Я такие навыки приобретал очень медленно, вот Ино, молодец, и предложил хороший обходной путь. К тому же, как я слышал, Боно тоже так делает.

Большинство записанных песен мы уже исполняли вживую некоторое время, но парочка – “Found a Job” и “The Big Country” – была совершенно новой, написанной для этого альбома. В некотором смысле эти песни даже сформировались в студии, хотя изначально я думал исполнять их сольно под гитару. Подобный процесс разучивания новых песен непосредственно перед записью стал для нас обычным делом. Это было удобно, но означало, что песни не были «обкатаны» до записи, как после нескольких сценических выступлений.

На запись всего альбома More Songs About Buildings and Food потребовалось три недели. На предыдущий альбом Talking Heads: 77 ушло, кажется, две недели, включая сведение. Это означало, что затраты на запись, оплаченные (в кредит) звукозаписывающей компанией, оказались достаточно низкими, чтобы даже при скромных продажах мы смогли окупить их относительно быстро. Это также означало, что сама звукозаписывающая компания, вероятно, получит прибыль от записи, что должно было обеспечить (как мы надеялись) продолжение сотрудничества.

Думали ли мы об этих затратах и повлияли ли они на то, как мы записывали музыку? Действительно ли финансы музыкального бизнеса, особенно продиктованные технологией записи, каким-то образом определяют то, как звучит музыка? Безусловно! Ограниченные финансы влекут за собой творческие ограничения, что для нас, как правило, было хорошо. Решения о том, уместна ли дополнительная инструментальная дорожка и хорошо ли сыграна партия, нужно было принимать относительно быстро. Нерешительность стоила времени, которое, как мы знали, ограничивал наш бюджет. Предложения изменить аранжировку или попробовать исполнить песню в манере, отличной от той, как мы играли ее вживую, почти никогда не возникали – такие предложения не экономили время и деньги. Приглашенных музыкантов, которым надо платить, было мало, что тоже позволяло экономить. Эти факторы заставляют определенные записи звучать так, как они звучат. Записи не являются результатом музыкально вдохновленных решений. Финансовые ограничения не определяют мелодию, текст или гармонию, но они влияют на то, как делается запись, и, следовательно, на то, как она в конечном итоге звучит.

Над следующим альбомом Talking Heads – Fear of Music – мы снова работали с Ино. Мы решили еще больше все упростить: основные треки (нас четверых, без вокала) были записаны на чердаке, где мы репетировали и где жили Крис Франц и Тина Уэймут. Мы наняли мобильную студию звукозаписи, вроде тех, что используются для записи живых концертов и спортивных мероприятий, и припарковали ее снаружи на улице, протянув кабели через окно.A, B

Не могу сказать почему, но вышел вовсе не грязный лоу-файный звук, которого можно было бы ожидать от записи, сделанной за пределами девственно чистой студийной среды. Вышло гораздо лучше! Нам наконец удалось запечатлеть то, как мы звучали живьем. Выход за пределы акустически изолированной среды звукозаписывающей студии не обернулся катастрофой, как принято ожидать. Хм. Может быть, эти правила записи не были такой неоспоримой истиной, как мы боялись.

Наш процесс записи оказался необычным и во многих других отношениях: мы записали несколько ритмических треков для песен, к которым я еще не сочинил слов, а позже, уже после записи, изменили и дополнили некоторые звуки инструментов; часть хорошо знакомых ныне аранжировок была фактически создана уже после выступления. Записывать «неготовые» песни казалось мне рискованным. Я задавался вопросом: «Смогу ли я действительно написать песню, если буду петь поверх уже записанных риффов и аккордов?» В некоторых случаях мне это удалось (“Life During Wartime”), а какие-то треки так и не были закончены (“Dancing for Money”). Но успех даже в половине случаев означал, что такой метод работы имеет право на существование. Я знал, что в будущем смогу написать слова, которые лягут на предварительно записанную музыку, и не стоит ломать голову, пытаясь сочинить музыку, соответствующую – не только мелодически, но и текстурно – предварительно написанным текстам. Другие нынче только так и делают. St. Vincent (Энни Кларк) пошла в студию записывать второй альбом Actor не имея на руках законченных «песен», у нее были только музыкальные фрагменты. Об этом непросто догадаться, слушая ее записи, но это становится ясно, когда кто-то пишет вокал поверх семпла из чужой песни. В этих случаях вы знаете, что музыка существовала задолго до того, как была написана новая песня. Авторство распределяется во времени и в пространстве. Не остается никаких иллюзий, будто музыка и тексты были задуманы одновременно. Иногда автор музыки и автор текстов и вовсе не знакомы.

Именно с подачи Ино мы начали возиться со звуками уже после записи. Он уже делал что-то подобное с нашим предыдущим альбомом, но теперь мы занялись этим всерьез. Дальше всего наши эксперименты зашли в песне “Drugs”. Изначально мы написали простую аранжировку, которая звучала довольно-таки банально, и поэтому мы начали приглушать некоторые инструменты, а иногда даже отдельные ноты. Некоторые части благодаря этому раскрылись – музыка стала более разреженной, воздушной. На гастролях в Австралии мне довелось сделать запись коал (они, вопреки своей милой внешности, в основном ворчат и фыркают), и эти звуки тоже пошли в дело. Я пел, а мне вторили эти невнятные животные реплики, их ворчание словно стало моим эхом. Были и другие звуки – дугообразная мелодия, созданная с помощью эхо-машины, а затем гитарное соло в конце, которое мы составили из фрагментов, отобранных во время импровизаций. Ну и наконец, вокал я записывал после пробежки по студии, так как по какой-то причине мне хотелось, чтобы у меня сбивалось дыхание. Хотя я пел те же слова и на ту же мелодию, как и в предыдущей, более прямой версии песни, теперь сильно измененный музыкальный трек также влиял на то, как я пел. Песня, в том виде, в каком она была выпущена, представляла из себя композицию звуков, которые никто бы никогда не придумал на репетиции или сидя с гитарой. Что-то подобное могло быть создано только в студии. Как Ино точно подметил, сама студия звукозаписи теперь была инструментом.

Воображаемые полевые записи (My Life In The Bush Of Ghosts, 1980)

В то время мы с Ино слушали множество прекрасных записей, выпущенных на французском лейбле Ocora.C Некоторые из них были типичными полевыми записями, подобные тем, что Алан Ломакс делал в Соединенных Штатах, часто с использованием одного микрофона и портативного рекордера: африканцы, играющие на камнях, пигмеи, поющие свои сложные песни с переплетающимися нотами, мусульманские призывы на молитву. Другие релизы Ocora были записаны в более контролируемых ситуациях: в концертных залах, церквях, храмах и, возможно, даже в нескольких студиях. Там были грузинские хоры, классические индийские музыканты, иранская традиционная музыка и хвалебные песни североафриканских гриотов.

Лейбл выпускал самую разнообразную музыку, считая ее равной западной классической или академической музыке. Записи были сделаны с уважительным вниманием, продумывались и технические моменты, и презентация, что так редко соблюдается по отношению к незападной музыке. Я вырос на полевых записях Nonesuch и на материале, который Ломакс сделал для Библиотеки Конгресса, но у Ocora требования к качеству были куда выше. Мы с Ино поняли, что музыка из других мест не должна звучать отдаленно, скрипуче или «примитивно». Эти записи были так же хорошо сделаны, как и любая современная запись в любом жанре. Вы чувствовали, что эта музыка не призрачный остаток потерянной культуры, которая вскоре отойдет в почти забытое прошлое. Это жизненно важно, и это происходит прямо сейчас. Мы находили в этой музыке странную красоту, глубокую страсть, а композиции часто следовали таким правилам и использовали такие структуры, которые радикально отличались от того, к чему мы привыкли. В результате наши ограниченные представления о том, что такое музыка, были навсегда уничтожены. Эти записи открыли для нас множество способов создания и организации музыки. Вокруг было много музыкальных вселенных, и мы поняли, что ограничивать себя только одной – все равно что ходить с повязкой на глазах.

К концу 1979 года закончился наш длинный мировой тур в поддержку альбома Fear of Music. Впервые мы получили предложения играть в самых разнообразных местах (к примеру, на южном острове Новой Зеландии), и почти все эти предложения мы приняли. После возвращения мне понадобилось время на восстановление сил. В этот период я плотно общался с Ино и Джоном Хасселлом, который тогда начинал разрабатывать и исследовать свою концепцию «четвертого мира», и мы с энтузиазмом обменивались найденными кассетами и винилом. Бóльшая часть музыки, которая нас интересовала, пришла из-за пределов англоязычной поп-музыкальной оси. В то время не было никакого способа узнать об этой музыке, кроме как из уст в уста. Интернета еще не было, и почти не было книг о поп-музыке, не говоря уже о народной или классической музыке, которая процветала за пределами английских или европейских языковых зон.

Помню день, когда Джон поставил записи Милтона Насименту. В тот момент я никак не отреагировал и лишь спустя годы смог оценить их по достоинству. Брайан и я разделяли увлечение африканской поп-музыкой, но было чрезвычайно сложно найти хоть какую-то информацию о любом из исполнителей (кроме Фелы Кути), на чьи записи мы натыкались. Мы обнаружили, что в других странах есть поп-музыка на любой вкус, но этномузыкологи ее еще не изучают. Нам очень нравился ливано-египетский певец Фарид аль-Атраш и дудукист Дживан Гаспарян. У меня были кассеты с записями балканских духовых оркестров и ганских поп-групп. Мы передавали по кругу наши пластинки, таская винил с побережья на побережье, из квартиры в квартиру.

Вдохновленные этими записями, Брайан, Джон и я фантазировали о создании серии записей, основанных на воображаемой культуре. (Мы не знали, что в то же самое время в Германии Хольгер Шукай и его коллеги по группе Can, ученики композитора Карлхайнца Штокхаузена, начинали свою «серию этнологических фальсификаций».) Некоторое время мы обдумывали идею создать собственные «полевые записи» – музыкальный архив воображаемой культуры, наподобие рассказов Борхеса или Кальвино, но только не литературную мистификацию, а музыкальную. Подозреваю, что эта затея привлекала нас отчасти потому, что мы как творцы при этом оставались более или менее в тени. Мы фантазировали о выпуске альбома с вкладышем, содержащим подробное описание, объясняющее, как музыка функционировала в этой культуре и как она создавалась, – подобные академические заметки часто сопутствуют таким альбомам.

Можно ли было выдать наше привычное шебутное звучание за находку, за музыку, записанную в каком-то далеком культурном оазисе, как свидетельство существования затерянного мира, где какая-то ветвь поп-музыкального дерева росла и развивалась изолированно от остального мира? Сначала сомневаешься в успехе подобного предприятия, а потом натыкаешься на реальную группу, такую как, например, Konono Nº1 – группу конголезских музыкантов, играющих через усилители на мбирах (ручных фортепиано): они обматывали провода вокруг магнита, помещали его внутри инструмента, а затем направляли провода в гитарный усилитель, который, в свою очередь, сильно искажал звук. Однажды мне попалась кассета, на которой я услышал одного из лучших соло-гитаристов, кажется из Судана. Водовороты и заводи поп-музыки действительно приводят к волшебным, неожиданным встречам, поэтому наша воображаемая группа, которая использовала картонные коробки вместо перкуссии и играла арабские соло на «минимугах», не казалась немыслимой.

Излишне говорить, что от этой идеи мы отказались, но отчасти она по-прежнему нас вдохновляла. Мы решили использовать обычные инструменты по-новому, для производства звука в ход шли любые подручные средства. Мы пытались притвориться, что толком и не знаем, как играть на гитаре или фортепиано, отвергали традиционные подходы, особенно если они диктовались нашим собственным былым опытом. На пластинке, которую мы в итоге сделали – My Life in the Bush of Ghosts, – мы иногда использовали гитарные футляры или вышеупомянутые картонные коробки в качестве барабанов, а кастрюли и сковородки – как перкуссию. Возможно, все это было глуповато, зато помогло нам не погрязнуть в отработанной практике.D

Ино показал записи, над которыми он работал, используя вокальный реди-мейд. Из одной такой записи в итоге получилась песня “Mea Culpa”, основанная на наслаиваемом невнятном бормотании, взятом из звонков в радиоэфир. Вскоре мы оба поняли, что идея вокального реди-мейда может послужить нитью и темой, которая объединит новый альбом.

Подозреваю, нам так понравилась эта идея потому, что она устраняла любой конфликт или вероятность конкуренции между нами двумя как певцами: ни один из нас не должен был петь на записи. (Впрочем, после выхода альбома это оказалось проблемой для некоторых людей – как это может быть «наш» альбом, если сами мы не поем?) Опора исключительно на вокальный реди-мейд также решила проблему содержания: мы не черпали лирику из автобиографического или исповедального материала. Часто то, что говорили «вокалисты», не имело для нас никакого значения. Именно звук их вокала – страсть, ритм и фразировка – передавал эмоциональное содержание. Этот подход частично соответствовал «безавторской» идее, которая нас привлекала, когда мы придумывали концепцию псевдополевых записей, но он также оказался спорным для тех, кто рассматривал песни в первую очередь как способ подачи текстов.

Использование элементов реди-мейда в творчестве, конечно, не было новой идеей. Дюшан называл вещи из хозяйственного магазина произведениями искусства, Курт Швиттерс делал коллажи из этикеток и упаковок, а Уорхол складывал «картины» из фотографий, вырезанных из бульварной прессы. В пластических искусствах эта идея была если и не повсеместной, то уж точно допустимой. Берн Портер, Джеймс Джойс, Джеймс Баллард и коллажи Маршалла Маклюэна и Квентина Фиоре заимствовали отрывки из печати и рекламы и перепрофилировали их. Джон Кейдж и некоторые другие делали звуковые коллажи из нескольких записей, играющих одновременно, или использовали несколько радиоприемников, настроенных на разные станции, но в поп-музыке эта идея сводилась к музыкальным новинкам (“Flying Saucer” и “Mr. Jaws”) или осознанным авангардным экспериментам, таким как, например, песня “Revolution 9” группы The Beatles.

Пока мы были в Лос-Анджелесе, Ино и я общались с Тони Бэзил, которой мы оба восхищались. Ее выступления на телепередаче “Soul Train” с танцевальной группой The Lockers были незабываемыми, а группа The Electric BoogaloosE, с которой она работала в то время, была одной из самых удивительных и инновационных танцевальных групп, какую мы когда-либо видели. Своими движениями они посрамили мир художественного танца. Группа выглядела одновременно и чувственно, и роботизированно – комбинация, которая почему-то казалась уместной. То ли роботы научились танцевать фанк, то ли фанк заразился вирусом роботизации, но что бы это ни было – это было то, что надо. Ино описывал эти движения как «сомаделик», который действовал на тело так же, как ЛСД на голову.

Тони получила предложение сделать специальную телевизионную передачу с этими танцорами, и в течение какого-то времени мы планировали использовать My Life in the Bush of Ghosts в качестве музыки к фильму или саундтрека. Наша задумка постоянно менялась – от документации воображаемой культуры к ритмам и звукам для городских танцоров из голливудского телешоу! Этот телевизионный проект так и не состоялся, но, как и идея воображаемой цивилизации, он преподнес еще один контекст для наших записей, на секунду заставив нас вообразить, что мы делаем танцевальную музыку. Влияние музыки на танцующих – одна из повторяющихся тем этой книги. Мы надеялись, что наш проект зарекомендует себя как новый вид психоделической танцевальной музыки, которая могла бы при удачном стечении обстоятельств играть в танцевальных клубах, а это много для нас значило. Годы спустя, услышав, как диджей Ларри Леван запустил что-то с нашей пластинки в Paradise Garage, огромном танцевальном клубе в Нью-Йорке, я, естественно, обрадовался.

Это было в самом начале 1980-х, когда наиболее новаторскую аранжировку поп-музыки можно было найти как раз в мире музыки танцевальной. Рок-сцена, наоборот, становилась все более консервативной, несмотря на крики о свободе, индивидуальности и самовыражении. Влияние даб-музыки и того, что тогда называлось «удлиненными миксами» песен, в танцевально-клубном мире только набирало обороты. Диджеи и создатели ремиксов использовали треки других людей в качестве исходного материала, что совпадало с нашей идеей взять вокальный реди-мейд с нашими аранжировками, когда в разных секциях то добавлялись, то исчезали разные дорожки. Мы превратили микшерный пульт в гигантский инструмент. Такая аранжировочная и композиционная техника вскоре чрезвычайно распространилась в хип-хопе. Мы тут ни при чем – идея просто витала в воздухе в то время.

Ни Ино, ни я не считали себя виртуозными музыкантами, но мы стремились превратить наши недостатки в преимущества. Мы использовали картонные коробки вместо бас-барабана, банки для печенья вместо малого, а бас-гитары в качестве ритм-инструментов. Благодаря этому все звучало немного странно. Бас-барабан из футляра от гитары делал свое дело. Он издавал приятный глухой звук в низком диапазоне, звуча при этом необычно и свежо. Мы снова и снова играли секцию, которая составляла основу произведения, закольцовывая ее вживую. Цифровых «петель» и семплирования еще не было в природе, но, играя одну и ту же партию снова и снова, можно было создать ритмичную и гипнотическую текстурную основу, которой можно было манипулировать и позже накладывать на нее слои. И хотя нам местами помогали отличные музыканты – барабанщики и басисты, которые создавали ритмическую основу на некоторых треках, – по большому счету мы все делали своими силами.

Не имея семплеров, мы вынуждены были интегрировать вокальный реди-мейд в нашу музыку методом проб и ошибок. У нас было два магнитофона, играющих одновременно: один воспроизводил наш музыкальный трек, а другой – вокал, и, если боги нам благоволили (довольно часто так и было), происходила «счастливая случайность». В результате такой случайности «вокал» в нашей композиции звучал так, будто он всегда там и был, и мы получали удачный «дубль». Мы вручную запускали магнитофоны, отчего синхронизация голоса с музыкой шла так, будто «певец» интуитивно подстраивался под музыку. Больше мы ничего не подкручивали и никак не корректировали треки по времени – что было бы возможно, будь у нас в распоряжении современные семплеры и записывающее программное обеспечение, – поэтому, «набрасывая» вокал на музыку, мы в некотором смысле «выступали». Мы запускали и останавливали «певца» (ленту с вокалом), как будто он подстраивался под нашу музыку, например, когда в треке происходила модуляция, «певец» протягивал особо эмоциональную ноту. Эти «выступления» были засвидетельствованы только нами и, может, еще парой человек, но, когда мы запускали эти ленты с вокалом, воздух вибрировал так, будто это мы пели сами.

Иногда по ночам, вернувшись домой, мы записывали на кассетные магнитофоны проповеди с радио. Качество этих записей иногда было сомнительным (для “Come with Us” из-за перебоев с вещанием нам пришлось сделать фоновое шипение частью мрачной атмосферы песни), но в целом мы сошлись во мнении, что эти «вокальные партии», записанные на кассеты, звучали хорошо или, по крайней мере, приемлемо (опять это слово). Высокое качество, как мы поняли, было сильно переоцененной условностью, которую никто не потрудился подвергнуть сомнению. Порой эти записи звучали совсем уж как из громкоговорителя, но это лишь добавляло им характера по сравнению с «хорошей» записью. Подсознательно чувствовалось, что они были «подержанными» или бестелесными, и эти качества заставляли их звучать словно радиопередачи с отчаявшейся планеты – с нашей, разумеется. Иногда мы заимствовали вокал из записей, которыми обменивались в течение предыдущего года. Арабские поп-пластинки, полевые и этнографические записи, госпел – все изучалось в поисках подходящих вокальных семплов, стоило нам понять, что это будет объединяющий аспект этого альбома.

Удивительно, насколько легко нам далась эта затея (ну, относительно) и насколько уместно звучал вокальный реди-мейд, будто спетый с группой. Мы сразу подметили, что этот эффект был отчасти субъективным. Ум стремится найти соответствия и связи там, где их раньше не было – не только в музыке, но и во всем. Нам казалось, что при идеальном сценарии этот эффект обманывал не только мозг, но и эмоции. Некоторые треки вызывали подлинные (для нас) эмоциональные реакции. Казалось, что «певец» по-настоящему реагирует на музыку, и наоборот, отчего возникали сильные чувства – подъем, экстаз, страх или сексуальная игривость. Может быть, и неверно говорить, что эмоции были обмануты; возможно, эти наполненные страстью голоса и ритмы вызвали эмоциональные реакции, потому что рецепторы нашей нервной системы как раз ожидают подобных музыкальных и вокальных комбинаций, и мы лишь поспособствовали этому процессу. Может быть, это именно то, что делают артисты. В каком-то смысле громкий мажорный аккорд – это тоже своего рода трюк.

Мы тяготели к страстным «вокалистам», и порой нам казалось, что естественные ритмы и метрика любого страстного голоса – даже если это была речь, а не пение – могут быть в некотором роде внутренне музыкальными. Легко услышать такую музыкальную речь на проповеди в госпел-церкви, где граница между пением и речью намеренно размыта, кроме того, она встречается в ток-шоу, политических выступлениях, а может быть, и везде, где звучит голос. Что, если разница между речью и музыкой не так уж и велика? Тон голоса многое дает понять, а теперь представьте, что было бы, если бы этот аспект речи стал еще более весомым. Необычный говор, например, можно рассматривать как разновидность пения. А если вы хотите послушать хор – ступайте в торговые центры Шерман-Оукс.

Некоторым все это не по душе. На Западе сильна презумпция причинно-следственной связи между автором и исполнителем. Например, считается, что я пишу тексты (и сопровождающую музыку) для песен, потому что мне есть что сказать. А все, что человек произносит или поет (или даже играет), берет начало из какого-то автобиографического импульса. Даже если я решу спеть чужую песню, предполагается, что песня на момент написания была автобиографической для ее автора, и я одновременно признаю этот факт и подразумеваю, что она применима и к моей собственной биографии. Это чепуха! Не имеет значения, произошло ли что-то на самом деле с писателем или с человеком, исполняющим песню. Именно музыка и тексты вызывают эмоции внутри нас, а не наоборот. Мы не делаем музыку – она делает нас. В этом, возможно, и заключается смысл всей моей книги.

Разумеется, писатель должен опираться на некоторое инстинктивное понимание чувства, чтобы передать что-то на бумаге с некоторой эмоциональной правдой, но это вовсе не обязательно должно быть основано на его личном опыте. При написании и исполнении музыки мы играем на своих собственных струнах, и удивительным образом альбом My Life in the Bush of Ghosts заставлял нас испытать целую гамму эмоций, хоть сами мы и не писали слова – даже не пели сами, так как вокал тоже позаимствовали.

Создание музыки похоже на конструирование машины для выявления эмоций как у исполнителя, так и у слушателя. Некоторые находят эту идею отталкивающей, потому что согласно ей получается, будто артист низводится до мошенника, манипулятора и обманщика – оправдывающего самого себя онаниста. С точки зрения этих людей, музыка выражает эмоции, а не создает их, и они видят в артисте кого-то, кому есть что сказать. Для меня же артист – это тот, кто умеет создавать механизмы, которые задействуют нашу общую психологию и запускают наши глубинные шестеренки. В этом смысле общепринятая идея авторства сомнительна. Нет, я не против получать похвалы за песни, которые написал, но вполне вероятно, что авторство складывается не из того, из чего мы хотели бы, чтобы оно складывалось. Переосмысление того, как работает музыка, вызывает дискомфорт, связанный также с понятием подлинности: музыканты, которые кажутся «провинциальными», те, которые будто бы делятся собственным опытом, якобы должны быть более «реальными». Кого-то может разочаровать тот факт, что архетипичная рок-н-ролльная персона – это всего лишь маска, а кантри-музыканты из Нэшвилла в жизни не носят ковбойские шляпы (за пределами публичных выступлений и фотосессий).

Этот вопрос был решен спустя годы электронными и хип-хоп-артистами, которые либо редко играли собственную музыку (в случае хип-хоп-артистов), либо, как в нашей с Ино записи, оставались более или менее анонимными. Электронные и лаунж-артисты, такие как NASA, Thievery Corporation, Дэвид Гетта и Swedish House Mafia, часто приглашают в качестве вокалистов своих друзей, именитых артистов и почти никогда не поют на своих собственных записях. Теперь уже стала приемлемой идея, что автор может быть куратором, своего рода гидом, а не певцом.

После завершения первоначальной версии Bush of Ghosts в 1980 году мы приступили к процессу «очистки» – получению юридического разрешения на использование вокального реди-мейда. Это распространенная практика в наше время, и есть известные компании, которые только тем и занимаются, что «очищают» семплы, но тогда никто, к кому мы обращались за правами на записи, понятия не имел, что, черт возьми, было у нас на уме. Пластинка пылилась на полке, готовая к отправке, пока туда-сюда шли телефонные звонки и факсы. Большинство вокальных партий, которые мы надеялись использовать, были «очищены», но в нескольких случаях нам отказали, и мы были вынуждены искать альтернативы. В результате иногда это приводило к новым, лучшим песням, а иногда и нет. Тем временем мы вернулись в Нью-Йорк и приступили к работе над следующим альбомом Talking Heads под названием Remain in Light.

Модульная музыка (Remain In Light)

Мы с Ино были полны энтузиазма после всего, что узнали и испытали, создавая Bush of Ghosts, и были уверены, что поп-музыку Talking Heads можно записывать и сочинять теми же методами. Остальные участники группы согласились начать с чистого листа, посчитав это творческим и революционным способом делать следующий альбом. На этот раз мы не собирались использовать вокальные реди-мейды или барабаны из картона, но процесс записи повторяющихся треков, а затем создания секций, когда инструменты включаются и выключаются с помощью микшерного пульта, был сохранен.

Мы дали себе две недели на то, чтобы построить эти инструментальные леса, зная, что на этом не закончим – вокал по плану был отложен на потом. В знак уважения к странному ритуалу той эпохи мы записали базовые треки в студии на Багамах. Как раз лет за десять до этого распространилась идея, что запись поп-альбомов требует такого же уединения, как, к примеру, написание «великого американского романа». Студии строились в идиллических местах – в городке Саусалито, глубоко в Скалистых горах, в амбаре в Вудстоке (Нью-Йорк), во французском замке, на острове Сен-Мартен, в Майами-Бич или Нассау, – предполагалось, что автономный музыкальный коллектив засядет там, избегая любых отвлекающих факторов, а вернется с уже отполированным готовым продуктом. Часто поблизости были пляжи, а еда готовилась на всех. (Финансовый климат в музыкальном бизнесе тогда был явно другим.) Изоляцию и выделенное время на подготовку можно порекомендовать любому, но многие группы (включая мою) нашли способы достичь этих благ с помощью гораздо меньших затрат.

Мы работали быстро. Один или два человека записывали трек, обычно какой-то повторяющийся грув, продолжительностью около четырех минут, то есть предполагаемой длины песни. Это мог быть гитарный рифф и барабанная партия или арпеджио наперебой с прерывистым гитарным визгом. Другие как бы отвечали на то, что было записано, добавляя свои собственные повторяющиеся части, заполняя пробелы на протяжении всей «песни». Слушая одну часть записи, мы уже строили планы, что добавить дальше, – это была своего рода игра. Дополнительное преимущество такого способа записи заключалось в том, что мы не пытались воспроизвести звук живой группы. Мы не были привязаны к тому, как эти песни – их инструментовки и аранжировки – звучали вживую, поэтому в определенном смысле нам удалось избежать конфликтов, с которыми мы столкнулись за много лет до того, когда впервые оказались в студии звукозаписи.

По мере того как количество дорожек росло и их одновременное звучание становилось все более плотным, наступало время делать секции. Грув обычно не менялся, а вот различные комбинации инструментов то включались, то выключались в разное время. Звучание одной группы инструментов, обладавшей некой текстурой и грувом, в конечном итоге могло сойти за «куплет», а звучание другой, обычно более громкой, – за «припев». Зачастую в этих песнях не было реальных ключевых изменений. Басовая партия, как правило, не менялась, хотя это не мешало порой делать модуляции, добавлять иллюзорные изменения аккордов для поддержания напряжения, сохраняя при этом ощущение транса благодаря постоянной тонике в басу. На этот момент в песне все еще отсутствовала какая-либо вокальная мелодия, так что вокалисту (то есть мне) не на что было опираться при сочинении слов. Это пришло позже.

Пока что все это было очень похоже на наш с Ино процесс записи Bush of Ghosts. Но на этот раз мы не собирались использовать вокальный реди-мейд, поэтому, как только появлялись четко обозначенные секции, Ино или я шли в студию и пели, импровизируя бессловесную мелодию. Часто требовалось несколько попыток, чтобы найти подходящую мелодию для куплета и еще одну для припева. Иногда сразу придумывалась гармония, также бессловесная, чтобы создать впечатление бурного припева. Затем мы делали грубое сведение «песен» – прямо с этой тарабарщиной вместо вокала – и давали всем слушать, а я тем временем брал их домой, чтобы придумать настоящие слова. Мы договорились собраться снова в Нью-Йорке после того, как я закончу писать слова. На предыдущем альбоме песня “I Zimbra” фактически так и осталась в виде тарабарщины – пусть эта тарабарщина и была написана в начале ХХ века дадаистом Хуго Баллем. Но теперь мне хотелось найти настоящие слова для замены, а это было непросто.

Как такой процесс записи повлиял на музыку? Очень сильно. Во-первых, постоянный повторяющийся грув и неизменная басовая линия означали, что сложным структурным приемам, таким как изменения размера или укороченным тактам, здесь не место. Сложные последовательности аккордов, которые можно было бы услышать в обычных поп-песнях, босанове или стандартах, тоже были очень маловероятны (обычно аккорд вообще не менялся). Такие приемы часто используются, чтобы песня не наскучивала, поэтому в каком-то смысле мы отказались от наших прежних правил структурирования и аранжировки. В то время как панк-рок славился тремя аккордами, мы позволяли себе не больше одного. Эти строгие требования к себе могут показаться извращением, поскольку они накладывают ограничение на потенциальные мелодии, а мелодии, не имеющей под собой интересной смены аккордов, не позавидуешь: из-за постоянных повторов она рискует быстро наскучить. Но один аккорд имеет и свои преимущества: больше внимания уделяется груву. Даже если песня не особенно агрессивна с точки зрения ритма, грув достаточно настойчив и невозможно не обратить на него внимание. Песни благодаря этому звучали трансцендентно и даже экстатично, сильно напоминая африканскую музыку, или госпел, или диско, хотя то, как мы играли, уводило нас далеко за пределы этих традиций. Мало того что эти песни были ориентированы на грув, для них также были очень важны текстуры. Переход от одной секции к другой иногда достигался в большей степени текстурными изменениями, а не мелодиями или гармониями – как в минималистской классической музыке или в некоторых традиционных формах мировой музыки, из которых берут начало рок- и поп-традиции.

Я, конечно, немного преувеличиваю: в Северной Америке, безусловно, была и другая поп-музыка, устроенная схожим образом. Грув в песнях Джеймса Брауна, Гамильтона Боханнона и некоторых блюзменов из Миссисипи также основывался на одном аккорде. Мы хорошо знали и любили этих исполнителей. Казалось, мы проделали долгий путь и в итоге добрались до уже хорошо знакомого нам места, по крайней мере в структурном плане. Как сказал Т. С. Элиот, мы прибыли туда, откуда начали, и словно увидели это место впервые. По существу, мы снова изобретали то, что на самом деле уже знали. Но в процессе переизобретения не все сложилось как надо, и фанк в нашем исполнении вышел перекошенным, дерганым и несколько роботизированным. В результате получилось нечто со знакомой структурой, но составленное из странных и разрозненных частей.

Музыка пишет слова

Важно отметить, что ритм и текстура – это два музыкальных аспекта, которые сложнее всего выразить в общепринятой западной музыкальной нотации. Эти свойства – пожалуй, самые значимые и важные и в некотором смысле самые «африканские» в современной популярной музыке – были исключены из системы, с помощью которой музыка традиционно преподавалась, передавалась, записывалась, обсуждалась, критиковалась и, что немаловажно, защищалась авторским правом. Авторское право на музыкальную композицию охватывает мелодию, конкретные гармонии, которые поддерживают ее, и – в случае песни или оперы – текст. Грув, звучание, текстура или аранжировка – все эти особенности записанной музыки нашей эпохи никак не защищены, хотя именно это мы, слушатели, любим и воспринимаем как неотъемлемую часть работы артиста. Этот факт, безусловно, породил конфликты. Барабанщик Клайд Стабблфилд, играющий в песне “Funky Drummer” Джеймса Брауна, утверждал, что ему причитается некоторый процент от денег, полученных Брауном и его издателями за то, что эта песня (особенно барабанный брейк) была засемплирована бесчисленное количество раз в последние годы. С юридической точки зрения вклад Стабблфилда выходил за рамки того, что традиционно называют «композицией», но на самом-то деле всем были нужны именно его барабанные брейки. Определять границы подобного соавторства сложно. Можно возразить, что именно Браун предложил Стабблфилду сыграть знаменитый брейк, и точно так же, если бы не было песни Джеймса Брауна, никто никогда и не услышал бы барабанщика. Стабблфилд настаивал, чтобы ему выплатили компенсацию, но вопрос так и не был решен.

Я чувствовал, что мелодии и тексты, которые я собирался написать для Remain in Light, должны были отвечать всем этим новым (для нас) музыкальным вызовам. Можно даже сказать, что процесс записи, приведший к трансцендентной и подобной трансу музыке, будто бы определил для меня и направление лирики. Мягкая экстатическая природа треков не благоволила глубоко личным, наполненным тревогой стихам, подобным тем, что я писал ранее, поэтому мне пришлось искать новый лирический подход. Я заполнял страницу за страницей фразами, которые ложились на мелодию в куплетах и припевах, надеясь, что некоторые из них смогут подпитать эмоции, порождаемые музыкой.

На фотоF листок с фразами, которые я написал, работая над песней “Once in a Lifetime”. Судя по тому, что на этой конкретной странице есть настоящие строфы и куплеты, я подозреваю, что это не первый черновик – на более ранние страницы попадало абсолютно все, что соответствовало размеру и подходило под нужное количество слогов, при этом вовсе не обязательно присутствовала рифма, да и тема еще только начинала формироваться. Зачем цветовое выделение? Кажется, слова, написанные красным, мне нравились больше всего. Я до сих пор придумываю слова подобным образом, правда, пишу уже не от руки, да и цветом не пользуюсь.

Я старался не подвергать цензуре записанные мною варианты текста. Когда я перепевал мелодические фрагменты снова и снова, пробуя случайные фразы, сразу чувствовал, если один слог подходил лучше, чем другой. Я начал замечать, например, что выбор твердых согласных вместо мягких подразумевает что-то эмоциональное. Согласные я выбирал не формально, они действительно ощущались по-разному. Гласные тоже несли в себе эмоциональный резонанс – мягкое «о-о-о» и сдавленное носовое «а-а-а» приводят к очень разным ассоциациям. Я чувствовал, что должен придерживаться тех слогов, которые лучше всего подходят к записанной мелодии, поэтому уважительно прослушивал спетую тарабарщину и отталкивался от нее. Если я инстинктивно тяготел к звуку «а-а-а» при записи пробного вокала, старался придерживаться этого звука и при написании текста. Это дополнительные ограничения, но что поделаешь.

Чтобы соответствовать восторженной природе некоторых песен, я вдохновлялся речами радиопроповедников, которых мы слушали и использовали при записи альбома Bush of Ghosts. На тот момент американское радио стало котлом, в котором кипели пылкие голоса – проповедников, ведущих ток-шоу и продавцов. Радио кричало, умоляло и соблазняло. А еще по нему можно было услышать великих певцов сальсы, а также госпел, транслируемый прямо из церквей. Я могу только представить реакцию Ино, родившегося в стране, в которой было всего четыре довольно сдержанных радиостанции! Правда, я больше не слушаю радио. На некоторых станциях все еще есть разнообразие, но в основном радио довольно однородно, как и многое другое в нашей культуре.

Куплеты к “Once in a Lifetime” я написал у себя дома на Восточной 7-й улице в Ист-Виллидж. Я начал с того, что примерил на себя роль радиопроповедника с одной из моих кассет. Я сильно налегал на анафору, то есть использовал один и тот же оборот в начале каждого предложения. Это обычный прием проповедников, приближающий их речь к поэзии и песне. Некоторые фрагменты, которые я использовал – повторение фразы “You may find yourself”, к примеру, – были прямыми заимствованиями из радиопроповеди. Отталкиваясь от этого, я импровизировал, пытаясь сменить фокус с христианской вести на что-то иное – сначала и сам толком не понимал на что. Проповедник вещал о недостатке духовности в стремлении к материальным благам; кажется, он начинал с того, что нет ничего плохого в том, чтобы жить в “shotgun house” – одноэтажном доме, шириной в одну комнату, где все двери расположены по одной линии, так что можно прострелить весь дом насквозь из дробовика (такие часто встречаются в Новом Орлеане). Поэтому упоминание прекрасного дома, прекрасной жены и атрибутов идеальной жизни показалось мне вполне естественным переходом. Я возбужденно ходил взад-вперед, дышал синхронно с проповедником, фразы приходили мне в голову, и я записывал их как можно быстрее. Может, раз или два слегка отклонился от темы.

Источником вдохновения для другой песни, “The Great Curve”, для меня стали работы Роберта Фарриса Томпсона об африканской духовности и богинях, сохранившихся в виде Матери-Природы или Янсан и Ошун в афроатлантических культурах. Слова, хоть и не все бравшие начало из этой темы, постепенно сходились и кружились вокруг этой идеи, поэтому я пытался подтолкнуть их ближе и отвергнуть те, которые, казалось, шли в другом направлении. Было нелегко – мне пришлось заново учиться писать тексты, чтобы подстроиться под эти песни. Я больше не писал о своих собственных тревогах, по большей части они остались позади. Не все, что мы записывали, становилось законченной песней. Было несколько действительно замечательных треков, к которым я просто не смог найти подходящих слов. Но мы записали достаточно музыки, поэтому, вернувшись в студию, я пел написанные слова, ждал реакции, и, если какой-то набор слов работал, мы записывали вокал начисто, а затем двигались дальше.

Мы провели около двух недель в Нью-Йорке, записывая вокал и некоторые дополнительные дорожки – невероятные гитарные соло Эдриана Белью, трубы и перкуссию. Звучало все это довольно-таки захватывающе. Но когда альбом наконец увидел свет в 1980 году, радиостанции приняли его в штыки. Вероятно, если бы не клипы на MTV, многие бы не узнали об этом альбоме. MTV тогда только появился, и они отрывали с руками любой контент. Канал использовал практически весь более или менее приличный материал, который им присылали. В то время далеко не все имели кабельное телевидение, поэтому MTV, не стесняясь, крутил одни и те же клипы снова и снова. Трудно поверить, но в то время, если сделать хоть минимально интересное видео, его можно было почти мгновенно запустить на кабельном телевидении. Лучше и не придумать, ведь для меня это был подарок судьбы – возможность связать свое художественное образование с музыкой. Клипы на “Once in a Lifetime” и “Burning Down the House” были сняты за бесценок, но их часто крутили на телевидении. Спустя годы я отправил на MTV анимационный клип на песню бразильского певца Жоржи Бена (“Umbabarauma”), и даже его они запустили в эфир.

Аранжировка песен путем включения и выключения различных дорожек, как мы делали для Remain in Light (и на двух последующих записях), очень походила на то, что в то время делали хип-хоп-исполнители: зацикливали грув, чтобы задать ритмическую основу, а затем делали секции, переставляя другие звуки и части в назначенные места. Семплеров еще не существовало, поэтому даже хип-хоп-исполнителям приходилось зацикливать все вручную, снова и снова воспроизводя отрывки записей, а затем накладывая другие звуки и вокал поверх брейков.

С точки зрения текстуры я немного развил эту мысль, работая над партитурой для “The Catherine Wheel”, которую я написал для хореографа Твайлы Тарп в 1981 году. Над ней я работал со сторонними музыкантами – Ричардом Горовицем, играющим на персидской флейте най, Эдрианом Белью, только вернувшимся с гастролей с нами, барабанщиком Йоги Хортоном и Берни Уорреллом, который записал некоторые клавишные партии. Я смог вернуть долг писателю и барабанщику Джону Миллеру Черноффу, чья книга об африканских ударных вдохновила Ино и меня: пригласил его сыграть некоторые африканские барабанные ритмы на специально подготовленном фортепиано. Струны внутри пианино были приглушены, так что вместо звонкого звука раздавались глухие удары. Это сработало.

Два альбома дублетом

Мы записали еще одну пластинку Speaking in Tongues, на которой также использовали импровизации и тарабарщину при записи «сырого» вокала, с тем чтобы в процессе найти подходящие слова. Этот альбом оказался самым коммерчески успешным. После тура, во время которого был сделан фильм «Не ищи смысла» (“Stop Making Sense”), мне захотелось снять фильм самому. Группа Talking Heads была довольно популярна на тот момент, и я подумал, что, если по ходу фильма прозвучит несколько песен, это поможет мне получить финансирование. Хотя я и оказался прав, все равно потребовалось много времени для того, чтобы добиться финансирования и приступить к производству, поэтому, чтобы не терять время даром, я написал несколько песен, которые можно было бы использовать для нового альбома Talking Heads. В этот раз решил написать их перед сессией записи старомодным, как нам уже тогда казалось, способом – просто под гитару. Иногда я писал песни, используя два бумбокса. На один записывал гитарные аккорды, а затем воспроизводил их и подпевал, записывая результат этого живого «наложения» на второе устройство. Иногда я использовал Tascam – четырехдорожечный рекордер размером с атташе-кейс, который писал на обычные аудиокассеты, игравшие на высокой скорости. Качество было не очень хорошим, но этого было достаточно, чтобы записать демо для группы.

Мы решили сэкономить. Отрепетировав новые песни, относительно быстро и просто записали их в Нью-Йорке. К этому времени нам уже было довольно комфортно в студии, поскольку чувство отчуждения и ужаса почти исчезло. Когда мы закончили записывать дополнительные дорожки и вокал этой партии песен, то отдали их Эрику Торнгрену на сведение, а сами засели в соседней комнате и начали репетировать материал другого альбома, который я написал для фильма. Мы записывали их с моим черновым вокалом, но в большинстве случаев их затем перепевали актеры из фильма.

Все это было очень плодотворно, и к тому времени, когда вышла первая из этих пластинок, Little Creatures, я уже был в Техасе, готовясь к съемкам фильма «Правдивые истории». Я взял c собой записанные для фильма мультитреки на съемочную площадку в Далласе, где добавил в них немного техасской атмосферы: в некоторые песни – скрипку и педал-стил, в другие – аккордеон Norteño и еще в одну – евангелический хор. Актеры из фильма также пришли в местную студию в Далласе и спели свои партии.

Они не пели вживую в процессе съемок, а только открывали рот под фонограмму – то же самое делал я последние несколько лет на съемках наших клипов. Это старый голливудский прием, позволяющий звуковой части выступлений быть более последовательной, поскольку каждый участник имитирует ранее существовавшие записи. Это также позволяет оператору и другим планировать, вплоть до секунды, сколько должен длиться каждый план, так как можно заранее засечь время каждой части аудиозаписи. Оператор может соотнести момент, снятый в движении камерой, установленной на тележке, с конкретной строчкой в песне, и благодаря записям всегда точно известно, сколько времени отводится на каждый кадр. Да, мы жертвовали некоторой спонтанностью и счастливыми вокальными случайностями с таким подходом – он не был идеален, – но это также означало, что все дубли будут одной длины, что трудно осуществить при исполнении вживую, если съемка ведется не с нескольких камер.

Недавно я участвовал в фильме итальянского режиссера Паоло Соррентино – он хотел снять выступление группы, которая состояла из меня, ритм-секции и струнного секстета. Ему хотелось снять нас вживую, без фонограммы, чтобы мы выступали и записывались одновременно с тем, как нас снимали камеры. Этот подход более аутентичен – звук на самом деле соответствует тому, что мы играем и поем, – но феномены живого выступления (например, менее чистый звук) могут отвлекать зрителей. На показе, где я присутствовал, звукоинженер «помог» реакции аудитории, состоящей из статистов, добавив аплодисменты и крики. И это сработало! Я поверил в этот гул так же, как и потенциальная аудитория фильма. Сцена вышла определенно более захватывающей, чем в реальности: даже зная, как все части были собраны вместе, я так же легко повелся, как и любой другой.

Париж – африканский город

После Little Creatures и True Stories нам захотелось вернуться к совместному сочинительству, но с некоторыми корректировками. Вместо того чтобы идти в студию без написанных песен, как в случае с Remain in Light и некоторыми другими альбомами, мы решили заранее поработать над грувами и риффами и выбрать лучшие в качестве основы для студийных записей. Я записал некоторые репетиционные импровизации на аудиокассеты и, сведя определенные элементы, собрал несколько последовательностей, которые можно было бы использовать в структуре песни. Мы разучивали фрагмент А, затем переходили к риффу Б, потом возвращались к А, а затем к В. Таким образом, у нас появлялась некоторая структура песни – материал для будущих куплетов и припевов. Но по-прежнему еще не было ни слов, ни вокальных мелодий. Их я оставил на потом, как и раньше.

За многие годы мы с ныне покойным Жаном-Франсуа Бизо, создателем уважаемого мною журнала Actuel, посетили немалое число парижских клубов, где исполнялась музыка. Нам довелось слушать кубинские и африканские группы и отдельных певцов, и мы ели в африканских ресторанах. Африканская диаспора постепенно превращала Париж в центр африканской музыки – многие из лучших музыкантов переехали туда или проводили там большую часть времени. Я предложил Talking Heads воспользоваться ситуацией и записаться в Париже, поработать с некоторыми африканскими музыкантами. Не притворяться африканской группой, а посмотреть, может ли из этого возникнуть что-то новое. Тем более что у нас уже были распланированы основные части и структуры – минимальный фундамент, на котором можно было что-то построить.

Мы работали в студии Davout, которая располагалась в бывшем кинотеатре на Периферике. В отличие от большинства нью-йоркских студий, комната для записи была огромной, и мы собирались использовать цифровые рекордеры, думая, что наша запись будет звучать очень свежо. В нашем ансамбле все играли одновременно, и мы размещались на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы все могли слышать и видеть остальных, но в то же время чтобы звук не превращался в «кашу».G Нашему новому продюсеру Стиву Лиллиуайту нравилась эта удобная изоляция между инструментами.

Местные музыканты, в том числе гитарист Ив Н’Джок, перкуссионист Абду М’Буп и клавишник Уолли Бадару, были великолепны. Это были профессионалы, к тому же очень востребованные. Они могли адаптироваться к стилям, выходящим за рамки их традиций, и с энтузиазмом приспособились к нашей музыке.

В моей работе над этим альбомом появилось кое-что новое. Хотя я и осознавал, что, вероятно, осложняю себе процесс сочинения вокальных мелодий и, что еще хуже, текстов, – либо из храбрости, либо от глупости решил собрать на основе наших инструментальных секций неповторяющиеся последовательности. Отрывки, которые я предложил играть последовательно, были, с одной стороны, похожи друг на друга, но в то же время они менялись и развивались по ходу песни. Обычная поп-песня устроена так: сначала идет куплет, затем более масштабный по звуку и зачастую содержащий хук припев, затем снова возвращение к аранжировке куплета и так далее. Существуют вариации этой структуры, но она довольно распространена, даже в оперных ариях части сменяются подобным образом. Но что, если каждая секция, вместо того чтобы быть идентичной, станет трамплином, вариацией и витком развития, ведущим к другой подобной, но все же слегка иной секции, и при этом без четких повторений? Мне нравилась эта идея. Такая структура песни больше напоминала разговор или повествование. Слушатель чувствует землю под ногами, и его окружают знакомые лица, но ландшафт и место действия постоянно меняются.

Одна из новых песен, “Cool Water”, строилась на повторяющемся ритме, но ее тональность продолжала меняться от начала и до самого конца, заканчиваясь на громком аккорде соль мажор. Другие песни, такие как “The Democratic Circus”, также состояли из похожих, но все же отличающихся секций. Конец заметно отличался от начала, но каждый шаг на этом пути был последовательным и логичным. Такой подход работал не во всех композициях, но мне было интересно, смогу ли я аккуратно уйти от привычных песенных структур и при этом не стать «слишком сложным». Иногда схема «куплет-припев куплет-припев-бридж» оказывается настолько предсказуемой, что внимание слушателя снижается: он и так догадывается, что произойдет дальше.

Как и раньше, я импровизировал с вокальными мелодиями под записанные треки. Мы сделали черновое сведение, а затем взяли паузу, чтобы я, как и прежде, в полной изоляции написал слова к этим «вокалам». Помню, как придумывал слова для песни “(Nothing But) Flowers”, ведя машину по пригороду Миннеаполиса – моя жена в то время работала там над театральным проектом. При сочинении текста мне нужен был один магнитофон, чтобы слушать песни для вдохновения, другой магнитофон, поменьше, для записи идей и блокнот. Я мог работать везде, где меня бы не беспокоили, – везде, где никто не слышал, как я снова и снова напеваю что-то себе под нос, пробуя разные слова.

Неудивительно, что, разъезжая по пригородам, недалеко от крупнейшего торгового центра Mall of America, я начал представлять себе сценарий, в котором из-за проблем в экономике торговые центры и жилые комплексы начали рушиться и исчезать с лица земли. И неожиданно этот сценарий позволил мне оформить песню как ностальгический взгляд на исчезающую урбанизацию, хотя никакой сентиментальности на эту тему я за собой раньше не замечал. Очевидно, что песня задумывалась как ироничная, но она позволила мне выразить любовь и привязанность к тем аспектам моей культуры, которые, как я ранее заявлял, я ненавидел.

Нью-Йорк – тайный латиноамериканский город

На запись Naked, следующего альбома Talking Heads, я позвал Анхеля Фернандеса, чтобы он помог с аранжировкой латиноамериканских духовых для Mr. Jones. Ранее я записал дуэт под названием “Loco de Amor” с моим кумиром, королевой латиноамериканской музыки Селией КрусH – что-то в жанре сальсы-регги для саундтрека к фильму. Но моя любовь к этой музыке не была утолена. Я все еще тянулся к этим записям, особенно к старым. Дома и в дороге я слушал их на бумбоксе и танцевал под них в гостиничных номерах и на съемных квартирах. Я не знал правильных движений, но никто и не смотрел.

В 1988 году я решил, что попытаюсь сделать панлатиноамериканский альбом, чтобы погрузиться в этот мир, используя песни, которые написал в качестве основы. У меня вошло в привычку посещать латиноамериканские клубы, и я продолжал слушать старые пластинки – все это было частью истории моего города Нью-Йорка, так почему бы не принять в этом участие? Некоторые песни уже имели слова и вокальные мелодии, а другие были инструментальными треками с намеченными куплетами и припевами. К нам со Стивом Лиллиуайтом присоединился Джон Фаусти, работавший над множеством классических нью-йоркских записей сальсы, и мы решили привлечь экспертов, чтобы узнать, как лучше всего с точки зрения ритма и музыки развить мои демозаписи. Фаусти привел Милтона Кардону и Хосе Мангуала – младшего, двух удивительных перкуссионистов, чтобы они ознакомились с моими музыкальными эскизами и подсказали, в каком направлении работать с ритмами и аранжировками. Я знал, что хочу использовать грув из самых разных мест Южной Америки – ритмы кумбии из Колумбии и самбы из Бразилии, а также классические сон-монтуно и ча-ча-ча, послужившие основой для афрокубинской сальсы в Нью-Йорке. Мой замысел был крайне амбициозен. Латиноамериканские музыканты обычно специализируются на одном или на паре этих стилей, сальсеро обычно не исполняют самбы, равно как блюз-роковые гитаристы нечасто играют спид-метал. Но мы набирали музыкантов со всего Нью-Йорка, где можно было отыскать представителей практически любых музыкальных жанров Нового Света. С этого мы начали предварительную работу.

Мы организовали несколько сессий записи, чтобы поработать над ритмическими и гармоническими основами для этих песен. На тот момент мы еще не думали о духовых или струнных или каких-либо аранжировках. Обычно ритм-секция включала трех перкуссионистов, играющих бок о бок, а также Энди Гонсалеса, играющего на электроконтрабасе, и Пакито Пастора за фортепиано. Мы записывались на цифровой катушечный магнитофон, так же как и на альбоме Naked, хотя сегодня может показаться, что это была не лучшая идея. Люди, продвигающие эту новую технологию, обещали более точный и чистый звук, но, как и в случае с ранним поколением компакт-дисков, кажется, технология была еще сыровата. Эти записи звучат немного ломко, но мы в то время себя убеждали, что это и есть кристально чистое звучание. Используя новые технологии, мы все слегка мандражировали, чувствуя, что делаем что-то важное, современное и высококачественное – сомнений на этот счет быть уже не могло.

Как обычно, я импровизировал вокальные мелодии в песнях, в которых еще не было никаких мелодий или слов. Духовые и струнные аранжировки делались уже после того, как я придумывал вокальные мелодии. Фернандес и другие аранжировщики подстраивались под мои бессловесные вокальные мелодии. Их аранжировки заполняли пробелы вокруг вокала, оставляя для него необходимое музыкальное пространство.

И вновь я был вынужден подстроить свой стиль пения, так же как это было при записи Remain in Light. Слегка меланхоличные мелодии поверх синкопированных грувов – типичная для латинской музыки комбинация – высвобождали эмоции. Мелодии и тексты песен могут быть окрашены печалью, а жизнерадостная музыка действует как противовес – знак надежды и полноты жизни, несмотря на любые невзгоды. Вокальные мелодии и тексты песен часто намекали на трагическую природу существования, а ритмы и музыка как будто говорили: «Постой-ка, жизнь прекрасна, интересна, чувственна, любую радость необходимо беречь, а может быть, даже и искать». Когда пришло время записывать вокал, я начал петь в студии, стараясь как можно точнее передать это чувство (что было не так-то просто, учитывая мой отнюдь не латиноамериканский бэкграунд), и для меня это стало началом еще одной большой перемены. Примерно в то же самое время родилась моя дочь, поэтому более открытый подход к пению, вероятно, отражал этот важнейший сдвиг в моей жизни.

С помощью Фернандеса я собрал группу для мирового турне – 14 человек, включая бразильскую певицу Маргарет Менезес. Ближе к концу тура, на южноамериканском его этапе, возникла небольшая проблема. Некоторые из перкуссионистов ушли (вероятно, устав от игры в бесчисленных стилях), и их заменил Оскар Салас, великолепный кубинский барабанщик из Майами. Ему были знакомы все ритмы разных регионов, так что это была не такая уж нелепая замена, как могло показаться. Я понял, что, добавив барабанщика за ударной установкой, можно делать музыку, объединяющую мощь фанка и других стилей с ритмом и свингом латинских грувов.

Эту мысль я развил в следующем альбоме Uh-Oh, который записывал вместе с Саласом, а также позвал Джорджа Портера – младшего, невероятного басиста новоорлеанской группы The Meters. Бóльшая часть латиноамериканской музыки имеет структуру, называемую клаве, в переводе с испанского – «ключ», которая порой вовсе не играется и не артикулируется хотя бы еле слышно каким-либо инструментом. (Какая прекрасная концепция: самая важная часть невидима!) Клаве делит такты на трехдольные и двудольные рисунки – чтобы было понятно и рокерам, это как ритм Бо Диддли или ритм песни Бадди Холли “Not Fade Away”. (Рок-н-ролл развился не только из кантри и блюза, присутствовали и латиноамериканские нотки!) Все остальные партии, в том числе духовые и вокальные, играются с учетом клаве, даже если его не всегда слышно.

Я слышал отголоски клаве в новоорлеанском фанке, который стал популярен благодаря The Meters, что неудивительно, учитывая волны иммиграции с Кубы и Гаити. Я надеялся, что Джордж поможет мне создать гибрид из латинских грувов и фанка, к которому он привык. К этому моменту я уже был более или менее знаком с некоторыми из этих ритмов и чувствовал, что могу выходить на неизведанную и неопределенную территорию. Ритмы не должны быть ограничены только одним жанром. Приступая к проекту, я не видел необходимости в том, чтобы Милтон или Хосе определяли, как должны быть устроены песни: я сам более или менее представлял, какими будут ритмы, когда писал песни.

Я попросил бразильского музыканта Тома Зе сделать аранжировку для песни “Something Ain’t Right”. Грув был основан на ритме иджеша, который обычно играется на ковбелле и часто ассоциируется с афробразильской религией кандомбле. На таком же груве основаны песни артистов из Салвадора, в бразильском регионе Баия, поэтому я был уверен, что Том с ним знаком. Он придумал несколько замечательных духовых аранжировок, но затем удивил нас всех, когда достал несколько ручек Bic без стержней и раздал их духовикам. К каждому пластиковому держателю был прикреплен тонкий кусочек пластика, который действовал как трость на саксофоне или кларнете. Он договорился с музыкантами, что они сыграют на ручках в одной части песни. Причем получился не просто шум, он заставил их играть в технике гокет[65], когда каждый музыкант быстро играет только одну ноту, и в зависимости от того, кто что играл, получался сложный узор. Это было великолепно. Только у Тома Зе хватило бы наглости попросить этих нью-йоркских сессионных гигантов поиграть на ручках Bic.

Назад к истокам

В 1993 году я решил написать несколько песен с более урезанным звучанием, чтобы выдвинуть на передний план их эмоциональное содержание. Мне казалось, чтобы точнее выразить то, о чем я пел, необходимо было слегка задвинуть духовые, струнные и перкуссию. Может быть, прежде я слишком увлекался оформлением витрин. Этот акцент на полностью личном типе письма многое для меня изменил, и продиктован он был не только музыкальной эволюцией, но и, как мне кажется, недавней смертью в семье.

Я хотел отказаться от всего, начать с нуля. Я слушал песни Люсинды Уильямс и моего друга Терри Аллена, и мне хотелось писать так же, как они: от всего сердца. Писать о собственном опыте – это не мое, но я хотел, чтобы лирическое содержание в большей степени влияло на музыку. Мне импонировала концепция традиционного джазового ансамбля, правда, в измененном составе. В музыкальном плане меня, возможно, вдохновила импровизационная сцена старого клуба Knitting Factory на Хьюстон-стрит. Мне пришлась по душе идея небольшого ансамбля, где все отталкивались от игры друг друга и от того, что делал ведущий инструменталист или вокалист. Поэтому, когда я написал песни, вместо того чтобы сразу идти в студию звукозаписи, собрал небольшую группу и начал исполнять их вживую в небольших клубах.

Песни и аранжировки стали принимать форму перед живой аудиторией. Я планировал в скором времени записать группу живьем в студии, как записывались классические небольшие джазовые ансамбли: музыканты в кругу посреди студии, будто бы на сцене. Мне хотелось, чтобы каждый мог слышать и видеть всех остальных – крайне консервативный способ записи. Я надеялся, что после нескольких концертов группа отточит исполнение и будет играть каждую песню так, будто всю жизнь их играет.

Получилось не совсем по задуманному. Один участник группы был уволен, продюсеры приходили и уходили – весь план развалился. Но основа группы – ритм-секция из Тодда Тёркишера и Пола Соколоу – осталась неизменной. Упростив звучание и оголив душу в этом альбоме, названном просто David Byrne, я смог вырваться из собственноручно построенной музыкальной клетки. Только что я записывался и гастролировал с двумя очень большими латиноамериканскими группами, и мне это было по душе, но все же я ощущал на себе клеймо рокера-изменщика. Новый альбом позволил начать все с начала, хотя его и породили смерть и сорвавшиеся планы.

Студия возвращается домой

К концу 1990-х годов появились новые технологии, позволявшие музыкантам делать записи профессионального уровня в своих домашних студиях. Я купил небольшой микшерный пульт и пару записывающих устройств DA-88, которые писали на видеокассеты Hi-8 до восьми треков высококачественного цифрового звука. Другие компании выпускали иные устройства записи. Устройства ADAT использовали видеокассеты формата super-VHS, которые были дешевле, чем кассеты Hi-8, поэтому большинство музыкантов предпочли их для своих домашних студий. Музыканты синхронизировали записывающие устройства с MIDI-устройствами таким образом, чтобы, пока крутилась пленка, семплер или другие устройства могли согласно инструкции играть заранее определенные ноты или барабанные семплы одновременно с записываемыми дорожками. Порой задействовались дешевые компьютеры Atari. У них было программное обеспечение, которое позволяло визуализировать эти MIDI-последовательности, которые затем использовались как триггеры для битов (как правило), семплов и синтезаторов. Песня от начала и до конца могла быть создана без реальной игры на чем-либо и без использования ленты. С появлением такого оборудования потребность в дорогой студии звукозаписи постепенно становилась излишней.

Технический разговор

В настоящее время я работаю в домашней студии, занимающей часть комнаты.I Не очень-то аккуратное место, да? Даже стыдно.J

Хотя здесь и нет профессиональных шумоизолирующих перегородок, как в студии звукозаписи, полы этого изначально промышленного здания бетонные, поэтому звук никуда не просачивается и не беспокоит соседей. На полу ковролин, а одна стена покрыта чем-то вроде шумоизолирующего гипсокартона – как видите, я принял некоторые меры предосторожности, чтобы предотвратить утечку звука. Нежелательный звук с улицы в теории может стать проблемой, но только в случаях, когда там маневрирует какой-нибудь грузовик или мимо проезжает машина скорой помощи. В остальном посторонний звук не создает особых проблем, по крайней мере для записи вокала и гитар. В моей комнате нет места для ударной установки или чего-то подобного, но для сочинения, игры на одном инструменте, программирования и пения места хватает. У меня есть хороший ламповый микрофон, еще один микрофон для маленького старого гитарного усилителя, хороший предусилитель и компрессор, который сглаживает микрофонные сигналы, прежде чем они превратятся в единицы и нули. Больше и не требуется, чтобы сделать набросок песни, а порой этого достаточно, чтобы записать чистовой вокал и некоторые гитарные партии.

Серийные номера и коды безопасности для программного обеспечения висят на стене вместе с плакатом Тэмми Уайнетт. Компьютер спрятан под столом. В таком вот беспорядке, как ни странно, и делаются современные записи.

Домашние студийные записи теперь могут звучать так же хорошо, как и те, что сделаны в знаменитых студиях, творчеству способствует также отсутствие давления (и больших затрат). Домашние записи могут быть использованы не только в качестве демо. Это революционная идея в области сочинения и сохранения музыки, и ее влияние в будущем будет огромным.

К 1996 году я написал несколько новых песен в самых разных стилях – возможно, потому, что не было нужды подстраиваться под определенный коллектив. Мне казалось, что эти песни должны исполнять либо разные группы, либо одна группа, притворяющаяся множеством разных групп. Бóльшая часть альбома была записана при участии множества музыкантов и продюсеров, разных для каждой конкретной песни. Благодаря разумному выбору соавторов, которые также выступали в роли креативных продюсеров, мне удалось добиться необходимого разнообразия для этих песен. Я поработал с Morcheeba в их лондонской студии, с Black Cat Orchestra в Сиэтле, с Devo в их студии в Лос-Анджелесе, с Джо Гальдо в Майами, с Ханом Роу в моей квартире в Нью-Йорке, а также с Камю Селли и Андресом Левином в городском особняке в Бруклине. Я накопил огромное количество миль благодаря перелетам, но бóльшую часть времени я записывался экономно, так как у каждой группы имелась своя собственная домашняя студия.

Альбом Feelings пришлось делать не в едином порыве, а частями, по несколько песен за раз. Для меня это было в новинку. Альбом развивался постепенно, так что было время подумать, в каком направлении все движется (или куда могло бы двинуться), по мере того как формировались части разных песен, а потом и различные стили. Из-за такого неторопливого подхода я рисковал впасть в нерешительность, потому что теперь появилась возможность отложить выбор аранжировок или лучшего вокального дубля. Тем не менее я полагал, что к этому моменту в жизни уже привык безотлагательно определяться и поэтому не буду тянуть. Хотя с технической точки зрения было допустимо писать одну дорожку за другой и откладывать большинство решений, у меня было определенное интуитивное чувство, как должна звучать песня, поэтому я старался ставить окончательную точку побыстрее.

Хотя само по себе посещение всех этих студий обходилось недешево, я остро ощущал начало новой эры создания музыки. С появлением относительно дешевого звукозаписывающего оборудования, обеспечивающего звук студийного качества, не только обладатель двух вертушек и микрофона мог делать записи, но и кто угодно, причем в невероятном разнообразии стилей и подходов. Музыкантам больше не приходилось переезжать в большие города с дорогими студиями. И если они были достаточно осторожны, имели шанс не стать должниками звукозаписывающих компаний. Поскольку расходы на запись резко упали, новые музыканты во всем мире приближались к уровню профессиональных и хорошо финансируемых западных поп-/альтернативных/афроамериканских музыкантов. Музыканты-любители всегда были на равных с профи в том, что касается игры на инструментах и сочинительства, но теперь все большее число из них будут восприниматься всерьез – качество записей станет практически неразличимым.

По старинке

Недавно у меня был интересный опыт с удаленной записью: меня попросили прочитать рассказ для театральной пьесы. Молодого Джина Ли, автора и режиссера, не было в городе, поэтому мы пересылали дубли по электронной почте. Для некоторых проектов такое сотрудничество было удобно и эффективно – с Энни Кларк, Fatboy Slim, Брайаном Ино и многими другими. Но для каких-то проектов такой подход вообще не работает.

В этом конкретном случае я записывал текст, отправлял его, а затем по электронной почте получал режиссерские указания: «Легче, придерживайтесь оригинала, не добавляйте драмы». Принимая их во внимание, я пробовал еще раз. Затем весь процесс повторялся – снова появлялись указания, я делал еще один дубль, снова и снова. Восемь дублей спустя я, наконец, записал итоговый вариант. На самом деле я вовсе не был раздражен, но пришел к выводу, что если бы мы сделали это обычным способом – в студии, где режиссер моментально бы оценивал каждый дубль, а не по электронной почте, то могли управиться с задачей за один день, а не за неделю. Иногда вещи лучше делать старым проверенным способом.

Домашнее изготовление

Впервые я увидел спектакль бельгийской танцевально-театральной группы Ultima Vez под руководством Вима Вандекейбуса в Сиэтле в 1991 году. Я был потрясен. Все, что они делали, было вдохновляющим и изобретательным вплоть до декораций – в той постановке задник сделали из сшитых воедино платьев из секонд-хенда.

Я разговорился с Вимом и танцорами после шоу, и дальше мы продолжали поддерживать связь. Несколько лет спустя Вим предложил мне написать музыку для задуманного им фильма, основанного на рассказе Пола Боулза. Фильм не состоялся, но благодаря ему мы снова установили контакт. Я поехал в Брюссель, чтобы посмотреть ранние репетиции пьесы «Мечтам и желаньям вопреки» (“In Spite of Wishing and Wanting”). Увиденное мне понравилось, и я вызвался написать музыку ко всей пьесе или хотя бы к какой-то ее части. Я сказал, что, если Вим и компания захотят попробовать, я пошлю им сырые музыкальные эскизы на пробу.

К этому времени я уже начал осваивать домашнюю запись. Почти все партии для этого проекта были записаны в моей квартире. В студии мы записали только струнные, духовые и еще несколько других инструментов, но эти сессии были довольно короткими. Это был еще один большой шаг в сторону от того, с чего я начинал, от ужасного ощущения, что я не контролирую, как все звучит, часы тикают, я полностью завишу от чужих людей. Сведение, однако, было сделано в «настоящей» студии. Свежие уши на этом этапе полезны, поскольку музыкант склонен влюбляться в какие-то детали по причинам никому, кроме него, не известным.

In Spite of Wishing and Wanting, записанный в 1998 году, был первым альбомом, права на который целиком и полностью принадлежали мне, поэтому я начал продавать его на своих концертах. Я продал не очень много, но было приятно знать, что даже этот умеренный доход помог компенсировать некоторые издержки производства, и было также радостно от мысли, что я столько сумел сделать сам. Появился новый вид музыкальной экономики, во многом благодаря новым технологиям записи.

Мир вокруг нас

Я занимаюсь своими делами в основном в Нью-Йорке, курсируя между Мидтауном, где живу, и моим офисом в Нижнем Манхэттене. Часто приходится ездить в Бруклин, чуть реже в Хобокен и Квинс. Я живу в промышленном районе, но напротив меня живет семья, а рядом расположена потогонная фабрика. По соседству есть полицейский участок, реабилитационный центр, китайско-мексиканский ресторанчик с едой навынос и небродвейский театральный центр.

Иногда кажется, что процесс написания песен ничем не отличается от покупки еды или стирки – банальные вещи, которыми я занимаюсь более или менее постоянно. Мы разбираемся с бытовыми проблемами по мере их возникновения, и написание песен можно рассматривать аналогичным образом, как ответ на конкретные и даже прозаичные потребности. Иногда в нашей повседневной деятельности может показаться, что мы не придерживаемся какого-то плана работ, не представляем, куда в конечном итоге движемся. Так же порой обстоят дела и с процессом написания песен. Маленькие решения принимаются незаметно каждую минуту, и их совокупный эффект, а также часто неозвученные принципы, стоящие за ними, определяют то, что ретроспективно кажется сознательным планом с эмоциональным стержнем и четким направлением. Случайное блуждание часто приводит вас куда-то, куда, как вы позже понимаете, вы и хотели пойти.

В то время, когда я писал песни для альбома Grown Backwards, в моей жизни бушевали любовь, гнев, печаль и разочарование. Велось две войны: одна началась из мести, а вторая вроде бы из-за нефти. Огромные суммы были потрачены на кажущиеся бесполезными и контрпродуктивными усилия, которые, как многие предсказывали, должны были обернуться гибелью невинных людей и в обозримом будущем сделать наше государство менее уважаемым, а нашу жизнь менее безопасной, как физически, так и экономически. Как и многие люди, я чувствовал гнев и отчуждение и делал все возможное, чтобы предотвратить второй конфликт, но избежать его не удалось. Наша нация, все еще ошеломленная, раненая и пошатнувшаяся, свернула не туда – словно безбашенный боец, готовый вступить в схватку с кем угодно, кто отдаленно напоминает врага. Я вел блог и начал кампанию, результатом которой стала реклама на всю страницу в The New York Times и Rolling Stone, призывающая к сдержанности. Пример одного из этих объявлений вы увидите на следующей странице.K

Но все напрасно. Недавние исследования показали, что люди игнорируют факты, которые противоречат тому, во что они хотят верить. Даже «умные» люди, которых я знал, кого уважал, убеждали себя в необходимости вторжения. Это заставило меня усомниться в своей стране и соотечественниках, даже в своих собственных друзьях. А как прикажете на такое реагировать? Я чувствовал себя потерянным в родной стране. Какая музыка может возникнуть из подобных чувств? Это были не просто абстрактные политические идеи. Я был сбит с толку и каждый день кипел от злости.

Песни протеста? Они могут выразить то, что люди чувствуют, то, что они ощущают, даже если не могут сформулировать, но едва ли это лучший способ изменить сознание людей или хотя бы заставить их задуматься. В конечном счете такие попытки выглядят надменно. Мне казалось, что песни и музыка должны вместо этого предлагать альтернативный путь. Может быть, песни могут эмоционально подтолкнуть к толерантности и открытости тех, кто только критикует. Может быть, песни даже не только служат рациональным аргументом такой альтернативы, но и сами становятся ею. Я не был уверен, что смогу написать такие песни, но постоянно думал об этом.

Я прекрасно провел время, исполняя песни из моего предыдущего альбома Look into the Eyeball, поэтому инстинктивно желал усовершенствовать его подход и продолжить в том же направлении. Музыкант и композитор Стивен Барбер переделал многие струнные аранжировки для гастрольной группы, и я предложил ему сделать все новые аранжировки следующего альбома. Струнники, участвовавшие в североамериканских концертах, были из Остина, штат Техас, как и сам Барбер, поэтому они могли проработать все тонкости вместе еще до того, как мы оказались в студии. Эти песни, пытавшиеся стать альтернативой лжи и грязи, в которые мы были втянуты, звучали еще более ярко по сравнению с теми, что я записывал пару лет назад. Оперные арии, которыми я незадолго до этого вдохновлялся, были своего рода вехами. Я чувствовал, что хочу чего-то бесстыдно красивого, поэтому самолично спел несколько этих арий. Я не пытался петь типично оперным голосом, я хотел, чтобы эта музыка воспринималась как прото-поп-песни, которыми они и являлись. Раньше люди напевали известные арии, работая или отдыхая: все их знали. Ближе всего я подошел к тому, чтобы сделать настоящую протестную песню, в кавере на Lambchop, правда, текст был позаимствован из древнеегипетской поэмы – это был крик против насилия и отчуждения. Мы недалеко от этого ушли.

Я записывал демоверсии песен дома, все более привыкая к еще одной технологии, которая вновь изменила принцип моей работы и записи. Больше не было нужды в громоздких машинах для записи демо, даже дома вы могли теперь записывать на ноутбуке (или обычном настольном компьютере) с помощью музыкального программного обеспечения и пары довольно простых устройств.

Для меня стал откровением прошлогодний опыт, когда британские диджеи X-Press 2 попросили меня написать мелодию и спеть на их треке. Так как я уже был их фанатом, я пообещал попробовать. Они прислали мне трек, который я загрузил на свой ноутбук (черный пластиковый Mac G3). Потребовалось немного времени, чтобы изучить программное обеспечение и аудиосоединения, но как только я во всем разобрался, записал вокал на ноутбуке и отправил его. Затем диджеи внесли изменения в музыку под мой вокал. Если поначалу то, что они мне присылали, смутно напоминало Talking Heads (подозреваю, отсюда их желание поработать со мной), то теперь это была та же песня в том же темпе и тональности, только напоминала она уже что-то в стиле минимал-хаус. Получившаяся песня “Lazy” была выпущена для клубных диджеев в Великобритании и постепенно стала чрезвычайно популярной. (В Великобритании и где угодно, кроме Соединенных Штатов, клубные песни могут стать радиохитами.) Я был в восторге, к тому же никто не жаловался, что вокал звучит так, будто был записан на ноутбуке. Самодельная запись спокойно прошла проверку на вшивость. Я осознал, что больше нет никакой необходимости в настоящих студиях звукозаписи, если только я не работаю с большой группой музыкантов или со струнными или живыми барабанами.

На протяжении многих лет я записывал демоверсии новых песен дома, но теперь, помимо этого, дома я мог записать вокал, различные инструменты и электронные звуки – часто как основу, на которую затем дописывались дополнительные инструменты в «настоящих» студиях. Это не было концом для студий звукозаписи – многие артисты все еще пишутся исключительно в них, но большинство новых исполнителей делают именно то, что делал я: используют студии более экономно, чем раньше, и только по необходимости. Эра больших студий закончилась, большинство нью-йоркских закрылись. (Хотя, по странному совпадению, в те немногие, что остались, теперь не пробиться.) Иногда все еще возникает необходимость в полностью оборудованной студии для проекта, но все чаще мы снижаем затраты, выполняя бóльшую часть первоначальной работы дома. Мы все еще нуждаемся в студиях – будет плохо, если они исчезнут, – но больше не находимся в плену их расценок и главенствующих звукозаписывающих доктрин.

Эти изменения оказали заметное финансовое влияние на процесс записи. Стоимость записи теперь может быть настолько низкой – за вычетом редких трансатлантических перелетов, которые я совершал для своей недавней записи с Брайаном Ино, – что обычный музыкант может заплатить за нее из своего кармана. Это означает, что, когда придет время подумать о дистрибуции, вы не будете никому ничем обязаны. Вы не садитесь играть за карточный стол, уже погрязнув в долгах. Легкость и удобство домашней записи заставили меня переосмыслить способы выживания в музыкальном бизнесе, учитывая продолжающийся крах старой системы.

Печально, что одновременно с упрощением процесса традиционные способы продажи и распространения музыки становятся менее жизнеспособными. Записи все чаще уступают лидерство атрибутике, билетам на живые выступления и лицензированию. Запись, которая раньше была самым важным делом для профессионального музыканта, становится частью большего пакета. Это не означает, что все, кроме нескольких поп-звезд, прекратят записываться, но музыкант более не может уповать лишь на продажу песен. Эпоха, когда все способы слушать и наслаждаться музыкой были вторичны по отношению к самой известной записи этой музыки, может закончиться. Вскоре мы, возможно, будем относиться к записям так, как они воспринимались, когда появились – как к фиксированным версиям композиций, но не как к единственному или даже не как к основному способу звучания музыки.

Глава седьмая

Сотрудничество

Музыкальный интернет-журнал Pitchfork как-то написал, что я готов работать с кем угодно за пачку чипсов[66]. Вряд ли это комплимент, но, если честно, не так уж и далеко от истины. Вопреки их инсинуациям, я довольно придирчив к тому, с кем сотрудничаю, хотя и готов работать с теми, о ком вы бы никогда не подумали. Я готов рискнуть всем, ведь творческие награды за успешное партнерство велики. Уж поверьте – я занимаюсь этим всю свою жизнь.

Я довольно быстро понял, что работа в команде является неотъемлемой частью музыки и помогает творчеству. Если вы не фолк-певец или диджей с ноутбуком, живое выступление обычно подразумевает игру с другими музыкантами. Успешный ансамбль неизбежно требует определенного количества конфликтов и творческих компромиссов. Хотя в музыке присутствует иерархия и музыканты зачастую играют предписанные партии, интерпретации этих партий и делают звук каждой группы уникальным. И когда ансамбль участвует в создании и/или записи музыкального произведения, эти индивидуальные выражения гораздо более очевидны. Даже если бы я сам написал песню, а затем сыграл и спел под гитару для Talking Heads или какой-нибудь другой группы музыкантов, индивидуальные интерпретации и способности каждого исполнителя, а также навыки всего ансамбля сделали бы их коллективную версию этой песни отличной от чьих-либо других.

Музыканты почти всегда добавляют детали, о которых автор песен, возможно, не думал, и в результате получается совсем не то, что мог бы записать автор в одиночку. Иногда новая вещь ограничена способностями и чувствами музыкантов, но это вовсе не всегда плохо, такие ограничения могут обеспечить творческую свободу. Странно, что я больше сосредоточен на ограничениях, чем на том, как некоторые музыканты могут играть что-то лучше, чем кто-либо другой. Человек приспосабливается как к ограничениям, так и к особым талантам того набора музыкантов, с которым он работает. Авторы и композиторы учатся предвидеть, что может и чего не может произойти в музыке. Со временем вы усваиваете тенденции и игровые приемы своих коллег и даже не рассматриваете возможность написания определенных партий или работы в определенных стилях, потому что для музыкантов, с которыми вы сотрудничаете, это будет противоестественно. Вы играете на их сильных сторонах. Вы не пытаетесь повернуть реку вспять или заставить ее перепрыгнуть через гору, вы используете поток и энергию реки, чтобы мягко направить ее на слияние с другими притоками.

Можно предположить, что наличие хороших музыкантов с высоким уровнем мастерства позволяет композитору быть более гибким, свободным и ничем не стесненным. Вы скажете, что ж в этом плохого, но традиционная иерархия музыкальных навыков обманчива. Классически обученные музыканты часто не могут прочувствовать простую поп- или фанк-мелодию, а великий рок-барабанщик может держать ритм, но не способен научиться свинговать. Дело не в том, что некоторые технические приемы выходят за рамки возможностей конкретного музыканта, виной всему тот факт, что у музыкантов с течением времени слух и мозг «затачиваются» определенным образом. Мы учимся слышать (или не слышать) конкретные вещи, для каждого свои. Классические музыканты, которые думают, что вся популярная музыка проста, как правило, не слышат ее нюансов, поэтому не могут классно играть в этом стиле. Простота – это своего рода прозрачность, в которой тонкие нюансы могут иметь огромный эффект. Когда все очевидно и даже кажется тупым, детали приобретают большее значение.

В музыке на самом деле нет иерархии – хорошие музыканты, играющие в одном стиле, ничем не лучше и не хуже хороших музыкантов, играющих в другом. Музыканты распределены по спектру стилей и подходов и не должны ранжироваться. Если следовать этим рассуждениям до конца, получится, что каждый музыкант может стать великим, виртуозом, маэстро при условии, что он найдет музыку, которая ему подходит, свое личное место в спектре. Я не уверен, что действительно готов зайти в рассуждениях так далеко, но в этой идее есть толика здравого смысла.

Многие авторы работают в командах: Леннон и Маккартни, Джаггер и Ричардс, Бакарак и Дэвид, Либер и Столлер, Холланд – Дозье – Холланд, Жобим и де Мораиш, Роджерс и Хаммерстайн. Один пишет слова, а другой – музыку, я сам часто следовал такому разделению труда, когда с кем-либо сотрудничал. Но зачастую разделение труда не столь отчетливо: авторы могут обмениваться идеями, работать каждый над определенной секцией песни. В некоторых командах равенство между партнерами не очевидно, хотя, скорее всего, один из них несет бóльшую ответственность за конкретную песню, чем другой. Но нельзя отрицать тот факт, что таких команд было очень много и они достигли огромных высот.

Есть явные преимущества работы в команде. Слабые идеи могут быть доведены до ума. Моя первоначальная концепция песни “Psycho Killer” заключалась в том, чтобы играть не в привычном амплуа и придать ей форму баллады, но, когда присоединились другие участники группы, песня зазвучала более энергично, что, безусловно, пришлось по вкусу нашей аудитории. Всегда есть шанс, что вас вдохновят чужие идеи.

Музыка, написанная командами, размывает границы авторства. Слушая песню, написанную командой, можно почувствовать, что вы слышите выражение боли или радости не одного конкретного человека, а как бы сборного человека. Можем ли мы сказать, что отдельный певец на самом деле представляет коллектив, что у него может быть несколько идентичностей? Делает ли это высказанные чувства более поэтически двусмысленными и, следовательно, более универсальными? Может ли устранение какой-то части авторского голоса сделать музыкальное произведение более доступным, а певца более чутким?

Умение играть в команде

Многие свои песни я написал в одиночку. Хуже ли они тех, над которыми я работал с кем-то, когда партнер что-то мог изменить или добавить, а может, и отвергал какие-то мои идеи? Не могу ответить на этот вопрос, но я точно знаю, что музыкальное сотрудничество часто приводило меня туда, куда сам бы я вряд ли направился.

С Talking Heads мы всегда сотрудничали в интерпретации, реализации и исполнении музыки, даже если я приносил готовую песню. В наших коллекциях пластинок было много общего – O’Jays, The Stooges, Джеймс Браун, Roxy Music, Серж Генсбур, King Tubby. Так что помимо ограничений, накладываемых нашими музыкальными способностями, был еще один набор ограничений – хороший, как мы считали, – сформированный нашими коллективными музыкальными вкусами. Сколько бы мы ни хотели звучать как нечто совершенно новое, при общении мы ссылались на музыку, которую любили. Ранняя песня Talking Heads “The Book I Read” в середине мне напоминала KC and the Sunshine Band, которые мне нравились, так что в такой отсылке не было ничего плохого. Хотя, кроме меня, никто, кажется, никакого сходства не замечал. Может быть, мой визгливый голос или что-то еще в нашем звучании маскировало эти влияния? Даже если мы использовали заимствования в самой исковерканной манере, мы все равно слышали фрагменты предшествующей музыки во всем, что делали. Так как никто из нас не проходил формального обучения, мы общались с помощью этого негласного набора ссылок. Именно благодаря этому и стало возможным наше сотрудничество.

После нескольких лет более или менее традиционного подхода к сочинению песен, когда слова и музыку писал один и тот же человек или к написанным словам кто-то другой делал музыку, Talking Heads пришли к своего рода совместной системе сочинения, основанной на коллективных импровизациях. Иногда эти джемы проходили в репетиционном лофте – песня “Life During Wartime” начиналась как импровизация вокруг одного аккорда без текста, основанная на придуманном мною риффе; позже мы добавили еще один аккорд для припева. Порой мы начинали импровизировать, лишь только добравшись до студии. В таких случаях мы одновременно сочиняли и записывались. Джазовые музыканты, как известно, без труда подстраиваются друг под друга, импровизируя как во время выступлений, так и во время записи. Мы же, однако, придерживались более минималистичного подхода. Цель импровизации, на которую нас вдохновили герои R&B, заключалась в том, чтобы каждый человек придумал свою партию, рифф или даже просто причудливо гудящий штрих, а затем придерживался его, повторяя снова и снова. Поэтому под импровизацией я не подразумеваю длинные бесцельные гитарные соло. Совсем наоборот. Нашей задачей было найти короткие, звучные модульные части. Эти части должны были сцепляться с тем, что уже имелось, так что период непосредственной импровизации был коротким. Она заканчивалась, как только находился удовлетворяющий нас сегмент. Затем из этих кусочков мы формировали нечто, напоминающее по структуре песню.

При таком подходе то, как один музыкант откликнется на вклад другого, может задать всей песне совершенно иное направление – гармоническое, текстурное или ритмическое. Случаются приятные неожиданности, но столь же часто возникают грубые и высокомерные проповеди, упускающие значимость и целостность уже существующего материала. Гитарист Роберт Фрипп добавил партию к песне “I Zimbra”, записав странное гармоническое остинато[67], которое он играл на протяжении всей песни. Целой песни! Первоначально это испортило ее, так как партия звучала умышленно «против шерсти». Но используя записанную им партию лишь в некоторых местах, мы обогатили наш афро-поп-грув толикой психоделики, что позволило взглянуть иначе на нашу работу. Стоит ли идти на такой риск, осознавая, что все может разрушиться? Была ли песня просто испорчена, или ее действительно нужно было радикально переосмыслить, найти новый и захватывающий путь? Нельзя быть слишком педантичным в этом процессе. Используя этот метод, мы создавали музыку, в которой авторство разделялось между целой группой людей, хотя вокальную мелодию и слова в конечном итоге писал почти всегда я. Музыкальная основа в этих случаях была безусловно общей.

Нотация и коммуникация

Существует не так много способов для описания и передачи музыки помимо традиционной нотации, и, даже используя этот почти повсеместно принятый метод, многое можно упустить. Одно и то же музыкальное произведение может звучать совершенно по-разному в зависимости от того, кто его играет. Если бы Моцарт мог точно описать в нотации каждый аспект своих композиций, не было бы необходимости в многочисленных интерпретациях. Когда музыканты играют и записываются вместе, они используют термины – реальные и выдуманные, – чтобы попытаться передать музыкальный нюанс. «Более фанково, больше легато, больше воздуха, не так гладко, острее, проще, жестче, спокойнее» – мне доводилось говорить всё из этого списка, когда я пытался описать музыкальное направление или искомое настроение для произведения. Некоторые композиторы прибегают к метафорам и аналогиям. В этом качестве можно использовать еду, секс, текстуру или визуальные метафоры, я слышал, что Джони Митчелл описывала необходимую манеру исполнения, называя цвет. Опять-таки можно ссылаться на другие записи, как это делали мы. Таким образом, интерпретация написанной партитуры, чтение нотной записи – все это формы сотрудничества. Исполнитель переделывает и в некотором роде переписывает произведение каждый раз, когда играет. Этому способствуют расплывчатость и неопределенность нотации, но в то же время в этом нет ничего плохого. Бóльшая часть музыки остается актуальной благодаря тому, как свободно ее интерпретируют новые исполнители.

Чтобы подстегнуть сотрудничество и усилить интерпретационный аспект, некоторые композиторы записывали свои произведения с помощью графической нотации. Этот способ предоставляет щедрую степень свободы в интерпретации их работы, одновременно разграничивая организацию, форму и текстуру произведений во времени. Ниже приведен один пример – графическая партитура композитора Яниса Ксенакиса.A

Этот подход не столь безумен, как может показаться. Несмотря на то что такие партитуры не указывают, какие конкретные ноты надо играть, линии, блуждая вверх и вниз, задают высоту тона и визуально выражают, как музыканты должны взаимодействовать. Этот тип партитуры рассматривает музыку как набор организующих принципов, а не как строгую иерархию, в которой мелодия стоит на первом месте. Это альтернатива привычному привилегированному положению мелодии – здесь во главу угла поставлены текстура, модели и взаимосвязи.

Роберт Фаррис Томпсон, профессор искусств Йельского университета, отмечает, что, как только вы принимаете такой взгляд на вещи, многое из того, что, вероятно, и не предназначалось для воспроизведения, превращается в «музыкальные партитуры». Он утверждал, что во многих африканских плетениях чувствуется ритм. Повторение рисунка не состоит из простых петлей, зеркальных отображений и узоров, наоборот, модульные части различным образом объединяются, перемещаются и взаимодействуют друг с другом снова и снова, выстраиваясь по-разному в разные моменты. Это своего рода партитуры для фанковой минималистичной симфонии. Музыкальная метафора Томпсона также подразумевает своего рода сотрудничество. Хотя каждый цветовой модуль в орнаменте на ткани имеет важное значение, ни одна часть не определяет целое так, как мы могли бы определить многие западные композиции по их доминирующей мелодии. Западные композиции часто можно подобрать – по крайней мере, их мелодии – одним пальцем на пианино. Можно ли подобрать «партитуру», изображенную ниже? Там нет доминирующего мотива или основной линии, что не мешает этой ткани иметь четкую идентичность. Это нейронная сеть, личность, город, интернет.

Внизу, слева, находится африканский текстиль.B Неудивительно, что более поздние версии этих узоров, как и тот, что изображен справа, возникли в Новом Свете.C Здесь есть музыкальные паузы, фуги и строфы, инверсии и репризы. Вполне возможно, что какая-то часть мощнейшего африканского чувства музыки была перенесена через океаны и реконструирована с помощью визуальных средств и ткани работали как своего рода мнемонический инструмент. Возможно, они функционировали как метафоры организации музыки – урок, применимый и в других сферах жизни. Я не утверждаю, что музыканты садились и «играли» узоры на одеяле, но какое-то чувство организации могло сохраняться и передаваться такими средствами.

Если рассматривать музыку как организующий принцип – в этом случае придающий равное значение мелодии, ритму, текстуре и гармонии, – то мы начинаем видеть метафоры повсеместно. Все виды природных явлений являются «музыкальными». И я имею в виду не то, что они издают звуки, а то, что они самоорганизуются, и становятся очевидными их повторяющиеся узоры. Формы и темы проявляются, выражают себя, повторяются, мутируют, а затем снова растворяются в целом. Ежедневный уличный балет, о котором писала Джейн Джекобс, и суета уличного рынка – все это своего рода музыка. Звезды, жуки, бегущая вода, хаотичный пучок травы. Музыканты, играющие вместе, находятся в своего рода симбиозе, партии взаимодействуют таким образом, что их соединение и переплетение создают звуковую ткань. Как это работает? Позвольте мне привести несколько очень разных примеров.

На плечах гигантов

Один из последних моих альбомов, Everything That Happens Will Happen Today, с точки зрения сотрудничества был абсолютно типичным. У Брайана Ино, с которым я не работал более 25 лет, скопилось множество треков, по большей части инструментальных, которые скорее тянули на песни, а не на эмбиентную музыку или музыку для фильмов, но ему никак не удавалось довести их до ума. Брайан ничего не терял, делясь ими со мною: они просто пылились (хотя мне сказали, что один из треков был отдан группе Coldplay), поэтому мы договорились, что у него будет право вето, если я сделаю что-нибудь совсем уж страшное, но в остальном это сотрудничество для нас было взаимовыгодным.

Довольно очевидно, что большинство современных музыкальных проектов – по крайней мере, в моем случае – создаются без непосредственного взаимодействия участников. Они обмениваются цифровыми музыкальными файлами по электронной почте. Что теряется, когда живой аспект сотрудничества исчезает? Без тонких сигналов, которые мы посылаем с помощью мимики и языка тела, простое недопонимание легко может перерасти в нечто большее. В таких случаях нет привычного поощрения, наставничества, расхваливания и побуждения: «почему бы не попробовать вот так?» или «звучит здорово, а если попробовать то же самое на другом инструменте?», даже если это и происходит, то уж точно не так спонтанно.

Тем не менее у нового протокола есть и свои преимущества. Если уместно использовать аналогию с пинг-понгом, интернет-обмен вынуждает нас ждать всю ночь или даже дольше, перед тем как отбить подачу, четко спланировав, какое дополнение уместнее всего, – и все это без давления, когда надо мгновенно придумать что-то блестящее. Передышка – это недоступная роскошь, когда соавтор смотрит вам через плечо.

Из студии Ино в Лондоне мне прислали стереомиксы его музыкальных идей, к которым я добавил свои вокальные мелодии и (в конечном счете) тексты песен, нисколько не изменив музыкальную основу. Иногда из такого подхода рождались странные лирические структуры. В песне “The River” Брайан несколько раз повторял секцию, которая затем стала куплетом – песня словно застревала на месте. Я взялся писать, не исправляя эту особенность, поскольку знал, что если получится, то неожиданная вариация в структуре избавит песню от излишней предсказуемости. В конечном итоге это сработало, так как добавилось некоторое напряжение в ожидании музыкального разрешения в конце куплета. Но зачастую я все же слегка перестраивал песни, чтобы они больше следовали традиционной формуле: повторял какую-нибудь секцию, чтобы создать второй куплет, или использовал «большую» по звучанию часть в качестве припева, которую затем также копировал, чтобы она повторялась по ходу песни. Тем не менее я даже не думал о таких существенных музыкальных изменениях в треках, как изменение тональности, грува или инструментовки.

Когда я сотрудничаю с кем-то удаленно, неписаное правило для меня: «Не влезай по возможности в то, что привнес твой коллега». Я работаю с тем, что мне дали, и не пытаюсь как-то это перекрутить. Признание того факта, что половина творческих решений уже была принята, позволяет избежать бесконечных развилок, не говоря уже о лишних нервах. Мне никогда не приходилось думать о том, в каком направлении двигаться в музыкальном плане – этот поезд уже давно ушел, а моя работа заключалась в том, чтобы увидеть, куда он движется. Ограничение творческой свободы на деле, как и всегда, оказывается большим благом. Полная свобода – не в меньшей степени проклятие, чем благо, для меня же идеальна свобода в строгих и четко очерченных рамках.

Я то и дело слушал инструментальные треки Ино, пытаясь понять историю, которую рассказывала его музыка. Эти треки не были эмбиентными, как можно было бы ожидать, и я ощущал, что песенные структуры выплывали сами собой. «Выплывать» – глагол, который почти идеально описывает, как музыканты и авторы песен раскрывают внутренний потенциал скромного музыкального ядра. Вот почему писатели и музыканты часто говорят, что они чувствуют лишь частичную ответственность за создание произведений, утверждая, что песня, картина, танец или слова, над которыми идет работа, «говорят» создателям, чем они хотят стать. Но когда с вами «говорит» произведение, которое было написано кем-то другим, – это еще бóльшая загадка. «Говорите» ли вы на одном языке? Насколько это произведение искренне? Может, изначально оно задумывалось как ироничное? Вот этот неуклюжий кусочек должен быть забавным, или стоит подумать о том, как его исправить? Оставить произведение столь же красивым или добавить немного шероховатости?

Поначалу я не совсем понимал, что делать с треками Ино. Может быть, я испытывал некоторое беспокойство под давлением нашего предыдущего совместного опыта – альбома Bush of Ghosts, который за 30 лет накопил достаточно весомую репутацию. Я знал, что мы не можем позволить себе сделать Bush of Ghosts 2. История музыки оказывает такое же влияние на композицию, как и все остальное. Просидев с этими треками почти год, я в конце концов написал Ино ответ. Я сказал ему, что эта музыка вызывает целый ряд ассоциаций – с фолком, электронной и госпел-музыкой, и предположил, что мои слова и мелодии могли бы подчеркнуть это, если он не против. Брайан полюбил госпел-музыку много лет назад, и вот что он в итоге написал в примечаниях к Everything That Happens:

Песня “Surrender to His Will” преподобного Масео Вудса и The Christian Tabernacle Choir была первым госпелом, который затронул струны моей души. Я услышал ее в эфире южноамериканской радиостанции, когда был на Багамах и работал с Talking Heads над альбомом More Songs About Buildings and Food. Проведя с ними некоторое время и узнав об их музыкальных интересах, я начал воспринимать жанры и стили, которые действительно не замечал до этого момента, включая госпел. Таким образом, вполне уместно, что круг должен замкнуться именно этим альбомом.

Будучи иностранцем в Нью-Йорке, где я оказался вскоре после записи More Songs, я был удивлен тем, как мало внимания американцы уделяли своей собственной великой местной музыке. Она в какой-то мере считалось немодной, как будто одобрение госпела обязательно подразумевало поддержку связанных с ним религиозных рамок. Однако благодаря преподобному Вудсу я стал воспринимать госпел скорее как акт самоотречения, чем как акт поклонения; и это, конечно, заинтриговало меня и с тех пор стало частью моей музыки. Возможно, именно поэтому я использую тональности и аккорды, которые легко слушать и которым хочется подпевать. Я хочу, чтобы моя музыка была гостеприимной, чтобы слушатель мог найти в ней свое место.

Хотя мой план был слегка расплывчатым, Ино не возражал, поэтому я принялся работать над первой песней, которой он дал рабочее название “And Suddenly”. Накануне я прочел книгу Дэйва Эггерса «Что есть что» (What Is the What) о молодом человеке по имени Валентино Ачак Денга и его кошмарном путешествии из разрушенной деревни в Южном Судане в Атланту в штате Джорджия. История Валентино была душераздирающей, но в то же время красивой, вдохновляющей и порой даже забавной. Полагаю, что был под впечатлением от прочитанного, когда садился за микрофон. В результате получилась песня “One Fine Day”. Я записал несколько дополнительных вокальных гармоний в припевах, чтобы она звучала полнее, и отправил результат по электронной почте Ино.

Мы оба были в восторге: настроение песни – да что там песни, всего альбома! – удалось точно передать с первой попытки. Слова, к которым я тяготел, действительно имели некоторые библейские аллюзии (тот самый госпел, о котором я говорил), но довольно завуалированные. Мы договорились продолжить работу над проектом.

Я понял, что гармонические основы некоторых треков, присланных Эно, были простыми, во многом похожими на традиционный фолк, кантри или старомодный госпел, до того как эти жанры развились и усложнились. Последовательности аккордов Брайана были, в их кажущейся музыкальной простоте, непохожи на все, что мог бы придумать я сам. Мой внутренний критик не позволил бы мне написать песню с тремя мажорными аккордами – мне казалось, что я должен был перерасти это. Однако тот факт, что эта почти наивная прямота была чьей-то чужой идеей, а не моей, оправдывал меня: если что, виноват не я. Это подтолкнуло меня в новом (старом) направлении, что, безусловно, было хорошо.

Сочинение слов представляло сложность скорее в эмоциональном плане, нежели в техническом: что могло бы подойти этим гармонически простым (хотя и текстурно сложным) основам и как написать проникновенные слова, не прибегая к клише, которые так или иначе навевают эти аккорды и структуры? Я был удивлен: в результате получалось нечто обнадеживающее и позитивное, даже несмотря на то, что в некоторых текстах фигурировали взрывающиеся автомобили, войны и иные зловещие сценарии.

Эти песни напоминали чем-то наши предыдущие работы – здесь нет ничего удивительного, – но появилось и что-то новое. Откуда возник новый жизнерадостный и ободряющий тон, особенно в те смутные времена? Каждый день, пока велась работа над этими песнями, я продолжал ужасаться циничным маневрам Дика Чейни, Дональда Рамсфелда, Карла Роува, Тони Блэра и прочих и разочаровываться снисходительностью, с какой их действия освещали средства массовой информации. Маккейн баллотировался в президенты, и помощники выбрали Сару Пэйлин в качестве его напарника – шаг, который был воспринят на удивление серьезно. Из противоборствующего лагеря избирался чернокожий человек, который писал вдохновляющие речи и давал надежду иным из нас, хотя, полагаю, в любом политике таится некоторое количество яда. Таков был политический контекст, в котором писались эти песни, и я вскоре обнаружил, что, как и в предыдущих моих сольных альбомах, все, что выходило из-под моего пера, было наполнено надеждой и человечностью – в противовес цинизму и жадности.

Некоторые тексты и жалобные мелодии, которые я придумал, были ответом на то, что, как мне казалось, уже и так на глубинном уровне было заложено в музыке Ино. Я хотел найти повод не поддаваться цинизму, иметь какую-то веру, даже когда ничто вокруг меня, казалось, не оправдывало ее. Сочинение и пение были попыткой своего рода музыкального самовосстановления.

Царство грез

Волонтерская организация по борьбе со СПИДом Red Hot, основанная в 1989 году, выпускает серию благотворительных записей, которые создаются в сотрудничестве между разными музыкантами. В 1999 году мне предложили поработать вместе с композитором и певцом Каэтану Велозу над песней для их коллекции “Red Hot + Lisbon” (Лиссабон упоминался в названии несмотря на то, что Каэтану родом из Бразилии, а не из Португалии.) Я большой поклонник Велозу, кроме того, мы с ним несколько раз встречались, так что идея поработать вместе нам понравилась.

Я как раз возился с песней, в работе над которой использовал зацикленный перкуссионный ритм, позаимствованный из одной его песен, – в процессе сочинения я часто пользуюсь чем-то подобным, на определенной стадии заменяя на партию, записанную настоящими музыкантами. Некоторые композиторы могут сочинять, опираясь на ритмы, которые вертятся у них в голове, а мне нужно действительно слышать ритмы, причем желательно слегка усложненные, свингующие. Они помогают мне задать потенциальные мелодико-вокальные линии. Тот факт, что я сочинял, опираясь на ритм, позаимствованный у Велозу, в некотором смысле свидетельствовал о том, что мы уже начали сотрудничать, так что неожиданное приглашение Red Hot стало счастливой случайностью.

У меня уже была готова структура песни – гитарные аккорды, на которые меня вдохновило сочетание американских стандартов и бразильских песен, я изучал их по песенникам. Они не очень походили на рок-аккорды. У меня также имелась вокальная мелодия, но на тот момент я подобрал к ней лишь несколько слов. Эти лирические фрагменты рассказывали о девушке, которая проводила все свое время в ночных клубах и на дискотеках, никогда по-настоящему не соприкасаясь с повседневной жизнью, как ее себе представляет большинство из нас. Многие укоряли мою героиню, но я в тексте защищал ее: нет ничего плохого в невинном чувственном удовольствии. Некоторые строчки напомнили мне Нила Янга, по крайней мере тем, как они сочетались с мелодией, хотя сомневаюсь, что кто-либо еще обратил на это внимание. Песня имела законченную форму, но была не готова, когда я отправил ее Велозу.

Он в ответ написал дополнительные слова для песни на португальском языке, но они были о Кармен Миранде. За пределами Бразилии большинство людей имеют представление о ней как о бразильянке с фруктовой корзинкой на голове, которая отправилась в Голливуд. Но Миранда на самом деле родилась в Португалии, и, таким образом, теперь у нас появилась лиссабонская (или хотя бы португальская) привязка. После участия Миранды в стольких пошлых голливудских фильмах некоторые начали пренебрежительно относиться к ней (раньше она была уважаемой и популярной певицей в Бразилии.) Соотечественники гордились ее успехами в Голливуде, но одновременно это вызывало у них сомнение и сбивало с толку. Кроме того, ее сценический наряд и даже большие головные уборы намекали на афробразильскую культуру – бразильцы оценили ее подражание женщинам кандомбле, афробразильской религии, – так что она представляла больше, чем просто самбу. В этих головных уборах крылась какая-то глубокомысленная хрень, на что Велозу косвенно намекал в своих текстах. Таким образом, мой текст об одной девушке и его отсылки к другой, сопоставляясь, как бы срослись. Мне редко удается с кем-то посотрудничать в работе над текстами – я склонен проводить собственную границу между словами и музыкой, но, возможно, из-за того, что мы пели на разных языках, это казалось естественным.

Начиная со слов. С чужих слов

В 2005 году я начал в сотрудничестве с Норманом Куком, он же диджей Fatboy Slim, работать над музыкальным диско-проектом для театра о бывшей первой леди Филиппин Имельде Маркос. Поскольку замысел был основан на исторической фигуре, я решил попробовать то, чего не делал в течение очень долгого времени: начать процесс сочинения с написания слов. Исследуя характеры и период, я выделял примечательные и запоминающиеся пассажи, а затем собрал анекдоты, цитаты из выступлений и интервью. Я начал собирать из этих материалов потенциальные сцены и сюжетные точки, которые, соединившись в конечном итоге, рассказали бы историю. Все персонажи были реальными людьми, и их историям придавалась особая значимость в этом проекте, где каждый эпизод и соответствующая песня должны были содержать вполне конкретный посыл – приоритетность текста, таким образом, была оправдана.

Начиная писать песню, я раскладывал перед собой свои заметки по каждой сцене, к примеру, цитаты и устные показания Имельды Маркос и ее семьи, и просто пытался петь их, иногда под аккорды на гитаре, а иногда под грувы Кука. В своих записях я следил за множеством своеобразных, эмоционально нагруженных, аллитеративных, повторяющихся и оригинальных фраз, которые должны были произносить Имельда, ее муж Фердинанд и другие. Для автора песен эти вещи были просто находкой. Это уже без пяти минут слова для песни! Сам бы я не мог их выдумать, и, конечно же, они прекрасно отражали то, что люди думали и чувствовали – или, по крайней мере, то, в чем они хотели убедить весь мир. Имельда хотела, чтобы на ее могильной плите было начертано «Здесь лежит любовь» – вот вам и готовое название мюзикла. Эта надпись не только выражала убеждение, что Имельда бескорыстно делилась своей любовью с филиппинским народом и даже принесла себя ему в жертву, но и давала возможность заставить мою героиню задуматься о своей жизни и достижениях и добавить некоторые тонкие ответные реплики, которые она бросала своим недоброжелателям.

Другие люди также использовали подобные «заимствованные тексты». Например, Питер Селларс использовал показания в конгрессе в качестве исходного материала для либретто оперы Джона Адамса «Атомный доктор» о Роберте Оппенгеймере и бомбе. Использование такого рода исходного материала для текстов песен, казалось, освобождало меня (по крайней мере, в моем собственном сознании) от некоторой ответственности за то, что персонажи говорили или пели в этом произведении. Я мог использовать лирику более сентиментальную или банальную, чем то, что когда-либо позволял себе написать, и это было хорошо, потому что говорил персонаж, а не я. В песне “Here Lies Love” Имельда поет: «Самое главное – это любовь и красота», это буквальная цитата из ее речи. Если бы я пел такие строчки, люди подумали бы, что я иронизирую, но из уст персонажа они звучали правдиво. Я обнаружил, что то же самое относится и к музыке: музыкальные аллюзии – диско-ритмы или отсылка к творчеству Кенни Роджерса – и другие жанровые цитаты можно использовать, с их помощью персонажи выражали свои чувства, когда кто-то им предоставлял такую возможность. Кто бы не захотел «примерить» голос Шэрон Джонс, чтобы выразить чувство ошеломления, радости и восторга от первого посещения крупного танцевального клуба? В конце концов и мне эти слова казались более правдивыми, ведь кто-то действительно их сказал, и я не вкладывал придуманные слова в уста персонажей.

Можно ли назвать подобный процесс написания слов своего рода сотрудничеством с прошлым? Все же я перетасовал большинство из найденных фраз, некоторые повторил, другие подстроил так, чтобы они соответствовали размеру и рифме – в своих текстах я пытался воплотить намерения моих невидимых «соавторов».

Как и партитура, которую я сделал с Твайлой Тарп, и музыка для фильмов, которую мне довелось писать, “Here Lies Love” – плод сотрудничества не столько с другим музыкантом, сколько с самой театральной формой (не преуменьшая вклада Норма). Именно сценическая постановка, а не человек нуждается в моей музыке для достижения конкретных драматических, эмоциональных или ритмических целей. Есть требования и ограничения в этом виде сотрудничества, которые отличают его от работы в одиночку или с другим музыкантом.

Я не знаю, понимают ли театральные, телевизионные и кинокомпозиторы, что они сотрудничают с режиссерами, со средой и со сценаристами, но иногда музыка и визуальный ряд сочетаются настолько плавно, что становится трудно представить театральное произведение или фильм без музыкального сопровождения, и наоборот. С первых нот музыки из фильмов и из театральных постановок перед глазами сразу же всплывает вся история, персонажи и визуальный ряд. Ограничения в этих видах сотрудничества не связаны со вкусовыми пристрастиями другого музыканта или автора песен, а лишь с тем, что необходимо для всего произведения и его персонажей.

В работе над “Here Lies Love” мне очень пригодилась книга под названием «Власть народа. Филиппинская революция 1986 года: рассказ очевидца» (People Power: The Philippine Revolution of 1986: An Eyewitness History), в которой были описаны четыре дня революции народной власти. Она включала в себя не только показания генералов, священников и общественных деятелей, но и трогательные слова простых людей – главных героев этого движения. Как и на каирской площади Тахрир, именно ежедневные выступления тысяч и тысяч обычных людей склонили чашу весов на Филиппинах. Эти слова позволили мне взглянуть на события их глазами, мирское смешалось с возвышенным, и вся история для меня ожила. Побывав в Маниле, я мог представить себе окрестности, дома и улицы, которые описывали эти люди, и то, как их повседневная жизнь пересекалась с историческими событиями. Люди склонны были упоминать очень конкретные детали, которые вплетались в стремительный поток истории. Бегуны вышли на утреннюю разминку, когда на улицах появились танки. Кто-то собрался за кофе и обнаружил сотни тысяч людей за углом.

Так совпало, что в это же время я читал книгу Ребекки Солнит «Рай, построенный в аду» (A Paradise Built in Hell), в которой рассказывалось о почти утопических социальных преобразованиях, которые иногда возникают из катастроф и революций, когда граждане спонтанно и самоотверженно помогают друг другу после травмирующих событий, таких как землетрясение в Сан-Франциско и Мексике, «Лондонский блиц» и теракты 11 сентября. Все эти события объединяет волшебный, но слишком короткий момент, когда классовые и другие социальные различия исчезают и проявляется общечеловеческое. Такие моменты обычно длятся всего несколько дней, но они оказывают глубокое и длительное воздействие на участников, перед которыми приоткрывается дверь, ведущая в лучший мир. О существовании этого мира они потом не смогут забыть.

Филиппинская революция народной власти виделась мне как раз таким моментом, и я надеялся передать хотя бы крошечную часть этого чувства в песнях и сценах. Театральная пьеса, которая ранее представлялась мне лишь в трагическом ключе, вдруг обрела своего рода счастливый и даже вдохновляющий финал, описывая не просто свержение диктатора и его жены, но и то, как раскрылась человечность народа.

Писать песни, в которых я служил проводником для чувств и мыслей других, было чрезвычайно раскрепощающим опытом, а главное – оказалось намного легче, чем я думал. Хотя я и писал на заказ, понимал, куда двигаться, поскольку источники – люди – были абсолютно реальными.

Драматургические корректировки

После того как эта книга впервые вышла в твердом переплете, мюзикл “Here Lies Love” добрался до сцены. К моему облегчению, он был хорошо принят, и материал продолжал развиваться и меняться вплоть до премьеры.

Недавно я прочитал книгу Джека Изенхура “He Stopped Loving Her Today” о том, как записывали одноименную песню Джорджа Джонса – некоторые называют ее лучшей кантри-песней всех времен. Целая книга о записи одной песни!

Что ж, на весь процесс записи этой песни от начала до конца ушло полтора года – с перерывами, конечно. Столько корпеть над одной композицией! Задержка была связана с печально известной наркотической зависимостью Джонса: в какой-то момент друзьям приходилось поддерживать его у микрофона, чтобы он не упал. Удивительно, но даже в таком состоянии он мог работать, более того, записал в тот период большие хиты. Но Джонс разваливался на части, когда добирался до секции c речитативом ближе к концу песни “He Stopped Loving Her Today“, в которой должен был проговорить несколько слов.

Что действительно поразило меня – насколько совместным было создание этой песни. Безусловно, Джонс придавал каждой композиции свою собственную интерпретацию – маленькие вокальные трели, которые он часто добавлял, не были прописаны. Но именно у Билли Шеррилла, легендарного кантри-продюсера, было ви́дение того, как трек должен звучать. Шеррилл три раза заставлял первоклассную команду музыкантов, написавших мелодию, ее переписывать. Согласно автобиографии Джонса «Я выжил, чтобы рассказать обо всем» (I Lived to Tell it All), именно Шеррилл предложил им добавить куплет, в котором женщина в последний раз навещает главного героя. Этот куплет остался.

Такой процесс переписывания, подталкивания и руководства напомнил мне о том, как я работал с театральным режиссером Алексом Тимберсом и художественным руководителем Public Theater Оскаром Юстисом в процессе постановки мюзикла “Here Lies Love“. В ходе работы Алекс и Оскар порой не только указывали места, где могла понадобиться новая песня, но, как и Шеррилл, задавались вопросом о смысле каждого предлагаемого мной куплета. Их интересовали не слова – это была моя работа, – а эмоции и информация, которые нужно передать, чтобы продвинуть историю и помочь понять мотивы персонажей. Например, у нас уже имелись песни и сцены, где мужа Имельды, президента Маркоса, уличают в интрижке – это поворотный момент в ее жизни. Но, чтобы постичь суть, требовалась предварительная сцена, где они представали как счастливая пара. А для этого нужна была новая песня.

Такое сотрудничество было для меня в новинку. Я обладал большим количеством опыта в написании слов и мелодий на чужую музыку, но эта задача была гораздо более конкретной. Некоторые из песен мюзикла продолжали меняться в течение многих лет – рекорд Джонса был побит с запасом.

Корректировки и идеи для новых песен возникли не сразу. Потребность в них, а также их назначение – все это проявлялось постепенно. Я помню, как во время прогона двумя годами ранее Алекс предположил, что нам нужна песня, в которой Имельда реагирует на измену своего мужа-президента. По идее Алекса, песня должна была начаться с ее отчаяния, а затем постепенно прийти к более оптимистичной ноте, когда Имельда решает посвятить свою жизнь и любовь филиппинскому народу.

К счастью, я нашел несколько ее высказываний, которые почти точно это передавали. Имельда использовала выражение «звезда и раб»: эта фраза хотя и чересчур драматична, но отражает ее отношения с «народом» в тот момент. В конце песни, оправившись от отчаяния, она объявляет, что собирается забыть о личной жизни. Мне повезло: все это Имельда на самом деле говорила. Я использовал в качестве образца песню “Stand by Your Man”, тоже Шеррилла, грандиозный припев в ней звучит лишь под конец. Такой подход контринтуитивен, ведь обычно мы стараемся как можно раньше зацепить слушателя навязчивой темой из припева. Но это сработало для Тэмми Уайнетт, и я надеялся, что сработает и для меня. Куплеты шаг за шагом приводили к заявленному в заключительном припеве выводу. Но, чтобы полностью ощутить эффект, нужно было проделать весь путь.

Все получилось, как я хотел, но Алекс и Оскар хотели большего. Они чувствовали, что нам нужно увидеть, как Имельда на самом деле вырвала власть из рук у своего мужа – из-за его болезни и в отместку за измену. К счастью, исторические записи снова пришли на выручку. В полушутливой манере она вошла на заседание кабинета министров и захватила руководство, начав с жалобы: «Бедная я, бедная – теперь все на мне!»

Теперь у меня было начало и название для песни “Poor Мe” («Бедная я, бедная»). Я написал ее, использовав музыку из более ранней песни, по сюжету которой муж лепит из Имельды идеальную «политическую жену», но добавил новые слова и мелодии – мне нравилась идея такого музыкального возвращения к прошлому. Я написал сцену, в которой пресс-агент филиппинского дворца объявляет, что «президент в порядке», хотя нам ясно видно, что он лежит в постели больной. Все это должно было происходить одновременно.

Два года спустя, на последнем месяце репетиций, Алекс и Оскар почувствовали, что хотя песня и сцена хороши, их можно сделать еще лучше. Они считали, что зрители должны были во всей ясности увидеть, что решение Имельды принять власть было абсолютным и страстным, мотивированным изменой ее мужа. Я пошел домой и написал дополнительный куплет для Имельды, в котором она жестко проклинает президента (на тагальском языке) и в конечном итоге объявляет: «Только женщина справится с мужской работой». (На этой строке часто раздаются аплодисменты от части аудитории.) Таким образом повествование стало более ясным. Сцена вызывала более активную реакцию, отчасти благодаря исполнителям, а также благодаря постановке Алекса – дело было не только в песне.

Вспоминая все это, я задаюсь вопросом, пришло бы мне самому в голову написать эту песню, не говоря уже о том, чтобы ее переписать и довести до того, чем она в конечном итоге стала. Я рад, что у нас была возможность позволить этой вещи развиваться от озарения к озарению. Для меня это был редкий пример сотрудничества – в отличие от, например, саундтреков, где музыка должна соответствовать настроению сцены.

Не всегда легко, когда тебя подталкивают подобным образом. Порой приходилось засунуть свою гордость куда подальше, но мне помогало театральное правило, согласно которому автор пьесы (или автор песен) имеет абсолютное право голоса – его слова не могут быть изменены. Текст считается священным. Поэтому я знал: если попробую что-то переделать по чьей-то просьбе и мне не понравится результат, я всегда смогу самым любезным образом потребовать, чтобы песня вернулась в свое первоначальное состояние. Эта скрытая сила дала мне своего рода свободу. Я мог быть гибким и идти навстречу всем идеям, а также мог пробовать вещи, в которых не был уверен, зная, что они не будут окончательными. Вместо того чтобы закрепостить меня, моя скрытая сила побуждала меня рисковать. Как оказалось, большинство этих изменений и дополнений действительно помогли нашей постановке, хотя на некоторые потребовалось время, пока не было найдено их лучшее выражение.

Всплывающее повествование

Писать слова на придуманную мелодию и под заданный размер, как я делал для Everything That Happens и во многих других записях, любой сочинитель рифм умеет интуитивно – любой рэпер, к примеру, импровизирует или сочиняет под заданный размер. Когда я писал слова для Remain in Light, мне предложили сделать процесс сочинительства – как правило, внутренний – более прозрачным. Это был первый раз, когда я взялся за написание целого альбома таким образом. Я обнаружил, что, как ни удивительно, головоломка с подбором слов и фраз под существующие структуры часто приводила к тому, что слова выстраивались в эмоциональную последовательность, а иногда и в повествовательную нить, которая не планировалась заранее.

Как это происходит? Для Remain in Light и до него я подыскивал слова, которые соответствовали бы ранее придуманным мною или кем-то еще мелодическим фрагментам. Я заполнял множество страниц несвязной ерундой и выискивал в ней лирическую группу. Зачастую начинали всплывать фразы, намекающие на появление какой-то темы. Это звучит будто какая-то магия – словно текст сам «всплывает», «рождается» (как уже не раз говорили), но это действительно так. Когда некоторые фразы, даже собранные почти наугад, начинают складываться во что-то цельное и, кажется, говорят об одном и том же, возникает соблазн утверждать, что у них есть своя жизнь. Текст может зарождаться как тарабарщина, но часто, хотя и не всегда, появляется история в самом широком смысле. Такое вот волшебство повествования!

Но иногда слова могут стать опасным дополнением к музыке – они могут придавить ее. Слова накладывают на музыку определенный смысл. Если это сделано плохо, они могут разрушить приятную двусмысленность, за которую мы как раз и любим музыку. Двусмысленность позволяет слушателям психологически адаптировать песню в соответствии со своими потребностями, чувствами и жизненными ситуациями, но слова могут ввести нежеланные ограничения. Есть много прекрасных музыкальных произведений, которые я не могу слушать, потому что они были «испорчены» плохими словами – моими собственными и чужими. В песне Бейонсе “Irreplaceable” она вместо рифмы повторяет слово «минута», и мне неловко каждый раз, когда я это слышу (отчасти потому, что к этому моменту уже вовсю подпеваю). Свою собственную песню “Astronaut” я заканчиваю строкой «Чувствую себя астронавтом» – банальнее метафоры для отчуждения не придумать. Бр-р-р!

Поэтому я начинаю с вокальной импровизации на готовую музыку. Напеваю бессмысленные слоги, но со странной, неуместной страстью – учитывая, что я ничего не говорю. Как только у меня рождается бессловесная мелодия и вокальная аранжировка, которые нравятся моим коллегам (если таковые есть), я начинаю расшифровывать эту тарабарщину, будто настоящие слова.

Я внимательно слушаю бессмысленные гласные и согласные и стараюсь понять, что этот парень (то есть я), так неистово и непостижимо твердит. Смахивает на судебную экспертизу. Я как можно ближе следую звучанию бессмысленных слогов. Если мелодичная фраза тарабарщины заканчивается на высоком звуке «о-о-о», то при транскрипции и при выборе реальных слов я постараюсь выбрать то, которое заканчивается на этом слоге или максимально похожем. Таким образом, результатом транскрипции часто становится страница реальных слов, но все же еще довольно случайных и звучащих как тарабарщина.

Я делаю это потому, что разница между «о-о-о» и «а-а-а», а также между звуками «б» и «т», как мне кажется, определяет эмоцию, которую моя история стремится выразить. Я хочу остаться верным этому бессознательному, нечленораздельному намерению. Несомненно, такой контент не имеет повествования и не создает впечатления осмысленности, но смысл там все же присутствует – и я его слышу. Я его чувствую. Моя работа на этом этапе заключается в том, чтобы найти слова, которые соответствуют данным звуковым и эмоциональным качествам, а не игнорировать и ни в коем случае не уничтожать эти качества.

Отчасти мы определяем, подходят ли слова песне, прислушиваясь, как они звучат в ушах и ощущаются на языке. Если они подходят физиологически, если на языке исполнителя и в зеркальных нейронах слушателя слова звучат здорово, то это круче буквального смысла, хотя буквальный смысл не помешает. Если недавние неврологические гипотезы относительно зеркальных нейронов верны, то можно сказать, что мы «поем» эмпатически – как нашим разумом, так и нейронами, которые запускают наши голосовые и диафрагмальные мышцы, – когда слышим и видим, как поет кто-то другой. В этом смысле просмотр выступления и прослушивание музыки – это всегда совместная деятельность. Запись слов на бумаге, безусловно, является частью написания песен, но главное – как они ощущаются при исполнении. Если звук «фальшивый», слушатель это заметит.

Я стараюсь не судить строго то, что получается на этой стадии написания, – никогда не уверен, зазвучит ли то, что казалось глупым на первый взгляд, в каком-то лирическом контексте. Поэтому независимо от того, сколько страниц исписано, я стараюсь отключать внутреннего цензора.D

Иногда сижу за столом и пытаюсь что-нибудь выдавить из себя, и ничего не получается. У меня никогда не было творческого кризиса, просто порой дела идут не быстро. В такие минуты я спрашиваю себя, не слишком ли много думает мое сознание – именно в этот момент я больше всего нуждаюсь в неожиданностях и странностях из тайных глубин. Некоторые методы помогают. Например, я беру с собой маленький диктофон и выхожу на пробежку по Вест-Сайду, попутно записывая приходящие на ум фразы, если они укладываются в размер. В редких случаях делаю то же самое за рулем (есть ли законы, ограничивающие написание песен при вождении?). В принципе, работает все, что занимает часть сознательного ума и отвлекает его, – вождение, бег, плавание, приготовление пищи, езда на велосипеде.

Идея в том, чтобы позволить хтоническому материалу выплеснуться наружу. Отвлечь стражников. Иногда куплета или даже пары попавших в резонанс фраз будет достаточно, чтобы «разблокировать» все это. С этого момента процесс упрощается до «вставьте слова в пустые поля» – как при разгадывании головоломки.

Этот особый процесс письма также можно рассматривать как сотрудничество: сотрудничество с самим собой, с подсознанием, а также с юнгианским коллективным бессознательным. Как и во сне, часто кажется, будто скрытая часть тебя, двойник, пытается с тобой общаться, передать какую-то важную информацию. Когда мы пишем, затрагиваем различные стороны своей натуры, различных персонажей, различные части нашего мозга и сердца. А затем, когда каждый из них выскажется, отступаем от наших бесчисленных «я» и рассматриваем результат более дистанцированно и критически. Разве мы не всегда работаем, редактируя и структурируя излияния наших многочисленных «я»? Разве конечный продукт не является результатом взаимодействия двух или более сторон нас самих? Творческие люди часто называют этот процесс «направлением потока», и так же часто они называют себя проводниками какой-то силы, которая говорит через них. Я подозреваю, что внешняя сущность – Бог, пришелец, источник – является частью меня и что этот вид творения заключается в том, чтобы научиться слушать и сотрудничать с ней.

Глава восьмая

Бизнес и финансы

Дистрибуция и способы выживания музыкальных исполнителей

Как песня или альбом проделывают путь от композитора или исполнителя к слушателю после того, как студийная работа заканчивается и альбом сводится и тиражируется?

Насколько это вообще важно? Насколько важно донести свою работу до широкой публики? Должно ли это действительно иметь значение для творца? Стал бы я сочинять музыку, если бы меня никто не слушал? Если бы жил отшельником на вершине горы, как бородатый парень из мультфильма, нашел бы я время для написания песен? Многие художники, чьи работы я люблю, – такие как Генри Дарджер, Гордон Картер и Джеймс Касл – никогда не делились своим искусством. Они работали не покладая рук и копили свои творения, которые обнаруживались только после того, как они умирали или переезжали из своих квартир. Мог ли я поступить так же? Если да, то зачем? Разве мы не хотим самоутверждения, уважения, отклика? Если подумать, наверное, я мог бы так поступить: в общем-то, так и делал, когда учился в средней школе и экспериментировал с записью на ленту. Кажется, эти эксперименты были засвидетельствованы лишь одним моим другом. Однако даже аудитория из одного человека не равна нулю.

Тем не менее создание музыки – само по себе награда. От этого занятия можно получать удовольствие, и оно может быть своего рода терапевтической отдушиной; возможно, именно поэтому так много людей упорно занимается музыкой без денег или общественного признания. В Ирландии и в других местах любители играют известные песни в пабах, и их амбиции не простираются за пределы этих пабов. Однако они получают признание (подвергаются унижению) в своей деревне. В Северной Америке семьи традиционно собирались вокруг пианино в гостиной. Любое денежное вознаграждение за эти «концерты» было вторичным. Честно говоря, даже экспериментируя с записью на ленту в старших классах, я, кажется, воображал, что кто-нибудь когда-нибудь услышит мою музыку. Пусть не эти конкретные эксперименты, но и к ним я относился как к первым шагам на пути к более зрелым творениям, которые в конечном итоге могли достичь признания. Мог ли я подсознательно иметь такой долгосрочный план? Я продолжал сочинять музыку в большом количестве, часто бестолково, но в глубине души верил, что даже бесцельное блуждание по извилистой тропе обязательно приведет к какой-то (заслуженной, на мой взгляд) награде в будущем. Совершенно безосновательная вера, конечно.

Является ли удовлетворение, получаемое от общественного признания – каким бы незначительным и мимолетным оно ни было, – движущей силой акта творения? Полагаю, что большинство из нас, тех, кто делает музыку (или увлекается другими видами творчества), действительно мечтает, что когда-нибудь кто-то услышит, увидит или прочитает то, что мы сделали. Хотя Дарджер и некоторые другие могут показаться исключением, даже они, возможно, мечтали поделиться своей работой. Аудиторию можно найти среди членов семьи или среди анонимных прохожих на улице; если вы не выступаете в клубе или в концертном зале, это еще не означает, что вы не музыкант. Даже концептуальные художники и музыканты, которые считали, что достаточно просто подумать о создании чего-то – у Йоко Оно, Джона Кейджа и Сола Левитта есть работы, которые состоят исключительно из наборов инструкций, – почти всегда документировали свое творчество и представляли его коллегам.

Многие из нас, тех, кто хочет самоутвердиться, мечтают не только о таком диалоге с коллегами и общественностью, но и о компенсации за творческие усилия, что является еще одним видом самоутверждения. Речь не о богатстве и известности: достаточно, чтобы ваше занятие могло вас прокормить. Итак, давайте предположим, что вы хотите быть профессионалом и получать деньги, хотя на самом деле больше всего хотите, чтобы ваша музыка была услышана другими, – что именно от вас требуется? Создание отличных произведений лишь половина дела.

Когда я был моложе, казалось, что весь процесс, в результате которого музыка достигала моих ушей, происходил по волшебству. Новые группы или певцы, которых я слушал, словно появлялись ниоткуда, чтобы потрясти мое воображение. Мне казалось, что я и мои друзья «открыли» их. Я ничего не знал о маркетинге, по крайней мере о маркетинге в музыке. Я знал, что знаменитости рекламируют сигареты, стиральные порошки и автомобили по телевизору и на радио, но не знал, что музыка продвигается таким же способом. Наверное, мне казалось, что есть некая республика соратников и единомышленников, где все каким-то образом узнают о том, какие классные вещи делают остальные.

Теперь у каждого есть мало-мальское понимание того, что мы окружены маркетингом. Иногда нам все еще кажется, будто мы волшебным образом «открыли» что-то, но чаще мы смутно осознаем, что кто-то приложил усилия, чтобы привлечь наше внимание к тому или иному артисту. Когда я впервые заметил эти скрытые силы в действии, почувствовал небольшое разочарование. От осознания того, что какую-то очень понравившуюся музыку мне впарили, я словно отчасти лишался свободы выбора. Я начал сомневаться в самой идее свободного выбора и в своей власти над тем, что мне нравится и не нравится – а что, если все это было навязано мне согласно чьему-то плану? Если мы способны на умственное усилие и можем отделять прагматическое знание от удовольствия, которое приносит музыка, то в идеале нам не испортит удовольствия даже понимание, насколько велико влияние маркетинга.

Мы с друзьями теперь яснее видим, что наши вкусы постоянно меняются, что порой одни группы больше не кажутся актуальными, а другие – ретроспективно воспринимаются как пророческие. Мы осознаем, что эмоциональным пристрастиям свойственны приливы и отливы и нет абсолютов. Но в течение какого-то времени музыкальный бизнес казался утопической параллельной вселенной.

Как поклонники музыки или безучастные наблюдатели мы видели Элвиса в золотом кадиллаке, видели, как Стинг записывается во французском замке, видели здание Capitol Records в Лос-Анджелесе в форме башни из виниловых пластинок и слышали истории о роскошной жизни: о вечеринках с наркотиками, о телевизорах, выброшенных с балконов отелей, о расшитых костюмах и раскрашенных роллс-ройсах. Мы слышали истории о Брюсе Спрингстине, работавшем над альбомом Born to Run больше года в различных студиях, или о D’Angelo, навещавшем студию Electric Lady на протяжении четырех лет, пока создавался альбом Voodoo. Прагматизм казался неуместным: музыкальный мир был про другое. Теперь уже не услышишь рассказов о бесконечных сеансах записи в дорогих студиях – главным образом по финансовым причинам. Мир музыки раньше казался гламурным и экстравагантным, а подноготная маркетинга и дистрибуции не имела никакого отношения к славе и образу жизни. Многое изменилось.

Щеголять роскошным образом жизни в настоящее время в основном прерогатива исполнителей хип-хопа, которые далеко не все при этом ездят в большие туры, так что кто-то, видимо, покупает их альбомы, если именно за счет этого они могут позволить себе шампанское Cristal, дорогие музыкальные клипы и золотые цепи. А может, их звукозаписывающие компании считают, что тратить деньги на такие вещи – мудрая долгосрочная инвестиция. Многие из этих исполнителей занялись еще парфюмерией, ресторанами, обувью и одеждой: если падают продажи музыки и прибыль от компакт-дисков тает на глазах, статус и доход, по-видимому, можно поддерживать другими способами, например запустить собственную линию духов.

Я тоже по ходу своей карьеры все больше времени уделяю другим, не чисто музыкальным заботам: искусству, книгам (как эта), фильмам и DVD. Ничто из этого, даже отдаленно, не сравнится по доходу с продажами парфюма – тут я дал промах. Преследуя любую внемузыкальную цель, я придерживаюсь одного финансового правила: постараться не потерять деньги; я вполне доволен, если проект хотя бы покрывает затраты и расходы. В идеале один проект не должен финансировать другой, но именно в идеале. Для меня диверсификация – это поиск путей творческого развития. Разнообразие – не деловое решение, а способ оставаться заинтересованным, бодрствующим. Хотя я не стану в творческих замыслах руководствоваться соображениями прибыли и маркетинга, ибо такая мотивация неизбежно приводит к катастрофе, я также не хочу оставаться в блаженном неведении насчет бюджетов и бизнеса.

Есть поговорка, адресованная особо легкомысленным: музыкант, который не занимается своим бизнесом, довольно скоро обнаружит, что никакого бизнеса у него и нет. Десятки лет назад я принял это предупреждение близко к сердцу и перед подписанием контракта с звукозаписывающей компанией читал книги наподобие «Музыкального бизнеса» (The Business of Music). Шибко мудрым от такого чтения я не стал, а юристы, нанятые для защиты интересов нашей группы, никак не могли гарантировать нам честную сделку. Правда, хотя первоначальные контракты были не слишком щедры, к чести наших адвокатов, они сделали все, что могли при данных обстоятельствах. По крайней мере, мы не натворили ничего совсем уж катастрофического. В следующие годы мы старались каждый раз учиться чему-то новому и корректировать свой путь. О некоторых деловых решениях я глубоко сожалею. Да, никто и ни к чему меня не принуждал, зато мне часто говорили, что на лучшее не стоит и надеяться. Эта фраза служила оправданием для многих кабальных договоров, но я еще легко отделался. С годами мне удалось постепенно улучшить свое правовое и договорное положение, избежать повторения ошибок и защитить себя. Мне довелось поработать как с большими, так и с маленькими звукозаписывающими компаниями, и одно время я даже владел собственным лейблом.

Этот лейбл – Luaka Bop – существует до сих пор, но уже без меня. Наш первый релиз состоялся в 1990 году. Кажется, на протяжении одного года в начале нулевых лейбл действительно приносил какой-то доход, но в остальном я лишь тратил время и деньги, хотя было очень весело и музыка, которую мы выпускали, была самой что ни есть вдохновенной.

Некоторое время я пытался работать вообще без помощи какой-либо звукозаписывающей компании. Everything That Happens, наш совместный с Брайаном Ино альбом, был выпущен собственными силами, хотя с дистрибуцией нам все же помогали различные компании. Совместный с Fatboy Slim альбом Here Lies Love на двух дисках был выпущен лейблом Nonesuch, дочерней компанией Warner Music Group. Я выпускал музыку на инди-лейблах, например Thrill Jockey, а также изготавливал компакт-диски с ремиксами и танцевальной музыкой и продавал их на концертах во время гастролей. Так или иначе я опробовал почти все формы распространения музыки.

Сейчас я гастролирую раз в несколько лет и уже не рассматриваю туры как убыточную рекламу для компакт-дисков. Гастроли раньше воспринимались в основном как разновидность маркетинга – способ повысить продажи пластинок благодаря отзывам прессы и расширению аудитории. Все это так и осталось, но теперь туры сами по себе могут быть и полноценным источником дохода, и своего рода искусством. Мы беспрестанно слушали ложь о том, что потеря денег на гастролях – это нормально, потому что убытки можно компенсировать за счет продажи пластинок, но нынче у большинства артистов дела обстоят совсем иначе. В выступлениях привлекательны не только деньги: концерты доставляют музыкантам психологическое и физическое удовольствие. К сожалению, именно поэтому многих музыкантов легко убедить выступать за гроши. Быть музыкантом – хорошо, но вовсе не обязательно при этом разоряться.

Бывало, что я зарабатывал, а бывало, что меня грабили (такие уж контракты я подписывал). Порой я обладал творческой свободой, а порой меня заставляли делать хиты. Мне доводилось иметь дело с сумасшедшими музыкантами, которые вели себя как примадонны, и я видел, как гениальные записи замечательных артистов полностью игнорировались. Я люблю музыку. И всегда буду любить. Она спасла мне жизнь, и я знаю, что многие скажут то же. Если вы считаете, что успех в мире музыки определяется количеством проданных пластинок или размером вашего дома и банковского счета, то я для вас не эксперт. Меня больше интересует, как некоторым удается прожить всю жизнь занимаясь музыкой. Возможно ли это? И если да, то как?

Однако то, что сегодня называется музыкальным бизнесом, не имеет ничего общего с тем, что я исследовал перед подписанием своего первого контракта. На самом деле музыкальный бизнес уже слабо связан непосредственно с производством музыки. В какой-то момент он стал в первую очередь бизнесом по продаже предметов – пластинок, кассет, компакт-дисков в пластиковых коробках, – но и этот бизнес скоро исчезнет. Tower Records не у дел с 2006 года, а сеть Virgin Megastore закрыла свои двери в 2009 году. Borders объявила о банкротстве в феврале 2011 года, а HMV в Великобритании закрыла огромное количество филиалов в 2012-м. Они не вернутся, это не спад.

В редких выживших инди-магазинах работают хорошо осведомленные сотрудники, любящие музыку и музыкантов, чьи записи они продают. Не так давно я зашел в один из таких магазинов в Нэшвилле, где все, что советуют продавцы, действительно стоит взять на заметку, и застал там выступление какой-то группы. Наливали пиво. Я купил несколько пластинок. Но не факт, что даже такие замечательные торговые точки долго просуществуют, ведь чтобы покрывать аренду, они должны ежемесячно продавать колоссальное количество товаров.

Такая смена ландшафта не обязательно сулит какие-то проблемы для музыки, и это не обязательно плохая новость для музыкантов. Никогда ранее у музыканта не было столько возможностей найти свою аудиторию, а ведь именно этого они всегда и хотели. Музыка, по крайней мере в этой книге, это конечная цель, и, как мы уже видели, производящая ее техника постоянно меняется. На тот момент, когда я начинал свою карьеру, не существовало практически ни одного из современных бесчисленных способов выйти на аудиторию. Хотя нынешняя система изобилует новыми возможностями, в самой отрасли куда меньше денег, поэтому вам придется научиться ориентироваться в этих опасных водах.

Ленни Уоронкер и Мо Остин раньше заправляли делами в Warner Bros. Records. Недавно я узнал у Ленни по телефону, какой философии они придерживались в те времена, когда я подписал контракт с этим лейблом.

Музыкальный бизнес тогда был не таким прибыльным. Им управляли предприниматели, которые выпускали записи, руководствуясь своим вкусом. Одним из них был Ахмет Эртегюн, а другим – Норман Гранц, специализировавшийся на джазе. Они гордились тем, что выпускаемые ими пластинки отражали их собственный вкус. У нас в Warner была своя философия. В конце 1960-х и начале 1970-х мы наблюдали, как хорошие авторы песен становились еще лучше – можно было увидеть их рост. Может быть, у них не получалось с первого раза, но это могло произойти на следующей записи. Поэтому мы старались просто ангажировать тех, кого считали лучшими творцами. Исполнителей со своей эстетикой. В конце концов мы поняли, что важнее всего список наших исполнителей, а не наши альбомы. И иногда интересные, на наш взгляд, артисты записывали удачные альбомы. Это своего рода рулетка, и порой можно было поставить на качество. В те годы с художественной точки зрения все было доступно. Мы подписывали контракты с не достигшими успеха исполнителями, которые записывали хорошие альбомы, и в конце концов поняли, что эти исполнители привлекали других исполнителей (в том числе успешных) в наш лейбл. Рэнди Ньюман, Рай Кудер, Ван Дайк Паркс и Ван Моррисон работали с нами, и за ними подтягивались другие артисты.

Помню, как Сеймур Стайн рассказывал, что ему удалось привлечь Мадонну благодаря тому, что Talking Heads сотрудничали в то время с лейблом Sire Records. Для крупных лейблов такой подход уже не актуален, но небольшие компании все еще отчасти следуют этой философии, хотя их финансовые и логистические возможности уже изменились.

Взгляните на этот график.

Поразительно. И довольно страшно. Посмотрите, сколько денег приносили компакт-диски на пике продаж. Неудивительно, что иногда решения были не самыми удачными. Некоторые видят на этом графике ужасную тенденцию. Тот факт, что Radiohead не так давно прекратили отношения с EMI и выложили свой альбом In Rainbows напрямую в сеть, наряду с тем что Мадонна прекратила сотрудничество с Warner Bros., чтобы подписать контракт с концертным промоутером Live Nation, сигнализирует о конце музыкального бизнеса в привычном понимании слова. На самом деле это всего лишь два примера того, что в наше время все чаще можно работать вне традиционных отношений с лейблом. Уже нет какого-то единого способа ведения дел. По моим подсчетам, существует шесть жизнеспособных моделей, каждую из которых я рассмотрю в этой главе. Их, вероятно, еще больше, особенно если считать гибридные модели, но шесть представленных далее основных форм дают основательное представление о множестве вариантов. Такое разнообразие в подходах к ведению дел идет на пользу артистам: у нас возникают новые способы зарабатывать на жизнь. Для слушателей это тоже хорошо, ведь у них появляется возможность слушать больше интересной музыки.

Что такое музыка?

Для начала определимся с терминами. О чем, собственно, идет речь? Что именно покупается и продается? Прежде музыка была в равной степени социальным и слуховым событием – вы слушали и переживали этот опыт. Ранее в этой книге я утверждал, что до того, как появилась технология записи, музыка не отделялась от социального контекста. Все было завязано на конкретные социальные функции. Это был коллективный и часто прагматический опыт. Вы не могли взять музыку домой, скопировать ее, продать как товар (разве что продать запись нот, но это не музыка) или даже услышать ее снова. Музыка была одномоментным переживанием, привязанным к определенному времени и месту. Она была частью континуума, хроники вашей жизни, а не набором «вещей», оторванным от этой временнóй линии. Можно было заплатить, чтобы услышать музыку, посетить концерт или нанять музыкантов, но после оставалось только воспоминание. Или, как делали многие, можно было играть музыкальные произведения самостоятельно, а также вместе с членами семьи и друзьями.

В ХХ веке все это изменилось благодаря технологиям. Музыка (или физическая копия записи) стала рассматриваться как продукт – вещь, которую можно купить, продать, обменять и бесконечно воспроизводить в любом контексте. Не нужно идти на концерт, чтобы услышать музыку, равно как исчезла необходимость исполнять музыку самостоятельно. Другие люди делают это за вас. Очень удобно. Большинство из нас выросло в эпоху, когда существование записанной музыки было уже данностью. Мы слышали музыку и в других контекстах, но по крайней мере половина всей музыки, которую мы слышали в жизни, была предварительно записана или воспроизводилась по радио, причем бóльшая часть музыки на радио была также предварительно записана.

Звукозаписывающие компании процветали, певцы и авторы песен начали получать дополнительный доход от продажи записанной музыки, помимо доходов от концертов. На тот момент, думаю, все были только за. Хотя на раннем этапе существовало много небольших звукозаписывающих компаний, вскоре доминировать в отрасли стала горстка крупных компаний, которые находили артистов (по крайней мере, нас стали гордо называть артистами), платили за их записи, а затем неистово рекламировали их (иногда). Далее эти компании распространяли пластинки повсюду, где продавались синглы и альбомы, а также продвигали их на радио. В качестве компенсации за авансовые и иногда рискованные капиталовложения большинство традиционных звукозаписывающих компаний присваивали львиную долю дохода, передавая артистам относительно небольшой процент от продаж. Подобно композиторам в предыдущие десятилетия, получавшим процент с продаж нот, авторы песен (в случае если они не являлись исполнителями) также получали какую-то долю.

Эти изменения перевернули назначение музыки, превратив ее из того, в чем мы участвовали, в то, что мы потребляем. Но наши инстинкты неизменны: хоть я и провожу много времени в качестве потребителя музыки, слушая записи в наушниках, все равно хожу на концерты. Кроме того, я часто пою себе под нос и, да, выступаю и играю на инструменте (не всегда хорошо).

Мы хотим, чтобы музыка всегда была частью нашей социальной ткани. Мы тяготеем к концертам и барам, даже если там поганый звук; обмениваемся музыкой из рук в руки (или через интернет), словно это некая социальная валюта; строим «храмы» (оперные театры, панк-клубы, симфонические залы), где лишь наши люди могут услышать нашу музыку; и хотим знать все о наших любимых артистах: подробности их личной жизни, во что они одеваются и за кого голосуют.

Что-то в музыке побуждает нас взаимодействовать не только с кусочком пластика, на котором она записана, но и с ее более широким контекстом – похоже, это у нас в генах, очень уж глубоко трогает нас эта форма искусства. Музыка резонирует в стольких частях мозга, что мы не можем представить ее изолированно. Важно все: с кем вы ее услышали, сколько вам было тогда лет и что происходило в тот день… Пытаться сжать и упаковать такую изменчивую и неподатливую вещь в конечном итоге бесполезно. Но многие пытаются.

Чем занимаются звукозаписывающие компании?

Или, точнее, чем они традиционно занимались? Как я уже отмечал ранее, у звукозаписывающей компании есть не только капитал для финансирования некоторых записей и их продвижения, но и определенные навыки, опыт, полезные контакты и доступ к новейшим технологиям – это их отличает от банка, например. К тому же банк никогда не даст кредит подростку с гитарой: с точки зрения банка у подростка нет обеспечения по займу.

Идея звукозаписывающих компаний заключалась в том, что у их A&R-менеджеров[68] был хороший вкус, и, как и сказал Ленни Уоронкер, они чувствовали, что эти ребята и их песни могут стать очень популярными и принести им кучу денег. В какой-то момент в 1980-х менеджеры с волшебными ушами стали исчезать. Большинство крупных лейблов начали процесс слияния друг с другом или даже с немузыкальным бизнесом. Ангажировавшие меня Warner Bros. были поглощены Time, Inc. (Может, теперь о нас будут хорошие отзывы в журнале Time!) И затем, чтобы еще сильнее все усложнить, эта двойственная сущность слилась с AOL. Новые акционеры и советы директоров вскоре потребовали ежеквартальной отчетности, заставив лейблы регулярно выпускать хиты. «Уши», которые примечали и лелеяли талант, получали хорошую зарплату, поэтому, чтобы погасить долги, порожденные недавними слияниями, их всех сократили. Затем даже тем людям, которые управляли и владели звукозаписывающими лейблами, щедро заплатили, чтобы и они ушли.

Управляющие, пришедшие на их место и не имевшие опыта общения с музыкантами, думали, что они справятся с работой не хуже или даже лучше, просто за счет эффективности и беспощадности. По большому счету, однако, лучше они не работали. Меньшие лейблы все еще спасались благодаря любви к форме и чутью и, так как они держали ухо востро, порой откапывали настоящие сокровища. Они точно определяли что-то стоящее, но в их распоряжении не было таких денег и такой маркетинговой мощи, как у крупных игроков. Выжимать наличность из сердца, ушей и любви на протяжении долгого времени невозможно.

Вот традиционная «разблюдовка» того, чем занимались звукозаписывающие компании:

● финансирование сессий звукозаписи;

● производство продукции;

● дистрибуция продукции;

● предоставление аванса на расходы (концертные туры, видео, рекламные мероприятия, прически и макияж);

● консультирование артистов по развитию карьеры (вообще, это обязанность личного менеджера, но звукозаписывающие компании тоже это делают);

● бухгалтерский учет всего вышеперечисленного и в конечном итоге – выплаты артисту из оставшихся денег.

Именно такая система развилась в XX веке с целью продажи продукта – всего, что могло быть носителем музыки: винила, кассеты или дисков. Можете ли вы представить себе бизнес, где большинство инвестиций оказываются неудачными? Именно таким был звукозаписывающий бизнес до краха – несколько популярных и успешных групп поддерживали на плаву множество других, не то чтобы неудачников, но все же. По сути, сверхприбыль Роберта Палмера спонсировала The Pogues, а доход с продажи записей Мадонны финансировал своеобразные альбомы Рэнди Ньюмана. Такая система корпоративного финансирования искусства, какой бы странной она ни была, держалась до тех пор, пока ее основы не начали рушиться. С 2000 года разные силы сговорились сократить спектр услуг, предлагаемый звукозаписывающими компаниями артистам. Сделки больше не подкрепляются теми же априорными предположениями о том, что лейбл готов делать для артиста. Далее я перечислю и кратко охарактеризую основные изменения.

Изменение 1: Затраты на запись стали приближаться к нулю

Много лет назад у большинства артистов просто-напросто не было $15 000 (как минимум) на оплату студийного времени, гонорары звукоинженеров, сведение и мастеринг – базовые инвестиции при записи альбома. Но теперь альбом можно сделать на том самом ноутбуке, на котором вы читаете электронную почту.

Я все еще довольно часто записываюсь в настоящих студиях, хотя прекрасно понимаю, что в этом больше нет особой нужды. Суммарная стоимость ноутбука и оборудования, которое я использовал для записи своего вокала в песне “Lazy” (плод моего сотрудничества с X-Press 2), возможно, составила несколько тысяч долларов, и, хотя ноутбук с тех пор свое отслужил, я успел попользоваться им для других записей (а также для чтения электронной почты и многих других задач). Микрофоны, колонки и остальное оборудование, задействованное в том проекте, все еще функционируют. Таким образом, начальные издержки быстро амортизируются в течение нескольких лет.

Но что делать, если вы хотите записать большую группу не ограничиваясь пением в ноутбук? Компания ArtistShare, которой руководит Брайан Камелио, предлагает новый подход к финансированию записей, требующих капитальных вложений. Впервые я услышал о ArtistShare, когда пластинка джазового композитора Марии Шнайдер получила «Грэмми». (Это опровергает довод о том, что записи за свой счет и на краудфандинговой основе лишь тешат тщеславие артистов и не приносят плодов.) Шнайдер работает c небольшими оркестрами, как работал Гил Эванс несколько десятилетий назад. Стоимость репетиций с этими оркестрами и записи с ними значительна – намного выше того, что обычно было доступно джазовым артистам, поскольку звукозаписывающие компании ожидают довольно скромных продаж и соответственно корректируют свое финансирование.

Камелио попытался решить эту проблему, привлекая средства поклонников, то есть поклонники Шнайдер перечисляют деньги ArtistShare еще до начала записи альбома. Не все, конечно, проявляют такое доверие. Поклонники, которые могут перевести лишь небольшую сумму, получают компакт-диск с альбомом, а те, кто дает много, могут получить благодарность на компакт-диске, бесплатные билеты на концерт, пропуск за кулисы и т. д. Кампании по привлечению средств на Kickstarter работают аналогичным образом. Это не инвестиции в привычном смысле слова, потому что поклонники не претендуют на процент от продаж, скорее, это инвестиции в самого артиста, чтобы он продолжал работать и делать записи на достойном уровне. Можно сказать, что такая схема облегчает инвестиции в поддержание нашей собственной культуры. Так или иначе, у музыканта появился шанс записать альбом, не влезая в серьезные долги – если, конечно, он будет осторожен.

Изменение 2: Затраты на производство и дистрибуцию приближаются к нулю

Раньше существовала точка безубыточности продаж, ниже которой делать тираж было нецелесообразно. Базовые производственные затраты, затраты на изготовление пластинок и компакт-дисков, доставку, хранение и так далее. Было важно продавать в большом объеме, потому что именно так амортизировались перечисленные затраты. Чем больше копий сделано (а потенциально – и продано), тем меньше себестоимость каждой из них. Если продавалось меньше нескольких тысяч пластинок или компакт-дисков, первоначальные затраты не только на запись, но и на производство винила (или компакт-дисков), изготовление обложек и доставку на склады и в магазины не окупались, поэтому звукозаписывающая компания неизбежно теряла деньги. Таким образом, маргинальная музыка практически всегда оставалась маргинальной из-за экономики и технологий, а не из-за своего качества. Кроме того, при тираже всего в несколько тысяч экземпляров процент, который получал исполнитель с каждой проданной пластинки, был ниже, чем для альбомов, проданных миллионными тиражами, поскольку у таких альбомов себестоимость каждой проданной пластинки устремлялась практически к нулю. Записи, которые хорошо продавались, приносили больше прибыли с каждой копии, кроме того, больший процент этой прибыли шел звукозаписывающим компаниям и артистам. Таким образом, популярные пластинки можно было продавать со скидкой, еще сильнее усложняя жизнь малотиражным артистам, и все равно они приносили больше денег. В этом смысле музыкальный бизнес был похож на супермаркет Walmart.

Но все изменилось: цифровая дистрибуция теперь практически бесплатна. В цифровом виде распространение миллиона копий обходится не дороже, чем распространение сотни копий. Возможно, потребуются услуги более мощного сервера, если одновременно загружается большее количество музыкальных файлов и обрабатывается больше платежей по кредитным картам, но теперь нет складов, грузовиков, возврата поврежденных товаров, нет заводов, потребляющих природные ресурсы. Большие «магазины», предоставляющие цифровые загрузки, можно по пальцам пересчитать (iTunes, Amazon и eMusic в Соединенных Штатах)[69]; они берут долю от цифровых продаж – около 30 %, – и некоторые, включая меня, считают такие отчисления необоснованными. Так что, если честно, дистрибуция не совсем бесплатна. Хоть этот процент часто меньше наценок в былых розничных магазинах, в итоге артист зачастую – сюрприз! – получает столько же, сколько и прежде.

Таким образом, несмотря на то что расходы на дистрибуцию резко сократились, все еще есть корпоративные феодалы, взимающие огромные сборы. Остаток распределяется не так справедливо, как хотелось бы, хотя, как мы увидим далее, существуют обходные пути.

Изменение 3: Артисты больше не получают больших авансов

Благодаря тому что звукозаписывающие компании удерживали львиную долю с продажи каждого альбома, они часто отбивали свои затраты еще до того, как артисту начинало что-то капать. Многие группы жили на авансы, выделенные им на основании предполагаемого объема продаж их предстоящих альбомов, – эти суммы зачастую определял A&R-менеджер после прослушивания сырых демозаписей или посещения концертов, на которых исполнялся новый материал. Большинство артистов, однако, не получало ни цента от продаж альбомов, так и оставаясь с одним авансом. Обещанный им процент с каждой копии уходил на оплату расходов на запись и маркетинг, а также на погашение авансов, предоставленных звукозаписывающими компаниями. Артистам не оставалось ничего, кроме как писать еще больше песен, чтобы получить аванс за следующую пластинку – и так они жили от альбома к альбому, от аванса до аванса. Артисты, по сути, залезали в долги, причем сами того желая, гонясь за приманкой славы. Придумывать музыку и исполнять ее очень приятно, и это награда, за которую звукозаписывающие компании даже не должны были платить. Артисты неплохо проводили время, сочиняя и играя музыку, делая себе имя, но при этом все глубже и глубже увязали в долгах. Большинство артистов зарывалось в долги, из которых не могли выбраться, разве что им вдруг удавалось выйти на рекордные продажи и удержаться на таком уровне.

Список успешных артистов, которые в какой-то момент своей карьеры полностью разорились, поражает: TLC, Ramones, Теренс Трент Д’Арби, Сил, Рон Вуд, Meat Loaf, MC Hammer, Майкл Джексон, Слай Стоун, Тони Брэкстон и многие другие. Да, некоторые из этих артистов скверно управляли своими финансами и тратили деньги на наркотики или лимузины, но многие не делали ничего «плохого». Они просто были винтиками в механизме, который не обеспечивал им долгосрочную поддержку.

В 2011 году The New York Times опубликовала статью об экономических реалиях, с которыми столкнулся музыкант Тедди Томпсон:

Мистер Томпсон, пытающийся уже более десяти лет добиться успеха (19 февраля ему исполнится 35), не пользовался большой популярностью в Соединенных Штатах – его продажи в среднем составляют 21 000 копий, – и он остро осознает, что его срок годности в бизнесе с быстрым оборотом талантов истекает. Останутся ли у мистера Томпсона еще попытки, если его пятый альбом Bella, который выходит во вторник на Verve/Forecast, не выстрелит?

«Когда я начинал, моей целью было достигнуть возможности много гастролировать и зарабатывать этим на жизнь, иметь достаточно денег, чтобы платить собственной группе, путешествовать и чтобы еще немного оставалось, но я все еще очень далек от этого, – говорит Томпсон. – Из-за того, что у меня не было группы и фанатов, когда я начинал, я делал все неправильно. В итоге выпустил пять довольно дорогих в производстве альбомов, не имея соответствующей базы поклонников»[70].

В другой статье в газете The Times Бен Сисарио пишет о певице Николь Аткинс:

Она была подписана лейблом Columbia Records, который предоставил ей полный пакет «начинающая звезда» – разворот в Rolling Stone и даже рекламу American Express в преддверии ее дебютного альбома Neptune City. Критики были в восторге от ее мрачных, почти сюрреалистичных песен и ее парящего, драматически мощного голоса. Однако незадолго до релиза альбом был отложен – новый сопредседатель лейбла Рик Рубин вздумал сводить его заново, и к моменту, когда он все-таки вышел несколько месяцев спустя, изначальный рекламный импульс испарился. По данным Nielsen SoundScan, альбом Neptune City в итоге ограничился разочаровывающим тиражом в 32 000 копий, и в 2009 году Аткинс и ее лейбл «развелись», как она однажды выразилась[71].

Важно иметь в виду, что цифры продаж, которые здесь приводятся как разочаровывающие, можно было бы на самом деле считать нормальными, если бы артисты удерживали больший процент дохода. Я знаю и Тедди Томпсона, и Николь Аткинс. У них хорошие альбомы, они много работают, выступая по всему городу и не только, и я верю, что изменения в ландшафте дистрибуции музыки помогут им сделать карьеру в музыке.

За последнее десятилетие многое изменилось. Крупные звукозаписывающие компании сократили расходы, и теперь они редко предлагают артистам щедрые авансы. Я получал значительные суммы от Nonesuch Records и, хотя мог бы попытаться сэкономить на записи своего последнего альбома на их лейбле и таким образом прикарманить сдачу, почти все полученные деньги пустил на производственные расходы. Это был мой выбор. Для меня все закончилось хорошо, но я бы не рекомендовал другим поступать так же.

Поскольку звукозаписывающие компании берут на себя все меньше обязательств, сокращают авансы и маркетинговые расходы, артистам ничего не остается, кроме как искать другие способы финансирования своих записей, оплаты счетов и продвижения своей музыки.

Изменение 4: Выступления теперь рассматриваются как источник дохода

Живые выступления артистов традиционно рассматривались звукозаписывающими компаниями как способ популяризации их новых релизов – как средство достижения цели, а не самоцель. Поэтому группы просят и часто получают авансы от звукозаписывающих компаний специально для возмещения своих гастрольных трат (так называемая поддержка тура), сюда входит стоимость найма музыкантов, оплата гостиничных номеров, аренда фургонов, бензин и питание в чужих городах. Группы надеются, что последующий рост продаж позволит им окупить аванс звукозаписывающей компании, который они со временем обязаны вернуть. Иногда продажи пластинок действительно увеличивались в результате тура, и спустя долгое время эти кредиты удавалось погасить, но часто этого не происходило.

Все это, если быть откровенным, абсолютно неправильно. Должно быть наоборот. Во-первых, исполнение – это особый навык, отличный от навыка написания песен, от пения или записи. И для тех, кто хорошо им владеет, выступления могут быть достойным способом заработать на жизнь. Есть группы, которые не продают большого количества альбомов, но их великолепные концерты собирают большие залы. Для этого им также не нужна помощь звукозаписывающего лейбла.

Не все со мной согласны. Я говорил с Маком Маккоаном, совладельцем независимого лейбла Merge Records. Он до сих пор придает большое значение гастролям в поддержку альбомов. Вот что он говорит:

Гастроли – самый старомодный способ вести дела и все еще самый лучший. Продажи растут в первую очередь именно благодаря концертам. Это действительно так. Бóльшую часть того, что выпускает Merge, крутят только на университетском радио, некоммерческом радио, KCRW и т. д. И это здорово, однако пока вы доберетесь до музыкального магазина два дня спустя, возможно, забудете, что слушали. Но, увидев группу на концерте, вы ее запомните. Это так незабываемо и так мгновенно. Ничто настолько сильно не откладывается в памяти, как концерты. И действительно можно зарабатывать деньги, гастролируя, при условии грамотной экономии.

Итак, учитывая все эти изменения, какова цель лейблов звукозаписи? Есть ли для них еще место в этом новом мире? Можем ли мы скорректировать их определение и сущность? Некоторые из них останутся. Лейбл Nonesuch Records, который занимался дистрибуцией нескольких моих альбомов, процветал под эгидой Warner Music Group, имея относительно малый штат из двенадцати человек и сосредоточившись на раскрытии талантов. «Такие артисты, как Wilco, Филип Гласс, k.d. lang и другие, продали с нами даже во время кризиса больше копий, чем когда сотрудничали с так называемыми крупными лейблами», – рассказал мне Боб Гурвиц, президент Nonesuch Records. В последнее время у лейбла были неожиданные успехи, такие как музыкальный проект Buena Vista Social Club и группа The Black Keys. Подобные успехи, по словам Гурвица, случаются примерно в 5 % случаев. Также он говорит, что дела идут немного лучше, чем ожидалось, примерно в 10 % случаев, ровно так, как и ожидалось, – примерно в 60 % случаев и не так хорошо, как можно было ожидать, – примерно в 25 % случаев. Не зная точно стоимости производства каждого альбома и трат на его маркетинг, трудно понять, насколько разрушительными для этой компании с финансовой точки зрения могут быть альбомы из категории «не так хорошо, как можно было бы ожидать». Точно так же популярный альбом обернется финансовым успехом только в том случае, если он не потребовал бешеных денег на запись и маркетинг. Гурвиц утверждает, что Nonesuch Records, хотя и был престижным лейблом, в то же время не был для Warner Bros. и убыточным.

Модели дистрибуции

Нужны ли кому-то лейблы? Некоторым группам – нет, а большинству нужны просто потому, что не все хотят сами думать о вещах, которые мы делаем. Другие артисты не хотят делать то, что делаем мы. Они просто хотят делать музыку и играть концерты, записывать альбомы и песни. Проезжая через город, они не хотят беспокоиться о том, как найти дистрибьютора, не хотят обзванивать музыкальные магазины и проверять, продают ли их альбомы.

Мак Маккоан

Некоторые крупные лейблы исчезли, поскольку услуги, упоминаемые Маком, дробятся и предоставляются более бюджетными независимыми поставщиками. Брайан Ино (который сейчас продюсирует Coldplay и стал соавтором песен U2) недавно сказал мне, что он с энтузиазмом смотрит на ithinkmusic – социальную сеть инди-групп, их поклонников и магазинов – и пессимистично относится к будущему традиционных лейблов. «Структурно они слишком большие, – говорит он, – и теперь занимают только оборонительные позиции. Единственное их преимущество заключается в том, что они все еще могут дать большой аванс, который по-прежнему привлекателен для многих начинающих групп. Но только это они и представляют из себя на данный момент – капитал».

Так каким образом артисты вписываются в этот меняющийся пейзаж?

Там, где раньше была одна модель, теперь я вижу шесть – начиная от вариантов, когда артисты полностью отдают себя в руки лейбла, и заканчивая артистами, которые делают почти все сами. В спектре может быть и больше разграничений, но на данный момент хватит и этого. Неудивительно, что чем больше артист вовлечен в ведение своих дел, тем вероятнее, что он сохранит большую долю с каждой проданной единицы. Вариант кустарного производства, конечно, подходит не всем, но главное, что есть варианты.

1. Контракт на 360°

На одном конце спектра расположен контракт на 360°, где за каждым аспектом карьеры артиста следят продюсеры, промоутеры, маркетологи, юристы, бухгалтеры и менеджеры. Идея подобной модели заключается в том, что артист может достичь широкой известности и огромных продаж, имея за плечами мощную машину, работающую во всех направлениях, но зато помощники получают прибыль со всего, что он делает. Это означает, что в некоторых случаях они сохраняют за собой бóльшую часть денег с каждой проданной футболки, каждого флакона духов, каждого билета на концерт и, конечно же, каждой проданной пластинки. Артист в этой модели становится брендом, принадлежащим и подчиненным корпорации, и в теории это побуждает компанию принять долгосрочную перспективу исходя из разумного собственного интереса. У компании должен быть сильный стимул развивать карьеру артиста, потому что каждый аспект этой карьеры, который приносит деньги, выгоден и компании.

The Pussycat Dolls, Korn и Робби Уильямс заключали такие соглашения, принося деньги лейблу со всего, к чему они прикасались. Jay-Z также заключал контракт на 360°, и можно было бы предположить, что такой проницательный, наученный улицей человек, как он, не будет ограблен. Впрочем, бывает по-разному.

Группа U2 заключила с Live Nation в 2008 году сделку, которая включала процент от продажи их атрибутики и доходы от концертов, но на продажи их компакт-дисков (и загрузки из интернета) не распространялась[72]. Артисты зачастую получают большой аванс в таких сделках. Очень большой. Но приходится идти на существенный компромисс. Сомневаюсь, что у артиста остается право на какое-либо значительное творческое решение. Слишком многое на кону. Артисты не могут себе позволить взять тайм-аут и не продвигать свой продукт. Создание заумных экспериментальных альбомов никто не поддержит. Как правило, чем больше денег, тем меньше творческого контроля.

В 2007 году Мадонна заключила контракт на 360° с Live Nation. За $120 миллионов, как сообщают в прессе, компания, которая до сих пор в основном производила и продвигала концерты, получит долю от концертного дохода и с продажи музыки. Следующие подробности были обнародованы[73]:

● $17,5 миллионов – общий аванс. Эти деньги Мадонна получает только за то, что она Мадонна.

● От $50 до 60 миллионов: авансы на три новых альбома. Как и при обычной сделке, эти деньги она получит только тогда, когда предоставит музыку для каждого альбома. Вполне возможно, что компании не придется платить эту сумму полностью. «Обеспеченная девушка», возможно, не почувствует достаточно вдохновения, чтобы написать еще от тридцати шести до сорока пяти песен, необходимых для выполнения этого условия контракта и получения всего аванса.

● $50 миллионов наличными и акциями за право продвигать концерты Мадонны и лицензировать ее имя. Обратите внимание, что лейбл Live Nation по-прежнему должен делиться концертным и лицензионным доходом, что оставляет ей 90 % c продаж билетов на концерты (скорее всего, чистыми) и 50 % лицензионных денег.

Я, к примеру, не хотел бы принадлежать Live Nation. Они являются побочным продуктом Clear Channel – радиоконгломерата, который превратил бóльшую часть радиоэфира в подножный корм. Но Мадонна умная девочка, она всегда умела управлять своими делами, так что посмотрим.

По словам моего менеджера Дэвида Уайтхеда, «одна новая группа подписала такой контракт с EMI. На тот момент у группы за спиной не было ни одной записанной песни – никто о ней не слышал, поэтому у ребят не хватало рычагов для ведения переговоров. Компания EMI, вероятнее всего, получала бóльшую часть с продаж альбомов, атрибутики и с концертных денег».

Логику этой модели можно увидеть в том, что продажи физических копий альбомов снижаются, а прибыль от скачиваний не компенсирует убыток. Звукозаписывающие компании (и даже концертные промоутеры) считают, что, поскольку именно они помогли создать популярного исполнителя/бренд, им, естественно, причитается процент прибыли от всех возможных источников доходов. Звучит справедливо, особенно когда первоначальные инвестиции так высоки. Если бы я потратил миллионы, финансируя записи Леди Гаги, создавая ее сложные видео и маркетинговые планы (хотя я ничего не знаю о ее финансах – она, возможно, финансировала все это сама), я бы точно претендовал на свою долю от ее концертного дохода и на часть от всех иных возможных прибылей.

Все крупные лейблы на сегодняшний день, как правило, хотят подписать с артистами контракты на 360°. Вопрос в том, является ли эта сделка «пассивной» или «активной». В пассивном контракте лейбл претендует на некоторый процент с дохода от лицензирования, но не участвует в делах артиста. Покуда лейбл получает свои деньги, каждый раз, когда об этом напоминает, он не будет указывать артисту, как правильно выполнять его работу.

Лейблы, однако, как правило, предпочитают «активные» контракты. Например, поскольку все крупные компании имеют дочерние издательские подразделения, они привлекают интерес издателей к своим исполнителям и затем делают отдельное предложение авторам песен параллельно с контрактом на альбом. Если артист сопротивляется и хочет сохранить издательские права за собой, лейбл соглашается на пассивное участие в издательском доходе и уравновешивает эту менее прибыльную (для него) сделку, предлагая более низкие проценты от так называемого механического дохода, чтобы заставить артиста согласиться на сделку с аффилированным издателем.

Обязательные для любого контракта механические лицензии предоставляют право на механическое воспроизведение записи. Стоит это порядка 9,1¢ за песню. Автор песни, который не обязательно является исполнителем, получает 9,1¢ за трек продолжительностью до пяти минут (в дополнение к роялти, если он также является исполнителем альбома). Как правило, эти отчисления становятся предметом торговли в пользу звукозаписывающей компании и ограничиваются десятью треками. Даже если на диске двенадцать или более песен, компании соглашаются платить только за десять из них. Короткие скетчи – как драматические или комедийные интермедии на хип-хоп-альбомах – не в счет. Если артист пишет свои собственные песни, у него есть возможность договориться о механическом проценте, и часто в результате отчисления снижаются до 7,1¢. Механические гонорары являются важным источником дохода – о них я расскажу позже.

Вернемся к активным контрактам. Когда компании удается частично завладеть издательскими правами на песни, лейбл получает дополнительный доход, если эта песня используется в рекламе или на нее записывает кавер другая группа. Как правило, лейбл попытается получить 10 %-ное пассивное участие в издательском доходе, если не добьется аффилированной (активной) издательской сделки, и это означает, что компании также получают часть от механического дохода, который они платят автору песен.

Гастролям, безусловно, уделяется большое внимание в таких всеохватывающих контрактах. Как правило, гастроли подпадают под пассивное участие. Лейблы не занимаются активным продвижением туров и не помогают их организовывать – слишком много работы. Они просто берут часть прибыли, хотя некоторые лейблы пытаются усилить контроль и фактически заключают сделки непосредственно с концертными промоутерами. Гастроли всегда включаются в контракты на 360°, и доля лейбла составляет от 5 до 15 % валовой прибыли тура, а то и еще больше. Часто в контрактах прописаны «лазейки», и лейблы начинают что-то получать только от определенного уровня чистой прибыли. Если вы не зарабатываете больше определенной суммы в своем туре – играете только в клубах, например, – лейбл это не заинтересует, и он не будет взимать комиссию с вашего дохода. Такое «доброкачественное пренебрежение» может быть прописано в контракте, и артист в этом случае отчасти защищен.

Понятно, что лейблы не хотят оказаться с «короткими» долларами на руках (то есть с долгами или убытками, которые артист может понести во время тура) и поэтому ужесточают гастрольные требования к артистам. Чтобы удостовериться, что группа будет выступать на нужных площадках, где на продаже билетов зарабатываются серьезные деньги, и, следовательно, поддержка тура окупится, лейблы, которые подписывают с артистами контракты на 360°, нацеливаются на хиты, так же как и киностудии – на блокбастеры. При наличии хитовой песни концертные площадки, как правило, увеличиваются в размерах, а группы действительно зарабатывают в туре – правда, потом они вынуждены платить комиссию лейблу.

Лейблы, предлагающие контракты на 360°, также любят принимать участие в спонсорских и рекламных контрактах, как связанных с туром, так и нет. Иногда право компании на участие ограничивается теми контрактами, которые добудет лейбл, но зачастую распространяется и на многое другое. Опять-таки комиссия компании по этим контрактам колеблется от 15 до 20 % от чистой прибыли. Компании увеличивают штаты отделов, занимающихся этими вопросами, так как считают, что отношения с рекламодателями и корпоративными спонсорами – ключ к будущей прибыльности. Излишне говорить, что на деле это означает следующее: артисты, подписавшие такие контракты, вынуждены ассоциировать себя со спонсорами и продуктами, которые они продают. Грань между творческой стороной музыки и музыкой как средством заставить нас что-то купить становится еще более размытой. По мере того как все большее количество артистов подписывают такие контракты, нам будет все труднее понять, слушаем ли мы песню или рекламу – и есть ли между ними какая-то разница.

2. Стандартный контракт с роялти

Это то, с чем я жил в течение многих лет в качестве участника Talking Heads, а также в 2004 году, когда выпустил альбом Grown Backwards на лейбле Nonesuch. В этой модели звукозаписывающая компания финансирует запись и занимается производством, дистрибуцией, прессой и продвижением. Артист получает процент от продаж альбома. Лейбл не претендует на доход от концертов, продажи футболок или личных рекламных контрактов.

В типичной сделке такого типа лейблу принадлежит авторское право на запись. Навсегда. Впрочем, это не значит, что ему «принадлежит песня». Это различие сбивает с толку многих людей, предполагающих, что сама по себе песня и ее записанная исполнителем версия – одно и то же. Нет, это не так. Песня может быть даже и сочинена другим человеком, не тем, который ее исполняет. В этом случае авторские права на песню разделяются между автором (авторами) и издателем (издателями) песни. Данное правило восходит к эпохе до существования записей, когда ноты были опубликованной версией «песни». С появлением индустрии звукозаписи ноты приносят ничтожную долю дохода, но запись песни – особенно той, которая становится хитом, – стала ценным товаром. Поскольку звукозаписывающая компания в этой модели обычно финансирует именно запись, она претендует на стопроцентное владение ею, а исполнителю отчисляется согласованный процент с продаж.

Очевидно, что стоимость всех услуг, предоставляемых звукозаписывающей компанией, наряду с накладными расходами, составляет бóльшую часть цены компакт-диска. Вы как покупатель платите за все эти грузовики, все заводы по прессованию компакт-дисков, за все склады и весь пластик. Только небольшой процент от розничной цены приходится на музыку. Теоретически с ростом цифровой дистрибуции и устранением большей части накладных расходов потребители или артисты не должны больше за все это платить. Теоретически!

Бóльшая часть дохода для авторов песен, таких как я, поступает не от продаж альбомов, хотя мы получаем механический и издательский доход до того, как окупаются расходы на клипы, на запись и в поддержку тура. Однако сейчас я сосредоточусь на продажах альбомов, потому что другие источники дохода – такие как гастроли и лицензирование песен для фильмов или рекламных роликов – необязательны. Я мог бы заработать гораздо больше денег, если бы решил лицензировать песни для рекламных роликов. Вот краткая история того, как я сделал альбом в рамках довольно стандартной сделки по дистрибуции.

Talking Heads провели много лет под крылом Warner Bros., и в 2004 году я выпустил альбом Grown Backwards с их модным дочерним лейблом Nonesuch. Этот лейбл привлекал возможностью оказаться в одной компании с довольно эклектичным собранием групп и музыкантов, таких как Джон Адамс, The Black Keys, Лори Андерсон, Каэтану Велозу, Wilco (пока они не ушли, чтобы создать свой собственный лейбл dBpm Records), Buena Vista Social Club и The Magnetic Fields. Как у Warner Bros., когда-то и у нынешних инди-лейблов, таких как Warp, 4AD, Tomlab, Daptone и Thrill Jockey, вкус Nonesuch угадывается в списке собранных ими артистов. Если вам понравится один альбом, выпущенный этим лейблом, есть вероятность, что понравится и другой.

Надеясь, что я продам какое-то количество пластинок, Nonesuch предложил мне аванс в размере $225 000. Если бы я записывался в одиночку или с небольшим количеством музыкантов, мои затраты были бы ниже этой суммы и я мог бы прикарманить оставшиеся деньги. Вместо этого после моих расходов на студию звукозаписи и музыкантов у меня осталось около $7000. Может, я сошел с ума? Этих денег недостаточно, чтобы прожить в течение всего периода сочинения и записи песен – в данном случае почти год, хоть и с перерывами. Эта запись действительно дорого обошлась в производстве, поскольку во многих треках помимо ритм-секции присутствовали струнные, а также медные и деревянные духовые. Было много аранжировок, музыкантов и больших студий для их записи. Когда вы записываете такой альбом с корпоративным лейблом, музыкантам вы должны платить как минимум согласно профсоюзным ставкам. Эти ставки хоть и высокие, но, как правило, справедливые. В данном случае затраты на запись (музыканты, студийное время, звукоинженеры и аранжировки) составили $218 000, что кажется значительной суммой. Хорошо, что аванс от Nonesuch покрывал эти расходы, но все же на что мне было жить? Был ли я глуп и наивен?

По-видимому, они дали мне этот аванс, не зная или даже не задумываясь о том, сколько будет стоить запись. Скорее, сумма была продиктована прогнозируемыми продажами. Излишне говорить, этот «кредит» необходимо было вернуть – эти деньги не были просто подарком за мое согласие сотрудничать! Таким образом, какие-то деньги с продаж альбома я увидел только после того, как эта значительная сумма была погашена.

Есть два подхода к заключению контракта с роялти, но для артиста итог будет более или менее одинаковым. При одной форме учета артист забирает свой процент последним, когда все остальные заинтересованные стороны уже получили доступ к кормушке. Другая стандартная модель предполагает, что ретейлер и звукозаписывающая компания снимают сливки, а артист получает фиксированные отчисления от того, что осталось. Я собираюсь сосредоточиться на первой форме учета, поскольку она более прозрачна.

Бóльшую часть цены, которую платит потребитель, забирает ретейлер – либо реальный магазин (таких осталось немного), либо iTunes или Amazon. Затем продюсер записи получает свое (обычно 3 %). Далее, окупается любая гастрольная поддержка, предоставленная звукозаписывающей компанией исполнителю, и затраты на видео, которые могут быть такими же высокими, как и стоимость записи, а зачастую выше – к примеру, миллион долларов за съемки крупнобюджетного клипа. После идут рекламные расходы, в том числе то, что по большому счету можно назвать взятками, которые платят радиостанциям. Таким образом, примерно половина тех денег, которые компания звукозаписи платит за то, чтобы альбом зазвучал на радио и продался, на самом деле идет из вашего кармана, и спасибо, что с вас их не требуют заранее. Все это продолжается бесконечно. Возвраты (то есть диски, которые были записаны и отправлены, но остались непроданными и должны быть возвращены), лимузины, те обеды, которыми вас угощали, что вы в свое время восприняли как добрый знак – все это вычитается еще до того, как артист получит свой процент. Потребуется большое количество бухгалтерской работы, если артист сам решит разобраться, на что были потрачены все эти деньги.

Вот цифры, которые показывают стоимость создания альбома Grown Backwards в процентах от аванса, полученного мною от Nonesuch.

Это был дорогой, а потому рискованный в нынешнем экономическом контексте альбом. Звукозаписывающий бизнес дышал на ладан, так что было мало надежды отбить этот аванс. Я чувствовал себя счастливчиком только потому, что смог записать альбом со струнными, духовыми и множеством великих музыкантов, которых люблю, и в конечном итоге был морально готов остаться без прибыли. Мы все знали, что запись подорожала, но, учитывая объемы моих продаж, я и впрямь ходил по краю. Недавно разговаривал с несколькими начинающими музыкантами, которые все еще с надеждой смотрят на тонущую индустрию, и, когда я спрашивал, почему они вообще хотят записывать альбом, они отвечали, что хотят выпустить его, пока альбомы еще выпускают. Возможно, я действовал под влиянием аналогичного импульса: надо проскочить, пока все еще не смыло.

Сколько экземпляров моей записи необходимо было продать, чтобы заработать деньги? Альбом продавался за $18 (до неизбежных скидок, но ради примера давайте возьмем полную цену). Отнимаем $8, которые забирает розничный магазин, продающий физические компакт-диски, остается $10. Если бы роялти составляли не менее 14 %, я бы получил $1,40 от этой оптовой цены. Если бы моя ставка роялти достигала 19 %, получил бы $1,90 за проданный компакт-диск. Если бы со мной сотрудничал крупный продюсер, то я, как правило, отдавал бы ему 3 %, потому что продюсерам платят сразу, а не после того, как получают прибыль. Действительно крупные продюсеры тоже получают авансы. Ти-Боун Бёрнетт часто получает шестизначный аванс, который затем вычитается из авторского гонорара артиста, хотя многие артисты подтвердят, что Бёрнетт стоит этих денег.

Некоторые продюсеры также требуют долю от издательского дохода, утверждая, что были соавторами песни. Иногда так и есть: биты и звуки, которые они привносят, неотъемлемая часть успеха песни, так что их можно оправданно классифицировать как композицию. Однако нет закона, который признавал бы, что биты являются композицией, поэтому это требование подлежит обсуждению[74].

В типичной ситуации я мог бы погасить свой долг за запись (и вернуть деньги на поддержку тура, если бы взял их) этим $1,40 за копию, минус 30¢, которые продюсер получает с каждой проданной копии. Так что я остался бы с $1,10 за проданную копию.

Зарубежные продажи устроены несколько иначе. Мой гонорар в зарубежном контракте составлял 75 % от доли американского дилера в Европе и 50 % в остальном мире. Так что, даже если бы я был очень популярен в Японии, мне потребовалось бы вдвое больше времени, по сравнению с Соединенными Штатами, чтобы окупить там расходы на запись. Такая политика кажется мне совершенно произвольной и несправедливой, особенно учитывая, что загрузки все чаще становятся основным способом покупки музыки. Но это стандартное предложение по таким сделкам.

Если бы я написал все песни в альбоме (чего я не делал для Grown Backwards), то получил бы механический доход, упомянутый выше, в размере 91¢ за копию (9,1¢ за песню, умноженные на десять песен, – стандартное ограничение лейбла), в дополнение к роялти от продаж и моему издательскому доходу. Если бы роялти от продаж составляли 14 % от дилерской цены в $10 и я сам написал бы все песни, то получил бы $1,40 + 91¢ = $2,31 за проданную запись. Уже не так плохо.

Кажется, именно The Beatles и другие певцы-песенники 1960-х поняли, что запись собственных песен гораздо более прибыльна, чем бесконечные перепевы других музыкантов, что было нормой в поп-музыке. Это стимулировало написание песен и спровоцировало внезапный творческий и инновационный бум в поп-музыке в 1960-е годы. Но это также сподвигло слишком многих музыкантов делать только авторские песни. Я так же, как и многие другие, виноват в том, что мне или моим коллегам по группе «приходилось» писать все до последней песни на пластинке, хотя новая версия недооцененной блестящей вещи, возможно, была бы более уместна, чем запись той или иной, рожденной в муках и не самой выдающейся собственной песни. Тем не менее даже не очень хорошие песни приносят доход от продаж альбомов, покуда имеется пара хитов, которые мотивируют людей покупать весь альбом целиком. Альбомы, наполненные так называемыми филлерами, все еще генерируют деньги для артистов и издателей.

В случае моего сотрудничества с Nonesuch математика довольно проста: если бы я был автором всех песен в этом альбоме, мне пришлось бы продать около 100 000 копий, чтобы отбить предоставленный аванс в $225 000. (Но не забывайте, что если бы я записал этот альбом с меньшими затратами, то по сути сохранил бы часть аванса в качестве дохода.) Возможно, это не такое уж большое число продаж для популярной группы на то время, но оно выглядит нереальным сегодня, учитывая спад продаж физических носителей. Мало кто расходится тиражом в миллионы копий, а те, кому все-таки удается, как правило, должны погасить куда больше долгов, чем просто расходы на запись, – тут и огромные рекламные бюджеты, и проценты менеджерам и видеопродюсерам. Топовая поп-группа тратит на видео около полумиллиона долларов (и это не редкость). Затем она должна продать намного больше, чем мои 100 000 копий, чтобы выйти в ноль: минимум 750 000 копий. Конечно, не всем это удается, и долги начинают быстро расти.

Вот отрезвляющая статистика от SoundScan, опубликованная в Billboard: только 35 альбомов, выпущенных в 2006 году, разошлись тиражом более миллиона копий в течение календарного года, 27 альбомов добились такого успеха в 2007 году, 22 – в 2008 году, 12 – в 2009 году и 10 – в 2010 году. Только 2050 из 97 751 альбомов, выпущенных в 2009 году (2,1 %), проданы тиражом более 5000 копий. Такие цифры заставляют под другим углом взглянуть на мечту хорошо жить на деньги от продаж альбома. Если запись в совокупности с дорогим клипом не выстрелит, артист внезапно останется с долгами в миллион долларов. Возрастет и давление, оказываемое на него, чтобы следующий альбом уж непременно стал лидером продаж.

А что насчет скачиваний? Разве они не становятся источником дохода, когда продажи компакт-дисков сокращаются? Нет. Как правило, альбом загружается за $10, и iTunes Store, к примеру, берет 30 % от каждой продажи. Лейбл звукозаписи исчисляет роялти исполнителя от этой цены в $10, поэтому, если артист получает традиционные 14 %, ему достается $1,40 за скачивание альбома. Таким образом, исполнителю от этого не лучше, особенно если учесть, как люди покупают музыку в интернете – чаще всего покупают песни, а не целые альбомы. Артисты по понятным причинам пытаются договориться о более высоких процентах роялти от скачиваний, утверждая, что звукозаписывающие компании не несут таких же накладных расходов и трат, равно как и интернет-магазины, поэтому роялти, предоставляемые артистам, должны быть выше. Но такие переговоры обычно заходят в тупик из-за сопротивления звукозаписывающих компаний.

В конце концов, с чем же я остался в случае с этим альбомом? Я спросил своего бизнес-менеджера, и вот что он сказал:

Альбом Grown Backwards по состоянию на 2010 год был продан в количестве 127 000 физических копий, 53 000 цифровых синглов и 8000 цифровых альбомов, общий доход для вас составил около $276 000 (эта сумма включает в себя доход с лицензирования). Это была мастерски провернутая сделка. Общий доход в размере $276 000 за вычетом стоимости записи, которая составила $218 000, означает, что ваша прибыль составила $58 000. Однако эта сумма не включает в себя ваш издательский доход (механический доход и гонорары за концерты).

Что ж, $58 000 – звучит не так уж и плохо. Столько зарабатывает в год учитель начальной школы в Нью-Джерси. Но вы также должны учитывать время, потраченное на сочинение песен, время, необходимое для их записи, и время ожидания, прежде чем какие-либо из этих денег поступят. Более того, те цифры, которые предоставили мои коллеги, рассчитаны за шесть лет продаж – целых шесть лет! Было бы довольно трудно прожить на $58 000 в течение шести лет – я бы потерял дом и мне бы пришлось искать другую работу, если бы я надеялся жить на доход от этого альбома. И это притом, что диск хорошо продавался. К счастью, я работаю над несколькими проектами параллельно и записываю их один за другим, поэтому, находясь в ожидании возможного дохода от одного проекта, уже работаю над следующим. Я мог бы потратить на альбом, на который возлагаю большие надежды, – на сочинение, запись и исполнение – около двух лет. Не шесть лет, конечно, но и это долгий срок в ожидании чека.

Конечно, если бы я продал миллионы копий, то заработал бы больше денег и мой доход с каждого проданного альбома увеличился бы. Мой долг перед звукозаписывающей компанией был бы легко погашен еще на ранней стадии, и тогда я мог бы прикарманить роялти, вместо того чтобы расплачиваться за аванс и другие расходы. Обратите внимание, что Nonesuch также не сколотила на этом альбоме состояния, хотя прибыль компания получила. (Правда, я не знаю их накладных расходов, поэтому не могу их учесть.) Я счастлив, что могу записывать альбомы какие хочу, и понимаю, что эти альбомы не всегда расходятся миллионными тиражами. Хотя порой я бываю приятно удивлен: сингл Lazy, написанный и спетый мною в соавторстве, продавался очень хорошо!

Если вы рассчитываете жить исключительно на деньги от продажи альбомов, то нужно продать чертовски много копий, поэтому, возможно, лучше на это не надеяться. Однако, если экономить на записи и маркетинговых расходах, можно кое-как сводить концы с концами.

Итак, как же артист среднего уровня – тот, который продает более 5000 копий, но менее миллиона, – должен жить, учитывая этот сценарий? Естественно, некоторые из наших альбомов продаются лучше, чем другие, ведь карьера порой идет в гору, а порой – наоборот, но как поддерживать карьеру в течение долгого времени? Ответ, по-видимому, такой: дополнить доход от роялти другими источниками и использовать другие варианты дистрибуции, которые я рассмотрю далее.

На протяжении десятилетий стандартная модель роялти приносила много денег звукозаписывающим компаниям и некоторым артистам. Когда продажи шли хорошо, все были довольны: артисты чувствовали себя спокойно, осознавая, что им не нужно лезть в деловые вопросы. Но именно такая самоуспокоенность поспособствовала тому, что многие артисты, избравшие эту модель, в итоге обанкротились. Как и в случае с недвижимостью и с ипотечными кредитами, все работает только тогда, когда продажи растут, и дело выглядит так, будто рост будет продолжаться вечно.

В последнее десятилетие многие из услуг, традиционно предоставляемых звукозаписывающими компаниями в рамках этой стандартной сделки, отдавались на откуп сторонним компаниям. Прессой и рекламой, цифровым маркетингом, графическим дизайном – всем этим сейчас часто занимаются независимые фирмы. Даже звукозаписывающие компании, которые раньше имели соответствующие подразделения, больше не предоставляют такие услуги. Дешевле нанять графического дизайнера, работающего на дому в Бруклине, чем иметь в штате множество дизайнеров, занимающих дорогую офисную площадь. Тем не менее звукозаписывающие компании по-прежнему пытаются заключать такие же контракты с артистами, как если бы они все еще несли все эти расходы. Звукозаписывающие компании по-прежнему оплачивают и контролируют выполнение этих услуг, а, как известно, кто платит, тот и заказывает музыку. Если звукозаписывающая компания платит субподрядчикам, то в конечном счете она и решает, какие исполнители для нее приоритетны. Если представители «не слышат сингла» на альбоме, они запросто могут сказать, что не будут выпускать альбом. Или же, если артист сильно настаивает, могут выпустить альбом, но без какого-либо продвижения или рекламы, что равносильно тому, чтобы вообще не выпускать его.

Так что же происходит, когда онлайн-продажи устраняют многие из этих сопутствующих расходов? Взглянем на iTunes: цена в $10 за скачивание альбома отражает экономию затрат на цифровую дистрибуцию и кажется справедливой – на первый взгляд. Для потребителей это уж точно лучше. Но после того, как Apple берет свои 30 %, часто применяется тот же самый старый процент роялти, и положение артиста не становится лучше, а может быть, даже становится хуже.

Чую, что назревает еще одна революция.

Неслучайно вопросы, касающиеся ставок роялти для скачиваний, похожи на те, которые были подняты во время забастовки голливудских сценаристов в 2007–2008 годах. Смогут ли артисты когда-нибудь объединиться и забастовать, подобно сценаристам, предоставляющим контент для фильмов и телешоу? Будут ли авторы книг делать то же самое, учитывая, что большинство их работ приобретается в виде электронных книг и что издатели больше не могут обосновать многие из своих претензий расходами? Когда все эти факторы сойдутся, должно произойти что-то интересное.

3. Лицензионный контракт

Лицензионная сделка аналогична стандартной сделке, с той оговоркой, что в этом случае исполнитель сохраняет авторские права и право собственности на мастер-запись. Право на использование записи лицензируется лейблом на ограниченный период времени – обычно на семь лет. После этого права (и доходы) от лицензирования мастер-записей на телевизионные шоу, рекламные ролики и тому подобное возвращаются к артисту. В течение срока действия лицензии доход от этих источников делится между исполнителем и звукозаписывающей компанией. Если бы участники Talking Heads владели правами на мастер-записи всего нашего каталога, мы зарабатывали бы вдвое больше от лицензирования песен к фильмам и телешоу, чем сейчас. Я и так прекрасно справляюсь, но для начинающих артистов это может иметь огромное значение.

Если артисту по силам сделать запись самостоятельно и он не нуждается в творческой или финансовой помощи, то ему стоит обратить внимание на эту модель. От группы, заключившей лицензионную сделку, ожидается, что она сама оплатит свои расходы на запись. От нее требуют более или менее готовый продукт. Не попадая сходу в долг к звукозаписывающей компании, группа приобретает творческую свободу – меньше вмешательства от людей в костюмах на стадии создания, а то и вовсе нудные «пиджаки» отсутствуют. Аванс от звукозаписывающей компании в случае лицензионной сделки обязательно меньше, ведь компания в конечном итоге будет обладать правами на мастер-запись лишь ограниченное время. Доход от этой модели более или менее структурирован, так же как и от упомянутой ранее сделки с роялти, но у артиста повышаются шансы значительно увеличить свой доход в будущем, потому что он сохраняет право собственности на свои мастер-записи.

Недостаток этой модели заключается в том, что у лейбла в такой ситуации меньше стимулов тратить деньги, чтобы гарантировать успех альбома. Компанию просят пойти на риск, не имея столько гарантированных источников дохода, как в других моделях, поэтому менеджеры должны быть достаточно уверены в альбоме, или же они пересмотрят свое предложение. Если, получив творческую свободу, артист записывает «замороченный» альбом, то шансы на то, что он будет куплен за солидную сумму для фильма, тоже намного меньше. Так что, пожалуйста, будьте радикальными, дикими и необузданными, но за это придется заплатить.

С правильным лейблом лицензионная сделка может стать идеальным способом сотрудничества. Группа Arcade Fire подобным образом сотрудничает с Merge Records – инди-лейблом, который отлично обходится со своими группами, избегая многозатратной концепции больших лейблов. Я попросил Мака Маккоана прокомментировать такой подход:

Такой подход во многом обусловлен тем, что мы остаемся реалистами и не загоняем себя в угол. Группам, с которыми работаем, мы никогда не рекомендуем снимать клипы. Да, мне нравятся клипы, но они не продают альбомы. Компании вроде ADA [Alternative Distribution Alliance] действительно изменили расклад [для инди-лейблов]. Теперь мы можем распространять наши альбомы где угодно, не уступая в этом Warner Bros. Для нас это очень важно. Хотя возникают и новые проблемы. Если хотите, чтобы ваш альбом попал в Target, они потребуют от вас $25 000.

Здесь Мак имеет в виду своего рода легализованный подкуп, в котором участвуют крупные сети – Target, Walmart, Best Buy. Они требуют, чтобы звукозаписывающий лейбл вносил фиксированную плату за право «участвовать» в какой-то определенной «программе». В данном случае эта программа может подразумевать, что альбом займет место на витрине магазина или ближе к краю стойки (да, эти компакт-диски там не случайно: каждая позиция оплачивается), будет упомянут в их листовках или включен в их печатные объявления. При этом сети взимают плату с лейблов, даже если альбом не войдет ни в одну из этих программ. Фиксированная плата не возвращается: если альбом не будет успешным, все равно придется заплатить, чтобы он попал на полки магазина, а там уж выяснится, будет ли на него спрос. Помимо этого, сети устанавливают потолок цен. Они заставляют лейбл продавать им диски дешевле, чем магазинчику на Мэйн-стрит. Безусловно, это бьет по маленьким розничным магазинам, заставляя их закрываться, а лейблы вынуждены еще сильнее ужиматься. Крупные лейблы могут позволить сетям заниматься таким вымогательством, потому что хитовый альбом – тот, что продается в огромных количествах и по сути начинает продвигать сам себя, – компенсирует потери, понесенные другими альбомами, которые так хорошо не продаются.

ADA, которая, по словам Maка, уравнивает шансы для всех, является инди-дистрибьюторской сетью. Хотелось бы надеяться, что эта сеть и другие подобные ей (Red, к примеру) не обанкротятся, как это случилось с небольшими дистрибьютерами в прошлом. Ведь когда такие предприятия банкротятся, они не возвращают альбомы, и те пылятся на их складах. По странному совпадению, возможному только в звукозаписывающем бизнесе, ADA принадлежит Warner Bros., а Red принадлежит Sony. Настолько ли независимы эти «инди»-компании? Вот что говорит по этому поводу Мак:

Если бы мы сделали Funeral [первый альбом Arcade Fire] пятнадцать лет назад, не знаю, смогли бы мы справиться со следующим альбомом. Но мы выросли. Вначале всеми делами лейбла Merge занимались только мы с Лорой в ее спальне. Сейчас в штате лейбла двенадцать человек, но этот рост происходил в течение длительного периода. Мы всегда были очень консервативны в расходах. Мы работаем с артистами, живущими в реальном мире. Заключаем сделки и выдаем авансы и маркетинговые бюджеты, основанные на реальности, а не на чьих-то желаниях. Всегда здорово, если следующий альбом продается в пять раз большим тиражом, чем предыдущий, но в противном случае мы стараемся хотя бы не дать никому умереть с голоду. Стремимся работать так, чтобы, если кто-то продаст пять тысяч копий, он заработает на этом немного денег.

4. Контракт с разделением прибыли

Контракт с разделением прибыли часто предусматривает равное распределение прав на мастер-запись. В отличие от лицензионной сделки, здесь разделено все – все расходы и затраты на производство альбома делятся между исполнителем и лейблом. Механические гонорары при такой сделке считаются частью «прибыли» артиста, поэтому они не выплачиваются автоматически. Одним из преимуществ этой сделки является то, что прибыль также делится 50/50, и такой процент почти всегда выше в сравнении с предыдущими сделками.

Я заключил примерно такую сделку при записи альбома Lead Us Not into Temptation, который планировался как саундтрек для фильма 2003 года «Молодой Адам». От лейбла Thrill Jockey я получил минимальный аванс. Эта скромная сумма отчасти была обусловлена форматом записи (на ней было всего два трека с вокалом), отчасти небольшим масштабом лейбла, а отчасти тем, что мы равномерно делили доход. Я сохранил право собственности на мастер-записи. Расходы на запись были покрыты бюджетом, выделенным на саундтрек (одно из условий сделки с продюсерами фильма заключалось в том, что я сохранял права на музыку, а потому получал от них очень мало денег), и мы с Thrill Jockey делили прибыль с самого первого дня. В сделке по разделению прибыли механический гонорар берется из доли артиста, что не лишено смысла, ведь артист владеет мастер-записями и претендует на дополнительный доход от возможных лицензионных сборов в будущем.

Артист сохраняет право собственности на мастер-записи и при лицензионной сделке, но прибыль от совместного владения с лейблом начисляется с первого дня. Thrill Jockey немного занимается маркетингом, продвижением и прессой, и у них есть персонал, который справляется с хлопотами накануне и после релиза. Поскольку это небольшая компания, я, возможно, продал меньше копий, чем мог бы в сотрудничестве с крупной компанией и более мощной с точки зрения маркетинга, но я имел бóльшую долю с каждой проданной копии, к тому же сильно сомневаюсь, что этот альбом был бы интересен посетителям Walmart.

Я не рассчитывал на массовые продажи этого альбома, поэтому сотрудничество с такой проницательной компанией, как Thrill Jockey (она умеет прицельно выбирать аудиторию, которой действительно может понравиться альбом), было уместно. Дорогостоящее продвижение с помощью более крупной компании, вероятно, все равно не привело бы к огромному увеличению продаж.

5. Сделка P&D (или M&D)

По контракту на производство и дистрибуцию (P&D или M&D) артист берет на себя все, кроме, как несложно догадаться, производства и дистрибуции продукта. Исполнитель платит за запись, рекламу, маркетинг и продвижение – лейбл или дистрибьютор не выделяет на все это никаких денег. Компании, заключающие такие контракты, часто предлагают и другие услуги, в том числе маркетинговые, но, поскольку они зарабатывают меньше денег, то не стремятся делать много работы. Крупные звукозаписывающие компании традиционно не заключают P&D-контрактов.

При таком сценарии артист сохраняет абсолютный творческий контроль, но и риски возрастают. Информирование общественности об альбоме почти полностью ложится на плечи артиста. Для Эйми Манн, заключившей подобный контракт, все обернулось неплохо. Менеджер Манн, Майкл Хаусман, рассказывал мне: «Многие артисты не до конца понимают, насколько больше денег они могли бы заработать, сохранив право собственности и самостоятельно занимаясь лицензированием. Если все делать правильно, вам быстро заплатят и деньги вы будете получать снова и снова. Это отличный источник дохода». Эта договоренность отличается от контракта с разделением прибыли тем, что лейбл по сути низведен до роли оптового продавца, и артист либо отдает ему фиксированную плату, либо предлагает фиксированный, скромный процент от дохода – комиссию – в обмен на ограниченные услуги.

Хаусман и Манн начали с попыток делать все свои силами (это последняя модель, которую я рассмотрю далее), но вскоре обнаружили, что им нужна помощь с физической дистрибуцией. Как объясняет Хаусман:

Мы можем продать [альбом] онлайн через веб-сайт и отправить электронное письмо всем, давая знать, что он вышел, и так или иначе мы исполним заказ [доставку физических записей покупателям]. [Эйми сказала] мне: «Если организовать место, где мои поклонники могли бы получить альбом, они пойдут туда». На что я ответил: «Вряд ли таким образом удастся продать много копий, но начать с этого можно». Поэтому мы разместили альбом на сайте, отправили электронные письма и начали продавать записи.

Где-то в уме я держал при этом мысль о том, что так или иначе необходимо попасть в реальные розничные [магазины]… а еще мысль о том, что режиссер Пол Томас Андерсон после наших с ним переговоров использовал кучу ее песен в фильме «Магнолия», и я надеялся, что это принесет свои плоды. У нас были какие-то свои задумки, но именно [контракт с фильмом] придал уверенности, чтобы делать все самостоятельно… кажется, мы продали около двадцати тысяч копий только с веб-сайта, прежде чем альбом добрался до прилавков традиционных розничных магазинов.

Для этого мы наняли традиционного дистрибьютора и заплатили ему определенный процент за то, чтобы диски поступали в обычные торговые точки. Tower Records, Best Buy и т. д. Мы заключили сделку с Artist Direct, чтобы те исполняли заказы с сайта Эйми, вместо того чтобы продолжать делать это самостоятельно. Это позволило поклонникам оплачивать компакт-диски с помощью кредитной карты. Хотите верьте, хотите нет, но изначально такая функция не была нами предусмотрена. PayPal на тот момент то ли не был изобретен, то ли им еще мало кто пользовался.

Мой менеджер Дэвид Уайтхед о P&D-контрактах:

Мак затрагивает эту тему, но модель P&D не подходит, если вы хотите продавать альбом не только в Target, но и в других сетях, таких как Barnes & Noble, Best Buy, Transworld, Walmart. «Вступительный взнос» в этих магазинах может быть непомерно высоким, от $1 до $2,50 за компакт-диск, при тираже всего от двух до десяти тысяч копий. В этом случае невозможно достичь уровня, когда затраты окупаются и артист начинает получать полную маржу от $4 до $5 за компакт-диск – то, что артист надеется получить от такого рода контракта. И хотя цифровые продажи помогают в некоторой степени компенсировать этот недостаток, физический формат по-прежнему является основным.

Такая модель подходит тем, кто не надеется или не ожидает продаж большого числа копий. Но доход от проданных копий будет больше, чем при крупномасштабных контрактах по дистрибуции. Иногда это самый практичный и выгодный выбор.

6. Самодистрибуция

Наконец, на другом конце спектра находится модель самораспространения, подразумевающая, что музыка своими силами написана, исполнена, произведена и продается. «Сделай сам» от начала и до конца. Ну, не обязательно самому играть на каждом инструменте и рисовать обложку, но помимо этого все остается под контролем артиста. Простейшая форма самодистрибуции подразумевает, что компакт-диски печатаются в ограниченном количестве, а затем продаются на концертах, а часто и через интернет. Продвижение в этой модели иногда ограничивается страницами на MySpace или Bandcamp, и группа покупает или арендует сервер для обработки продаж загрузок с веб-сайта. В пределах того, что он может себе позволить, артист имеет полный и абсолютный творческий контроль – не только над своей музыкой, но и над тем, как она продается.

Для начинающих артистов это может означать свободу (что приятно!), но без особых ресурсов, так что это довольно абстрактный вид независимости. Какая польза от свободы, рассуждают многие, если никто не услышит вашу музыку, потому что вы не можете позволить себе продавать ее? У тех, кто планирует гастролировать со своим материалом и исполнять его вживую, финансовые ограничения, связанные с таким подходом, сказываются еще сильнее – в зависимости от того, насколько шоу сложно в постановке. Бэк-вокалисты, музыкальное оборудование, фургоны – все это стоит денег. Очевидно, однако, что из всех моделей, которые мы обсуждали, процент прибыли при самодистрибуции является наиболее благоприятным для артиста.

Хотя я в красках описал этот подход как максимально самодельный и самоограничивающий по масштабу, ничто не мешает объединить его с другими подходами – например, подписать контракт P&D или подобный ему для дистрибуции компакт-дисков, при этом взяв на себя обработку цифровых загрузок. Подходы можно смешивать и сочетать. Такая концепция комбинированного блюда – лучшее, что есть в текущей ситуации.

Radiohead таким образом продавали свой альбом In Rainbows через интернет, но они развили идею, позволив поклонникам платить за скачивание столько, сколько те сами пожелают. Они были не первыми, кто так поступил. Issa (теперь снова известная как Джейн Сиберри) была первопроходцем подхода «плати-сколько-хочешь» еще в 2005 году, просто Radiohead были более известными. Возможно, для них такой ход был куда менее рискованным, чем для нее, ведь у них на тот момент уже набралась огромная армия поклонников, знающих их музыку и скупающих все новинки. Один из их менеджеров объяснил мне, что это был не совсем альтруистический жест, как могло бы показаться: огромное количество поклонников делились файлами с песнями сразу после выхода альбома (иногда даже раньше), так что подход «плати-сколько-хочешь» был не столь уж бессмыслен. Учитывая количество пиратских скачиваний, такой подход генерировал хоть какую-то прибыль от людей, которые ранее ничего не платили. Как сказал мне один из менеджеров Radiohead Брайс Эдж: «Индустрия отреагировала так, будто конец был близок: “Они обесценили музыку, отдавая ее даром”, что было неправдой. Мы попросили людей самих оценить музыку – немного иной смысл».

Очевидно, что не каждый артист готов рисковать, избирая такую модель. Даже следующий альбом Radiohead продавался за фиксированную цену, но они все еще частично исповедуют самостоятельный подход (работают с контрактом P&D по дистрибуции компакт-дисков). Артисты, которые не так хорошо известны, однако, рискуют, поскольку без маркетинга и продвижения никто никогда не узнает об их существовании. Для других самостоятельный подход не привлекателен по той причине, что у них нет ни времени, ни желания участвовать во всех аспектах бизнеса. Не каждому это по силам.

Однако в рамках модели самодистрибуции существуют подмодели. Самостоятельный подход позволяет вести дела в относительно небольших масштабах. Местная группа может иметь свои собственные компакт-диски, продавать свою музыку через интернет и продвигать себя с помощью концертов. Более высокий процент с меньшего объема продаж – весьма вероятный, но не гарантированный результат. Артисты, делающие это самостоятельно, на самом деле могут заработать больше денег, чем крупные поп-звезды со стандартным контрактом роялти, хотя объем продаж будет различаться существенно. Немаловажно, что долгов в виде аванса от лейбла и рекламных расходов попросту не существует в модели самодистрибуции. Хотя, конечно, не все такие умные, как эти парни из Radiohead.

Появилось множество новых компаний, которые взяли на себя различные задачи в новой вселенной кустарного производства, например Bandcamp, Topspin и CDBaby, все они позволяют исполнителям продавать свои песни в форме загрузок способами, которые менее финансово обременительны, чем использование iTunes или Amazon (эти интернет-посредники взимают огромные проценты и имеют множество правил). Topspin, с которым я работал, также может продавать физические копии компакт-дисков и другие вещи через интернет. Это не такой крупный магазин, как iTunes, поэтому куда меньше клиентов случайно бродят по их сайту, но с помощью ссылок из музыкальных блогов, обзоров и из других источников поклонники находят способ покупать альбомы через их сайт. По крайней мере, я так делаю.

Аманда Палмер из группы The Dresden Dolls записала альбом, для которого исполнила на укулеле каверы на песни Radiohead. Она выпустила его на Bandcamp и заработала $15 000 за несколько минут. В 2012-м Палмер с помощью Kickstarter запустила краудфандинговую кампанию по сбору средств на свой новый альбом с песнями в оркестровой аранжировке и собрала более $800 000. Это огромная сумма! Ее с лихвой хватало на покрытие студийных расходов, так что часть этих денег пошла на поддержку тура, дистрибуцию и изготовление коллекционной продукции. В видео на ее сайте говорится: «Это будущее музыки». Суфьян Стивенс, выпустив альбом на Bandcamp, оказался в чартах самых продаваемых альбомов Billboard[75]. Таким образом, кустарное производство может быть прибыльным и хорошо продаваться.

В 2009 году, когда мы с Брайаном Ино приближались к завершению работы над совместным альбомом Everything That Happens Will Happen Today, мы также решили опробовать эту модель самодистрибуции, хотя не рискнули зайти настолько далеко, чтобы предоставить слушателям решать, сколько они готовы платить за альбом. Мы с видом знатоков обсуждали новые перспективы для артистов и сошлись на том, что и нам стоит что-то такое попробовать. Вот почему:

● Запись и сведение нашего альбома стоили не так уж много для типичного поп-альбома (если наше произведение можно считать таковым); кроме того, мы уже сами покрыли эти расходы, так что никому ничего не были должны.

● Мы предположили, что, поскольку мы артисты с устоявшейся репутацией, найдутся люди, которым нравится то, что мы делали раньше, и им может понравиться этот альбом. Так или иначе, нам удастся продать какое-то количество экземпляров. Кроме того, особо любопытные могут искать новости о проекте, даже если мы не потратим огромные деньги на маркетинг и рекламу. (Мне было любопытно, чего можно ожидать, если вообще не вкладываться в рекламу и маркетинг – хотелось надеяться, что интернет магическим образом сам позаботится о распространении новостей.)

● Наконец, я был разочарован тем количеством времени, которое уходит, по словам звукозаписывающих компаний, на «подготовку» релиза – с момента завершения сведения до того, как альбом попадет в магазины. Задержка длится не менее трех месяцев, чаще около четырех. Я еще могу понять, когда в кинобизнесе в течение долгого времени подогревают интерес к блокбастеру, чтобы он собрал хорошую кассу в первый уикенд, ведь в противном случае для него сократят время проката. Но с музыкальными альбомами давно все иначе. С приходом цифровой дистрибуции можно при желании «выпустить» альбом практически мгновенно, как только он будет готов. Артисту больше не нужно беспокоиться о том, распространил ли дистрибьютор физические копии по магазинам. Не нужно ждать прибытия грузовиков и предварительных экземпляров – в цифровом магазине всегда есть запас и доставка осуществляется мгновенно.

Наш кустарный эксперимент вроде как удался. Когда мы почти закончили запись, я принял решение отправиться в тур, во время которого планировал использовать часть этого материала. Таким образом можно привлечь некоторое внимание к альбому, как уже отмечал Мак, но я не думал о туре как об инструменте продаж. Я принял такое решение просто потому, что хотел снова насладиться исполнением этих песен. Для меня наградой была уже возможность их петь. Как оказалось, тур принес и деньги.

Нам пришлось нанять различные компании для выполнения некоторых вспомогательных работ: Sacks & Co. в Северной Америке и Гарет Дэвис из Chapple Davies в Великобритании занялись рекламой; Topspin создала веб-страницы для продажи песен онлайн в различных форматах; TuneCore взяла на себя администрирование цифровых загрузок в iTunes; Red Eye отвечала за Amazon и другие цифровые магазины в Северной Америке, а также позаботилась о физических копиях на компакт-дисках; сотрудники Essential напечатали и продали компакт-диски в магазины, торговые сети и интернет-магазины в Европе. За таким количеством подрядчиков не уследить! Сами понимаете, насколько трудно это для начинающих артистов.

Дэвид Уайтхед объяснил свою философию по отношению к некоторым из этих поставщиков: «Я предпочитаю ежемесячные оплаты TuneСore (в отличие от ежеквартальных Red Eye) и одноразовую фиксированную плату в размере $25 вместо ежемесячных 10 % с продаж. Большое преимущество для тех, кто обращается к цифровым поставщикам услуг [в интернет-магазины, такие как Amazon и iTunes] напрямую или через TuneCore, состоит в том, что вы получаете доход ежемесячно. За последние двенадцать месяцев мы получали в среднем более $3000 дохода в месяц от продаж этого альбома на iTunes».

За три недели с того момента, как мы разместили цифровые файлы в интернете на собственных веб-сайтах, мы продали достаточно, чтобы покрыть расходы на запись, которые составили $49 000, включая поездки, работу звукоинженера по сведению, графический дизайн, перелеты и гонорары сессионным музыкантам. По своему опыту могу сказать, что это очень здорово. При стандартном контракте на запись нам бы потребовалось от шести месяцев до года, чтобы окупить эти расходы. Кроме того, были бы и другие разнообразные расходы, которые тоже необходимо окупать – музыкальный клип (в этот раз его не было), вечеринка после концерта, транспортировка в аэропорт.

Диаграммы далее дают более подробную информацию о продажах в США и за рубежом. На первой изображено процентное распределение проданных каждым поставщиком копий от общего количества единиц. На другой – доходы с продаж этих поставщиков.

Обратите внимание: хотя Red Eye продала 41 % от общего количества копий, доход, полученный от этих продаж, составил только 19 % от общего дохода, что наглядно иллюстрирует, насколько дорого обходится продажа альбомов в магазинах. И наоборот, Topspin продала только 14 % от общего количества копий, но они сгенерировали 29 % от общего дохода в основном благодаря тому, что мы продавали делюкс-издания напрямую потребителю, не делясь процентом с розничными торговцами.

Эти $59 850, потраченные на создание альбома, были только частью большей суммы, необходимой для того, чтобы довести альбом до прилавков. Общие затраты на самостоятельный выпуск альбома составили $315 000 – создание сайта, оплата серверов, плата за дизайн, продвижение, производство и т. д. Это намного больше, чем любая инди-группа может себе позволить. В итоге мы получили $964 000 общего дохода. Таким образом, за вычетом расходов в размере $315 000, у нас осталось $649 000, половина из которых предназначалась Ино – я получил на руки $324 500. Поскольку мы сами выступали в роли звукозаписывающей компании, мы выплачивали наши собственные механические гонорары из нашей же прибыли.

Я ликовал. Вот оно – будущее. Я заработал $324 500 на этом «самодистрибутивном» альбоме, что куда больше, чем $58 000, которые я заработал, подписав стандартный контракт роялти для дистрибуции предыдущего альбома, Grown Backwards, – и это притом, что продано примерно одинаковое количество копий: тиражом в 140 000 разошелся Grown Backwards и тиражом в 160 000 – Everything That Happens. Совершенно не сравнимо! Впрочем, энтузиазм был уместен лишь потому, что мы могли позволить себе расходы в $315 000 на всю эту махину, необходимую для производства, продажи и продвижения альбома. (Следует отметить, что какие-то деньги были потрачены на запуск и обучение по ходу дела. Предположительно, в дальнейшем, с развитием инфраструктуры, эти затраты снижаются.)

Всякий раз, когда я слишком радуюсь этим цифрам, напоминаю себе, что потратил непомерно много на запись Grown Backwards, а именно $218 000. Мне не нужно было платить эти деньги вперед – их покрыл аванс от Nonesuch. Стоимость записи Everything That Happens составляла значительно меньшую сумму в $49 000, поэтому, сохрани я такие же низкие расходы при изготовлении Grown Backwards, несложно посчитать, что я мог бы заработать на этом альбоме на $167 000 больше. Мой чистый доход с Grown Backwards составил бы тогда около $225 000. Таким образом, в этом гипотетическом сценарии, при котором затраты на запись равны, я на самом деле заработал бы лишь на $89 000 больше с нашим отчасти самодистрибутивным альбомом Everything That Happens. Все еще не так уж и плохо, и если вы распределите эти $323 000 на два года написания и записи, то получите «зарплату» в $160 000 в год. Это намного больше, чем получает учитель начальной школы в Нью-Джерси. (Для справки: по моему мнению, большинству учителей ужасно недоплачивают.)

Но если бы Everything That Happens был по-настоящему сольным альбомом, если бы его автором был только я, как в случае c Grown Backwards, то я бы обогатился на $626 000. Вот это другое дело! Это почти в три раза больше, чем я заработал с Grown Backwards, даже при допущении, что альбомы были бы одинаково дешевы в производстве. Конечно, Grown Backwards был бы совершенно другим альбомом, если бы я решил записываться с меньшим количеством музыкантов, а Everything That Happens не получился бы без сотрудничества с Ино. Действительно трудно сравнивать эти альбомы, учитывая все нюансы, но основную идею, думаю, вы уловили. При таком раскладе можно было бы даже всерьез задуматься о жизни только за счет продажи своих альбомов путем самодистрибуции. Это достаточный доход, позволяющий даже не спешить с написанием песен и амортизирующий случающийся время от времени провал.

Может ли самодистрибуция в конечном итоге приносить достаточный чистый доход, чтобы даже начинающий артист мог жить на деньги от собственных продаж музыки (не полагаясь на доход от живого исполнения)? Может ли увеличиться количество музыкантов и композиторов, строящих свою музыкальную карьеру таким вот способом? Гарантий нет, но если вам не нужны огромный бюджет на запись, финансовая поддержка тура и большие маркетинговые усилия, то на этот подход стоит обратить внимание.

На мой взгляд, в Соединенных Штатах самодистрибуция зарекомендовала себя лучше, чем в континентальной Европе и Великобритании. Мы не занимались обширным маркетингом. Я давал интервью, и мы разослали бесплатные копии одной песни в качестве эксклюзивного подарка некоторым музыкальным блогам, но не было традиционных объявлений и платных рекламных акций на радио. В Северной Америке музыкальные блоги заменяют печатную музыкальную журналистику. Они быстрее реагируют на последние новости и отзывы своих читателей, а также могут давать ссылки на видеоклипы, потоковую музыку и веб-сайты, предоставленные артистом. Поклонники музыки получают все больше и больше информации из интернета, поэтому сработал своего рода вирусный эффект – и все это без каких-либо расходов с нашей стороны на рекламу и обычный маркетинг.

Большинство европейцев не покупают так много вещей и не читают так много информации в интернете, как американцы. Цифровые продажи в Европе, как правило, ниже, и, кажется, там все еще предпочитают газеты в качестве основного источника новостей. К тому же в Европе много стран с разными музыкальными вкусами и разными языками, поэтому одна кампания по продвижению альбома не может охватить весь регион, как в Северной Америке.

Я гастролировал в 2008 и 2009 годах в течение примерно года с перерывами после выхода Everything That Happens. Нас прекрасно принимала публика, мы отлично провели время. Я также заработал немного денег, но организация тура обошлась дорого. После я изучил сборы и пришел к выводу, что, если бы на большинство концертов не были раскуплены все билеты, я бы потерял деньги. Это не очень хороший знак для тех, кто не уверен, что может собирать большие залы. Я до сих пор сомневаюсь, что тур действительно помог с продажами альбома. Может быть, он и помог немного, но куда меньше, чем исполнение песен на радио. Некоторые песни звучали на NPR[76], а также на инди- и университетских радиостанциях, но более крупные, более коммерческие радиостанции не поддержали эту инициативу. Это не удивительно – такой уж был альбом. Однако вскоре после того, как диск вышел, появился еще один способ донести песни до ушей слушателей. И эта возможность раскрывает некоторые преимущества сохранения за собой издательских прав и прав собственности.

Лицензирование

Еще одним источником дохода для артистов является лицензирование. Лицензирование подразумевает, что вы предоставляете песню для фильма, телешоу или для другого коммерческого использования. Я не лицензирую песни для рекламных роликов, но пока еще получаю больше денег от лицензирования песен для фильмов и телевидения, чем от реальных продаж пластинок. Те, кто соглашается на использование своих песен в рекламе, могут стать популярными среди самой широкой аудитории в одночасье – или, по крайней мере, становится популярной одна конкретная песня. Это тоже форма маркетинга, которая обычно полностью отделена от звукозаписывающей компании и никак не полагается на нее.

Через несколько лет после выхода Everything That Happens Оливер Стоун использовал довольно большое количество песен из этого альбома в своем фильме «Уолл-стрит: Деньги не спят». Довольно много людей оценили прекрасные песни, которые мы «написали для этого кино», не осознавая, что альбом, из которого они взяты, уже был в продаже до выхода фильма. Это только убедило меня в том, что, хотя дистрибуция довольно быстро перебирается в интернет, чтобы о вас услышали, вам все еще необходимы некоторые традиционные маркетинговые усилия – и деньги. В особенности это касается артистов, чьи имена не на слуху.

Для фильмов часто берут песни у групп, которые не столь хорошо известны публике – тут мы с Ино, скорее, исключение. Я подозреваю, что здесь замешано своего рода франтовство: многие режиссеры на самом деле тайные музыкальные гики. Альбомы покойного Ника Дрейка не продавались большим тиражом, и он не был хорошо известен, но тот, кто занимается его издательскими правами, зарабатывает нормально. Песни Дрейка неоднократно использовались в крупных рекламах, фильмах и телешоу.

Если вы сохраняете за собой права и ваша песня кем-то семплируется, это тоже приносит доход. Песня семплируется другим исполнителем обычно из-за ее музыкального или звукового качества, а не потому, что она уже является хитом. На самом деле семплирование хита – это дикость, поэтому у непопулярного артиста больше шансов. Даже относительно неизвестный артист может иногда обнаружить неожиданный источник дохода, если его песня будет семплирована, но автор зарабатывает намного больше, удерживая хороший процент от издательских прав.

Чем больше издательских прав и, если возможно, прав на мастер-копию сохраняют за собой автор или группа, тем больше выгоды они извлекут из таких источников дохода, хотя на это потребуется время. Одна лицензионная сделка может принести больше дохода, чем весь тур, и, конечно, больше, чем роялти от продажи компакт-дисков через лейбл. Зачастую группа или автор песен оказываются перед необходимостью отдать некоторые из своих издательских прав за деньги, чтобы пережить трудные годы, но, если им все же удается удержать их, вскоре все может сложиться гораздо лучше. К сожалению, музыканты редко могут рассчитывать на пенсию, поэтому им нужно думать о будущем.

Несколько десятилетий назад, когда телеканал MTV еще был на плаву, привлекая зрителей и зарабатывая деньги, крупные звукозаписывающие компании решили, что общепринятая идея о том, что MTV бесплатно продвигает группы этих лейблов, больше не верна. Они увидели, что канал пожинает прибыль, в то время как звукозаписывающие компании предоставляли весь контент бесплатно. Таким образом, лейблы заключили сделки с MTV, чтобы продолжать предоставлять музыкальные клипы, но теперь за фиксированную плату. Лейблы обещали при этом, что передадут часть этого значительного дохода своим артистам, но не думаю, что они когда-либо делали это. В конце концов MTV стал показывать все меньше и меньше музыкальных клипов, вместо этого сосредоточившись на дешевых реалити-шоу, потому что канал мог полностью ими владеть и перепродавать. Частично это изменение было мотивировано нежеланием платить лейблам за контент.

Последний гвоздь в крышку гроба

В последние годы появились различные компании, предоставляющие приложения и веб-сайты для стриминга музыки через интернет. Некоторые даже провозгласили эти компании «спасителями» музыкального бизнеса: концепция заключается в том, что потребители будут платить небольшие деньги, чтобы легально слушать музыку, которую они любят. Большинство этих потоковых сервисов воспроизводит музыку вперемежку с рекламными роликами, и за номинальную абонентскую плату объявления можно отключить. Если достаточное количество слушателей выбирают платную версию услуг, то, как утверждается, эти платформы могут стать реальным источником дохода. Один из таких сервисов – Pandora – представляет из себя персонализированный стриминговый «радиоканал» со встроенной рекомендательной системой. Если я укажу, к примеру, что мне нравится второй альбом Led Zeppelin, они не начнут его сразу воспроизводить, а вместо этого будут играть что-то подобное. В результате получается нечто вроде радиостанции, которая воспроизводит музыку в рамках заданного вами жанра. Иногда таким образом можно найти что-то новое – песню или исполнителя, о котором вы не знали, – и это зачетная особенность.

Владельцы авторских прав на песни (в большинстве случаев – звукозаписывающие компании) получают небольшую сумму каждый раз, когда песня воспроизводится на одном из этих сервисов, и еще меньший процент от этого переходит к артисту. В последние месяцы Pandora лоббировала свои интересы в Конгрессе США, добиваясь снижения выплат.

Есть и другие сервисы, к примеру Spotify – на мой взгляд, наиболее значимый в настоящее время для артистов. Spotify – это стриминговый сервис, который, в отличие от Pandora, воспроизводит именно те песни или альбомы, которые вы хотите услышать. Довольно быстро Spotify стал вторым по величине источником дохода для крупных лейблов, уступая лишь iTunes. Каталог Spotify огромен, хотя и не всеобъемлющ, кроме того, компания хорошо укоренилась и на некоторых европейских территориях. В Испании, например, молодые люди, как правило, слушают музыку именно с помощью Spotify. Это означает, что большинство молодых поклонников музыки в этой стране не платят за скачивание – они либо слушают бесплатную коммерческую версию Spotify, либо входят в число 25 % пользователей во всем мире (6 миллионов человек), которые подписываются и вносят ежемесячную абонентскую плату[77].

Как и Pandora, Spotify платит владельцам авторских прав (опять же – звукозаписывающим компаниям), которые затем уделяют крохи артистам. Как вы можете догадаться, это не очень большие суммы. Я проверил, как обстоят дела с ранее записанными мною песнями, которые были довольно заметными хитами и потому довольно часто проигрываются на этих платформах. За несколько лет мой доход от Spotify составил около $490 за хитовую песню. Пусть испанские артисты попробуют прожить на эти деньги. Между тем Spotify выплатил «авансы» американским лейблам в размере $90 миллионов за право иметь доступ к их каталогам. При этом Spotify частично принадлежит этим же самым звукозаписывающим компаниям – по большому счету они просто перекладывают деньги из одного кармана в другой! Разумеется, эти авансы не были разделены с артистами: все забрали себе лейблы.

Когда я впервые услышал о платформе, на которой можно по щелчку послушать любой желаемый альбом, подумал про себя: найдется ли теперь человек, который будет покупать альбомы? Заметьте, вы не обладаете музыкой, которую слушаете на этих сервисах, не можете передать песни своим детям и, как только перестанете платить (или если Spotify вдруг разорится), останетесь ни с чем. Вы одалживали, а не покупали эти альбомы.

Это в каком-то смысле прекрасная и идеалистичная картина мира, где никому ничто не принадлежит. Никакого имущества – как это представлял себе Джон Леннон. Интернет как марксистская утопия. Но правда в том, что кто-то – скорее всего, какая-то крупная корпорация – владеет или, по крайней мере, делает деньги на том, что вы считаете своей культурой. И поскольку вы одалживаете ее собственность, а не покупаете, они могут забрать ее у вас. В конечном итоге у них оказываются ваши деньги, а у вас – пшик.

Amazon Kindle именно так и поступила с электронными книгами. Она лихо забрала назад копии «1984» Оруэлла, которые продала по ошибке. Книга просто исчезла с устройств. У меня была дополненная электронная книга рэпера Jay-Z, и все дополнительные видео исчезли в один прекрасный день без объяснения причин. Я заплатил за них! Нажимая кнопку «Принимаю» перед настройкой учетной записи, вы впускаете Большого Брата в свой дом.

Платформа iTunes, заработавшая в 2012 году около $8,5 миллиардов, работает по тем же правилам. Потребители платят за лицензию на музыку, которую покупают, поэтому Apple может, если захочет, фактически очистить ваш жесткий диск от любой песни, купленной у iTunes. До сих пор, к счастью, они так не поступали. Но должны же быть различные законы и виды учета таких сделок, защищающие интересы как потребителей, так и артистов!

Когда артисты лицензируют песню для фильма или рекламы, они обычно получают половину лицензионного дохода. Другая половина достается звукозаписывающей компании. (Если артисты самостоятельно выпускают свои записи, они получают всю сумму.) Но при покупках на iTunes – которые, как указано в соглашении с iTunes, являются лицензиями – исполнитель по какой-то неведомой причине часто получает тот же процент роялти, как если бы это была продажа компакт-дисков. Двойные стандарты: компания звукозаписи не несет прежних расходов при продаже песен через iTunes, хотя соглашение о роялти подразумевает, что это так, и платит близкие к физическим продажам роялти по лицензионной сделке. 50 %-ная доля этого дохода была бы куда более справедливой, как мне кажется. То же самое касается доходов Spotify и этих таинственных авансов, выплачиваемых Spotify лейблам, – я считаю, все должно быть поделено 50/50.

Некоторые артисты и их представители начали судиться по поводу этих аспектов лицензирования, из-за которых музыканты остаются без средств к существованию. В 2010 году продюсеры, которые открыли в свое время Эминема (F. B.T. Productions), успешно судились с Universal Music Group (UMG) по этому поводу, и Верховный суд отклонил апелляцию UMG на решение суда низшей инстанции, согласно которому цифровая музыка должна рассматриваться как лицензия. Что это означает в более глобальном плане – неясно, хотя менеджер F. B.T. выразил мнение, что «на данный момент речь идет о $17 или $20 миллионах, но с новой системой учета через пять или десять лет эта сумма может легко вырасти до $40 или $50 миллионов». UMG, не желая признавать такой прецедент, выпустила заявление, в котором говорится: «Решение [по этому делу] не имеет никакого отношения к какому-либо другому соглашению». Коллективный иск к UMG последовал в 2011 году от Роба Зомби, а также от представителей покойного Рика Джеймса, но до сих пор UMG удавалось тянуть время и скрывать важнейшие сведения от заявителей[78].

Каков же тогда ответ? Неужели интернет нанес смертельный удар звукозаписывающему бизнесу? Неужели мы возвращаемся к тем временам, когда музыка еще не записывалась и не приносила дохода музыкантам и композиторам? Может, и так. Музыка сама по себе существует уже долгое время, а записанная музыка, возможно, просто временное явление. Позор, если Big Digital и различные пиратские сайты, а не артисты зарабатывают деньги на этом контенте. Может быть, мы вернемся к живым шоу в качестве источника дохода. Эмоции от живого выступления не скачать – во всяком случае, пока.

Иммерсивная музыкально-театральная пьеса, которую я написал в сотрудничестве с Fatboy Slim около шести или семи лет назад, ставится до сих пор. Билеты раскупаются, хотя они весьма недешевые. Публика явно жаждет испытать музыкальные впечатления вживую. Может, ответ кроется в этом? Альбом с песнями из пьесы продавался довольно слабо, а вот само шоу пользуется неизменным спросом. Но мы даже не делаем реальных денег на нем: постановка мюзикла очень дорого обходится! И в то же время мы принадлежим к числу редких счастливчиков, чья работа была хорошо принята критиками, так что сложно рекомендовать такую модель в ответ на снижение доходов. Число тех, кто загребает большие доходы от успешных шоу, ничтожно мало.

Таким образом, несмотря на то что существует множество бизнес-моделей, из которых артисты могут выбирать, все это вскоре может стать неактуальным. Все будущее записанной музыки как важного источника дохода для артистов может уйти в прошлое. Может, это неизбежно, может – нет, но даже если и так, это точно не конец музыки.

Свобода против прагматизма

Модели, которые я описал, не являются абсолютными. Они могут трансформироваться и развиваться. Эйми Манн и ее менеджер изначально пошли по стопроцентно кустарному пути, но в конечном итоге все же заключили сделки с различными дистрибьюторами, чтобы альбом попал на полки розничных магазинов.

В будущем мы увидим, как все большее число артистов смешивают и сочетают элементы описанных мною моделей в поисках гибридных вариантов. Бизнес стал более гибким, и это хорошо как для ветеранов, так и для начинающих. Мы снова и снова читаем, что музыкальный бизнес идет ко дну, но на самом деле, учитывая постоянно открывающиеся возможности, мы живем в прекрасное для создания музыки время. Карьера в музыке – о чем мы здесь говорим, а не только о славе и популярности – действительно все еще возможна.

Но от богатства вариантов можно и растеряться. Многие из тех, кто предпочитает сразу брать хороший аванс, никогда не узнают о преимуществах долгосрочного мышления. Цепляться за большее количество прав в обмен на меньшее количество денег, как правило, более мудрый подход. Крупнейшие поп-артисты все еще будут нуждаться в мощном продвижении и маркетинговых усилиях для своих новых релизов, а эти услуги могут им предоставить только традиционные звукозаписывающие компании (или звукозаписывающие компании в сочетании с концертными промоутерами). Для других артистов будет хорошо, если на место сегодняшних лейблов придут новые небольшие компании, которые по большому счету будут собирать доходы от различных организаций и поставщиков и следить за всеми счетами. Консорциум артистов среднего уровня, которые пользовались бы услугами такой организации, – своего рода музыкальный бизнес-кооператив – мог бы заставить эту модель работать.

Основанная Майклом Хаусманом компания United Musicians – пример такой организации. Майкл рассказал мне, что существует порог, ниже которого компания не может себя содержать. Нужно иметь довольно много артистов, чтобы покрыть расходы на персонал, рекламу, администрацию и аренду. Но поскольку большинство исполнителей никак не синхронизированы – один сочиняет, другой уже записывает, – это может сработать. Если кто-то из артистов решает, что настала пора уединиться, чтобы написать новый материал, административный персонал не оказывается вдруг без работы, а бизнес – без стабильного дохода.

Не существует такой модели, которая подошла бы всем. Каждому будет удобен свой вариант. Как и многим людям, мне нравятся песни “Umbrella” Рианны и “Ain’t No Other Man” Кристины Агилеры. Порой мне нравится слушать корпоративный поп, но я не хочу слушать его за счет всего остального. Временами мне казалось, что нам предложен выбор без выбора: корпоративный поп или ничего. Но, возможно, это уже не так.

В конечном счете все эти сценарии должны удовлетворять одни и те же человеческие потребности: для чего нам нужна музыка? Как мы попадаем в ту страну, в глубине то ли сердца, то ли ума, куда музыке удается переносить нас? Разве не это путешествие мы на самом деле хотим купить, продать, обменять или скачать? Хотя, разумеется, это невозможно. Независимо от того, в каком формате звучит музыка, опыт, которым мы дорожим, вещь, которую мы ценим, – все это эфемерно и неосязаемо. Рекламодатели всегда соблазняли нас обещанием, что приятные ощущения, например радость и удивление от музыки, могут быть разлиты по бутылкам или прикреплены к какому-то материальному артефакту, такому как духи, обувь, джинсы или автомобиль, но это неправда. Это хитрая ускользающая бестия, и в этом ее прелесть.

О дивный новый цифровой мир

Когда эта книга впервые вышла в твердом переплете, я провел рекламный тур в ее поддержку, только вместо чтения глав из нее принимал участие в дискуссиях с людьми в разных городах Северной Америки и Великобритании. Люди, с которыми я общался, как правило, имели особые представления о конкретном аспекте музыки, описанном в этой книге, и некоторым из них было что сказать о материале этой главы.

В Лос-Анджелесе я обсудил эту главу с Трентом Резнором из Nine Inch Nails, потому что он был одним из первых, кто попробовал модель кустарного производства для выпуска своей собственной музыки – в частности, музыки, которую он писал к фильмам. В финансовом отношении для него все неплохо сложилось, кроме того, благодаря бесплатным трекам большое количество его поклонников услышали эти саундтреки. Хотя теперь, для своего более крупного проекта, Резнор надеется получить некоторую поддержку от лейбла. Как я уже упоминал ранее, новая модель не является единственно верной, тем более что она сама изменчива. Правильным подходом будет подстройка модели под поставленные задачи.

Во время этого книжного тура я не раз общался с людьми, которые придерживались диаметрально противоположных точек зрения на цифровые права и авторское право, и начал задаваться вопросом, сходились ли они хоть в чем-нибудь, а потом понял, что не хотел бы стать модератором такой дискуссии. В Торонто мне довелось пообщаться с Кори Доктороу, автором и активистом, который ставит свободу интернета выше прав музыкантов и артистов, иногда в ущерб их финансам. Как и некоторые другие – к примеру, Ларри Лессиг и покойный Аарон Шварц, – он считает (на мой взгляд, оправданно), что в прошлом веке авторские права были слишком расширены и, к сожалению, главным образом сосредотачивались в руках крупных медиакомпаний. Речь не только о музыкальных авторских правах, но и о правах на всевозможную интеллектуальную собственность: книги, фильмы, научные и технические работы – всё убирают под замок.

В результате доступ к нашей собственной культуре, включая творчество таких артистов, как я, контролируется не нами, а гигантскими медиакорпорациями. Сторонники более свободного авторского права утверждают, что нам нужно иметь доступ к культуре, чтобы опираться на работы предшественников. С этим я согласен полностью, но лишь отчасти согласен с часто предлагаемым средством: «Просто сделайте все бесплатным». Мне кажется, что между одиозным «обществом разрешения», как его называет Лессиг, и ситуацией, когда артисты, музыканты и писатели не получают вознаграждения за свою работу, должна найтись какая-то золотая середина. На мой взгляд, пиратство – не лучшее решение для чрезмерно управляемого и контролируемого мира медиа и интеллектуальной собственности. Мне видится, что загрузка музыки с помощью Napster[79] – это не политическое заявление, а просто способ получить что-то бесплатно.

Писатель Крис Руэн – мой собеседник в Нью-Йорке, принадлежащий к лагерю, противостоящему сторонникам «полной свободы», – приводит хорошо обоснованные доводы в своей книге «Бесплатная загрузка» (Freeloading). Он считает, что именно артист должен решить, насколько доступной будет его работа, по крайней мере в течение определенного периода времени. Если создатель хочет ограничить доступ на какое-то время, он вправе это сделать. Если автор или музыкант хочет, чтобы его работа распространялась и управлялась большой медиакомпанией, это также его решение. И наоборот, артист может по собственной воле делиться своей музыкой. Свободный доступ не кажется вариантом, который большинство из нас выбрали бы в качестве постоянного способа «представлять свою работу на обозрение публики». Многие предлагают бесплатные песни для загрузки, но позиция Руэна заключается в том, что в этих случаях именно артисты – а не Megaupload, YouTube или The Pirate Bay – должны принимать решение. Кроме того, эти сайты зарабатывают на рекламе, отдавая бесплатно то, что они сами не создают, и творцы вправе решать, хотят они этого или нет. Руэн, по сути, говорит о том, что, если вы любите музыку, если она действительно для вас что-то значит и вы ее цените, возможно, пришло время подумать о компенсации артистам за их работу.

Книга Руэна начинается с замечательного открытия, которое он когда-то для себя сделал. Как и многие другие, во время учебы в колледже Руэн заполнял свой компьютер бесплатной музыкой. После колледжа он работал бариста в Бруклине, в месте, где музыканты часто собирались попить кофе и поговорить. Он был потрясен, увидев, что его музыкальные идолы едва сводят концы с концами. Дела у них шли не лучше, чем у него самого, и это притом, что многие из них выступали по национальному телевидению, гастролировали и получали хорошие отзывы от критиков. Если только они не собирали стадионы, то перебивались кое-как, и это считалось нормой. И тут Руэн сообразил, что никогда не платил за их музыку. Он понял, что «халява», как он это называет, была проблемой не только для больших групп, таких как Metallica: «халява» напрямую влияла на потенциал и долговечность местных групп, которые он любил.

В недавней статье журнала New York участники группы Grizzly Bear рассказали, что их дела идут куда хуже, чем можно было бы ожидать от группы, которая только что продала все билеты на концерт в Radio City Music Hall. У многих музыкантов нет медицинских страховок, и многие из них живут в тех же местах, где выросли. Это не то чтобы плохо, но, если такая успешная группа едва сводит концы с концами, как выживают остальные?

Примерно в то же время, в июне 2012 года, молодая стажерка NPR написала в блог All Songs Considered о том, как сильно она любит музыку, но упомянула, что практически никогда за нее не платила. Музыкант, профессор и трейдер по деривативам (!) Дэвид Лоури в ответ написал страстный, но разумный пост, который стал вирусным. Я разговаривал с ним в Вашингтоне, и, как и Руэн, Лоури был поражен тем, что так много людей считают, будто интернет дает нам право получать все, что мы хотим, бесплатно. «Верующие в неизбежность» поддерживают идею, что новые технологии все равно все определяют и все так или иначе к лучшему. К примеру, если артисты и газеты не могут выжить в прекрасном новом цифровом мире, это означает, что они просто не адаптировались. Это их собственная вина.

Решив выяснить, как сайты, которые распространяют незаконные файлы, зарабатывают деньги, Лоури и группа из USC Annenberg Innovation Lab инициировали исследование, чтобы увидеть, какие корпоративные бренды рекламируются на сайтах, где, как всем известно, содержится незаконный контент[80]. Бренды и сервисы, которые координируют эти объявления (например, Google), по сути финансируют пиратство, как говорит Лоури. А на этом можно сделать много денег – основатель Megaupload Ким Дотком, который недавно был арестован в Новой Зеландии, жил на широкую ногу. Лоури и другие утверждают, что крупные бренды и онлайн-сервисы могут заблокировать или остановить эту поддержку, но, похоже, не хотят отказываться от большого количества денег. Высокотехнологическая индустрия не так чиста, как хотелось бы.

Иногда артистам действительно стоит забыть о прошлом и искать новые формы финансирования, будь то корпоративная поддержка, живые концерты, Kickstarter или лицензирование своих песен для рекламных роликов. Но не все альтернативы поощряют свободную, яркую и долгосрочную жизнь в искусстве. Фанатские кампании на Kickstarter предназначены для финансирования одного проекта, а не продолжающейся карьеры в музыке. Я не завидую артистам, играющим корпоративные концерты или получающим финансирование от Converse, Mountain Dew, Red Bull или BMW, – они делают то, что должны делать, – но я весьма подозрительно отношусь к тому, как модель корпоративного меценатства в духе Медичи сказывается на музыке, и к тому, что эта модель делает с жизнью человека. В конце концов не стоит забывать, что корпорации существуют для того, чтобы продавать обувь или сладкую газировку, а не искусство.

Глава девятая

Как устроить сцену

Эта глава не о том, как оскорбить хозяина на званом обеде. Речь идет о том особенном моменте, когда творчество зарождается из социального контекста – это могут быть несколько галерей, район или бар, в котором открывается музыкальный клуб. Я часто задумывался, почему такой расцвет происходит именно здесь и сейчас, а не в какое-то другое время в каком-то другом месте.

Одним из таких мест был бар и музыкальный клуб CBGB, расположенный на Бауэри в Нью-Йорке. Потом меня часто спрашивали, ощущал ли я какую-то особую атмосферу там в середине и конце 1970-х. Нет, не ощущал. Мне кажется, прямо сейчас в городе как минимум столько же музыкального творчества, сколько было тогда, вся разница в том, что оно не сосредоточено в одном конкретном баре или районе. Помню, как, ошиваясь у барной стойки в CBGB и наблюдая за выступлением других групп, порой я думал: «Ух ты, эта группа действительно хороша!», но так же часто возникала мысль: «Эта группа – полный отстой, а жаль, ведь ребята они неплохие». То же самое происходит и сейчас, когда я хожу на концерты: иногда меня просто уносит, а иногда я впустую провожу вечер.

В то время мы с моими товарищами по группе репетировали в нашем лофте по соседству, а затем выступали в CBGB – так часто, как только могли. Но для нас это не было чем-то особенным, это просто было то, чем мы занимались. Мы чувствовали себя типичной группой бедных артистов, борющихся за выживание. Дни (и даже ночи) у нас часто были рутинными и скучными. Совсем не как в кино, где герои постоянно перескакивают от одного вдохновляющего момента или захватывающего места к следующему и сознательно делают революцию. Кроме того, CBGB находился в не самой популярной части города – фактор, который я, возможно, недооценивал.

Я не был посвящен ни в какие революционные планы, если это вообще можно назвать революцией. Но осознавал, что я сам и многие другие – это чувство витало в воздухе – отвергали бóльшую часть музыки, которая была до нас. Ну и что с того? Каждый по-своему именно это и делает, отвергая какие-то вещи и двигаясь дальше. Обычный процесс самопознания, в этом нет ничего особенного.

Насколько я помню, все началось в CBGB в 1974 году, когда Том Верлен и еще несколько человек убедили Хилли Кристала, владельца на тот момент еще байкерского бара, разрешить им выступать за деньги, которые бар взимал как небольшую входную плату. Хилли, в свою очередь, довольствовался доходом от всех новых посетителей, которые забредали в бар и покупали пиво. Это была справедливая сделка. Обе стороны оказались в выигрыше: до того момента бар не привлекал большое количество клиентов, так что Хилли было нечего терять. Эта глава будет посвящена тому, как место исполнения музыки и его политика не в меньшей степени, чем непосредственно творчество музыкантов, формируют музыкальную сцену. Так что Том и Хилли заслуживают большой похвалы: их несложный договор обеспечил появление новой музыкальной сцены.

После того как мы с друзьями переехали в Нью-Йорк примерно в 1974 году, я спал на полу лофта, принадлежащего художнику, который жил всего в квартале от CBGB. Патти Смит и группа Тома Television только-только начали там выступать, и мы с друзьями надеялись, что наша группа – в будущем Talking Heads – тоже сможет играть в этом клубе. Эта перспектива подстегнула нас всех. Мы начали усиленно репетировать. Я к тому моменту уже сочинял какие-то обрывки песен самостоятельно и подозреваю (несмотря на то что в предыдущей главе задавался вопросом, будет ли у артистов тяга к творчеству в отсутствие подходящей площадки) продолжил бы это делать вне зависимости от того, жил бы я неподалеку от CBGB или нет. И тем не менее наличие подходящего для наших песен места побудило меня сосредоточиться и направить энергию в соответствующее русло: я приступил к штампованию песен, многие из которых группа, в итоге назвавшаяся Talking Heads, начала репетировать.

В плане структуры и устройства CBGB был идеальной, самосовершенствующейся, самоорганизующейся системой. Биологической системой, такой же, как коралловый риф, колония термитов, корневище, нейронная сеть. Естественно растущая сущность, управляемая новыми простыми правилами, установленными Хилли в самом начале, – правилами, которые позволили этой сцене возникнуть, а затем процветать. Конечно же, я об этом в то время не знал, все это не было прописано в каком-то уставе или инструкциях.

Позже я пришел к пониманию, что иногда можно заранее определить, разовьется ли в каком-то месте яркая сцена. Как я уже сказал, это зависит не только от вдохновения и творчества людей, ошивающихся там. Стечение внешних факторов способствует проявлению скрытого таланта. В остальной части этой главы я объясню некоторые из этих факторов. Они небесспорны, но, по крайней мере, с них можно начать.

1. Необходимо найти подходящее по размеру и расположению место, в котором можно представить новый материал

Довольно очевидный фактор, но о нем все же стоит сказать, ведь не любое пространство работает для определенных типов музыки. Как я уже объяснял в первой главе, по тому, где звучит музыка, легко определить, какой тип музыки здесь создается. Может показаться удручающим тот факт, что простая кирпичная кладка может как-то повлиять на творческие излияния души, но это не преуменьшает значимости таланта и мастерства композиторов или исполнителей. Их песни и выступления могут быть абсолютно искренними, страстными и настоящими – просто их невыразимые творческие порывы, сознательно или нет, в том числе направлены на поиск того, что подходит для данной конкретной ситуации. Само по себе существование CBGB способствовало созданию групп и песен, которые трогали наши сердца и души. Клуб был правильного размера, правильной формы и расположен в правильном месте.

Это было довольно тесное место, но уж точно не тихое. У барной стойки всегда шумно из-за разговоров и музыки из автомата, поэтому здесь не было ауры концертного зала или атмосферы, как в клубе Bottom Line в нескольких кварталах от CBGB, где люди чувствовали себя обязанными сидеть тихо и слушать. Физическое и социальное обустройство пространства ограничивало любую театральность со стороны исполнителей, особенно если она опиралась на какие-то технические средства. В зале не хватало места для сложных сооружений или высокотехнологичных декораций, и даже закулисье абсолютно не справлялось со своей задачей: артисты, собирающиеся выйти на сцену, всегда торчали на виду. Из-за этого никому даже в голову не приходила мысль о внедрении элементов театральной постановки, требующих сложного освещения или декораций – такого рода вещи просто физически были невозможны. Мне всегда нравились творческие ограничения, и здесь, к счастью, их было в достатке.

Несмотря на чрезвычайно скромные постановочные возможности, оставался простор для жеста, костюмов и звука. Ежи Гротовский, польский театральный новатор, называл это «бедным театром»[81]. Он писал, что это «снятие масок, поиск истинной сущности, то есть совокупности физических и психических реакций. Здесь мы можем видеть терапевтическую функцию театра для людей в нашей современной цивилизации. Актер действительно берет на себя эту задачу, но он может сделать это только на глазах у зрителя».

Принимая слова Гротовского на веру, я бы сказал, что некоторые из самых новаторских и трогательных постановок в Америке в то время происходили не на театральных подмостках, а на сцене этого безобразного клуба на Бауэри и в других клубах, которые вторили ему в последующие годы. Примерно в тот же период в городе появились новаторские театральные коллективы – на ум сразу приходят The Wooster Group и Mabou Mines, – и они были столь же прямыми, непосредственными и настоящими, хотя и ни в коей мере не натуралистичными. Но и CBGB в каком-то смысле стал театром, одновременно нагим и конфронтационным. И в нем можно было танцевать.

2. Артистам должно быть позволено играть свой собственный материал

Это тоже может показаться очевидным, но это важно. Хилли уважал оригинальную музыку, и многое из того, что там происходило, вытекало из этой позиции. Группам и музыкантам, у которых за плечами еще не было контрактов со звукозаписывающими компаниями (а также рекламной и финансовой поддержки) или которые просто не хотели играть каверы на песни других людей, было почти некуда податься. На Бликер-стрит существовало несколько фолк-клубов, но они, кажется, не сильно интересовались рок-музыкой как серьезной музыкальной формой (под «серьезной» я не имею в виду трудную или виртуозную). В близлежащих лофтах размещались разнообразные джаз-клубы, но они также не очень-то подходили в качестве площадки для рок-групп. Большинству владельцев клубов, должно быть, казалось невероятным, чтобы здравомыслящий человек хотел услышать группу, которую он никогда не слышал по радио – или вовсе никогда не слышал, если уж на то пошло.

Когда Хилли и другие в качестве эксперимента позволили группам играть свой собственный материал перед небольшой аудиторией, состоящей из их друзей и любителей пива, это был очень важный шаг. Когда Talking Heads в конце концов записали первый альбом и начали выступать, оказалось, что за пределами Нью-Йорка такого сообщества владельцев клубов без предубеждений не существовало. В результате мы выступали в любом нелепом месте, которое позволяло нам играть собственный материал: в студенческом центре в университете, где какой-то паренек думал, что мы можем пропустить нашу музыку через его домашнюю стереосистему, в пиццерии в Питтсбурге и на дне рождения чьего-то ребенка в Нью-Джерси. В течение нескольких лет все же стали появляться сети небольших клубов, и группы, подобные нашей, уже могли найти места для выступлений по всей Северной Америке и Европе. Но это случилось позже.

Тот факт, что появилось сообщество, в рамках которого любой человек с группой и парой песен мог распространять свои озарения, ярость и безумие, не просто запустил поток, а пробил скважину.

3. Выступающие музыканты должны получать право бесплатного входа даже в те вечера, когда они не выступают (и, возможно, бесплатную кружку пива)

Среди групп в CBGB не было особого товарищества. Антагонизма, конечно, никакого тоже не было, просто каждый хотел застолбить свою собственную творческую территорию, поскольку, равняясь друг на друга, мы рисковали раствориться в общей массе. Тем не менее Хилли не брал плату за вход с музыкантов, которые хоть раз выступали в баре, и довольно быстро у него появились завсегдатаи. Никто из нас не жаловался, если коллеги-музыканты не платили за то, чтобы увидеть нас, – мы ведь тоже не платили за то, чтобы увидеть их. У барной стойки всегда потягивали пиво несколько местных музыкантов – многие годы спустя другие владельцы клубов и ресторанов переймут эту идею и начнут потчевать моделей бесплатными напитками, с тем чтобы привлечь побольше клиентов (в первую очередь мужчин). В CBGB это происходило более органично, а не так предумышленно и цинично. Кроме того, благодаря этому в зале всегда была аудитория для любой играющей группы. Пусть и не самая заинтересованная, но все-таки публика. Так что даже группу, у которой совсем не было фанатов, кто-то вроде как слушал.

4. Должно быть чувство отчуждения от господствующей музыкальной сцены

Успешная сцена представляет альтернативу. Некоторые из нас в конечном итоге пришли к выводу, что нам не было бы так же комфортно в других местах, и музыка там наверняка была бы ужасной. Тусовка, таким образом, состояла из маргиналов, готовых поделиться своими мизантропическими чувствами насчет доминирующей музыкальной культуры.

Это вовсе не означало, что все мы реагировали на это отчуждение одинаково. Если верить прессе, музыкальная сцена CBGB была представлена только небольшим количеством групп, но это неправда. Несмотря на то что на всех был навешен ярлык панк-рока, там выступали самые разные группы. Были и прог-роковые группы, представители джаз-фьюжн, джем-бенды и фолк-певцы, которые, казалось, забрели не в тот конец Бликер-стрит. The Mumps играли пауэр-поп, и можно даже сказать, что The Shirts были предтечей мюзикла «Богема». Мы все были недовольны и настроены против рок-динозавров, которые тогда бродили по земле. Мы выражали это недовольство по-разному, но здесь было место, где мы могли посочувствовать друг другу и наметить новый курс.

Глэм-роковые группы, уже существовавшие к тому моменту, такие как New York Dolls, Дэвид Боуи и Лу Рид и некоторые другие, считались крутыми и провокационными, но почти все, что так или иначе было связано с мейнстримом, казалось безнадежно устарелым. На радио доминировали Eagles и калифорнийский саунд[82], а также «длинноволосый» метал и диско – все это, казалось, было из другой вселенной. При этом мы любили немало композиций в жанре диско, но среди рокеров танцевальная музыка считалась «синтетической», а потому неаутентичной и неискренней.

Высшие идеалы живого исполнения в то время также казались нам неуместными. Стадионные рок-коллективы и мегапопулярные R&B-ансамбли ставили легендарные шоу – невероятные спектакли с пиротехникой и космическими кораблями. Эти шоу находились в световых годах от любой нашей реальности. Они были побегом, фантазией (и чрезвычайно занимательной), но не имели никакого отношения к тому, каково это – быть молодым, энергичным и разочарованным. Музыка этих артистов никак в нас не отзывалась, даже если у них были хорошие песни. Было очевидно, что, если мы хотим услышать музыку, которая говорит непосредственно с нами, мы должны сделать ее сами. Если она больше никому не понравится, что ж, пусть будет так – по крайней мере, у нас будут песни, которые что-то для нас значат.

Между тем в мире искусства в Сохо, всего в нескольких кварталах к западу от Бауэри, доминировали два полюса – концептуализм и минимализм. Все это, как правило, было суховато, но монотонные и вызывающие транс произведения авангардных композиторов, связанных с этой сценой (таких как Филип Гласс и Стив Райх), каким-то образом позаимствовали эту минималистичную эстетику и сделали ее привлекательной, что отразилось и на панк-роке. Нетрудно проследить сходство однотонных композиций Тони Конрада с песнями таких групп, как The Velvet Underground, Neu! и Faust, и далее – с песнями групп типа Suicide. Звук транса также пробился на сцены клубов, причем с увеличенной громкостью и искажением.

Движение поп-арт после 1960-х годов продолжалось, мутируя и становясь все более ироничным по мере удаления от своих истоков. По сравнению с некоторыми мрачными работами концептуалистов и минималистов казалось, что, по крайней мере, эти художники испытывали какое-то удовольствие. Уорхол, Раушенберг, Розенквист, Лихтенштейн и их последователи в своеобразной иронической манере пытались принять окружающий нас мир. Они исходили из того, что поп-культура была водой, в которой мы все плавали. Я думаю, что могу говорить за многих нью-йоркских музыкантов того времени – мы действительно любили поп-культуру и ценили квалифицированное мастерство сочинения песен. Talking Heads сделали каверы на группы 1910 Fruitgum Company и The Troggs, а Патти Смит лихо переработала песню “Gloria”, а также соул-композицию “Land of 1000 Dances”. Наши кавер-версии, конечно же, сильно отличались от тех, которые следовало бы ожидать от кавер-групп, выступающих в барах. От них куда вероятнее было услышать каверы на Fleetwood Mac, Рода Стюарта, Donny & Marie, Heart, ELO или Боба Сигера. Не поймите меня неправильно, у некоторых из этих исполнителей были отличные песни, но они совершенно точно не пели о мире с теми же чувствами, с какими пели о нем мы. Более ранние, более примитивные поп-хиты, которые мы слушали по радио, когда были детьми из пригорода, теперь казались нам неограненными алмазами. Каверы на эти песни связывали наши самые ранние воспоминания о поп-музыке с нынешними амбициями, мы пытались возродить то невинное возбуждение и тот смысл.

Если бы мне предложили показать на диаграмме связь искусства и музыки, я бы сказал, что Ramones и Blondie были группами в жанре поп-арт, в то время как Talking Heads были минималистским или концептуальным искусством с ритмом R&B. Suicide – это минимализм с элементами рокабилли. А Патти Смит и Television были романтическими экспрессионистами порой со слегка сюрреалистическим уклоном. Конечно, на самом деле все не так просто – нельзя просто так приписать ту или иную группу к какому-то движению в искусстве. Единственное, что объединяло все эти группы, – мы все работали в рамках популярной формы, которую любили и от которой в то же время пытались отстраниться. В результате мы все иногда искали вдохновение где-то еще – в других средах, таких как изобразительное искусство, поэзия, художественные перформансы, дрэг-перформансы и цирковые шоу. Все это служило для нас ориентиром. Быть вынужденным смотреть за пределы музыки – это хорошо. Возможно, мы делали это от отчаяния, но это подтолкнуло всех к созданию чего-то нового.

5. Арендная плата должна быть низкой и должна оставаться низкой

CBGB располагался в опасном районе. СейчасA поблизости есть магазины деликатесов и модные рестораны, но в то времяB Нижний Ист-Сайд и район вокруг Бауэри были в довольно плохом состоянии. Алкаши повсюду. Не было ничего романтичного в эпизоде, когда один из них спустил штаны в супермаркете и испражнился в проходе; это было просто отвратительно и удручающе, как и многое из того, с чем нам приходилось иметь дело. Но арендная плата была низкой: за логово, которое Тина, Крис и я делили на Кристи-стрит, мы платили $150 в месяц, хотя там не было ни туалета, ни душа, ни даже отопления. Как говорится, за что платите, то и получаете.

Зимой иногда было трудно определить по валяющемуся на снегу телу, пьян этот субъект, или под кайфом, или мертв. Наша квартира находилась рядом с районом с самыми дешевыми, самыми грязными проститутками во всем городе. В кварталах на востоке героин продавался почти в открытую на углах, а клиентура кололась в заброшенных зданиях поблизости. Пустые целлофановые пакетики, помеченные логотипами различных брендов, были разбросаны по всему тротуару.

В музыкальном бизнесе понятие «добиться успеха» уж точно не означало «преуспеть в этом мире», стать городской звездой. Мы чувствовали, что «добились успеха», потому что нас хорошо принимали сверстники, но наши родители и другие посторонние легко могли видеть, что мы все еще жили в нищете.

Но выживая и созидая в этом месте, мы становились его частью и даже обретали зачаточное чувство общности. Несмотря на то что по сегодняшним стандартам арендная плата в этом районе была безумно мала, мы трое – основатели Talking Heads – делили лофт, чтобы сэкономить деньги, как и все остальные. Лофт, который снимали участники Blondie, располагался чуть южнее CBGB на Бауэри, а Артуро Вега – «пятый из Ramones» – жил сразу за углом.

Определенный романтизм по отношению к культурной истории этого района все же сохранился в нашем сознании. Сильно вдохновлявшие нас люди – Уильям Берроуз и Аллен Гинзберг – все еще жили на этих же улицах, и мы воображали, что в некотором роде продолжаем их дело. Хотя они не были музыкантами, вдохновляли нас не меньше, чем наша любимая музыка из прошлого. Хотя ни Гинзберга, ни Берроуза нельзя было причислить к «романтикам», они сами, как личности, и их отношение к жизни и искусству создавали в наших глазах мистический образ, придававший нищете некий гламур.

Дешевая аренда позволяет художникам, музыкантам и писателям в годы становления жить без особого дохода. Это дает им время для развития, а творческим сообществам, которые воспитывают и поддерживают таких артистов, дает время для формирования. Все знают, что в результате джентрификации района местные жители и бедствующие творцы обычно выселяются. Но не в каждом районе с дешевой арендной платой возникает своя сцена. Недавно я жил на 30-й улице на Манхэттене, где арендная плата была низкой, но никакого сообщества там никогда не возникало. Одной лишь доступной аренды для этого недостаточно.

6. Группам должны справедливо платить

В CBGB группы получали либо всю, либо почти всю плату за вход, в то время как Хилли получал прибыль от бара, которая становилась все больше, по мере того как группы начали привлекать аудиторию. Изначально все участники Talking Heads работали, но примерно через год мы смогли полностью посвятить себя музыке. Как только мы начали заполнять бар, то есть на наши концерты стало приходить около 350 платежеспособных клиентов, процентов от входной платы стало достаточно, чтобы оплатить наши счета. Попробуйте применить подобные правила в клубе сегодня. CBGB был нашей «страховочной сеткой» – как в творческом, так и в финансовом плане.

Когда позже я услышал о том, что некоторые клубы заставляют группы платить, чтобы выступать в них, я ужаснулся: насколько все извратилось! Отчаянное, врожденное желание творить и выступать эксплуатировалось, а не поддерживалось. Это все равно что взять основную человеческую потребность – например, желание любить и быть любимым – и найти способ заработать на этом деньги. Ужас! Это было знамение времени. Началось десятилетие поколения «Я».

7. Необходимо поддерживать прозрачность

В CBGB были небольшие гримерные без дверей, так что любой посетитель мог наблюдать, как вы распаковываете свои инструменты и настраиваетесь. Никакой возможности уединиться! Иногда это раздражало, но, может, это было к лучшему. Наркоманам и любовным парочкам удавалось найти другие места, чтобы спрятаться, но музыкантам приходилось оставаться на виду. Вести себя как примадонна было сложно и непрактично – при том, как все было устроено, это просто выглядело бы глупо. Исполнители были обязаны взаимодействовать и общаться со своей аудиторией. Никакой VIP-зоны не предусматривалось. Унитазы были легендарно грязны – я почти уверен, что какое-то время на них отсутствовали сиденья. Один из них был разбит. Данный фактор никак не шел на пользу зарождающейся сцене, ведь никакой романтики в этом нет. Отсутствие сценических изысков и необходимость общаться с поклонниками, возможно, и были продуктивны, но сломанные туалеты в клубах – это просто грустно и мерзко.

Когда не выступала группа, всегда играл музыкальный автомат. Хилли почти полностью забил его сорокапятками местных групп – таким образом, любая группа, потратившаяся на запись песни, знала по крайней мере один музыкальный автомат в городе, из которого она звучала. Конечно же, этот музыкальный автомат крутил также и многие знаковые, вдохновлявшие здешних музыкантов группы – The Stooges, The Mysterians. Сборник Ленни Кея Nuggets мог запросто занять весь вечер, и все бы только кивали признательно. Как ни странно, несмотря на пестроту исполнителей в CBGB, вдохновение мы черпали в одних и тех же песнях и группах.

Каждый вечер мы слушали эти звуковые напоминания о том, откуда мы все пришли, где на тот момент были и куда направлялись. По прошествии лет такая ограниченная выборка может показаться немного догматичной – боже упаси включить джаз или фолк! – но она обеспечивала чувство солидарности, редкое для жителей Нью-Йорка, чьи монструозные эго часто препятствовали формированию сообщества. Музыкальный автомат в некотором смысле был нашим общим достоянием и служил своего рода звуковым и светским магнитом. Музыкальный автомат, отсутствие дверей в гримерках – все это уравнивало стартовые условия.

Множество музыкальных клубов устроены как кинотеатры: когда концерт заканчивается, всех просят оплатить свои счета за бар и закуски и уйти. Вы не можете пойти в большинство этих клубов, чтобы просто пообщаться, потому что у них есть концертное расписание. Если вы появляетесь до начала концерта, который пришли посмотреть, и перед ним идет еще один – вас не пустят. Излишне говорить, что в таких местах никто не тусуется. Нет сообщества музыкантов, и музыкальная сцена в таких условиях не может сформироваться. Мне рассказали, что существует сообщество официантов и барменов – тех немногих, кому позволено находиться в клубе всю ночь. Билл Брагин на протяжении нескольких лет был концертным директором в Joe’s Pub в Нью-Йорке, но, как бы мне ни нравилось посещать эти замечательные шоу, я прекрасно понимал, что вечера были слишком структурированы. После выступления обычно я отправлялся сразу домой. Там часто звучала превосходная музыка, но не оставлялось возможности для случайных встреч – люди видели только то, за что платили. Такие заведения зарабатывают больше денег в краткосрочной перспективе, потому что могут взимать плату за вход по отдельности за каждое шоу и приглашать две, иногда три группы за ночь, каждую со своей собственной платежеспособной фанатской базой. Но там нет ни лояльной атмосферы, ни каких-либо завсегдатаев, ради которых стоило бы возвращаться. Если вы зависаете в каком-то месте и понятия не имеете, кто будет играть следующим, – это хороший признак того, что сцена развивается.

В Нью-Йорке все еще остались такие места, хоть и небольшие по размеру – например, Nublu в Ист-Виллидж, Barbès в Парк-Слоуп и Zebulon в Уильямсбурге. К тому времени, когда эта книга выйдет, их уже, возможно, не будет.

8. Должна быть возможность не обращать внимания на группу

В CBGB изначально имелась длинная барная стойка, пройдя мимо которой, а затем мимо маленькой сцены, вы оказывались у бильярдного стола.C Можно было скоротать время за игрой в бильярд, наблюдая при этом за группой (за спинами артистов, если быть точным) в ожидании следующей. CBGB был длинным и узким, и только небольшая группа поклонников могла стоять перед сценой. Бóльшая часть публики в конце концов оказывалась у барной стойки, а менее заинтересованные – у бильярдного стола. Планировка не идеальная, но тот факт, что не нужно было выступать под пристальным вниманием (казалось, что только несколько человек прямо перед сценой были действительно увлечены песней), возможно, кому-то даже шел на пользу. Такое странное, расслабленное и даже несколько унизительное размещение способствовало более естественному, бессистемному творческому развитию.

Позже Хилли переместил сцену (я избегаю слова «переконструировал») и улучшил звуковую систему, благодаря чему CBGB стал одной из лучших по звучанию площадок в городе.D Это был прорыв, по крайней мере в сфере звуковых систем. Большинство владельцев клубов неохотно идут на технические усовершенствования. Если у барной стойки и так собираются пьющие, зачем что-то менять? Возможно, у Хилли были свои скрытые мотивы. Я думаю, что он планировал сделать целую серию живых записей, которые могли бы стать еще одним потенциальным источником дохода для него. Но кто знает? Может быть, он просто был порядочным парнем!

Выступление в этой непринужденной обстановке мне чем-то напоминало выступление перед прохожими. Когда играешь на улице, всегда удается остановить нескольких зевак, но, если получается привлечь внимание тех, кто спешит по своим делам, – это действительно прорыв. Иногда человек, который, как казалось, играл в бильярд всю ночь, подходил к вам после концерта и говорил слова, доказывавшие, что он был тем единственным, кто действительно слушал.

Наследие сцены

Некоторые группы, подписав контракты со звукозаписывающими компаниями, играли в CBGB все реже и реже. Они отправлялись в тур или залегали на дно, чтобы сочинить и отрепетировать новый материал – другими словами, становились чуть более профессиональными. Talking Heads были в числе таких групп. Помню, как в конце 1970-х в течение дня я писал песни в своем лофте в Ист-Виллидж и, если работа удавалась, вечером отправлялся в CBGB. Выход в клуб был для меня своего рода наградой. CBGB был даже упомянут в нашей песне “Life During Wartime”, в которой он был представлен с точки зрения члена американской версии банды Баадера – Майнхоф – городских партизан, которые ностальгировали по местам, где они раньше тусовались. Путешествуя по миру, мы все больше скучали по времяпровождению в старом знакомом логове.

Я возвращался в клуб на протяжении следующих десятилетий. Ребята эпохи постпанка – многих из которых прямо сейчас «открывают» заново – заполнили нишу, образовавшуюся, когда прежние группы уехали в туры. Их музыка и выступления постоянно развивались. Некоторые подхватывали знамя и бежали с ним вперед – группы, наподобие нашей, казались ручными в сравнении с ними. DNA, Bush Tetras и The Contortions обогащали площадку своими свежими музыкальными подходами. В каком-то смысле они сдержали данное нами обещание. Они продолжали делать инновационную, необработанную музыку, и в течение многих лет клуб оставался местом, порождающим волны новых музыкантов.

Время шло, и можно было услышать новые группы на самых разнообразных площадках. CBGB, бывший в их числе, оставался прежним – Хилли, надо отдать ему должное, никогда полностью не обновлял свой клуб и не ставил перед собой задачу превратить его в приманку для туристов или тематический ресторан. (Правда, ходили слухи, будто в Вегасе будет построен искусственный Ист-Виллидж, частью которого станет CBGB.) Этот клуб обычно шокировал посетителей и туристов, ожидавших увидеть что-то наподобие грандиозного рок-дворца. CBGB не отличался великолепием, но был именно тем местом, где в течение долгого времени происходили довольно значимые музыкальные события. Помню, в середине 1990-х я увидел там замечательную группу Cibo Matto, а через несколько недель – Chocolate Genius (группу Марка Энтони Томпсона). В клубе на удивление долгое время бурлила активная деятельность.

После этого настал период, когда я уже не так часто туда захаживал, потому что музыка, которая меня интересовала, звучала в других местах. А затем произошла полная трансформация Бауэри и его окрестностей в шикарный богемный район – изменение, которое сулило скорую кончину всем заведениям, не приносившим много денег (кроме сувенирных магазинов). Я не скучал по CBGB, когда он закрылся: там все равно уже не было жизни, и меня немного раздражали волны ностальгии, которые поднимались по мере приближения его закрытия. Были и другие клубы, вокруг которых тоже образовывались музыкальные сцены, но по ним не раздавалось подобных стенаний: Knitting Factory, El Mocambo, Area, Don Hill и Hurrah’s, всех и не перечислить. Полагаю, что в CBGB была своя атмосфера, благодаря которой о нем больше вспоминали. Я попытался помочь CBGB договориться с хозяином здания (благотворительная организация, занимающаяся бездомными), но чувствовал при этом, что ностальгия затмила мой разум и компромисса в этом деле не найти.

Правила, которые я перечислил, не стоит считать непреложными. Рассматривайте их как советы, которые помогут вам переосмыслить то, что кажется заведомо очевидным или логичным. Можно, например, подумать, что самое главное – это чтобы посетители полностью сосредоточились на концерте, но, вполне возможно, что именно рассредоточенность подпитывает любовь к группам и музыкантам. Главное, чтобы местные таланты любого типа получали отдушину. В последнее время появляется много новых мест в Нью-Йорке, вокруг которых возникают музыкальные сцены. Не знаю, соблюдают ли новые площадки мои правила, но это, безусловно, хорошие места – в них можно тусоваться, а музыканты приходят послушать других музыкантов. Музыкальные сцены появляются именно так, как они появляются, отражая творческий дух, который в нас живет. Некоторые районы, о креативном потенциале которых никто и не догадывался – Детройт, Манчестер, Шеффилд, Сиэтл, – пережили настоящий бум, когда люди, нисколько не подозревающие, что они на это способны, внезапно расцвели и вдохновили всех вокруг себя.

Горизонтальный и вертикальный букинг[83]

Я уже упоминал Билла Брагина, который раньше был концертным директором в Joe’s Pub в Нью-Йорке, а теперь курирует отличную музыкальную программу в Линкольн-центре под названием “Out of Doors”. Я недавно разговаривал с ним, и, хотя он был польщен тем, что его упомянули, он слегка обиделся, когда я описал Joe’s Pub как место, где играла замечательная музыка (иногда), но вокруг которого никогда не образовывалась музыкальная сцена. Ниже я привожу электронное письмо от Билла, где он рассказывает о своей карьере – прошлой и нынешней, о курировании музыки и формировании зрительских впечатлений, создании культурных связей и пересечений и о попытках формирования сцены.

Я начал работать в Joe’s Pub при Публичном театре за неделю до терактов 11 сентября. Экономика переживала упадок, и Публичному театру, как и многим художественным организациям и ночным клубам, пришлось прибегнуть к увольнениям и другим мерам жесткой экономии. Joe’s Pub был в опасности. Нам нужно было стабилизировать программу и придумать план, как улучшить финансовое положение.

В ноябре 2001 года Сандра Бернхард обратилась к нам в поисках возможностей для репетиций нового шоу. Joe’s Pub на тот момент работал в следующем формате: один платный вечерний концерт, после которого клуб не закрывался, и публика могла дальше проводить там вечер. Так как у нас уже было забито все расписание, мы поставили дополнительный концерт на пол-одиннадцатого [с тем чтобы дать возможность Бернхард показать текущий спектакль] и поняли, что можем удвоить наши возможности, не удваивая при этом затраты. Начиная с января 2002 года мы дали два шоу за вечер как нечто само собой разумеющееся, и благодаря высококачественному букингу, контролю расходов, а также постепенному успокоению общества после терактов нам удалось изменить положение к лучшему. В конце концов мы приноровились делать по два шоу за вечер, но побочным эффектом стало смешение аудиторий – что как раз таки создавало, по вашим словам, идеальные условия для появления сцены. Идея global-FEST [некоммерческого однодневного фестиваля этнической музыки], который также зародился в Публичном театре, а позже переехал в Webster Hall, заключалась в том, чтобы создать мероприятие, происходящее одновременно на трех сценах, что вело к соприкосновению аудиторий и поощряло случайные знакомства.

По поводу смешивания: в то время как зрители в действительности редко пересекались, многие артисты пересекались постоянно (и продолжают это делать до сих пор). Из-за тесноты за кулисами у музыкантов часто был шанс (точнее будет сказать – вынужденность) встретиться и поприсутствовать на саундчеках и/или концертах друг друга. Мы постоянно делали проходки для музыкантов, чтобы они могли послушать музыку всех типов, и приглашали их на концерты, которые, как нам представлялось, будут им особенно интересны. Поэтому мне кажется, что мы в Joe’s Pub обеспечили все возможности для пересечения музыкантов из разных сред, и все это продолжается по сей день.

Возвращаясь ко времени, когда я еще не работал в Joe’s Pub, – при разработке собственного подхода к составлению программы меня вдохновляли двое: Хэл Уиллнер, готовивший программу для Night Music, и Джо Киллиан, ответственный за SummerStage в Центральном парке, где я, начиная с колледжа, провел много свободных летних дней. Двойное шоу Sun Ra вместе с Sonic Youth на 4 июля или более ранние совместные концерты Тито Пуэнте и Коко Тейлор, Нтозаке Шанге с Жан-Полем Бурелли – это повлиявшие на меня примеры смешений аудитории, благодаря которым возникали как эстетические, так и культурные связи. Перейдя в конце концов работать в SummerStage, я придерживался этой стратегии, и мы с продюсером Эрикой Рубен потратили много времени на составление программ с различными артистами в этой традиции.

Я начал рассматривать идею смешения артистов и зрителей как ключевой элемент, часть моего подхода. Я скучал по такому подходу, когда начал работать в Joe’s Pub, вот почему ваше краткое упоминание в книге поразило меня. Я прекрасно это осознавал, но со временем научился смотреть на расписание горизонтально, то есть от вечера к вечеру, а не вертикально, то есть на состав исполнителей в течение одного вечера, и подбирать искомое разнообразие. При планировании “Joe’s Pub in the Park” в театре Делакорт в Центральном парке нам удалось совместить концерты нескольких артистов (к примеру, тройной сет с Antibalas, Burnt Sugar Грега Тейта и оркестром Nublu с дирижером Бутчем Моррисом, или же выступали Патти Гриффин, Аллен Туссен и круг авторов Country Music Association), что куда лучше отражало мой прежний опыт.

Перебравшись в Линкольн-центр, я много размышлял о том, каково будет вернуться к курированию летних мероприятий на открытом воздухе и как можно было бы разнообразить их, чтобы у меня не возникало ощущения, будто я снова составляю программы для Joe’s Pub или SummerStage. Я сразу же начал работать над программами совсем иного масштаба по сравнению с Joe’s Pub, такими как “A Crimson Grail for 200 Electric Guitars” Риса Чатема или двойной концерт, вдохновленный эфиопской музыкой, – Гетатчев Мекурия с голландской постпанковой группой The Ex и Махмуд Ахмед и Алемайеху Эшете с джазовым биг-бендом Either/Orchestra. Меня привлекала возможность вернуться к кураторству и производству крупномасштабных мероприятий, которые помогали бы устанавливать связи между артистами, наращивать аудиторию и выстраивать сообщество куда более широкое, чем Joe’s Pub.

И я много думал о физической среде – об относительной формальности городских площадей Линкольн-центра по сравнению с неформальностью Центрального парка, о наличии нескольких площадок (как официальных, так и пространств, которые могут быть преобразованы в новые сцены для выступлений), о гораздо большем разнообразии поколений в Линкольн-центре, о классических резонансах «высокого искусства» и об институциональных атрибутах.

Я приехал в Линкольн-центр в самый разгар реконструкции, направленной на то, чтобы сделать учреждение более открытым и гостеприимным, частично за счет создания новых зон зеленых насаждений и общественных площадей. Когда эта реконструкция в значительной степени была завершена, попробовал использовать отремонтированный кампус в качестве альтернативы традиционным презентациям на сцене. Я продолжаю уделять много внимания созданию смешанных концертов: живая музыка и современный танец на одной афише, добавленные выступления на площади перед основными на главной сцене и т. д., все с прицелом на объединение нескольких аудиторий как способ построить сообщество, собрав разделенные аудитории в совместном опыте.

Не знаю, можно ли еще что-то добавить к тому, что написал Билл. На протяжении всей этой главы я рассказывал о своем собственном опыте музыканта и о том, как определенные клубы и их политика способствовали творческому взаимодействию между нами, исполнителями. Билл же больше фокусируется на опыте аудитории. Теперь я тоже часть аудитории, которую он справедливо ставит на первое место и которой наглядно демонстрирует, как интересные и неожиданные комбинации групп, выступающих в рамках одного концерта, могут создавать музыкальные связи в голове слушателя. Он называет это вертикальным букингом.

Свою работу в Joe’s Pub Билл называет горизонтальным букингом. Только при условии частого посещения клуба в течение сезона слушатель мог бы понять, в чем тут фишка. Билл прав: со временем, если отбор групп создает цельное ощущение, этот паттерн проявляется и у слушателя вырабатывается доверие к месту. Он даже может пойти на концерт, не зная, кто выступает (я так делал), но полагаясь на выбор невидимого распорядителя, составляющего программу. Можно не знать этих людей в лицо, но именно они отвечают за дух места не в меньшей степени, чем ранее приведенные мной факторы.

Процесс, который Билл описал, происходит и в других клубах и местах, хотя и не так часто, как хотелось бы. Вкус Билла довольно эклектичен, а большинство мест все же как-то позиционируются, например «джаз-клуб», «рок-клуб», «фолк-клуб» или «хип-хоп-клуб». Когда эти ярлыки размываются, начинается самое интересное. Как пример – фестиваль «Афропанк», на который я недавно ездил в Бруклин. Большинство музыкантов не ограничивают сами себя в жанре, и свободный от предрассудков распорядитель поможет аудитории это понять – и в процессе поспособствует чему-то творческому.

Глава десятая

Дилетанты!

Музыка состоит из звуковых волн, с которыми мы сталкиваемся в определенное время и в определенных местах: вот они появляются, вот мы их ощущаем – и вот их уже нет. Наши впечатления от музыки определяются не только этими волнами, но и контекстом, в котором они появляются. Многие верят, что в великом искусстве скрыто некое таинственное и присущее только ему качество, благодаря которому шедевры так глубоко воздействуют на нас. Этот «атом» еще никому не удалось изолировать, но мы знаем, что социальные, исторические, экономические и психологические факторы влияют на наше восприятие так же, как и само произведение. Искусство не существует в вакууме. И из всех искусств именно музыка, будучи эфемерной, в большей степени является опытом, нежели вещью: важно, где вы ее услышали, сколько вы за нее заплатили, кто еще был с вами.

Процесс создания музыки, одежды, скульптур и картин или даже еды оказывает на нас совершенно иное и, возможно, более благотворное воздействие, чем простое потребление этих же вещей. И все же в течение очень долгого времени государство в своем отношении к преподаванию и финансированию искусства никак не поощряло творчество среди широких слоев населения. Часто может показаться, что власть имущие не хотят, чтобы мы наслаждались творчеством: они предпочитают поддерживать культурную иерархию, которая обесценивает наши любительские усилия и поощряет потребление, а не созидание. Звучит так, будто я верю, что существует какой-то мировой заговор – я так, конечно же, не считаю, – но ситуация, в которой мы находимся, фактически такова, как если бы заговор был реален. То, как нас учат музыке, и то, как она социально и экономически позиционируется, влияет на то, как интегрируется (или не интегрируется) музыка в нашу жизнь, и даже на то, какая музыка может появиться в будущем. Капитализм тяготеет к созданию пассивных потребителей, и во многих отношениях эта тенденция контрпродуктивна. Именно наши инновации, наше творчество в конечном итоге способствуют развитию многих отраслей, о которых так сразу этого и не подумаешь.

Поедание консервированного лосося на берегу форелевой речки

Марк Кац в своей книге «Поимка звука: Как технология изменила музыку» объясняет, что до 1900 года целью музыкального образования в Америке было «научить создавать музыку». Все изменилось с появлением проигрывателя и записанной музыки в начале ХХ века[84]. Я знаю, что вы, должно быть, сейчас думаете: неужели я, человек, проживший почти всю жизнь на деньги с продаж альбомов, могу всерьез считать, что технологии, повлиявшие на наше восприятие музыки, не очень-то пошли на пользу творческим личностям, таким, как я, да и вообще на пользу культуре?

Конечно, в больших городах люди всегда могли пойти послушать выступления профессиональных музыкантов. Даже в маленьких городках артисты за деньги играли на танцах и свадьбах – и продолжают играть сегодня. Не вся музыка исполнялась любителями. Но 100 лет назад большинство людей жили за пределами больших городов и могли насладиться музыкой только в исполнении друзей и членов семьи. Таким образом, многие, вероятно, никогда не слышали оперу или симфонию. Была, конечно, вероятность услышать музыку в исполнении странствующей группы, но по большей части людям за пределами крупных городов оставалось уповать только на собственные исполнительские возможности. (К началу ХХ века была создана сеть из десяти тысяч региональных исполнительских центров под названием Шатокуа[85], где люди могли слушать музыку и лекции приезжих исполнителей.A)

Эллен Диссанайк, культурный антрополог и автор книги “Homo Aestheticus”, говорит, что в ранние времена – в доисторические времена – искусством занимались сообща, это укрепляло сплоченность группы и тем самым повышало ее шансы на выживание. Другими словами, письмо (рассказывание историй), музыка и искусство имели практическое применение с эволюционной точки зрения. Может быть, в музыке действует тот же принцип, что и в игровых видах спорта: с тем, с чем не может справиться музыкант в одиночку, справится музыкальная «команда». Музицирование учит вещам, выходящим далеко за рамки написания песен и их исполнения[86].

Однако в современную эпоху стало считаться, что искусство и музыка являются продуктом индивидуальных усилий, а не тем, что порождается сообществом. Распространился стереотип гения-одиночки, повлиявший на наши представления о возникновении культуры. Зачастую мы думаем, что можем и даже должны полагаться на блаженных пророков, которые приведут нас в какое-то новое место, одарят своим прозрением и творениями, и, конечно же, эти пророки – кто угодно, но не мы. Идея не нова, но распространение коммерческих записей привело к гораздо более быстрому смещению парадигмы. Их распространение означало, что космополитичную музыку людей, которые жили в больших городах (музыку профессионалов), и даже музыку профессиональных музыкантов из далеких стран теперь можно было услышать повсюду. Любители и местные музыканты, вне всяких сомнений, были этим несколько напуганы.

Как уже рассказывалось в четвертой главе, первые проигрыватели могли не только воспроизводить музыку, но и записывать, поэтому в течение недолгого времени любой непрофессионал имел возможность стать записывающимся артистом. Поскольку качество этих записей было не очень хорошим, в основном они делались в жанре художественной декламации – люди просто записывали свою болтовню. Этакие аудиописьма. Или аудиооткрытки. Топорные записи местных певцов и салонных музыкантов некоторое время сосуществовали с записями профессионалов, которые распространяли производители проигрывателей. Но довольно скоро компании поняли, что можно заработать больше денег, если поток музыки будет односторонним, поэтому функция записи была устранена. Современная культура полна примеров того, как творческая работа непрофессионалов сводится на нет усилиями компьютерных компаний или разработчиков программного обеспечения, а также охранителей и лоббистов, продвигающих законы об авторских правах и интеллектуальной собственности. Музыкантов-любителей насильно задвинули на второй план. Вот вам и рынок, угождающий воле народа!

Джон Филип Суза твердо верил в значимость непрофессиональных музыкантов. Вот что он написал в своем эссе 1906 года «Угроза механической музыки»:

Широкая любовь к искусству проистекает из певческой школы, светской или духовной; из деревенского оркестра и изучения игры на тех инструментах, которые ближе всего к народу. У рабочего класса в Америке больше пианино, скрипок, гитар, мандолин и банджо, чем во всем остальном мире… [но теперь] их замещают автоматические музыкальные устройства.

Ибо когда в домах музыку можно будет услышать без труда изучения и без медленного процесса приобретения техники игры, полное исчезновение музыкантов-любителей станет лишь вопросом времени…

Волна дилетантизма будет сходить на нет, и рано или поздно останутся только механические устройства и профессиональные исполнители.

Но что будет с народной глоткой? Не пересохнет ли она? Что будет с национальной грудью? Не ввалится ли она?

Мне нравятся эти выражения – «народная глотка», «народная грудь»! Напоминает Уолта Уитмена.

Сельский танцевальный оркестр из скрипки, гитары и аккордеона должен был время от времени отдыхать, и в этот перерыв публика получала возможность пообщаться и отдохнуть. Теперь же, с приходом неутомимого механизма, возникает опасность, что танцы перестанут быть здоровым развлечением.

Это интересный нюанс, о котором вспоминают довольно редко. Суза говорит о том, что промежутки между выступлениями столь же важны – по крайней мере, в социальном плане, – как и сами выступления. Моменты, когда нас не развлекают, так же важны, как и само развлечение. Возможно, нет ничего хорошего в долгой непрерывной музыке. Немного нелогично, но я с ним, пожалуй, соглашусь. Перспектива прослушивания записанной музыки казалась Сузе «столь же неудачной и нелепой, как [поедание] консервированного лосося на берегах форелевой речки»[87].

Да, возможно, Суза был паникером со своенравным характером, но в чем-то он точно был прав насчет непрофессиональных музыкантов. Я сам начинал когда-то без специального образования. В течение многих лет мои амбиции не простирались дальше музицирования с друзьями для собственного удовольствия. Некоторые мои песни, ими я горжусь больше всего, появились благодаря наивному энтузиазму, а не из профессиональных соображений. Создание музыки всегда подразумевало общение, и в процессе я встречал людей, которых иначе точно не встретил бы. Застенчивость и неумение вести себя в обществе я прятал за музыкой, благодаря чему мне было проще уживаться с окружающими. Все это шло в придачу к занятиям музыкой, причем техничность и виртуозность ценились очень мало.

К категории дополнительных благ можно также отнести позицию дилетанта «мне всё до лампочки». Испанский режиссер Фернандо Труэба утверждает, что у многих режиссеров лучшие фильмы те, с которыми они особо не парились. В таких фильмах, по его словам, больше души, чем в «шедеврах», в которые режиссер вкладывал всего себя. Дилетантство (или, по крайней мере, отсутствие претенциозности) часто идет только лишь на пользу.

По словам Марка Каца, многие учителя считали, что записанная музыка будет поощрять детей заниматься музыкой. Когда фонограф еще только появился, в школах немного сомневались, стоит ли его применять, пока несколько видных педагогов не высказались в его пользу. Лоуренс Эрб, например, утверждал, что «механические проигрыватели повышают интерес к музыке и стимулируют желание самостоятельно ею заниматься». Но если в тот момент и был какой-то рост числа музыкантов-любителей, вскоре он прекратился[88].

Хотя то, что слушала элита до 1900 года, конечно, отличалось от того, что нравилось массам, в чем-то их вкусы были схожи. Навязчивые мелодии, которыми пестрели популярные итальянские оперы – те самые, что сегодня мы считаем высоким искусством, – пели фермеры и играли духовые оркестры на городских площадях. Эти арии были поп-музыкой своего времени. Не стоит думать, что простым людям музыка навязывалась «сверху»: она действительно была популярна. И все же до тех пор, пока существовала аристократия, или элита, она так или иначе проповедовала идею, что определенные виды музыки и искусства лучше других: они более утонченные и могут быть оценены лишь немногими.

Записи, каким бы жестяным или колючим ни было их звучание, позволяли каждому услышать этих утонченных и искусных артистов. Музыкальное образование бурно развивалось, и вскоре акцент сместился: упор делался на изучение и понимание музыкальных форм, а не на их создание. Новая педагогическая цель состояла в том, чтобы познакомить студентов со всеми видами музыки и ранее недоступными жанрами. Мало того что акцент был сделан на прослушивание, цель состояла в том, чтобы заставить детей признать превосходство определенных видов музыки над иными, грубыми и более популярными формами.

Для чего нужна музыка?

Действительно ли одна музыка лучше, чем другая? Кто это решает? Как мы воспринимаем музыку и почему одну считаем хорошей, а другую – не очень?

Как и Эллен Диссанайк, многие думают, что, хотя вы и не можете починить протекающую раковину с помощью музыки, она все же полезна человечеству – будь это не так, она не играла бы такую заметную роль в нашей жизни. Многие также уверены, что некоторые виды музыки оказывают более благотворное воздействие, чем другие. Какая-то музыка может сделать вас лучше, а другие ее виды могут быть даже вредными (и речь идет не о повреждении барабанных перепонок) – по крайней мере, они точно не смогут поднять вам настроение. Предполагается, что, услышав «хорошую» музыку, вы каким-то образом станете более нравственным человеком. Но как это работает?

Происхождение тех, кто определяет, что хорошо, а что плохо, во многом объясняет эту позицию. Музыка довольно часто используется для того, чтобы установить связь между любовью к высоким искусствам и экономическими успехами и статусом. Канадский писатель Колин Иток пишет о том, что, с тех пор как в сети магазинов 7-Eleven, а также в лондонском метро и в метро Торонто стала звучать классическая музыка, было отмечено снижение грабежей, нападений и вандализма[89]. Впечатляюще! Музыка все-таки может повлиять на поведение, в конце концов! Эта статистика служит доказательством того, что некоторые музыкальные произведения действительно обладают магическими, морально возвышающими свойствами. Открывается великолепная возможность для маркетинга! Но есть и другая точка зрения, согласно ей, это лишь тактика, с помощью которой можно заставить некоторых людей чувствовать себя нежеланными. Они знают, что это не «их» музыка, и чувствуют, будто им говорят (цитирую Итока): «Не задерживайтесь, это не ваше культурное пространство». Другие называют эту тактику «музыкальным спреем от насекомых». Это лишь способ использования музыки для создания определенного социального пространства[90].

Экономист Джон Мейнард Кейнс даже утверждал, что многие виды любительской и популярной музыки на самом деле снижают моральный статус человека. По большому счету нам внушают, что классическая музыка и, возможно, некоторые виды джаза способны морально исцелять, тогда как хип-хоп, клубная музыка и, конечно же, хеви-метал лишены каких-либо позитивных моральных качеств. В моем изложении все это звучит немного смешно, но такие предположения продолжают влиять на многие решения относительно различных видов искусств и на то, как выборочно они поддерживаются.

Джон Кэри, английский литературный критик, публикующийся в The Sunday Times, написал замечательную книгу под названием «Какой прок от искусства» (What Good Are The Arts), которая иллюстрирует, как официально санкционированное искусство и музыка становятся привилегированными. Кэри цитирует философа Иммануила Канта: «И вот я говорю: прекрасное есть символ нравственно доброго; и, только принимая это во внимание, оно и нравится… причем душа сознает и некоторое облагораживание и возвышение над восприимчивостью к удовольствию»[91][92]. Итак, согласно Канту, причина, по которой мы находим некое произведение искусства красивым, заключается в том, что мы ощущаем – вот только как мы это угадываем, интересно знать, – будто в нем кроется возвышающая нас, внутренняя, доброжелательная, нравственная сущность, и нам это нравится. С этой точки зрения удовольствие и моральный подъем связаны. Нет ничего хорошего в просто удовольствии, без всей этой красивой подоплеки, но в сочетании с моральным подъемом удовольствие, скажем так, простительно. Все эти рассуждения могут показаться мистическими и немного глупыми, особенно если принять во внимание относительность стандартов красоты. В протестантском мире Канта все формы чувственности неизбежно ведут к распущенности и вечному проклятию. Удовольствие нуждается в нотке морали, чтобы стать приемлемым.

Гёте, посетив Дрезденскую галереюB, отмечал: «Я вошел в этот храм, и моему восхищению не было предела». Он имел в виду положительные и возвышающие эмоции, а не страх и трепет перед перспективой встречи с ветхозаветным Богом. Уильям Хэзлитт, блестящий эссеист XIX века, сравнивал посещение Национальной галереи на Пэлл-Мэлл с паломничеством в «святую святых… [акт] преданности, совершаемый в храме искусства»[93]. И вновь кажется, что рисуется портрет бога искусства – великодушного бога, который не поразит молодого Уильяма молнией за случайный эстетический грех. Если такое наказание звучит как преувеличение, имейте в виду, что незадолго до Хэзлитта человека действительно могли сжечь на костре за мелкое богохульство. И если понимание тончайших сфер искусства и музыки сродни молитве в храме, то и художественное богохульство должно иметь свои последствия.

Если высокое искусство полезно для нас, напрашивается логический вывод, что его можно прописать как лекарство. Подобно прививке, оно может приостановить и, возможно, даже обратить вспять наши низменные наклонности. Поэт-романтик Сэмюэл Тейлор Кольридж писал, что бедняки нуждаются в искусстве, «которое очистило бы их вкусы и отучило бы их от разврата и низменных привычек». Чарльз Кингсли, английский романист XIX века, был еще более откровенен: «Картины пробуждают во мне благословенные мысли – почему не в тебе, брат мой? Верь этому, изнуренный трудом рабочий, несмотря на твой грязный переулок, твое тесное жилище, твою худую, бледную жену, верь этому и ты, и когда-нибудь ты получишь свою долю красоты»[94]. Галереи, подобные Уайтчепел в Лондоне, открывались в рабочих районах, чтобы угнетенные могли прочувствовать вкус к прекрасному. Мне самому довелось заниматься ручным трудом, и я могу засвидетельствовать, что иногда пиво, музыка или телевизор – это все, к чему вы готовы в конце долгого дня тяжелой физической работы.

За океаном титаны американской промышленности продолжили эту тенденцию. Они основали Метрополитен-музей в Нью-Йорке в 1872 году, заполнив его произведениями из своих огромных европейских коллекций в надежде, что это место объединит разнообразные слои населения – задача неотложная, учитывая растущее количество иммигрантов. Один из основателей Метрополитен-музея Джозеф Ходжес Чоут писал: «Знание искусства в его высших формах красоты зачастую гуманизировало, воспитывало и совершенствовало практичных и трудолюбивых людей»[95].

Покойный Томас Ховинг, директор Метрополитен-музея в 1960–1970-х, и его соперник Джон Картер Браун, занимавший в эти же годы аналогичную должность в Национальной галерее искусства в Вашингтоне, считали, что демократизировать искусство – значит заставить всех любить то, что нравится им самим. То есть дать всем понять, что здесь, в главных музеях, собраны лучшие экспонаты, важные экспонаты, экспонаты с мистической аурой. Ниже, слева, – рекламная кампания, которую Метрополитен-музей вел в 1960-е в журнале Life.C Идея заключалась в том, что даже уменьшенные до размеров открытки репродукции проверенных шедевров все равно могли бы просветить американские массы. И так дешево!

Музыку преподносили (и продолжают это делать) подобным образом. Ниже, справа, – рекламное объявление, которое не так давно появилось в The New York Times Book Review.D Оно не о том, как научиться играть для собственного удовольствия или самовыражения, а о том, как научиться ценить классику больше, чем любую другую музыку, которую вы и ваши жалкие друзья могли бы сыграть. Цена немного выше, чем $1,25, которые требовал Метрополитен-музей когда-то, но времена изменились. Эффект, однако, тот же: заставить вас беспокоиться и сомневаться в том, что вы знаете, в том, что вам нравится, и показать выход из этой ситуации.

Такой ход мыслей побудил Ховинга и других к созданию теперь повсеместных врéменных музейных выставок-блокбастеров. Первая из них, как известно, привела Тутанхамона к массам – или, выражаясь точнее, привела массы к Тутанхамону. Эти выставки «достигли масс» и превратили Метрополитен-музей и другие музеи-единомышленники в храмы, где всем были рады. Уже довольно трудно вспомнить, что Метрополитен-музей когда-то был вычурным, пыльным старым заведением, и благодаря этой выставке он постепенно начал становиться суперпопулярным. Вот его показатели посещаемости выставок-блокбастеров[96]:

● «Сокровища Тутанхамона» (1978–1979) – 1 360 957 посетителей;

● «“Мона Лиза” Леонардо да Винчи» (1963) – 1 077 521 посетителей;

● «Коллекции Ватикана: папство и искусство» (1983) – 896 743 посетителей;

● «Художники в Париже: 1895–1950» (2000–2001) – 883 620 посетителей;

● «Происхождение импрессионизма» (1994–1995) – 794 108 посетителей;

● «Квадрига святого Марка» (1980) – 742 221 посетителей;

● «Пикассо в Метрополитен-музее» (2010) – 703 256 посетителей.

При этом Ховинг по-простому ездил на велосипеде, так что вряд ли он жил исключительно в мире высокого искусства.E На самом деле его пребывание на должности ответственного за парки Нью-Йорка (до того как он присоединился к Метрополитен-музею) было невероятно плодотворным и изменило жизнь многих обычных жителей города. Ховингу предложили работу несмотря на отсутствие опыта в музейной сфере, поэтому его успех опровергает идею, будто мы должны доверять только экспертам. Именно Ховинг ограничил движение машин через Центральный парк по воскресеньям, и именно он открыл более сотни скверов по всему городу, на пустырях и в самых необычных и неиспользуемых секторах недвижимости.

А теперь добавьте к списку блокбастеров выставку Александра Маккуина 2011 года, на которую люди часами стояли в очереди в удушливую жару.F Если честно, я могу понять популярность выставки Маккуина, но причины популярности других выставок для меня более загадочны. Показ платьев Маккуина обладал своего рода трансгрессивной аурой: они явились будто из научно-фантастической оперы или из фэнтезийного мира с элементами эротики наподобие «Игры престолов». Вы словно оказывались в немного жуткой альтернативной вселенной. Выставка стала не просто модным показом: этот причудливый потусторонний мир воспринимается как гораздо более популистский, чем, скажем, «Квадрига святого Марка».

Джон Кэри в значительной степени разрушает идею о том, что способность ценить высокое искусство идет кому-либо на пользу (тут я делаю допущение, что мы можем применить его аргументы не только к изобразительному искусству, но и к музыке). Как, спрашивает он, можно поверить, что искусство (или музыка) поощряет нравственное поведение? Он приходит к выводу, что отождествление нравственной чуткости с любовью к высокому искусству проистекает из классовых различий. «Значения, – пишет он, – не присущи объектам. Они зависят от интерпретации. Высокое искусство привлекает меньшинство, чей социальный ранг выше, чем у тех, кто просто борется за выживание»[97]. Тот факт, что такое искусство не имеет практического применения, лишь усиливает его привлекательность.

Такой ход мыслей приводит Кэри к следующему выводу насчет идеи, будто «искусство формирует характер»:

Кто-то говорит: «То, что я чувствую, более ценно, чем то, что чувствуешь ты». В предположении, что высокое искусство придает жизни смысл, есть врожденное высокомерие по отношению к массам людей, которые не принимают таких форм… и подспудный намек, что их жизнь менее достойна и менее ценна. Религия искусства делает людей хуже, потому что она поощряет презрение к тем, кого считают лишенными художественного вкуса[98].

Хотя постоянно поддерживается идея, будто искусство предназначено для всех и все могут извлечь из него выгоду, я бы не сказал, что широкая презентация искусства полностью демократична. Эта открытая, на первый взгляд, версия культуры на самом деле довольно иерархична. Смотрите, слушайте, цените, но даже не думайте, что когда-нибудь сможете сделать это сами! Всё, что считалось «настоящим искусством», не имело ничего общего с реальностью повседневной жизни. Британский искусствовед ХХ века Клайв Белл писал: «Чтобы оценить произведение искусства, мы должны отбросить все житейское, любое понимание его идей, любые привычно возникающие эмоции»[99].

«Качественные» работы считаются вневременными и универсальными. Такие люди, как Белл, утверждают, что эти произведения были бы хороши практически в любом контексте. Шотландский философ эпохи Просвещения Дэвид Юм настаивал на том, что существует неизменный стандарт и что «[он] был повсеместно найден, чтобы приносить удовольствие во всех странах и во все времена»[100]. Подразумевается, что великое произведение, если оно действительно великое, не должно отождествляться со своей эпохой и местом. Нам ни к чему знать, как, почему или когда оно было задумано, изготовлено, представлено или продано. Великое произведение существует независимо от всего мирского, трансцендентного и неземного.

Это абсолютная чушь. Очень немногие из работ, которые мы сейчас считаем «вневременными», изначально такими и задумывались. Кэри приводит в пример Шекспира, который нравился далеко не всем: Вольтер и Толстой не слишком его жаловали, а Дарвин находил его «невыносимо скучным»[101]. В течение многих десятилетий его произведения высмеивались как низкопробные и массовые. То же самое можно сказать и о таком «великом» художнике, как Вермеер, которого «реабилитировали» лишь совсем недавно. Общество постоянно меняет свои ценности. Британская трип-хоп-группа Morcheeba, с которой мне довелось посотрудничать, превозносила достоинства американской группы 1970-х годов под названием Manassas. В молодости эта группа не была мне интересна – я знал, что они прекрасные музыканты, но никак не отождествлял себя с их музыкой, – но вполне мог допустить, что новое поколение музыкантов, лишенное моих предрассудков, может увидеть их в другом свете. Не уверен, что эта конкретная группа когда-либо возводилась на «вневременной» пьедестал, но были и такие группы. Я открыл для себя электрические джемы Майлза Дэвиса из 1970-х годов относительно поздно – когда они вышли, критики приняли их в штыки, – но теперь выросло целое поколение музыкантов, боготворящих эти записи и черпающих в них вдохновение.

Художник Александр Меламид высмеял убеждения о мистической и моральной силе искусства с помощью слайд-шоу из фотографий, на которых он держит репродукции известных шедевров таких художников, как Ван Гог и Сезанн, перед сельскими жителями в Таиланде. Не без иронии он рассказывал о своих надеждах, что знакомство с этими «духовными» произведениями возвысит «язычников» и что произведения искусства, возможно, даже обладают некоторыми целебными свойствами. Это было уморительно отчасти потому, что Меламид в течение всего показа сохранял невозмутимое выражение лица, но суть, так или иначе, была очевидна: вне контекста великие западные шедевры не обладают преображающим эффектом, которого от них принято ожидать там, откуда они родом.

Финансирование

Оперные залы, балет и крупные художественные музеи получают больше финансирования – причем не только от правительства, – чем популярное искусство, популярные музыкальные площадки. Это объясняется тем, что им на протяжении большей части XX века придавалась нравоучительная ценность, причем судили о них люди привилегированного класса.

Впрочем, в Америке эти процессы уже не так очевидны, так как бóльшая часть спонсорства и аудитории для этих институтов больше не поступает из среды «старых денег». Класс и богатство не всегда шли бок о бок, но теперь, возможно, они становятся синонимами. Быть членом клуба, который поддерживает «очаги культуры», – это способ для техасского нефтяника или торговца оружием выдавать себя за культурного человека. Этот образ настолько распространен, что уже превратился в клише. Джетт Ринк, персонаж Джеймса Дина в фильме «Гигант» (Giant), разбогател благодаря добыче нефти, после чего пытался прослыть в обществе человеком с изысканным вкусом. Во многих отношениях новые богачи подражают старым богачам и ценят то же самое. (Забавно, что технологические магнаты, разбогатевшие ботаны, не следуют этой схеме – они, кажется, не особо заинтересованы в присоединении к таким клубам.)

Финансирование хорошо зарекомендовавших себя общественных институтов, ответственных за «качественную» музыку, – это не только закрепление статуса, но и, как следствие, изоляция многих видов музыки или искусства и препятствование дилетантизму в целом. Хэзлитт писал, что термин «профессиональное искусство» содержит в себе противоречие… Искусство – удел гениев, а быть гением – не профессия»[102]. Это, по-видимому, означает, что никакая помощь или поддержка не могут принести много пользы – так зачем вообще финансировать искусство? Но я думаю, он, скорее, имеет в виду, что мы должны поддерживать гениев, а остальных – недаровитых и непрофессиональных – оставить на обочине. Марджори Гарбер в своей книге «Покровительствуя искусству» (Patronizing the Arts) опровергла эту идею, написав: «По такой логике финансирование [искусства] было в некотором смысле обречено на парадокс: подготовка, обучение и воспитание профессиональных художников могли применяться только к неправильным художникам, негениям»[103]. Заколдованный круг: одобренное произведение, которое выставляется в различных учреждениях, должно быть по определению хорошим, потому что оно уже принято этими учреждениями. Порочный круг, но в этом, мне кажется, и заключается идея.

Помимо своей работы в качестве экономиста барон Кейнс был вовлечен в организацию под названием Совет содействия музыке и искусству – правительственное учреждение по финансированию искусства, позже оно превратилось в Совет по искусствам Великобритании. Совет был создан во время Второй мировой войны для сохранения британской культуры. Кейнс, однако, не любил массовую культуру, поэтому далеко не все вещи квалифицировались как достойные внимания этого учреждения. «Кейнс не был другом для бродячих менестрелей и любительских театров», – заметил как-то Кеннет Кларк, директор Лондонской национальной галереи, а позже ведущий популярного телесериала «Цивилизация». Давняя помощница Кейнса Мэри Глазго соглашалась: «Во главе угла были стандарты и сохранение серьезного профессионального уровня, а не сомнительные концерты в деревенских клубах»[104].

Если мы примем точку зрения XIX века, согласно которой профессиональная классическая музыка идет всем нам на пользу, то из этого следует, что финансирование музыки является скорее мерой поддержки общественного здоровья, чем вкладом в индустрию развлечений. Финансирование «качественной» работы в таком случае становится неизбежным, потому что это на благо всем – даже если не все мы это увидим. Голоса посчитаны – любители проиграли с разгромным счетом. (Совет по искусству, однако, изменил свои правила после смерти Кейнса.) Между тем, казалось, не было никакой надежды научить людей развивать свой собственный талант – человек либо рождается с ним, либо нет. Хэзлитт, Кейнс и им подобные не отдают должное тем преимуществам, которыми могут обладать любительские музыкальные произведения. По их мнению, мы должны быть счастливыми потребителями, довольными тем, что просто стоим в стороне и восхищаемся славными усилиями назначенных свыше гениев. При этом нам не объясняется, как друзья Кейнса, такие как Вирджиния Вулф или его жена, балерина Лидия Лопокова, отточили собственные навыки.

Элитарность – не единственная причина, по которой «храмы качества» так щедро финансируются. Нельзя забывать о неоспоримой славе – увидеть свое имя в названии музея или симфонического зала. Дэвид Геффен начинал с роли продюсера популярных фолк-рок-коллективов, а теперь его именем называют художественные музеи (и благотворительные организации по борьбе со СПИДом). Я не критикую филантропию, просто отмечаю, что это делается явно не с целью создания процветающей сети фолк-рок-клубов по всей стране. Музеи и симфонические залы поощряют эту тенденцию, предлагая все больше и больше небольших мест, на которых можно высечь свое имя. Я видел имена благотворителей в коридорах, раздевалках и даже в вестибюле, у входа в туалет. Жаль беднягу, который с такой гордостью идет на это. Скоро на каждом стуле и дверной ручке будет написано чье-то имя.

Писатель Ален де Боттон задается вопросом, почему наши дома и офисы часто так нервируют:

Я повстречал множество людей из бизнеса недвижимости [застройщиков] и у всех спрашивал, почему они делали то, что делали… они говорили, чтобы заработать деньги. Тогда я спрашивал: «Разве вам не хочется заняться чем-нибудь другим? Строить здания получше?» Их идея сделать что-то хорошее для общества состояла в том, чтобы дать деньги опере[105].

Из-за такого разделения финансовых средств и социальных устремлений Дэвид Кох, «невидимая рука» многих ультраконсерваторов и, по слухам, один из основателей Движения чаепития в Соединенных Штатах, превращается в уважаемого мецената, финансирующего театр в Линкольн-центре, а швейцарский банк, помогающий американским вкладчикам уйти от уплаты налогов, щедро поддерживает симфонические залы и балет. Словно есть какие-то моральные весы: если на одной чаше весов лежит награбленное добро, можно уравновесить его чем-то «благородным» на другой чаше.

Титаны индустрии уже давно направили немалую часть своего богатства на приобретение артефактов высокой культуры. После накопления коллекции им требуется место, где ее держать. Генри Клэй Фрик был основателем компаний по производству кокса и стали и железнодорожным финансистом, прежде чем учредил музей-сокровищницу в Верхнем Ист-Сайде и дал ему свое имя. Основная коллекция американского искусства в Мемориальном музее Генри де Янга в Сан-Франциско получена в дар от Джона Рокфеллера III, чье состояние было сколочено дедом, основателем энергетической монополии Standard Oil. В 1903 году Изабелла Стюарт Гарднер использовала унаследованное промышленное состояние, чтобы построить дворец в стиле эпохи Возрождения на болоте за пределами Бостона, где она разместила свою коллекцию. О Джоне Гетти, нефтяном магнате, Кэри пишет следующее:

Он считал, что произведения искусства превосходят людей. Свою художественную коллекцию он рассматривал как внешнюю или суррогатную душу. Духовные ценности, приписываемые произведениям искусства, как бы передавались их владельцу. Таким владельцем может быть как отдельный человек, так и целая нация. Это касается театров и концертных залов, а также картин. Произведения искусства или концертные пространства приобретают роль духовных слитков, подкрепляющих авторитет их обладателя[106].

Эти промышленники, чье богатство добывалось в том числе и за счет человеческих жертв и чьи моральные принципы были весьма сомнительными (Гетти, например, считал, что женщинам на пособии должно быть отказано в праве стать матерями), занимались своего рода отмыванием репутации. Тот, кто поддерживает «хорошую» музыку, непременно является хорошим человеком. (Я понятия не имею, почему мафиозные доны и наркогангстеры не додумались до этого. Кто бы не захотел побывать в оперном зале имени Бананового Джо?) Отмывание репутации держится на предположении, что люди, которые поддерживают прекрасную музыку, не склонны совершать отвратительные преступления, в отличие от тех неприкаянных, кого часто можно увидеть в дешевых барах или клубах, где играют техно. Участие в давках и слемах на концертах популярной музыки не ведет к такому же духовному подъему, как неподвижное сидение в полной тишине на балете.

А что, если в воображаемой стране гипотетический король предпочтет Моцарту хаус-музыку? Придаст ли это рейвам высокий статус? Потекут ли денежные потоки на финансирование танцплощадок и станем ли мы свидетелями того, как лучшие архитекторы борются за право строить поп-музыкальные клубы из титана и импортного мрамора? Не думаю. А если серьезно, то почему бы и нет? Почему идея равного финансирования популярной музыки кажется нелепой? Конечно, поп-музыка должна стоять на своих собственных ногах – «поп» означает популярный, в конце концов, поэтому по определению ей не нужна помощь. Высокое искусство далеко не так популярно, поэтому нуждается в финансовой поддержке, чтобы оставаться на плаву и продолжать свое присутствие в нашей культуре.

Но есть множество музыкантов-новаторов, изъясняющихся несколько попсовым языком (хотя это определение в последнее время немного размылось), которые имели столько же проблем с выживанием, как симфонические оркестры и балетные труппы. В течение многих лет поп-музыка считалась омерзительно коммерческой – дескать, все решения здесь направлены лишь на то, чтобы соответствовать наименьшему общему знаменателю и срубить побольше денег. Теперь, однако, многие согласятся, что в этом жанре с крайне размытыми границами за всей проделанной работой и инновациями стояла не только жажда наживы. Да, продолжает штамповаться большое количество бездушных поделок, но я бы сказал, что в поп-музыке на сегодняшний день куда больше инноваций, чем в любом другом жанре. Само по себе использование электрогитар, ноутбуков или семплов еще не означает, что намерения композитора или исполнителя менее серьезны, чем все то, что традиционно считается высоким искусством. Многое из этого делается ради удовольствия, без надежды на коммерческий успех. (Да и хиты нередко бывают инновационными.) Почему бы не финансировать площадки, где эти молодые, начинающие и полупрофессиональные музыканты смогут создавать и исполнять свою собственную музыку? Почему бы не инвестировать в будущее музыки вместо того, чтобы строить крепости для сохранения ее прошлого?

Поп-музыка как капиталистический инструмент

Сжальтесь над популярной музыкой. Критики левых взглядов, такие как покойный Теодор Адорно, считали, что популярная музыка действует как наркотик, усмиряя и притупляя массы, чтобы ими можно было легко манипулировать. Адорно считал, что у публики в основном плохой вкус, но он великодушно утверждал, что это не ее вина: это все хитрые капиталисты и их маркетологи, которые сговорились не давать плебеям поумнеть и подсаживают их на поп-музыку. Он считал, что люди любят поп-музыку, потому что она цинично отражает их жалкий мир массового производства. Механизированные ритмы популярной музыки вторили процессу промышленного производства. Метал или техно рисуют в воображении образ сборочного конвейера или гигантской сваебойной машины, полностью предаваясь этой звуковой машине, можно даже испытать чувство возвышенного. Это приятно. Но Адорно считает, что, наслаждаясь индустриально звучащей музыкой, мы становимся винтиками в капиталистической машине. По его мнению, капиталистические общества производили как рабочих, так и музыку с помощью своего рода конвейера. Эта критика по-прежнему направлена на значительную часть современной поп-музыки – ее обвиняют в однообразности или шаблонности. Но неужели Адорно действительно думал, что музыка, создаваемая гигантами классической музыки, не придерживается никаких проверенных формул? Я слышу формулы почти в каждом жанре, очень редко что-либо действительно выбивается из правил и кажется уникальным. Помимо всего прочего, можно быть поклонником метала и при этом не признавать ужасную работу на заводе. Любой подросток скажет вам, что музыка для него – это и побег, и механизм выживания и что иногда музыка дает надежду и вдохновение. Она существует не только для успокоения и умиротворения.

Идеалом Адорно был Бетховен, и, по его мнению, последующие тенденции в немецкой музыке были безнравственны. «Именно недостаток опыта соприкосновения с настоящим искусством, – пишет он, – послужил одной из причин того цинизма, который окончательно превратил немцев, народ Бетховена, в народ Гитлера»[107]. Ну вот, опять мы связываем музыку с моральными и этическими ценностями. Адорно утверждал, что музыка, написанная безнравственными популярными композиторами, не пытается предложить что-то большее, чем она сама; это утилитарный продукт, развлечение, напев. Чтоб настоящую музыку можно было напевать себе под нос – боже упаси!

Адорно утверждал, что, напоминая дегуманизированным массам об их человечности, классическая музыка – именно классическая и никакая другая! – угрожает капиталистической системе и именно поэтому эта музыка подвергается дискриминации. Но постойте-ка, разве Гитлер не любил классическую музыку? И разве классическая музыка не поддерживается теми же самыми капиталистами, о чем свидетельствуют симфонические залы и оперные театры, красующиеся в центре многих городов мира? Если, по мнению Адорно, это дискриминация по отношению к классической – что ж, от такой дискриминации по отношению к моей музыке я бы и сам не отказался.

Легче найти доказательства открытой травли поп-музыки тоталитарными левыми. В 1928 году в Советском Союзе постановили, что исполнение американского джаза карается шестью месяцами тюрьмы[108]. Джаз в застенках. Хип-хоп все еще остается андеграундом на Кубе, и до недавнего времени поп-музыка не слишком свободно чувствовала себя в Китае. Правительство бывшей Восточной Германии было обеспокоено подрывным влиянием рок-н-ролла, поэтому попыталось «привить» своему населению поддельный популярный танец под названием «липси».G Власть имущие видели в поп-музыке – не в классической музыке – потенциально разрушительную силу. В то время как музыкальные фавориты Адорно побуждают нас устремить взгляд в небо и в трансцендентность, именно социальный уличный аспект поп-музыки действительно пугает тоталитарные правительства. Даже в Соединенных Штатах популярная музыка подвергалась запретам, когда казалось, что она поощряет непристойное расовое смешение или нежелательную сексуальность.

Бразильский композитор Том Зе, в какой-то степени связавший элитарный мир академической композиции с популярной музыкой, предлагает странным образом перекликающуюся с идеями Адорно теорию, согласно которой рабочие «производятся» системой весьма коряво – другими словами, капиталистический проект направлен на создание винтиков в машине. Но Зе говорит, что производство людей ущербно и что наши причуды и наша врожденная человечность делают нас, по сути, испорченным товаром. Мы никогда не будем работать так, как было задумано: наша человечность – наш спасительный недостаток. В некотором смысле Зе говорит, что, хотя Адорно, возможно, и прав насчет намерения системы, но он ошибается в том, как все на самом деле работает. Зе и его музыка доказывают, что мы всегда будем гробить систему самыми красивыми и неожиданными способами.

Годовая смета нью-йоркской Метрополитен-оперы на 2011 год составляет $325 000 000; бóльшая часть из них – $182 000 000 – поступила от пожертвований богатых покровителей[109]. То, что современные меценаты решили поддержать именно эту музыку именно в этом учреждении, конечно, полностью их дело. В 2010 году постановка вагнеровского «Кольца нибелунга» обошлась Опере Лос-Анджелеса в $31 000 000[110]. Бродвейские шоу обычно не стоят так много, не считая, конечно, недавнего фиаско – мюзикла по мотивам «Человека-паука». Бюджет последнего концертного тура U2, возможно, где-то в этом диапазоне, но в их случае речь идет о стадионных концертах, привлекающих огромное количество людей. Причем в двух последних приведенных примерах люди, которые написали музыку, все еще живы, и, по-видимому, им платят процент с каждого проданного билета, из-за чего опять же увеличиваются затраты на постановку. Вагнер давно мертв – можно смело предположить, что такая высокая стоимость постановки никак не связана с настойчивостью его агента (к тому же это цикл из четырех эпических опер). Опера Лос-Анджелеса в итоге осталась с дефицитом в $6 000 000 из-за «слабого спроса на дорогие билеты».

Лос-Анджелес не особо известен своим финансированием искусства, государственным или частным. Филантроп Эли Брод и некоторые другие пытаются изменить сложившуюся ситуацию, но Лос-Анджелес обладает апломбом места, которое создает свою собственную культуру и развлечения, и основная тенденция здесь – оценивать вещи в соответствии с тем, насколько они популярны и сколько денег они приносят. Эти ценности полностью противоположны тем, которые исповедуют сторонники музыки высокого искусства. Статуса в Лос-Анджелесе можно добиться с помощью громкого хита, но никак не постановкой оперы.

Что делает эту ситуацию примечательной, так это не сумма – производство фильмов часто обходится намного дороже, чем в $31 000 000, – но сам факт, что аудитория этой продукции неизбежно мала и часть расходов берет на себя государство. Фильм за $31 000 000 – умеренный бюджет по сегодняшним меркам – имеет неплохой шанс окупить инвестиции и принести прибыль, и есть вероятность, что его увидит огромное количество людей. Новая оперная постановка по своей природе ограничена с самого начала. Чаще всего она идет лишь в одном театре. Алекс Росс, музыкальный критик The New Yorker, отмечает, что некоторые билеты на оперу или симфонический концерт стоят меньше, чем в бродвейский театр или на концерт поп-музыки. Таким образом, любое обвинение в элитарности недействительно, если вы используете цены на билеты в качестве критерия. Но в целом дешевизна билетов искусственна: они продаются в убыток, потому что все еще жива идея, будто классическая музыка – славное бодрящее лекарство – должна быть доступна всем, как и прежние музеи, которые должны были быть бесплатными для всех. Частное и государственное финансирование в этой бизнес-модели призвано восполнять дефицит. Даже с такой поддержкой часто не удается покрыть расходы на содержание залов и на постановки в них, как доказала Опера Лос-Анджелеса, провалившись с «Кольцом нибелунга».H На самом деле, поскольку многие высокохудожественные постановки убыточны, продление показа для увеличения посещаемости может привести к еще большим долгам.

Разве можно так вести бизнес? Оперные компании ищут другие источники дохода, чтобы компенсировать неблагоприятные финансовые реалии. В Метрополитен-опере придумали проводить прямые трансляции спектаклей для тех, у кого нет возможности попасть в театр. Питер Гелб добился успеха с таким подходом в Метрополитен-опере: в начале 2010-х показы принесли $11 000 000. Это вряд ли заметно отразится на 325-милионной годовой смете, но любая малость пригодится. Дэвид Нотт, один из членов правления, вторит викторианской риторике, продвигая эти трансляции: «Если мы не можем привести людей в оперу, давайте принесем оперу людям»[111]. На внешней стене нового симфонического зала, спроектированного Фрэнком Гери в Майами, напротив парка с местами под открытым небом сделан красивый проекционный экран.I За счет этого размер зала удваивается, и симфоническая музыка становится доступной и для тех, кто не может позволить себе билет.

Но правильно ли вообще считать классическую музыку бизнесом? Или мы должны верить, что у нее есть более высокая общественная цель? Даже при всей этой частной и государственной поддержке многие симфонические залы с трудом удерживают свою аудиторию и еле-еле сводят концы с концами. В октябре 2010 года Детройтский симфонический оркестр хотел потребовать от своих музыкантов заниматься социальными программами: работа с населением, образовательные проекты, камерные концерты по заказам – все ради того, чтобы адаптироваться к более жестким финансовым условиям, в которых они оказались. Это привело бы к беспрецедентному присутствию симфонических музыкантов в классах и художественных центрах. Новый контракт предусматривал более широкий доступ, благодаря возможностям стриминга, выпуску компакт-дисков и цифровому скачиванию. Музыканты, однако, хотели, чтобы все оставалось по-прежнему, и объявили забастовку на 26 недель.

Вам доводилось бывать в Детройте в последние пару десятилетий? Здание, где играют симфоническую музыку, стоит на границе городского цента и огромного пустыря. Из симфонического зала видны полуразрушенные, заброшенные дома, некогда элегантные отели и заколоченные особняки. Больше половины населения уехало. Среди живущих в городе мало спонсоров оркестра. Больше нет налоговой базы, за счет которой финансировался симфонический зал. В апреле 2011 года музыканты Детройтского симфонического оркестра согласились на новые условия и подписали контракты.

В других городах все происходило по тому же сценарию. Филадельфийский оркестр подал заявление о банкротстве весной 2011 года. Джозеф Свенсен, скрипач и дирижер, опубликовал по этому поводу статью в The New York Times:

[Большие оркестры] стали символами не только западной цивилизации в ее лучшем проявлении, но и процветания и качества жизни в городах. Но эти огромные институциональные оркестры подобны империалистическим армиям, которые чрезмерно раздули свою численность… [их музыканты] перегруженные работой, фанатично преданные, хорошо обученные и высокооплачиваемые люди… [они сталкиваются с] реалиями сильно ограниченного репетиционного времени, ужасно ограниченного репертуара, невероятно высоких ожиданий технического совершенства и малой перспективы для личного или индивидуального творчества, и что они получают взамен? Ну, в дополнение к очень низкой удовлетворенности работой, они получают выступления, после которых зрители говорят: «Если вы слышали Пятую симфонию Бетховена в исполнении одного крупного американского симфонического оркестра, то в исполнении других можете ее уже и не слушать!»[112]

В своих последних книгах Алекс Росс деликатно указывает, что многие североамериканские оркестры действительно забуксовали в смысле выбора репертуара. Его невысказанное предположение заключается в том, что, если добавить более авантюрные номера, можно привлечь молодое поколение слушателей и продлить таким образом жизнь многим площадкам, поскольку их постоянная аудитория уже на грани вымирания. Не уверен, что это сработало бы, во всяком случае в традиционных местах. Эти площадки физически и акустически созданы для определенного вида музыки и очень специфического способа наслаждаться ею. Руководствуясь подобными принципами, Нью-Йоркская городская опера, когда базировалась в театре Коха в Линкольн-центре, составляла замечательную и авантюрную программу, которая мне очень понравилась – мне даже довелось увидеть пьесу Джона Зорна! Увы, благородные побуждения режиссера шли против течения. $3 000 000, вырученные от продажи билетов, даже близко не покрывали годовой бюджет в размере $31 000 000. Сейчас они ищут новое место для своих постановок. Но у такого рода мест устоявшаяся репутация степенных и консервативных залов, тогда как менее пафосные и меньшие по размеру места, такие как Le Poisson Rouge или Merkin Сoncert Hall, в некотором смысле более успешно привлекают новые поколения послушать не только поп-музыку в клубе. В этих местах спокойно перемешивают разные стили музыки, нисколько не задумываясь, какие из них высокие, а какие популярные. Я был на концерте группы tUnE-yArDs в Merkin, на котором Меррилл Гарбус выступала в сопровождении группы а капелла из десяти человек под названием Roomful of Teeth. Железный занавес понемногу падает.

Эффект бильбао

Во время экономического пузыря по всему миру открывалось огромное количество новых концертных залов и музеев. Во многих случаях аудиторию привлекала не концертная программа, а сами здания. Когда Музей Гуггенхейма открылся в испанском Бильбао, у туристов появился повод посетить место, о котором многие никогда не слышали раньше. Было поистине удивительно наблюдать, как новый музей и мост Калатравы могут изменить целый город. В музее недавно побывала выставка работ Фрэнка Ллойда Райта (которая ранее находилась в Музее Гуггенхейма в Нью-Йорке), наряду с постоянной экспозицией всякой всячины – вроде бы не повод специально ехать сюда. Но люди едут. Бильбао был портовым городом и промышленным захолустьем, которое знавало лучшие времена, а теперь весь город переживает возрождение благодаря высококлассной культуре. Эту модель пытались скопировать и другие города, ведь там, где культура, там и туристы.

Исходя из опыта Бильбао, на вопрос «Что хорошего в искусстве?» можно легко ответить: «Оно способно оживить целый город». Концертный зал Уолта Диснея в Лос-Анджелесе выглядит почти точно так же, как Музей Гуггенхейма в Бильбао. Нью-Йорк достраивает еще один зал в Нижнем Манхэттене, который, как известно, не страдает от нехватки туристов. Все хотят такое же. Известные архитекторы составили планы для новых зданий в Дубае, Абу-Даби, Далласе, Форт-Уэрте и Санкт-Петербурге. Элис Уолтон (наследница состояния Walmart) только что открыла огромный музей со своей коллекцией в Бентонвилле в штате Арканзас; а российский бизнесмен Роман Абрамович профинансировал новый музей современного искусства своей подруги Даши в Москве. Все это прекрасно. Если олигархи хотят строить собственные дворцы культуры, симфонические залы и оперные театры и финансировать концертную деятельность – пусть вкладываются, чего ворчать? Это их деньги, и почему бы не потратить их на безвредную, в общем-то, демонстрацию новообретенного хорошего вкуса? Я с удивлением узнал, что объем государственной поддержки такого места, как Линкольн-центр, весь комплекс которого имеет годовой операционный бюджет около полумиллиарда долларов, относительно невелик: 20 миллионов долларов или около того. Место доступно для широкой публики, и есть билеты по разумной цене, но по сути оно остается огромным клубом для определенного круга людей.

После кризиса большинство городов осознали, что их надежды на новые дворцы культуры придется отложить, но сама идея музея, симфонического зала или чего-то подобного как символа души города остается мощной и популярной. Куча музеев Лос-Анджелеса получила помощь от короля недвижимости Эли Брода, но не в каждом городе нашелся свой Брод.

Воспитание непрофессионалов

В Гвадалахаре в Мексике есть бывший кинотеатр под названием Roxy, который только что вновь открылся в качестве бара плюс галереи и пространства для выступлений. Это довольно грубое, пыльное, голое пространство, но, если бы стены могли говорить, они бы поведали о памятных днях, когда там выступали Radiohead или местные панк-группы.J

Культурно обездоленные чувствовали себя в Roxy желанными гостями. Директор заведения Рохелио Флорес Манрикес в посвященном открытию этого пространства пресс-релизе написал: «Культура образуется из tortas ahogadas[113], Микки-Мауса, телевидения, рекламы, поп-музыки, оперы и из выражений, традиций и обычаев, которые воплощают чувство идентичности данного сообщества»[114]. Такой инклюзивный подход к культуре может не только сделать больше людей счастливыми, чем традиционные модели, но и послужить страховкой от всевозможных альтернатив. Дети, которым больше некуда направить накопленную энергию, часто направляют ее против своих собственных сообществ или даже против самих себя. Если они исключены из культуры и не чувствуют себя частью общества, зачем подчиняться его правилам?

Мы должны расширить наше представление о том, что такое культура. В Японии раньше не было слова для обозначения искусства. Ритуализованный процесс приготовления и распития чая там превратился в то, что мы на Западе могли бы назвать формой искусства. Такие ритуалы вокруг самых приземленных вещей повсеместны: утилитарные вещи и действия, выполненные честно, осознанно и тщательно, могут быть искусством. Дзен-философ Дайсэцу Судзуки говорил: «Кто же станет отрицать, что, когда я пью чай в своей чайной, я проглатываю вместе с ним всю Вселенную и что этот самый момент, когда я подношу чашку к губам, есть сама вечность, превосходящая время и пространство»[115]. Многовато он вместил в одну чашку, но это лишь пример возвышения мирского во многих областях и повседневной деятельности на Востоке. Поэты, писатели и музыканты поколения битников были вдохновлены этой восточной идеей. Они тоже видели трансцендентное в повседневном и благородство в деятельности обычных людей. Джон Кейдж придерживался подобного взгляда на искусство: оно повсюду вокруг нас, достаточно только присмотреться и прислушаться.

Антрополог Эллен Диссанайк пишет, что в некоторых африканских обществах используется одно и то же слово для «искусства» и «игры». Да и мы «играем» на инструментах. Такое отношение к искусству и исполнению находится в полном противоречии с западной идеей памятников и великих произведений: вся культура эфемерна и мимолетна, как и музыка. Это сиюминутное переживание (опять же, как и музыка), а не неизменный фиксированный образ. Музыка с этой точки зрения есть образ жизни, способ существования в мире, а не вещь, которую вы держите в руке и воспроизводите на устройстве.

Диссанайк также пишет, что искусство, которое задействует ум и руки – то есть требует чего-то большего, нежели просто пассивного умения в нем разбираться, может послужить противоядием для нашего придирчивого и отчужденного отношения к собственному обществу. Она считает, что искусство способно привить самодисциплину, терпение и способность сопротивляться немедленному удовлетворению. Вы вкладываете свое время и энергию в свое будущее. Все это напоминает мне о недавнем подъеме культуры «сделай сам», об Etsy и множестве других популярных компаний и ярмарок изделий ручной работы по всему миру, которые поощряют любительское творчество. Это растущее движение, уводящее не только от пассивного поглощения культуры, но и от искусства и музыки как простых средств для выражения идей. Новое поколение вновь использует руки. Голова как была, так и остается в этом уравнении, но все популярнее идея, что мы познаем мир и с помощью наших тел.

В некоторых общинах музыка и исполнение повлияли на целые районы так же, как это сделал музей в Бильбао. Музыкант Карлиньюс Браун основал несколько музыкальных и культурных центров в ранее опасных районах Салвадора в Бразилии. В Кандеале, где родился Браун, местным детям предлагали присоединиться к барабанным группам, петь, сочинять песни и ставить спектакли в самодельных костюмах.K

Дети, воодушевленные этой деятельностью, отворачивались от торговли наркотиками. Они больше не хотели быть маландрос: быть музыкантами и играть вместе в группе оказалось намного веселее и приносило большее удовлетворение. Мало-помалу уровень преступности в этих районах снизился, надежда вернулась. И еще была написана отличная музыка.

Похожая ситуация сложилась в фавеле Vigário Geral, расположенной недалеко от аэропорта в Рио. В этом месте однажды произошла бойня, когда полицейский вертолет открыл огонь и убил десятки детей во время антинаркотического рейда. Жизнь в этой фавеле была настолько бесперспективной, насколько это вообще возможно. В конечном счете под руководством Хосе Хуниора открылся культурный центр и, вероятно, вдохновляясь примером Брауна, здесь начали поощрять местных детей к постановке музыкальных спектаклей, в том числе представили на сцене ту трагедию, от которой они все еще оправлялись. Группа AfroReggae возникла благодаря этим усилиям, и, как и в Салвадоре после проектов Брауна, жизнь в фавеле улучшилась. Наркоторговцы ушли: все их потенциальные молодые рекруты занялись музыкой. В этом для меня кроется сила музыки. Музыка может навсегда изменить жизнь людей различными способами, выходящими далеко за рамки эмоционального или интеллектуального воздействия конкретной композиции. Такое тоже случается, потом проходит, но часто что-то от этого остается. Музыка может быть моральной силой, но в основном лишь тогда, когда неразрывна с живой тканью сообщества.

Я посетил центр Хосе Хуниора, и, честно говоря, музыка там показалась мне далеко не самой интересной, какую доводилось слышать в Бразилии. Но дело не в этом. Недавно я работал с Хуниором над музыкой для документального фильма об альтернативах войне с наркотиками. Может быть, конкретная работа, отдельная песня – не всегда самое главное. Может быть, не так уж важно, чтобы музыка непременно была самого высокого качества, как настаивал Кейнс. Как социальный клей, как неиссякающий источник перемен музыка намного важнее, чем рассуждения о том, насколько идеально сочинена конкретная песня или насколько безупречно сыгралась группа.

Бывший учитель начальной школы из Сан-Франциско Дэвид Уиш расстроился, когда музыкальная программа была отменена в некоторых школах в Области залива. Он запустил собственную программу под названием Little Kids Rock, которая поощряет детей разучивать любимые песни, чаще всего на гитаре. «Первой вещью, которую я исключил, был канон», – говорил он. Больше не нужно было следовать раз и навсегда установленной программе, которая заставляла детей изучать песню “Little Brown Jug” прежде, чем перейти к более сложным классическим пьесам. Лишь немногие дети с экстраординарными способностями и выносливостью (или с очень упорными родителями) способны были выдержать традиционный подход, а большинство рано или поздно бросали инструмент. Другая радикальная вещь, которую он сделал, было «устранение музыкальной нотации»[116]. Должен признать, порой я жалею, что не умею читать по нотам так свободно, как хотелось бы. Но я был в восторге, когда впервые начал подбирать на слух мелодии и риффы из своих любимых поп-песен. Именно эта быстрая и глубокая обратная связь – слышать, как я играю что-то классное, – побудила меня продолжать. Следующим нововведением Уиша стало добавление двух элементов, которые раньше даже не рассматривались как часть музыкальной программы: импровизации и композиции. Детям разрешалось сочинять соло и писать свои собственные песни, иногда в одиночку и часто сотрудничая.

Критики жаловались, что обучение детей поп-мелодиям упрощало репертуар и сулило скорую кончину классической музыке, ведь у детей теперь не было шанса с ней ознакомится. Поп-музыка и так везде, и дети ее слышат – аргументировали критики, – так что им должна быть представлена альтернатива. И все же, думаю, они ошибались. Как сказал один классический гитарист в Лос-Анджелесе и по совместительству учитель в этой школе: «Рок-музыка привила мне любовь к классической музыке, а не наоборот»[117]. Уиш доказал, что многие дети хотят творить и только и ждут, когда им наконец это разрешат, предоставят контекст и окружат единомышленниками – все в точности так же, как когда кто-то открывает музыкальный клуб! Вот что, на мой взгляд, действительно стоит финансировать.

Возможно, самая успешная музыкальная образовательная программа в мире возникла в гараже в Венесуэле в 1975 году. Она называется El Sistema («Система»), и придумал ее экономист и музыкант Хосе Антонио Абреу с группой из всего одиннадцати детей. На сегодняшний день по ней подготовлено множество музыкантов высокого уровня – 200 молодежных оркестров, 330 000 музыкантов и довольно много дирижеров (Густаво Дудамель, к примеру), и ее берут на вооружение многие страны. Знаменитый британский дирижер сэр Саймон Рэттл, впервые увидев El Sistema, сказал: «Передо мной будущее музыки»[118].

Детей принимают в программу в возрасте двух или трех лет, и, хотя они еще не играют на инструментах в этом возрасте, их начинают учить ритму и координации тела. Там нет тестирования или политики отбора – рады всем. Однако основное внимание уделяется детям из неблагополучных семей.

90 % студентов в венесуэльском филиале El Sistema бедны, и программа полностью бесплатна. Если дети прогрессируют до уровня, когда они уже могут играть профессионально, им начисляют стипендию, чтобы не приходилось пропускать занятия из-за работы.

Безусловно, эта система сильно влияет на жизнь детей и целых общин, и дело тут не только в получаемом удовольствии от музыки. Как говорит Абреу: «По сути, это система, которая борется с бедностью… духовное богатство ребенка, которое обеспечивает музыка, берет верх над физической бедностью». Когда его спросили, задумывал ли он свою музыкальную программу как средство для социальных изменений, он ответил: «Вне всяких сомнений, это то, что происходит сейчас в Венесуэле». Дети, которые при любом другом раскладе должны были бы чувствовать, что их возможности в жизни чрезвычайно ограничены, полностью увлечены программой. «С той минуты, как ребенка начинают учить игре на инструменте, он уже не беден. Он становится развивающимся ребенком, стремящимся к профессиональному уровню, тем, кто впоследствии станет гражданином»[119].

Музыка, которую дети изучают в El Sistema, по большей части классическая, поэтому тут мне придется поумерить свой пыл с поп-музыкой, ведь программа не раз доказала свою действенность. В небольших деревнях дети могут играть на гитарах, барабанах и маримбе, то есть не совсем классику, но основная фишка программы – классические молодежные оркестры.

Абреу сейчас на пенсии, но он много лет возглавлял программу, пережив десять сменивших друг друга правительств Венесуэлы, как правых, так и левых. Рискну предположить, что именно подобная беспартийность жизненно важна для программы, а также тот факт, что El Sistema отчитывается Министерству семьи, здравоохранения и спорта, а не культурным или образовательным департаментам. Такая привязка, весьма вероятно, уберегла программу от всяческих художественных предубеждений, возникающих то тут, то там, – я и сам грешен. Уго Чавес увеличил финансирование программы, желая в большей степени приписать себе ее успех, но началось все еще задолго до него. И все же это был разумный шаг с его стороны – инвестировать в будущее своей страны, а не загонять искусство в угол, как это сделала программа “No Child Left Behind” в школах США. Из-за этой концепции, с упором на тесты, школы в большинстве штатов сильно урезали художественные предметы. Но если Венесуэла может найти средства для финансирования музыкальных программ, почему мы не можем?

Аналогичная программа в Великобритании называется Youth Music, но дети изучают поп, джаз и рэп, а не только классику. В Моркаме, одном экономически бедствующем районе, на территории которого в течение многих лет происходили столкновения молодежных группировок, детям предложили читать рэп, чтобы выразить разочарование и поделится своими проблемами. Местный каменщик по имени Джек говорит: «Когда мне было шестнадцать, [я написал] песни о преступлениях с пушками и ножами и как с ними покончить». Районы в конечном итоге объявили своего рода перемирие, хотя напряженность остается – но уже что-то.

В Ливерпуле программа Youth Music сотрудничает с филармонией и действует в школе под названием St. Mart of the Angels. Питер Гарден, директор проекта, утверждает: «Доля детей, которые улучшили свое чтение по крайней мере на два уровня в 2008–2009 годах, составила 36 %. В 2009–2010 годах она выросла до 84 %. Показатель по математике увеличился с 35 до 75 %». В Северной Ирландии дети отказались от присоединения к лоялистским или военизированным группам, предпочтя занятия музыкой: последствия этих программ выходят далеко за рамки музыки и даже за пределы улучшения общей успеваемости[120].

Подобные статистические данные кладут конец сомнениям в полезности обучения музыке и убедительно доказывают важность искусств в школьной программе.

Не все творческие программы сосредотачиваются исключительно на школьниках. Программа под названием The Creators Project финансируется Intel, производителем компьютерных чипов, и журналом и медиакомпанией Vice. Intel предоставляет финансирование, а Vice решает, кто его получит. Их поддержка иногда направляется признанным художникам и музыкантам, чтобы помочь им проявить или реализовать проект, который в противном случае остался бы за пределами их финансовых и технических возможностей. Недавно я видел театральные пьесы Бьорк и Карен О, которые финансировались проектом Creators. Vice и Intel также ищут новых и неизвестных художников, их карманы довольно глубоки и их поддержка широка (они поддерживают проекты в Китае, Буэнос-Айресе, Лионе и даже мероприятия, связанные с Большим адронным коллайдером). Важно отметить, что они спонсируют художников и музыкантов, которые работают на периферии популярной культуры. Поэтому, хотя я уже задавался раньше вопросом, почему Кремниевая долина не поддерживает искусство, вот вам большое исключение, причем они финансируют не симфонические залы или музеи, а живые шоу на складах и других странных площадках.

Будущее

Я ничего не имею против музыки, исполняемой в оперных театрах, или искусства, которое выставляется в последние пару десятилетий в новых эффектных музеях. На самом деле мне много что нравится. Богатейшие люди, конечно же, имеют право строить свои изысканные святилища: это их деньги в конце концов, к тому же иногда они приглашают на свои вечеринки и нас. Но что, если эти места и то, что стоит за ними, а также их непомерные бюджеты – все это симптомы искаженных приоритетов и это нам еще аукнется в будущем?

Я считаю, что будущие поколения будут смотреть на наши нынешние бюджеты, выделяемые на искусство, с недоумением, и я знаю, что многие разделяют мое мнение. Сокращение государственного и федерального бюджетов на обучение музыке, танцам, театру и изобразительному искусству с первого по двенадцатый класс в школах окажет глубокое влияние на финансовое и творческое будущее Соединенных Штатов и других стран, которые следуют нашему примеру. В Калифорнии число студентов, получающих музыкальное образование, сократилось наполовину в промежуток между 1999 и 2004 годами. Участие в музыкальных классах, многих из которых теперь и вовсе не стало, сократилось на 85 %. Похожая судьба постигла и другие виды искусства, а также гуманитарные науки.

Исследование, проведенное Curb Center в Университете Вандербильта (Майк Керб, помимо прочего, автор песен и продюсер, который расторг контракт Фрэнка Заппы и The Velvets с лейблом MGM из-за пропаганды наркотиков!), показало, что у студентов гуманитарных специальностей развиваются более творческие навыки решения проблем, чем у студентов практически любого другого направления. Принятие риска, работа с неясностями, обнаружение закономерностей и использование аналогий и метафор – эти навыки имеют практическое значение не только для художников и музыкантов. Например, 80 % студентов факультета искусств Вандербильта говорят, что творческое выражение является неотъемлемой частью их обучения, на биологических специальностях – 3 %, среди инженеров и бизнес-специальностей – около 13 %. Творческое решение проблем не преподается в других дисциплинах, но это необходимый навык выживания[121]. Если кто-то, как и я, верит, что творческому подходу к решению проблем можно научиться и что он может применяться во всех дисциплинах, то этот человек согласится со мной и в том, что мы сильно осложняем жизнь нашим детям, сокращая бюджеты на занятия по искусству и гуманитарными науками. У этих детей нет ни единого шанса конкурировать в том мире, в котором они растут.

В книге «Музыкофилия» (Musicophilia) Оливер Сакс описал интересный эксперимент, проведенный японскими учеными:

[Они] зафиксировали поразительные изменения в левом полушарии детей, у которых был только один год обучения игре на скрипке, по сравнению с теми детьми, кто не проходил обучения… последствия всего этого для раннего образования [в искусстве] ясны. Хотя толика изучения Моцарта не поможет ребенку лучше разбираться в математике, вне всяких сомнений, регулярное воздействие музыки и особенно активное участие в музыке могут стимулировать развитие многих различных областей мозга – областей, которые должны работать сообща при прослушивании и исполнении музыки. Для подавляющего большинства учеников музыка может быть так же важна в учебном плане, как чтение или письмо[122].

Роджер Грэф, писавший об эффективности художественных программ в тюрьмах Великобритании, считает, что насилие, как и искусство, на самом деле является формой самовыражения. Поэтому, говорит он, тюрьмы являются идеальными аренами для творчества и самовыражения. Искусство может послужить отдушиной для яростных эмоций, и тогда заключенные перестанут причинять вред другим, а их собственная жизнь станет лучше. Творчество, пишет Грэф, «способно разорвать порочный круг насилия и страха»[123].

Он утверждает, что средство от насилия – самостоятельная деятельность, которая преодолевает в человеке чувство бессилия. Исторически религия успешно справлялась с этой задачей, и рост фундаментализма можно рассматривать как реакцию на растущее чувство отчуждения и неразумности во всем мире. Создание музыки тоже противоядие от этих чувств, и культурные и музыкальные центры в бразильских фавелах тому пример. Как и в Бразилии, в британских тюрьмах качество художественных произведений не имеет значения. И, в отличие от религии, никто никогда не воевал из-за музыки.

Однако организации, предоставляющие гранты, часто придерживаются противоположной точки зрения. Большинство художественных грантов нацелены на результат, а не процесс творчества. Конечный продукт кажется более важным, чем эффект, который оказывает процесс создания этого продукта. К сожалению, Грэф узнал, что многим заключенным, с которыми он работал, трудно потом заниматься искусством вне тюрьмы. Они находят профессиональный мир искусства элитарным, а его «шикарные здания» пугающими. Отсутствие системы поддержки, чуждые им критерии оценки работ – из-за всего этого, выйдя на свободу, они лишаются своей отдушины.

Советник по вопросам образования сэр Кен Робинсон отмечает, что все образовательные системы на планете были разработаны под нужды индустриализации XIX века. Идея, как и говорил Том Зе, состояла в том, чтобы «производить» хороших рабочих. Сейчас миру требуются более творческие мыслители и деятели – больше «ущербных гуманоидов», как их называл Зе. Но система образования не адаптировалась с учетом этого. Робинсон пишет:

Я потерял счет количеству известных мне блестящих людей во всех областях, которые не преуспели в школе. Некоторым, конечно, учеба давалась, но многие действительно преуспевали и находили свое настоящее призвание лишь после того, как приходили в себя после получения образования. Во многом это объясняется тем, что нынешние системы государственного образования никогда не были рассчитаны на развитие талантов каждого человека. Они были предназначены для поощрения определенных видов способностей в интересах промышленных экономик, которым служили[124].

Канадский композитор и музыкальный педагог Мюррей Шефер положил начало концепции звукового ландшафта. Звуковой ландшафт, как он его определяет, можно рассматривать как наше звуковое окружение: изучая его, можно научиться понимать, как акустическая среда дает нам ощущение места. Плохой звуковой ландшафт, по словам Шефера, заставляет нас чувствовать себя бессильными. К примеру, звуковой ландшафт вестибюля бюрократического офисного здания, как правило, заставляет нас чувствовать себя маленькими и незначительными. Педагогика Шефера начинается с помощи студентам, которым надо осознать и услышать звуковую среду:

Какой звук вы слышали перед тем, как я хлопнул в ладоши?

Какой самый высокий звук вы слышали за последние десять минут? Что было самым громким?

Сколько самолетов вы слышали сегодня?

Какой самый интересный звук вы слышали сегодня утром?

Соберите коллекцию исчезающих или утерянных звуков – звуков, которые были частью звуковой среды, но которые уже не услышишь сегодня.

Шефер пишет: «Для пятилетнего ребенка искусство – это жизнь, а жизнь – это искусство. Опыт – это калейдоскопические и синестетические переживания, но как только ребенок оказывается в школе, они разделяются – искусство становится искусством, а жизнь становится жизнью». Он предлагает радикальное решение: отменить изучение искусств в первые годы обучения ребенка в школе. Это кажется мне нелогичным – разве не в этом возрасте мы должны поощрять творчество детей? «Вместо искусств, – предлагает Шефер, – мы будем давать предметы, которые поощряют чувствительность и экспрессию»[125]. Он говорит, что акцент должен делаться не на чем-то конкретном, а на общем осознании окружающего мира. Замечательная идея, но маловероятно, что она получит распространение.

Финансирование будущего творчества – это достойная инвестиция. Великие покойники не напишут новых симфоний. И творчество не ограничивается концертными залами, оно пронизывает все аспекты жизни города. Творчество – возобновляемый ресурс, из которого бизнес может черпать – и черпает: не в том смысле, что приглашает на работу художников и композиторов, а в том, что творческий подход к решению проблем полезен в любой деятельности, которой мы занимаемся. Если талантов и навыков нет в одном месте, если их не воспитывать, то бизнес будет вынужден искать их в другом месте. Искусство полезно для экономики, да и жить с ним интереснее. Сокращение школьных бюджетов на занятия искусством усложняет, а не упрощает экономическое восстановление. У следующих поколений не будет привычки творчески мыслить и сотрудничать с другими. В конечном счете для человечества гораздо важнее дать людям возможность творить и созидать, чем обучать их канону великих произведений. Ничего не имею против великих произведений, но, возможно, их вневременная ценность все же преувеличена. В разные моменты своей жизни многие великие произведения так или иначе на меня повлияли. Однако, на мой взгляд, гораздо важнее, чтобы кто-то научился создавать музыку, рисовать, фотографировать, писать или творить в любой форме, независимо от качества, чем понимать и ценить Пикассо, Уорхола или Билла Шекспира – не говоря уже об опере в ее нынешнем виде.

Есть некоторые классические произведения, которые мне действительно нравятся, но я никогда не понимал Баха, Моцарта или Бетховена – и абсолютно спокойно к этому отношусь. Помимо них можно наслаждаться многими прекрасными вещами. Я постепенно учился ценить все более разнообразную музыку, притом что мне никто ничего не навязывал. Меня возмущают домыслы, будто я как музыкант и человек хуже других из-за того, что не ценю определенные произведения. Да, иногда я открываю для себя что-то, что на самом деле существует уже пять веков, и очень часто путь вперед лежит через прошлое – но не всегда! Мы, во всяком случае, уж точно не должны застревать в прошлом. Поощряя творчество непрофессионалов, а не твердя им, что они обязаны пассивно вторить творчеству уполномоченных мастеров, мы выстраиваем социальную и культурную сеть, влияние которой будет глубоким и долгим. Я знаю, это не совсем то же самое, что изучение навыков, позволяющих поставить мультидисциплинарное произведение, такое как опера, но я бы сказал следующее: покажите кому-то три аккорда на гитаре, покажите, как программировать биты, как играть на клавишных, и, если только вы не рассчитываете сходу услышать что-то виртуозное, скорее всего, услышите что-нибудь чувственное и трогательное. Как слушатель или как создатель, вы можете прочувствовать это не в меньшей степени, чем что-то, что требует куда более развитых навыков. Все знают, что можно сделать песню практически из ничего, обладая очень ограниченными навыками. Новички могут наслаждаться этим источником мгновенной положительной обратной связи и не чувствовать себя никчемными лишь потому, что они не Моцарты.

Я жалею, что не научился играть на клавишных, но я двигался туда, куда меня вели интересы (и способности). Я не брал уроков игры на гитаре. Со временем (и его прошло немало) я разучил больше аккордов и начал «слышать» гармонии и тональные отношения. И конечно же, за эти годы научился гораздо большему количеству грувов, а также тому, как их инстинктивно чувствовать и как ими наслаждаться. Я научился всему этому: я не был рожден с этими знаниями. Но даже в самом начале, играя всего несколько нот, я уже чувствовал, что могу что-то выразить или, по крайней мере, получить удовольствие, используя свои крайне ограниченные способности. Когда я что-нибудь делал из музыки – что угодно, даже что-то совсем сырое, – пусть и на мгновение, но все же игнорировал и отбрасывал ноющее чувство, что не «соответствую», что я не такой творец, как те, другие. Чутье подсказывало мне: то, что я делаю, – ничуть не хуже.

Глава одиннадцатая

Гармония мира

Пока она длится, вы сами – музыка.

Т. С. Элиот

До сих пор мы обсуждали, как распространяется музыка, как на нее влияет архитектура и многое другое, но не обсудили, зачем нам вообще нужна музыка? Есть ли в ней смысл? Откуда она взялась?

Я бы сказал, что музыка – это не просто развлечение, а часть того, что делает нас людьми. Да, ее практическую ценность определить немного труднее, чем ценность математики или медицины, по крайней мере с нашим современным образом мышления, но, думаю, многие согласятся, что жизнь без музыки для слышащего человека – это не жизнь в полном смысле слова.

Все началось со звука. «В начале было Слово» – так написано в Библии. Нам говорят, что это был звук Божьего голоса, который заставил Ничто стать Чем-то. Я не склонен к буквальному толкованию таких вещей. Сомневаюсь, что под «словом» здесь понимается какой-то слог или фактическое высказывание. Мне легче вообразить себе это «слово» неким звуковым событием, небесной вибрацией, чем настоящим словом. Можно развить эту идею и допустить, что древняя метафора отражает представление о Большом взрыве – действительно очень большом «звуке», который все еще распространяется из своего теоретического начала и из которого произошел наш мир и все сущее. Если это и было «слово», которое молвил Бог, нам с физиками не о чем спорить. В любом случае показательно, что выбранная метафора – «слово», а не рисунок, текст или, к примеру, танец.

Хотя звук в этом сценарии и был ключом к созданию, Большой взрыв точно не музыка. Есть много предположений о том, как музыка впервые появилась на свет. Некоторые говорят, что музыка возникла из невербальных звуков, которыми матери баюкают детей, в то время как другие связывают музыку со звуками природы, в том числе теми, которые издают животные. Еще одна теория предполагает, что музыка берет начало из звуков, которыми воинов вводили в состояние транса. Музыковед Иосиф Жордания предполагает, что полная тишина кажется угрожающей, и, дабы заполнить эти страшные пустые пространства, люди принимались что-то свистеть или напевать. До сих пор неизвестно, какая из этих теорий верна, но все согласны, что музыка появилась одновременно с людьми.

Самые ранние свидетельства того, что древний человек действительно создавал музыку, относятся к эпохе примерно 45-тысячелетней давности. Неандертальцы и другие «обитатели пещер» играли на флейтах, которые, похоже, были основаны на диатонических звукорядах. Диатоника – знакомая почти каждому из нас интервальная система из семи нот. Если нажимать на белые клавиши фортепиано начиная и заканчивая до, выйдет диатоническая гамма. Слева вы видите фотографию одной из этих флейт, которая была найдена в Дивье Бабе, на территории современной Словении.A

Канадский музыковед Боб Финк предполагает, что ноты, вылетающие из отверстий этой костяной флейты, являются началом диатонической гаммы: до, ре, ми, фа[126]. По мнению Финка, если представить себе расширенную версию такой флейтыB, на ней можно было бы сыграть всю диатоническую гамму целиком. Не все с ним соглашаются, но есть веские доказательства того, что шумеры (около 3100–2000 до н. э.) и вавилоняне (около 2000–1600 до н. э.) тоже использовали диатонику.

Диатоническая шкала на клинописных табличках, найденных в Ниппуре (современный Ирак), датируется 2000 годом до н. э. Музыкальные инструменты были найдены в месопотамских захоронениях, а на фреске из гробницы в Египте, датируемой 1200 годом до н. э., изображены церемонии, на которых музыканты играют на лирах, барабанах и флейтах. Квинты, кварты и сексты между нотами на этих инструментах соответствуют консонантным интервалам, которые в ходу до сих пор. «Консонантными» в данном случае называются интервалы, которые звучат «устойчиво», в то время как диссонантные интервалы звучат неустойчиво, и «хотят» прийти к разрешению. Консонантные интервалы комфортны для прослушивания, что привело ученых к мысли, что у нас может быть врожденная биологическая предрасположенность к определенным музыкальным интервалам.

Вот репродукция таблички, найденной в Угарите, на территории современной Сирии, самый древний сохранившийся пример записанной музыки, датируемый 1400 годом до нашей эры.C Это гимн Никкаль, богине садов. На табличке записаны инструкции для певца и для аккомпаниатора на лире. На других клинописных фрагментах описано, как настроить лиру, – так мы узнали, что здесь тоже использовали диатонику. К моему удивлению, на некоторых табличках даже указаны имена композиторов. Уже тогда существовали выдающиеся специалисты в этом деле, которое мы называем музыкой.

Как звучала древняя музыка? Хотя мы можем распознать ноты, которые играли флейты и лиры, немного сложнее выяснить манеру пения и то, как были структурированы песни. Громко ли пели певцы или почти шептали? Пели ли они грудным голосом или подвывали носом? Музыковед Питер ван дер Мерве предполагает, что месопотамские певцы пели с интенсивными, но внутренне направленными эмоциями, как это делают современные ассирийские музыканты: они поют, словно прислушиваясь к себе. Такая манера передает интенсивность переживания и намекает, что вы общаетесь со своими внутренними чувствами, песня как бы исходит из глубины души, а не просто служит манифестацией эго исполнителя. Подразумевается, что певец – это не столько исполнитель, сколько проводник. Существует достаточно явная связь между этим видом пения и современной манерой исполнения фламенко. Мало что изменилось.

В Китае найдены флейты девятитысячелетней давности, которые могут играть гаммы, очень похожие на месопотамские, что вызывает вопрос: не привыкли ли мы в результате эволюции предпочитать одни ноты другим? Развилось ли у нас неврологическое «ухо», предрасположенное наслаждаться структурированными звуками, которые человечество стало называть музыкой? Даже младенцы предпочитают консонантные гармонии и способны различать гаммы. Младенцы также могут чувствовать «относительность интервалов», что означает, что вы можете петь «C днем рождения» ребенку, и, если ребенок знает песню, весьма вероятно, что с какой бы ноты вы ни начали, какую бы тональность ни выбрали, он все равно узнает мелодию. Может показаться, что в этом нет ничего особенного, но на самом деле это довольно сложно, потому что сами по себе ноты полностью изменятся, если певец будет петь в другой тональности. Например, третья нота в мелодии больше не будет ля, но мелодия останется узнаваемой.

Компьютер пока не может «узнавать» мелодии в другой тональности: он может сравнивать мелодии лишь в заданной тональности. Для современных компьютеров песня, которая начинается в до мажоре, отличается от той, которая начинается в си-бемоль мажоре, даже если мелодия идентична. Мы развили много чрезвычайно специализированных навыков – физических и неврологических, – которые связаны с созданием музыки. Все это важные качества homo sapiens, и, несмотря на культурные различия, музыкальные формы и структуры часто оказываются у многих народов общими. Мы задаемся вопросом, почему в течение столь долгого времени используем одни и те же гаммы. Какие более крупные закономерности во Вселенной заставляют нас тяготеть к определенным музыкальным отношениям и формам?

Музыка сфер

Последователи Пифагора (около 590 г. до н. э.) назывались акусматиками (то есть «слушателями»), потому что они слушали своего наставника, не видя его самого: он оставался скрытым за занавесом. Возможно, идея была в том, чтобы помочь слушателям сосредоточиться исключительно на его словах. Пифагор предположил, что возможностью наслаждаться определенными гармониями и определять интервалы мы обязаны Божьему промыслу. Он установил, что за этими нотами стоят математические соответствия – явление, на которое он впервые обратил внимание, когда проходил мимо кузницы и заметил, что звуки от ударов различных молотков образуют одни и те же интервалы. Почему? Дело было в весовых отношениях молотков – удары двенадцатифунтового молотка и шестифунтового молотка образовывали интервал в октаву. Аналогично, струна, зажатая на 3/4 своей длины, производит ноту, которая на 1/4 выше октавы от звука полноразмерной струны. Получившаяся кварта чрезвычайно распространена и приятна слуху. Если струна зажата на 2/3 длины, прозвучит идеальная квинта. Зажатая на середине струна прозвучит на октаву выше, чем полная длина струны. Излишне говорить, что все это несколько странно. Даже жутко. Почему это именно так?

Пифагор предположил, что боги обычно предпочитают небольшие числа, такие, как в этих дробях, потому что простота по сути своей более элегантна. Пифагор был слегка помешан на числах и потому пришел в восторг, обнаружив математические основы для самых распространенных музыкальных гармоний. Будто он нашел ключ ко Вселенной. Далее греческий философ выделил три вида музыки: инструментальную, человеческую и небесную. Музыка, исполняемая на инструментах смертными, рассматривалась как бледное эхо «первоначальной» небесной музыки – идея, которая, кажется, предвосхищает платоновский миф о пещере. Небесная музыка, музыка, которой мы пытаемся подражать, – божественная гармония, – по словам Пифагора, действительно существует и имеет свой источник в сферах, которые «держат» планеты. Он считал, что планеты прикреплены к вращающимся сферам (а как еще они могут оставаться наверху?) и каждая планета вместе со своей сферой производит свой собственный уникальный тон в эфире. Отсюда и выражение «музыка сфер». Расстояния между сферами (и их планетами) были, конечно, основаны на ряде соотношений, которые соответствовали «гармоническим» и математическим соотношениям или относительно простым их комбинациям. Таким образом, вся Вселенная, или то, что было известно о ней в то время (считалось, что звезды также лежат на этих сферах), была подобна гигантскому механическому инструменту, производящему постоянно меняющийся аккорд, когда сферы скрипели в эфире. Подразумевалось, что все земные гармонии – гармонии всех вещей, мертвых и живых, как внутри, так и снаружи, – были основаны на тех же самых соотношениях.

Эта идея актуальна до сих пор. NАSА записало неслышимые электромагнитные сигналы – мы бы даже не назвали их звуковыми волнами, – когда зонды «Вояджер» и «Кассини» пролетали мимо ряда планет. Затем эти сигналы обрабатывались и преобразовывались в звуковые колебания, которые попадали в диапазон человеческого слуха. Коллекция этих звуков была выпущена в виде альбома под названием Symphony of the Planets. Это в основном эмбиентный дроун – довольно приятный в целом, хотя Меркурий немного пугает. Один онлайн-рецензент этих записей называет Солнечную систему композитором в жанре эмбиент-транс. «Как будто само мироздание играет для вас!» – восклицает он.

Неудивительно, что эти ноты, по мысли Пифагора, породили самую божественную гармонию, какую только можно себе представить – великий космический аккорд, создавший нас и все остальное. Пифагор утверждал, что звук этот был столь совершенен, что обычные люди, такие, как мы, не могли его услышать. Сам Пифагор, впрочем, мог слышать его. Последователи Пифагора верили, что Адам и Ева тоже слышали совершенный аккорд, поскольку Бог дал им возможность воспринимать его. Зороастрийцы передавали этот способ слышать своим последователям как звенья мистической цепи. Говорили, что Моисей тоже услышал этот аккорд, когда получил скрижали с десятью заповедями. Согласно Святому Августину (жившему в IV веке), все люди слышат этот звук непосредственно перед смертью, и в этот момент космос раскрывает свои тайны перед ними – здорово, конечно, но самую малость поздновато, чтобы эту информацию как-то использовать. Эта тайна передавалась через века, от пророка к пророку, хотя в какой-то момент, по мнению философов эпохи Возрождения, она была утеряна. Ох!

Пифагор был убежден, что каждая музыкальная гамма, каждая разновидность космического ладового звукоряда оказывает глубокое, специфическое и уникальное воздействие на людей. В звукоряде гипофригийского лада интервалы между нотами изменены. Например, гамма до мажор (все белые клавиши) и до минор – это два разных лада. Согласно Пифагору, мелодия в гипофригийском ладе могла полностью отрезвить пьяного юношу. В его дни в силе музыки никто не сомневался и по всей Греции существовали музыкальные центры исцеления. Ноты основной гаммы ассоциировались с музами, и каждый тон имел свои особенности и свой темперамент. Семь планет, которые могли видеть греки, ассоциировались с семью гласными звуками классического греческого языка, которые также считались священными. Различные имена Бога образовались из рекомбинации этих гласных и гармоний, например, Хо Теос – Бог, Хо Куриос – Господь, и Деспотес, что означает «господин» (отсюда наше слово «деспот»). Космические гармонии наполняли каждый аспект жизни – нашу речь, наши тела и наше состояние ума, а также погоду, циклы урожая, болезни и здоровье.

Эти музыкальные и математические соответствия между всеми вещами существовали всегда, вопрос был лишь в том, как их обнаружить. Целью науки и искусства в формирующейся западной традиции было расшифровать то, что написал Бог (или боги). В основе современной научной практики – вера в то, что целью науки является обнаружение всегда существовавших закономерностей. Даже в периодической таблице элементов, где все вещества, составляющие наш мир, упорядочены по атомному весу, существуют «гармонии». Джон Ньюлендс, работавший над таблицей, обнаружил в 1865 году, что «каждый восьмой элемент обладает сходными свойствами с первым» – закономерность, которую он назвал «законом октав»[127]. Ньюлендс был осмеян, и его статья на эту тему не была принята. Но когда его предсказание о том, что «недостающие» элементы должны существовать, позже оказалось верным, он был признан первооткрывателем периодического закона. «Музыкальные» пропорции, похоже, все еще управляют физическим миром. Музыка сфер в слегка измененной форме все еще с нами.

В 1619 году астроном и астролог Иоганн Кеплер опубликовал свою книгу «Гармония мира» (Harmonices Mundi). В ней он предположил, что именно Творец «украсил» весь мир, используя математические и музыкальные гармонические пропорции. Духовное и физическое едины. В поисках этих пропорций Кеплер впервые предположил, что разновидности многогранных фигур – трехмерных фигур, состоящих из пятиугольников, восьмиугольников и т. д., находящихся друг в друге внутри сферы, – могли слагаться в замысел Творца.D

Кеплер не был удовлетворен точностью этих пропорций, поэтому обратился к музыкальным и математическим гармоническим пропорциям. Он писал: «Земля поет ми, фа, ми: вы можете даже из этих звуков сделать вывод, что в нашем доме господствуют несчастья и голод»[128]. Его расчеты вроде бы подразумевали, что орбиты планет колеблются, и получавшееся вибрато звучало тревожно и негармонично. Это было не к добру. Тем не менее казалось, что иногда орбиты приходили в совершенную гармонию, и одним из таких моментов, как считал Кеплер, был момент сотворения.

Внизу приведена простая диаграмма из «Истории философии» Стэнли, опубликованная в XVII веке: на ней изображены музыкальные интервалы, которые естественным образом возникают на воображаемой струне, протянутой от самых высоких небес через Землю и через орбиты различных планет (причем в центре расположено не Солнце, а, как тогда считалось, Терра, наша родная планета).Е

Великий алхимик и ученый XVII века Роберт Фладд – автор еще более запутанных изображений. Он назвал воображаемую струну «вселенским монохордом». В верхней части его рисунка рука Бога тянется, чтобы «настроить» Вселенную.F

И Фладд, и Стэнли считали, что семь музыкальных ладов – своего рода эквиваленты гамм – соответствуют семи планетам. Каждая планетная орбита и ее лад имели свой характер: Сатурн – мрачный, Меркурий – непостоянный. Каждый музыкальный строй был связан с личностными чертами, которые мы могли найти в окружающих нас людях. Таким образом, астрология, изучающая влияние небес на нашу личность, получила некую «научную» основу.

Эта идея Вселенной, упорядоченной в соответствии с музыкальной гармонией, приобрела дурную славу и была более или менее забыта на сотни лет, но недавно она была подхвачена не кем иным, как монтажером и звукорежиссером Уолтером Мёрчем. Я видел, как Мёрч выступал с докладом, и, хотя он обсуждал звук в фильмах и делился своими мыслями о монтаже, на самом деле его волновало лишь возрождение идеи космических отношений. Мёрч размышлял, почему Коперник, которому приписывают авторство идеи, что Солнечная система вращается вокруг Солнца, сделал такое, как тогда могло показаться, нелогичное и опасное заявление. Идея гелиоцентрической системы нелогична, потому что, с нашей точки зрения, действительно кажется, будто звезды и Солнце вращаются вокруг нас. Опасна эта идея была тем, что противоречила общепринятой, согласно которой Бог создал Вселенную вокруг Земли, а подвергать сомнению Божий план и мудрость считалось ересью. Мёрч предположил, что Коперник знал о греческом астрономе по имени Аристарх Самосский (ок. 310–230 г. до н. э.), который выдвигал свою собственную гелиоцентрическую концепцию. Аристарх даже догадался, что Луна вращается вокруг Земли, но ко времени Коперника его теории были забыты.

Вот теория Мёрча о том, как Коперник возродил идею Аристарха. Коперник после завершения своих исследований посетил Рим и, конечно же, осмотрел купол Пантеона.G Мёрч предполагает, что при виде этого купола Коперник смекнул: здесь, в этой архитектуре, закодирован тайный порядок Солнечной системы. Похоже на сюжет «Кода да Винчи», но читайте дальше.

Справа – гелиоцентрическая система Коперника.H Ниже – наложение, которое сделал Мёрч, поместив Солнечную систему Коперника поверх концентрических кругов купола Пантеона.I

В гелиоцентричной системе соотношения (расстояния между планетарными орбитами) все еще не являются абсолютно «правильными», а потому и мы пока еще не находимся в совершенной небесной гармонии.

В 1760-х годах директор Берлинской обсерватории Иоганн Даниэль Тициус опубликовал статью, в которой было описано то, что теперь известно как «закон Боде». Тициус предложил некоторые математические формулы и константы, которые, по его утверждению, не только описывали положение орбит планет относительно Солнца, но и предсказывали, где будут найдены новые планеты и, следовательно, какова будет следующая «гармония». Вспоминается периодическая таблица! Точно так же можно предсказать и музыкальные обертоны.

На диаграмме ниже вы видите, что все прекрасно увязывалось, пока не был открыт Нептун, который не соответствовал шаблону.J Поэтому в 1846 году закон Боде был внезапно отвергнут и отправлен на свалку научных неудач. Мёрч рассказывал:

Поэтому мне показалось логичным отказаться от астрономической единицы и просто сосредоточиться на пропорциях. Так формула станет намного проще: ей не нужно описывать две вещи одновременно. Новая формула не только стала проще, но и потеряла свою «землецентричность». Теперь ее можно применять к другим орбитальным системам – миниатюрным «солнечным системам», которые образуют луны вокруг Юпитера, Сатурна, Урана, Нептуна и т. д. – и вы обнаружите тот же набор пропорций! В основе всех орбит этих лун и планет лежат точно такие же соотношения, подобно музыкальным соотношениям, лежащим в основе клавишного инструмента. Точно так же, как вы ограничены игрой определенных музыкальных соотношений на многих инструментах, такова же ситуация с расположением этих лун. Некоторые системы «играют» – занимают определенные орбиты, в то время как другие остаются пустыми.

Играя на разных орбитах, эти системы генерируют различные аккорды. Причем хорошо знакомые нам аккорды. Если бы я записал упрощенную формулу Боде на листе бумаги и показал ее теоретикам музыки, они бы спросили: «Зачем вы показываете нам формулу обертонного ряда?..» Другими словами, закон Боде дает ряд орбитальных соотношений, которые математически идентичны общим интервалам в музыкальной теории. Это прежде всего вариации на тему септаккорда: до, ми, соль, си-бемоль[129].

Можно сказать, что Вселенная играет блюз.

Мы вернулись к Пифагору и другим сторонникам музыки сфер и универсальной гармонии. Расчеты Пифагора были немного неточными и не вполне соответствовали истинным музыкальным соотношениям. Формулу музыкальной гаммы, в том виде, как мы ее знаем, вывел отец Галилея, Винченцо Галилей. Архитектор эпохи Возрождения Леон Баттиста Альберти сказал:

[Я] с каждым днем все больше и больше убеждаюсь в истинности высказывания Пифагора, что природа непременно действует последовательно… я прихожу к выводу, что те же самые числа, посредством которых согласие звуков приятно нашему слуху, также способны приносить удовольствие нашим глазам и нашему уму. Поэтому мы будем заимствовать все наши пропорции у музыкантов… и у тех вещей, в которых природа показывает себя наиболее превосходно и полно[130].

Альберти продолжал развивать формулу перспективы в живописи – способ математической организации нашего зрения.

Андреа Палладио, другой, еще более известный архитектор эпохи Возрождения, использовал те же самые пропорции при проектировании зданий, которые он построил в XVI веке: далее их копировали во всем мире, восхищаясь радующими глаз гармоническими визуальными и пространственными отношениями. Усадьба Джефферсона Монтичелло, сотни музеев и памятников по всему миру – все они обязаны своими пропорциями Палладио и космическим музыкальным соотношениям, которые, как он и многие другие верили, придавали структуру всему сущему.

Витрувий был римским инженером и писателем (родился в 70 г. до н. э.), к чьим идеям вновь вернулись в эпоху Возрождения. В частности, Витрувию следовал Даниэле Барбаро, который также был покровителем Палладио. Витрувий отстаивал идеи симметрии (симметричной объективной красоты) и эвритмии (которая больше относится к композиции и является субъективной и эмпирической). Именно в качестве иллюстрации для заново оцененного трактата Витрувия «Десять книг об архитектуре» (De architectura libri decem) Леонардо да Винчи нарисовал своего знаменитого витрувианского человека (как вы можете видеть ниже, NАSА его слегка кастрировало), пролив свет на божественные пропорции человеческого тела.K

Барбаро писал: то, что наш слух воспринимает как гармонию, наш глаз воспринимает как красоту, и это было ясно показано в работе Палладио. На вилле Мальконтента (ничего себе название для дома) есть комната, которую он описывает как «самую красивую и пропорциональную»; ее музыкальный аналог – большая секста. Эта комната может быть разделена на меньшие комнаты – кварту и большую терцию.

Восток

На древнем Дальнем Востоке также считалось, что звук играет существенную роль в формировании Вселенной. В тантрическом буддизме существует «звучащий» эфир, называемый акаша, и из этого эфира исходят изначальные вибрации. Акаша самовоспроизводится – он не возник из чего-то другого, он сам себя создал. Но согласно тантрической философии, этот космический звук, который иногда называют нада брахма, на самом деле исходит от вибраций, которые происходят, когда Шива и Шакти занимаются сексом.L

Этот звук называют космическим оргазмом, и из него образовалась вся материальная Вселенная. Чуть более ста лет назад мадам Блаватская, разработавшая мистическую систему под названием теософия, которая некоторое время была очень популярна, назвала этот звук «беззвучным звуком» или «голосом безмолвия». Сдержанный, молчаливый, истинный, эзотерический и важный.

Идея о том, что вибрации пронизывают все, бесспорна – не обязательно быть тантрическим буддистом или акустиком, чтобы с ней согласиться. Диаграммы Венна, содержащие спиритические идеи, религиозные мифы и то, что мы считаем научным фактом, действительно пересекаются. Молекулы вибрируют со скоростью сто раз в секунду, атомы быстрее. Эти вибрации производят то, что можно было бы считать звуком, хотя этот звук мы не можем услышать. Композитор Джон Кейдж говорил:

Посмотри на эту пепельницу. Она находится в состоянии вибрации. Мы в этом уверены, и физик может нам это доказать. Но мы не можем слышать эти вибрации… было бы чрезвычайно интересно поместить ее в маленькую камеру без эха и слушать на подходящей звуковой системе. Объект станет процессом; мы откроем… смысл природы через музыку объектов[131].

Ни одна из этих древних теорий на самом деле не объясняет, почему мы тяготеем к определенным гармониям, если не считать за объяснение «Так сделал Бог – и точка». Однако в нашем мире, где мало веры, мы просим доказательств.

Биология и неврологические основы музыки

Вопрос, таким образом, заключается не только в том, почему нам нравятся определенные гармонии, но и в том, имеет ли наше наслаждение музыкой, наша способность к эмоциональному отклику на определенную последовательность звуков какую-то неврологическую основу? С эволюционной точки зрения дает ли наслаждение музыкой какое-либо преимущество? Имеет ли музыка какое-либо действительно практическое применение, или это просто багаж, который мы тащим за собой, адаптируясь к этому миру? Палеонтологи Стивен Гулд и Ричард Левонтин написали в 1979 году статью, в которой утверждали, что некоторые из наших навыков и способностей могут быть похожи на пазухи свода – архитектурные пространства рядом с изгибом арки в зданиях – детали, которые изначально не были спроектированы как автономные объекты, но которые появились в результате других, более практичных элементов вокруг них.

Лингвист Ноам Хомский предположил, что язык сам по себе может быть эволюционной «пазухой»: способность формировать предложения, возможно, появилась не как таковая, но стала побочным продуктом какого-то другого, более прагматичного эволюционного навыка. С этой точки зрения многие виды искусства развивались «побочно» при формировании других, более прозаических качеств и познавательных способностей.

Дейл Пурвес, профессор Университета Дьюка, изучал этот вопрос со своими коллегами Дэвидом Шварцем и Кэтрин Хоу, и они полагают, что нашли некоторые ответы. Сначала они описывают общий расклад: почти каждая культура использует двенадцать нот. От одной ноты ля до другой, на октаву выше, как правило, двенадцать нот. Это не совсем гаммы, на пианино это были бы все черные и белые клавиши в одной октаве (в гаммах, как правило, нот меньше, чем двенадцать). Есть миллиарды возможных способов разделить приращения от ля до ля – и все же мы начнем с привычных двенадцати нот.

В традиционной китайской музыке и американской фолк-музыке обычно используются только пять из этих двенадцати нот. То же наблюдается и в арабской музыке. Западная классическая музыка использует семь из двенадцати доступных нот (восьмая нота западной гаммы дает октаву). В 1921 году композитор Арнольд Шёнберг предложил систему, которая позволила бы «демократизировать» музыкальное произведение. В этой двенадцатитоновой музыке ни одна нота не считается более важной, чем любая другая. Это действительно кажется справедливым и демократическим подходом, но люди часто называют музыку, использующую эту систему, диссонирующей, сложной и резкой. Диссонансные звуки могут быть сильнодействующими – либо для создания жуткого эффекта, либо для вызова космических или темных сил, как в работах Мессиана (например, «Квартет на конец времени») или Лигети (его композиция «Атмосферы» используется в психоделической последовательности из фильма «2001 год: Космическая одиссея»). Но по большому счету демократические двенадцатитоновые произведения не были так уж популярны, равно как и импровизационный фри-джаз, впервые созданный Орнеттом Коулманом и Джоном Колтрейном в его поздний период. Это «освобождение» стало для многих композиторов догмой – просто новым, более причудливым видом тюрьмы.

Очень немногие культуры используют все двенадцать доступных нот. Большинство придерживаются привычных нам гармоний и гамм, но есть и некоторые заметные исключения. Яванская гамеланская музыка, производимая в основном оркестрами, состоящими из групп гонгоподобных инструментов, часто содержит гаммы из пяти нот, но эти пять нот более или менее равномерно распределены между октавными нотами. Интервалы между нотами отличаются от пятинотной китайской или фолковой музыкальной гаммы. Предположительно причина в том, что гонги производят странные, негармоничные резонансы и обертоны, и, для того чтобы вместе они услаждали, а не терзали слух, яванцы скорректировали свои гаммы с учетом неприятно взаимодействующих гармоник.

Гармоники – случайные ноты, которые большинство инструментов производят выше и ниже основного тона. Эти «призрачные» ноты тише основного тона, а их количество и разнообразие придает каждому инструменту свой характерный звук. Гармоники кларнета (колебания которого происходят от трости и столба воздуха) отличаются от гармоник скрипки (колебания которой происходят от вибрирующей струны). Герман фон Гельмгольц, немецкий физик XIX века, предположил, что мы выстраиваем ноты по общим интервалам в наших гаммах благодаря качествам, присущим гармоникам и обертонам. Он заметил, что когда звучащие одновременно ноты «не настроены», можно услышать биение, пульсацию. Это же биение вы услышите, играя одну и ту же ноту на нескольких инструментах: если они хоть немного отличаются, если они не совсем одинаковы, вы услышите пульсацию или биение, частота которого меняется в зависимости от того, насколько они похожи. Ненастроенный инструмент производит биения, когда октавы и гармоники не выстраиваются. Гельмгольц утверждал, что эти биения являются физическим явлением, а не только эстетическим, неприятным на слух. Естественные гармоники первичных нот создают свои собственные биения, и только путем размещения и выбора нот из интервалов, которые встречаются среди обычных и знакомых гамм, мы можем исправить и уменьшить этот уродливый эффект. Как и древние, Гельмгольц утверждал, что нам присуще тяготение к математическим пропорциям.

Если гамма состоит из квинт и кварт, которые математически резонируют (это называется «натуральный строй»), все будет звучать хорошо лишь до тех пор, пока вы не решите модулировать в другую тональность. Если, например, тональность (или новая гамма), к которой вы хотите перейти в своей мелодии, начинается с субдоминанты в вашей оригинальной тональности, что часто встречается в современных поп-мелодиях, вы обнаружите, что ноты в новой тональности больше не выстраиваются в приятном благозвучии, в небесном и математическом строю. Некоторые из них будут звучать хорошо, но другие – так себе, кисло.

Андреас Веркмейстер предложил решение этой проблемы в середине XVII века. Церковные органы нельзя перенастроить, поэтому на них сложно играть в разных тональностях. Он предложил темперировать – слегка подстроить квинты и тем самым все остальные ноты в гамме, чтобы можно было переходить в другие тональности, сохраняя приятное звучание. Это был компромисс – на смену идеальным математическим гармониям, основанным на физических вибрациях, пришла другая математика, математика контрапункта, и стали возможными смены тональностей. Веркмейстер, Иоганн Кеплер, Барбаро и другие в то время верили в идею божественной гармонической пропорции, описанной в книге Кеплера «Гармония мира», даже несмотря на то (хотя, может, я и ошибаюсь), что Кеплер в некотором роде отрицал или корректировал работу Бога.

Бах был последователем инноваций Веркмейстера и в своем творчестве постоянно употреблял модуляции по всей клавиатуре в разнообразные тональности. Его музыка – настоящая техническая демонстрация того, на что была способна новая система строя. Мы уже привыкли к этому темперированному строю, несмотря на его «космические» недостатки. Теперь, если мы услышим музыку, сыгранную в натуральном строе, нам покажется, что она сыграна на расстроенном инструменте, хотя причиной будет то, что музыканты непременно хотят менять тональности.

Пурвес с коллегами из Университета Дьюка обнаружили, что звуковой диапазон, который имеет значение и вызывает у нас максимальный эмоциональный отклик, идентичен диапазону звуков, которые производим мы сами. Наши уши и наш мозг эволюционировали, чтобы улавливать тонкие нюансы в этом диапазоне, и за его пределами мы слышим намного меньше, а часто вообще ничего. Мы не можем слышать то, что слышат летучие мыши, или тот субгармонический звук, который издают киты. Музыка за редким исключением также попадает в слышимый диапазон. Хотя некоторые обертоны, ответственные за характерное звучание голосов и инструментов, находятся за пределами диапазона нашего слуха, мы все равно воспринимаем производимый ими эффект. Та часть нашего мозга, которая анализирует звуки в тех же частотах, в которых мы сами их издаем, отличается размерами и сложностью – так же, как, к примеру, другая высокоразвитая часть нашего мозга, которая ответственна за визуальный анализ лиц.

Группа Пурвеса высказала предположение, что периодические звуки – звуки, которые повторяются регулярно, – обычно указывают на наличие живых существ и поэтому более интересны для нас. Звук, который повторяется снова и снова, может предупреждать нас об опасности, или он может привести к другу, источнику пищи или воды. Мы можем видеть, как эти параметры и области интереса сужаются к зоне звуков, которые мы называем музыкой. Так что вполне естественно, как предположил Пурвес, что человеческая речь влияет на эволюцию слуховой системы человека, а также на ту часть мозга, которая обрабатывает эти звуковые сигналы. Наша способность говорить, а также способность воспринимать нюансы речи развивались совместно. Далее он предполагает, что параллельно эволюционировали и наши музыкальные предпочтения. Изложив таким образом то, что могло бы показаться очевидным, группа приступила к изучению вопроса, действительно ли существует какое-либо биологическое обоснование музыкальных гамм.

Исследователи записали около 600 носителей английского и других языков (в частности, китайского, то есть мандаринского), каждый из которых проговаривал предложение длиной от десяти до двадцати секунд, а затем разбили их на 100 000 звуковых сегментов. Затем они с помощью компьютера исключили из этих записей все элементы речи, являющиеся уникальными для различных культур. Они в некотором роде отсеивали из речи язык и культуру, оставляя только звуки, которые являются общими для всех людей. Выяснилось, что при этом нерелевантными с фонетической точки зрения оказываются по большей части согласные, те звуки, которые мы издаем губами, языком и зубами. Таким образом, остались лишь гласные звуки, за которые ответственны наши голосовые связки – тональные вокальные звуки, распространенные среди человечества (к формированию согласных голосовые связки не имеют отношения).

Ученые исключили все звуки [c], взрывные звуки [п] и щелчки [к]. Затем они предложили оставить только универсальные тоны и ноты, отбросив дополнительную информацию так, чтобы слова каждого стали своего рода протопением – вокальными мелодиями, присущими человеческой речи. Эти ноты, которые мы поем, когда говорим, затем были нанесены на график, представляющий частоту использования каждой ноты, и, конечно же, пики – самые громкие и самые заметные ноты – почти все легли на двенадцать нот хроматической шкалы.

В речи (и при обычном пении) эти ноты или тона дополнительно модифицируются нашими языками и нёбом, в результате чего возникает множество обертонов. Сдавленный звук, открытый звук. Складки в голосовых связках также производят характерные обертоны; все эти обертоны помогают идентифицировать звуки, которые мы издаем, как человеческую речь и окрашивают голос каждого человека. Когда ученые из Университета Дьюка исследовали, что это за обертоны, они обнаружили, что эти дополнительные тоны соответствовали тому, что мы считаем приятными «музыкальными» гармониями. «70 %… точно попадали на музыкальные интервалы», – продолжал Пурвес. Были представлены все основные гармонические интервалы: октавы, квинты, кварты, большие терции и большие сексты. «Существует биологическая основа для музыки, и эта биологическая основа и есть сходство между музыкой и речью, – подытожил Пурвес. – Вот почему мы любим музыку. Музыка гораздо сложнее, чем [пропорции] Пифагора. Причина не в математике, а в биологии»[132].

Я бы немного смягчил это заявление, сказав, что обертоны, создаваемые нашим нёбом и голосовыми связками, могут стать заметными, потому что, подобно вибрирующей струне Архимеда, любой производящий звук предмет работает с иерархией тонов. Эта математика применима к нашим телам и голосовым связкам, а также к струнам, хотя Пурвес все же близок к истине, когда говорит, что мы настроили наши ментальные радиостанции на тона и обертоны, которые сами производим как в речи, так и в музыке.

Музыка и эмоции

Пурвес на этом не остановился и сделал еще один шаг в интерпретации данных, собранных его командой. В исследовании 2009 года ученые попытались проследить, попадают ли по высоте тона гласные счастливой (возбужденной, как они ее называют) речи на мажорные гаммы и попадают ли гласные грустной (подавленной) речи на ноты минорных гамм соответственно. Смелая попытка! Мне кажется, что подобные мажорные/минорные эмоциональные коннотации должны быть культурно обусловлены, учитывая разнообразие музыки во всем мире. Я помню, как во время одного тура, когда играл музыку с большим количеством латинских ритмов, некоторые (в основном англосаксонские) зрители и критики думали, что это была радостная музыка из-за ее живых ритмов. (Возможно, тут есть и намек на то, что латиноамериканская музыка воспринимается как более поверхностная, но мы не будем затрагивать подобные предубеждения.) Многие из песен, которые я исполнял, были в минорных тональностях и обладали, по моему мнению, слегка меланхоличной атмосферой, хотя это и компенсировалось живыми синкопированными ритмами. Могло ли привносимое ритмами «счастье» перекрыть меланхоличность мелодий для этих конкретных слушателей? Видимо да, поскольку многие тексты песен сальсы и фламенко, к примеру, трагичны.

Это не первый раз, когда мажорная/счастливая, минорная/грустная аналогия была предложена. По словам научного писателя Филипа Болла, в ответ на гипотезу о том, что в славянской и в большей части испанской музыки используются минорные тональности для счастливой музыки, музыкант и музыковед Дерик Кук заявил, что жизнь этих народов была настолько тяжелой, что они даже не представляли себе, что такое счастье.

В 1999 году музыкальные психологи Балквилл и Томпсон провели эксперимент в Йоркском университете, пытаясь определить, насколько культурно специфичны эти эмоциональные сигналы. Они попросили западных слушателей оценить мелодии на языке навахо и хиндустани и определить, счастливые они или грустные. Результаты оказались довольно точными. Однако, как указывает Болл, были и другие подсказки, такие как темп и тембр. Он также говорит, что до Ренессанса в Европе не было никакой связи между грустью и минорными тональностями, подразумевая тем самым, что культурные факторы могут сильно повлиять на слабые, хоть и реальные, биологические корреляции.

Вполне вероятно, что мы эволюционировали так, что получили возможность кодировать эмоциональную информацию в нашей речи невербальными способами. Мы можем мгновенно определить по тону чьего-то голоса эмоциональное состояние: злится говорящий, радуется, печалится или притворяется. Бóльшая часть информации, которую мы получаем, исходит из подчеркнутых тонов (которые намекают на минорные или мажорные гаммы), произносимых «мелодий», а также из обертонов и тембра голоса. Все эти аспекты речи несут такие же эмоциональные подсказки, как и сами слова. То, что эти вокальные звуки могут соответствовать музыкальным гаммам и интервалам и что мы могли разработать мелодии, которые берут начало в этих вариациях речи, не кажется таким уж большим скачком.

Со-чувствие

В исследовании Калифорнийского университета Лос-Анджелеса неврологи Иштван Молнар-Сакац и Кэти Овери изучали мозговую активность, чтобы увидеть, какие нейроны срабатывают, когда люди и обезьяны наблюдали, как другие люди и обезьяны выполняют определенные действия или испытывают определенные эмоции. Они определили, что набор нейронов в наблюдателе «отражает» то, что они видели в наблюдаемом. Например, если вы наблюдаете за спортсменом, то срабатывают нейроны, связанные с теми же мышцами, которые использует спортсмен. Наши мышцы не двигаются, и, к сожалению, нет никакой пользы для здоровья от наблюдения за другими людьми, но нейроны действуют так, как будто мы имитируем наблюдаемое.

Этот зеркальный эффект распространяется и на эмоциональные сигналы. Когда мы видим, что кто-то хмурится или улыбается, нейроны, связанные с этими лицевыми мышцами, активизируются. Но – и это очень важно – эмоциональные нейроны, связанные с этими чувствами, тоже срабатывают. Визуальные и слуховые подсказки запускают эмпатические нейроны. Прозвучит банально, но так это и работает: если вы улыбаетесь, вы делаете других людей счастливыми. Мы чувствуем то, что чувствуют другие, может быть, не так сильно или глубоко, но эмпатия – часть нашей неврологии. Было высказано предположение, что это разделенное представление (как называют его нейробиологи) имеет важное значение для любого типа коммуникации. Способность переживать разделенное представление – это то, как мы узнаем, к чему клонит другой человек, о чем он говорит. Если бы мы не разделяли какие-то общие понятия, то не были бы способны общаться.

Да, это до примитивности очевидно – конечно, мы чувствуем то, что чувствуют другие, по крайней мере до некоторой степени. А если нет, то зачем нам плакать в кино или улыбаться, когда мы слышим песню о любви? Граница между тем, что чувствуешь ты, и тем, что чувствую я, проницаема. Мы социальные животные, и это делает нас такими, какие мы есть. Мы представляем себя обособленными индивидами, но в какой-то степени это не так: даже наши клетки сплачиваются в группу посредством таких эволюционировавших эмпатических реакций на других. Отзеркаливание не только эмоциональное, но и социальное и физическое. Когда кто-то страдает, мы «чувствуем» его боль, хоть и не бьемся в агонии. И когда певец запрокидывает голову и дает себе волю, это мы тоже понимаем. У нас есть внутренний образ того, что он переживает, когда его тело принимает эту позу.

Мы очеловечиваем абстрактные звуки. Мы можем догадаться об эмоциях человека по его шагам. Простые чувства – печаль, счастье и гнев – довольно легко распознать таким образом. Шаги могут показаться очевидным примером, но это показывает, что мы связываем все виды звуков с нашими предположениями о том, какие эмоции, чувства или ощущения породили этот звук.

Исследование Калифорнийского университета подтвердило, что наше восприятие и оценка музыки глубоко зависят от зеркальных нейронов. Когда вы смотрите или даже просто слышите, как кто-то играет на инструменте, включаются нейроны, связанные с мышцами, необходимыми для игры на этом инструменте. Слушая пианино, мы «чувствуем» эти движения рук и плеч, и любой играющий на воображаемой гитаре подтвердит, что, когда вы слышите или видите убийственное соло, тоже «исполняете» его. Должны ли вы знать, как играть на пианино, чтобы отзеркалить пианиста? Доктор Эдвард Лардж в Атлантическом университете Флориды делал снимки мозга людей с музыкальным опытом и без него, когда они слушали Шопена. Нетрудно догадаться, что зеркальные нейроны активизировались у испытуемых музыкантов, но удивительным образом активизировались они и у немузыкантов. Так что играть на воображаемой гитаре не такое уж и странное занятие. Группа ученых из Калифорнийского университета утверждает, что все наши средства коммуникации – слуховые, музыкальные, лингвистические, визуальные – имеют в своей основе двигательную и мышечную активность. Считывая и интуитивно понимая намерения, стоящие за этими двигательными действиями, мы устанавливаем связь с лежащими в их основе эмоциями. Наше физическое состояние и наше эмоциональное состояние неразделимы: воспринимая одно, наблюдатель может догадаться о другом.

Люди также танцуют под музыку, и неврологическое отзеркаливание объясняет, почему прослушивание ритмичной музыки вдохновляет нас двигаться, причем двигаться очень специфическим способом. Музыка, по сравнению со многими другими видами искусств, запускает целый ряд нейронов. При прослушивании музыки срабатывают сразу несколько областей мозга: мышечная, слуховая, зрительная, лингвистическая. Вот почему некоторые люди, полностью утратившие речь, всё еще могут пропеть какой-то текст. Оливер Сакс писал о человеке с поврежденным мозгом, который обнаружил, что может петь в ходе своей повседневной жизни, и, только делая это, он вспоминал, как выполнять простые задачи, такие как одевание. Мелодическая интонационная терапия – так называется группа терапевтических методик, которые были основаны на этом открытии.

Зеркальные нейроны также могут действовать прогностически. Когда мы наблюдаем за действием, позой, жестом или выражением лица, мы можем предположить, основываясь на нашем прошлом опыте, что будет дальше. Некоторым представителям аутистического спектра труднее дается расшифровка всех этих значений, и я уверен, что не меня одного порой обвиняли в том, что я не замечаю очевидных для других сигналов. Но большинство людей улавливают очень большой процент этих сигналов. Возможно, наша врожденная любовь к повествованию имеет какую-то прогностическую, неврологическую основу: мы развили способность чувствовать, в каком направлении может развиваться история. То же самое с мелодией. Мы можем ощущать эмоционально резонансный подъем и падение мелодии, повторение, кульминацию, и у нас есть ожидания, основанные на опыте, о том, куда все это ведет, – ожидания, которые будут подтверждаться или слегка корректироваться в зависимости от композитора или исполнителя. Как отмечает когнитивист Дэниел Левитин, большое количество подтверждений – когда что-то происходит именно так, как и раньше, – заставляет нас скучать и отключаться. Небольшие вариации держат нас начеку, а также привлекают внимание к самым важным для повествования музыкальным моментам.

Эти эмоциональные связи могут объяснить, почему музыка оказывает такое глубокое влияние на наше психологическое благополучие. Мы можем использовать музыку (или другие могут использовать ее), чтобы регулировать наши эмоции. Мы можем как взвинтить себя (или других), так и успокоить других (или себя). Мы можем использовать музыку, чтобы влиться в команду, действовать в согласии с группой. Музыка служит социальным магнитом – она объединяет семьи, нации, культуры и сообщества. Но она может произвести и обратный эффект. Хотя музыка иногда кажется силой добра, ее можно использовать для раздувания националистической гордости и разжигания войны. Помимо этих применений для сообществ и наций музыка также космический телеграф, который связывает нас с миром за пределами нас самих, с невидимым царством духов, богов и, возможно, даже с миром мертвых. Музыка может сделать нас физически здоровыми или ужасно больными. Она делает так много вещей для нас, что нельзя просто сказать, как иногда говорится: «О, я люблю все виды музыки». Да неужели? Но ведь некоторые формы музыки диаметрально противоположны друг другу! Нельзя любить их все. Во всяком случае, не одновременно.

Музыка и ритуал

Музыка входит в состав большинства религиозных и социальных церемоний по всему миру. Этномузыковед Алан Мерриам указывает, что почти каждому этапу социальной организации жизни общества соответствует песня: мы придумываем песни на рождение ребенка, колыбельные песни, поздравительные песни, песни о любви, подростковые песни, брачные песни, похоронные песни. Индеец из племени сиу, живущий в деревне на севере штата Нью-Мексико, сказал: «Мой друг, без песен вы ничего не сможете сделать». Без музыки социальная ткань была бы уничтожена и связи между нами оборвались бы.

Ритуальная музыка должна повторяться одним и тем же образом, при более или менее одинаковых обстоятельствах каждый раз, когда выполняется ритуал. Если все сделать правильно, вы, как предполагается, будете жить в соответствии с порядком Вселенной, но горе вам, если вы все ошибетесь. Согласно индуистскому писанию, неточное пение раги может оказаться фатальным для певца. Шаманы апачей подвергались такому же риску, если пели фальшиво. В Полинезии неосторожного исполнителя могут казнить. В контексте ритуала нет понятий «оригинального» музыкального произведения, композитора или первого исполнения. Считается, что эта музыка существовала всегда, что она существует вне истории, как миф. Наша задача как исполнителей и участников – просто не дать ей исчезнуть. В этом смысле музыка и ритуалы, частью которых она является, поддерживают мир.

Стремление класть музыку на ноты, особенно ту, которая использовалась в ритуалах, возникло естественным образом из потребности исполнять ее абсолютно правильно перед богами – музыка должна была звучать каждый раз одинаково. Таким образом, написанная музыка поддерживает преемственность, но подавляет изменения и инновации. Жесткое структурирование музыки изначально было побочным эффектом теократического и даже политического контроля. Письменная нотация довольно точна, но она также несовершенна – это не строгая «запись» музыкального произведения. Множество выразительных, текстурных и эмоциональных нюансов теряются при любом виде нотации, они просто не поддаются расшифровке. Однако до тех пор, пока письменные символы и ноты сопровождаются устными инструкциями и физическими демонстрациями, можно считать, что ритуальная музыка будет оставаться прежней и передаваться в значительной степени нетронутой.

Предполагается, что ритуальная музыка исцеляет, сохраняет духовную и социальную способность действовать. Но если прервется эта традиция передавать из уст в уста музыкальные нюансы, если останутся одни ноты – тогда придется уповать лишь на догадки и то, что будет передаваться, утратит сходство с оригиналом. Такая неточность не столь уж плоха для музыки, но она не годится для служения высшим силам. Насколько нам известно, изначальное звучание музыки Моцарта было бы невыносимым для наших ушей – мы можем играть те же ноты, но мы модернизировали его пьесы и многие другие музыкальные формы, чтобы они стали приемлемы для современных чувств. Даже сами инструменты изменились, и во многом именно это позволило музыке остаться живой и достаточно популярной. Точно так же, если исполнять литургическую музыку не на латыни – язык, который почти никто больше не понимает, – это ослабит ее силу и таинственность. Церковь неизбежно теряет часть своей глубокой космической силы, когда гимны пишутся на языках, на которых говорят все.

Великое разочарование

Пенелопа Гук из Манчестерского университета написала замечательное эссе под названием «Поднятие духа и восстановление души: ранние современные медицинские объяснения эффектов музыки». Под «ранними современными» она подразумевает конец XVII века. В то время начала формироваться более современная, уже научная концепция Вселенной. Научный метод, с его экспериментами и доказательствами, не оставлял, как утверждалось, места для музыки сфер и эфирных гармонических духов. Музыка теперь объясняется наукой, становится проявлением чего-то большего, чего-то научного, что могло бы описать, как устроен физический мир. Музыка больше не рассматривается как двигатель, который управляет всем. Сама музыка теперь управляется физикой Вселенной. Вселенная была расколдована, и престол музыки был узурпирован наукой.

На те религиозные ритуалы, которые изначально послужили поводом для нотной записи музыки, тоже стали смотреть свысока. Протестантская этика и Просвещение считали ритуал – как социальный, так и религиозный – излишним. Поэтому многие ритуалы были отброшены, а вместе с ними и большое количество музыки. Но люди любят ритуалы и нуждаются в них. Неутоленные потребности человечества требовали удовлетворения, и люди в конце концов нашли выход в новых светских и социальных ритуалах, которые также включали музыку. Первый публичный концерт состоялся в Лондоне в 1672 году. Он был организован композитором и скрипачом по имени Джон Банистер вскоре после того, как тот был уволен из Королевского оркестра. Цена была один шиллинг, и зрители могли делать заказы. Разве музыкальные представления – в оперных залах, кабаре-барах, рок-клубах и фестивалях под открытым небом – не являются ритуалами? Во всех этих местах есть определенные предписанные правила поведения; они восстанавливают и укореняют общинные связи. Ритуал сохранился под другим названием.

Визуальная культура против акустической культуры

Маршалл Маклюэн предположил, что после эпохи Просвещения и научной революции мы перешли от акустической культуры к визуальной. По его словам, в акустической культуре мир, как и звук, находится вокруг нас и приходит к нам со всех сторон сразу. Он многослоен и неиерархичен, у него нет центра или фокуса. Визуальная культура имеет перспективу – точку схода, направление. В визуальной культуре образ находится в одном очень специфическом фиксированном месте: прямо перед нами.

Маклюэн утверждает, что наше зрительное чувство все больше подвергается бомбардировке всем тем, что мы производили. Эта визуальная бомбардировка начала брать верх над нашим слуховым восприятием, и Маклюэн считает, что в результате изменилось то, как мы думаем и смотрим на мир. В акустической Вселенной человек ощущает сущность, тогда как в визуальной Вселенной он видит категории и иерархии. Маршалл Маклюэн утверждает, что в визуальной Вселенной человек начинает мыслить линейно, одна вещь следует за другой с течением времени – все не существует прямо здесь и сейчас. Если ваше зрение блокирует стена, она заслоняет человека, кричащего с другой стороны, но вы можете слышать все, что происходит вокруг вас – слева, справа, спереди и сзади, – и даже то, что происходит за этой самой стеной, как кричит этот человек. Мы склонны преуменьшать влияние некоторых наших чувств, особенно обоняния, отчасти потому, что оно может работать на нас подсознательно, а отчасти потому, что у нас просто нет достаточного количества слов, чтобы описать мириады запахов, с которыми мы сталкиваемся каждый день.

То, как мы представляем себе деятельность наших чувств, зависит от наших культурных предубеждений, а также от того, как наш язык ограничивает наше восприятие. То, что мы называем общим словом «осязание», на самом деле включает в себя отдельные ощущения вибрации, текстуры, температуры и движения – каждое из которых могло бы квалифицироваться как отдельное чувство, если бы наша культура считала их важными. Африканский народ хауса идентифицирует только два чувства: видение и переживание. Чувство переживания включает в себя интуицию (почему бы и нам не считать ее за чувство?), эмоции, обоняние, осязание и слух. Инуиты, живущие в северо-восточном Лабрадоре, не думают о пространстве как о чем-то визуальном, в отличие от нас (возможно, потому, что их визуальная среда почти лишена особенностей и ориентиров), они думают о пространстве, опираясь на другие чувства.

Недавно я прочитал в The New York Times короткую заметку о девятилетнем Мэттью Уитакере, который появился на свет глубоко недоношенным и весил чуть меньше двух фунтов. Он родился слепым. Каждую субботу он на целый день едет в Нью-Йорк из своего дома в Хакенсаке в штате Нью-Джерси для занятия музыкой. Он играет на семи инструментах.

«Он слышит все, как музыку, – говорит его отец Мозес Уитакер. – Факс звучит как нота ля, копировальный аппарат – как си-бемоль. Отбойные молотки создают его любимые ритмы». Когда грохочет метро, Мэттью постукивает тростью по земле, чтобы воссоздать шум. Он подпевает городу – быстрым машинам и быстрым говорунам. Когда его просят описать Нью-Йорк, он встает и поворачивается на 360°, указывая пальцами перед собой. «Нью-Йорк – это круг звуков, – говорит он. – Музыка есть везде. У каждого улыбка на лице. Он красивый, музыкальный и мрачный»[133].

То, что описывает Мэттью, это мир, в который возвращены чары. Конечно, волшебные и необъяснимые элементы мира не просто исчезли, как утверждали Фрейд и Юнг: они зарылись в наше бессознательное, стучась оттуда и влияя на все, что мы делаем, а еще они появляются время от времени в различных формах. Это могут быть городские мифы, готичные модные съемки, народные сказки, фильмы ужасов, японские аниме-монстры, экспериментальная музыка или поп-песни, исполненные в театральной и ритуальной манере. Нас очаровывают и притягивают вещи, которые наука не может объяснить: все трансцендентное, сверхъестественное, вещи, которые влияют на нас без слов, – и музыка одновременно касается этих тайн и исходит из них. Она воссоединяет нас с утерянной эпохой очарования.

Я думаю, что этот полумистический смысл мира начал вновь проявляться в музыке в течение последних пятидесяти лет или около того. Многие послевоенные музыканты и композиторы стали думать о музыке совершенно по-новому, а может быть, и совершенно по-старому. Джон Кейдж, возможно, самый известный из них. Он сравнил музыку с современной архитектурой. Современные ему здания и дома имели множество массивных стеклянных стен и окон, и с точки зрения Кейджа это означало, что внешний мир был впущен внутрь, считался неотъемлемой частью архитектуры, вместо того чтобы оставаться снаружи. Различие между внутренним и внешним, между окружающей средой и самим собой стиралось. Искусство тоже делалось из хлама с улицы: друзья Кейджа Джаспер Джонс и Роберт Раушенберг творили искусство из повседневных вещей, как и Дюшан до них. Разве музыка не может быть столь же всеохватывающей, рассуждал Кейдж? Он ответил на этот вопрос довольно буквально – включив в свои композиции уличные звуки, речь, аварии и удары. Возможно, это было не то, что имел в виду Пифагор, но все же Кейдж приглашал в свой мир Вселенную.

Эрик Сати, возможно, был одним из первых, кто предположил, что музыка может быть чем-то большим, чем то, до чего ее низвели в западной культуре. «Мы должны создавать музыку, которая подобна мебели, музыку, которая будет частью шумов окружающей среды… смягчая шум ножей и вилок, не доминируя над ними, не навязывая себя»[134]. Сати написал несколько пьес, которые назвал меблировочной музыкой и которые точно не были протоэмбиентной музыкой, как вы могли бы себе представить, – они были довольно приятны, хотя и монотонны, так что по расчету Сати слушатель должен был вскоре привыкнуть и перестать их замечать. Это была радикальная идея – писать музыку с мыслью, что не всю ее будут слушать. Но дело зашло еще дальше.

Бинг Мускио (это его настоящее имя!) из корпорации Muzak сказал как-то, что музыку, которую производит его компания, следует слышать, но не слушать. В какой-то момент Muzak была крупнейшей музыкальной сетью в мире. У нее было по меньшей мере 100 миллионов слушателей – или, точнее, не-слушателей. Хотя такую музыку теперь уже не встретишь, сама по себе концепция гениальная. Ее изобретатели отметили, что эксперты по эффективности, которые проникли во все компании, были обеспокоены тем, что рабочих, вполне бдительных в некоторые часы трудовой смены, как правило, посреди дня настигал энергетический спад. Боссы хотели получить плоский график – постоянный и эффективный рабочий процесс в течение всего дня. Это возвращает нас к идеям Кена Робинсона и Тома Зе о промышленном капитализме как производителе человеческих машин. Технологи из Muzak думали, что у них есть решение этой проблемы производительности: они сгладят кривые с помощью музыки. Спокойная музыка игралась в течение активных часов, а немного более энергичная музыка предназначалась для того, чтобы преодолеть спад в другие часы. Все считали, что это должно помочь.

Вместо того чтобы лицензировать существующие записи для воспроизведения в магазинах и на заводах, которые подписались на их услуги, как это обычно делается сейчас, Muzak наняла музыкантов для исполнения знакомых песен и инструментальных произведений таким образом, чтобы музыка намеренно не слушалась. Динамика (изменение уровня громкости), а также высокие и низкие тона были сглажены. Казалось, что Muzak высосала душу из песен, но на самом деле она создала нечто совершенно новое, близкое к тому, что представлял себе Сати: музыку-мебель, музыку, которая была явно полезной и превращалась (для их подписчиков) в функциональную часть окружающей среды, призванную вызывать спокойствие и умиротворение в магазинах и офисах. Почему композиции Сати, эмбиент Брайана Ино или минималистичные произведения Мортона Фельдмана кажутся довольно крутыми, в то время как функциональная музыка Muzak считается отвратительной? Просто потому, что Muzak изменяет уже знакомые всем песни? Думаю, причина в другом. Проблема в том, что эта музыка предназначена для того, чтобы притупить осознанность, будто вас насильно кормят транквилизаторами. Конечно, не все возражали: Аннунцио Пауло Мантовани[135] записал серию пышных струнных альбомов, заявленных как «красивая музыка», и был первым исполнителем, продавшим миллион стереозаписей.

Однако концепция музыкального снотворного работает не во всех сферах. Не всякая деятельность улучшается путем добавления саундтрека. Я не могу слушать музыку, пока пишу книгу, хотя у меня есть друзья, в студиях которых постоянно звучит музыка, пока они рисуют, возятся в Photoshop или разрабатывают веб-страницы. Но мое внимание всегда приковано к музыке. Одно недавнее исследование утверждает, что аналитической работе музыка мешает, в то время как творческой работе она может пойти на пользу. Думаю, все зависит от творческой работы и от того, о какой музыке речь.

Хранить тишину

В 1969 году ЮНЕСКО приняла резолюцию, в которой излагается право человека, о котором мало говорят, – право на тишину. Я думаю, имеются в виду ситуации, когда рядом с домом строят шумную фабрику, или стрельбище, или на первом этаже открывается дискотека. Право на тишину не означает, что вы можете потребовать, чтобы ресторан выключил классический рок, или что вы можете надеть намордник на парня рядом с вами в поезде, кричащего в свой мобильный телефон. Хотя это хорошая мысль: несмотря на врожденный страх абсолютной тишины, мы должны иметь право на случайный акустический перерыв, чтобы испытать, хотя бы ненадолго, мгновение или два беззвучного свежего воздуха. Право на медитативный момент, на пространство для очищения головы – хорошая идея.

Кейдж написал книгу с несколько ироничным названием «Тишина» (Silence). Ирония тут в том, что Кейдж был широко известен шумом и хаосом своих композиций. Однажды он заявил, что тишины не существует. Стремясь проверить это, он вошел в безэховую камеру в Bell Labs, которая была изолирована от всех внешних звуков, а ее стены подавляли все звуковые отражения. Акустически мертвое пространство. Через несколько мгновений Кейдж услышал глухой стук и свист, и ему сообщили, что эти звуки были его собственным сердцебиением и шумом его крови, мчащейся по венам и артериям. Они оказались куда громче, чем он мог ожидать. Через некоторое время он услышал другой звук – высокий вой, и ему сообщили, что это его нервная система. Тогда он понял, что для человека не существует такой вещи, как настоящая тишина, и этот опыт позволил пояснить, почему Кейдж вместо того, чтобы стремиться ограждать себя от звуков мира и писать музыку, обитающую вне шумного и неконтролируемого мира звуков, предпочел открыться этому миру: «Пусть звуки будут самими собой, а не переносчиками человеческих теорий или выражениями человеческих чувств»[136]. По крайней мере с концептуальной точки зрения весь мир теперь стал музыкой.

Композиторы стали использовать длину и продолжительность, чтобы создать музыку, которая больше походила на другие явления. В середине 1980-х Мортон Фельдман написал струнный квартет продолжительностью в шесть часов. «Все мое поколение было зациклено на произведениях длительностью в 20–25 минут. Ими мы измеряли время. Мы изучили эти временные рамки и научились ими пользоваться… Раньше мои произведения были подобны неживым предметам, а теперь они способны развиваться»[137].

Музыка при таком способе мышления стала скорее пространством, где мы обитаем, чем отдельным объектом. Здесь есть сходство с китайской музыкальной традицией, которая рассматривает каждый тон как музыкальную сущность в себе. Этот подход радикально отличается от классического западного взгляда, согласно которому, музыка – это отношения высоты тона и ноты, а не просто звучание самих нот. Китайский композитор Чжоу Вэнь-Чжун написал в 1971 году эссе, в котором, кажется, согласился с Маклюэном: на Западе важнее, как вещи организованы, а не то, чем они являются.

Новые западные композиторы, кажется, движутся к какому-то компромиссу; их композиции просят нас воспринимать музыку и ноты как форму, как вещи, как среду и место вдумчивого прослушивания. В каком-то смысле это напоминает вселенский монохорд. Они возвысили свои произведения именно благодаря минимализму: в течение очень длительных периодов времени в них ничего не происходит и не изменяется. Повторение и стазис заставляют вас – если вы не выключите стереосистему или не покинете спектакль – погружаться глубже в пьесу. Стазис становится частью вашего окружения, напоминая естественный звук – волн или ветра. Все меняется так же, как и в естественном мире, но медленнее.

В 1977 году композитор Элвин Люсье создал пьесу, используя одну струну – монохорд. Слушая и фокусируясь на различных частях вибрирующей струны, можно было различить целый ряд звуков, когда эти обертоны усиливались с помощью микрофонных датчиков. Как и Люсье, композитор Эллен Фулман также работает с длинными проводами в качестве инструментов, превращая весь интерьер здания в инструмент, «струны» которого тянутся от одной стены до другой. Как и Люсье, она позволяет естественным обертонам определять тональность.

В 2005 году я тоже превратил здание в инструмент, используя клавиши старой фисгармонии в качестве набора переключателей, которые активировали механизмы, размещенные в различных частях большого старого промышленного здания. Двигатели заставляли вибрировать балки, которые резонировали в соответствии с их длиной. Маленькие молоточки ударяли по полым чугунным колоннам, и они звучали как ксилофоны или гонги. Тонкие воздушные трубки дули в водопровод, отчего тот звучал как прекрасные альтовые флейты. Можно было ожидать, что выйдет очень шумно и «индустриально», но на самом деле звучание оказалось вполне музыкальным. Широкой публике было предложено «играть» на здании с помощью этого хитрого приспособления. У каждого была возможность сесть за фисгармонию и делать все, что заблагорассудится.

Можно ли назвать то, что получилось, музыкальным произведением? Композицией? Кто знает. Для меня важнее было то, что это устройство демократизировало музыку. Учитывая, что виртуозности на таком инструменте не достигнешь, правила для всех устанавливались равные. Дети, которые играли на нем, были технически так же хороши, как обученные и опытные композиторы, и даже так же хороши, как музыканты, которые прежде садились за этот инструмент и уже привыкли к нему. Исчез обычный детский страх и трепет перед игрой на незнакомом инструменте да еще на людях. Как и у Люсье и Фулман, в создании этой музыки не использовалось никакой композиции – музыка формировалась окружением и исполнителями. Бóльшая часть этой космической музыки не имеет ни начала, ни конца. Такая музыка побуждает понять, что она существует, как и мириады других элементов, окружающих нас, как постоянный элемент в мире, а не как конечная запись или исполнение.

В прошлом году я видел выступление композитора Джона Лютера Адамса. Оно проходило в похожем на пещеру здании военного завода на 67-й улице на Манхэттене, и в течение часа по меньшей мере шестьдесят перкуссионистов играли на ударных инструментах, таких как ксилофоны и эолифоны[138]. Имелись какие-то партитуры. Я взглянул на одну из них, стоявшую на пюпитре, и увидел, что она состоит из серии коротких, не связанных между собой двух-трех нотных фраз. Идея заключалась в том, чтобы сыграть фразу, не обязательно в унисон с другими игроками, а затем постепенно музыканты переходили к следующему этапу. Один за другим игроки начинали играть следующую группу нот из своей партитуры на любом инструменте, для которого она была написана. И так далее, пока все не дошли до конца, исчерпав маленькие фразы.

Это заняло около часа. Музыка в результате получилась текстурной, пейзажной, но не мелодичной. Слушателей окружала волна звука, природа которого зависела от инструментов, на которых играли, а затем звуковая среда медленно переходила в новую текстуру, поскольку музыканты здесь и там решали двигаться дальше. Зрители могли свободно бродить по залу, а музыканты были разбросаны повсюду – не было никакой «сцены», а следовательно, и точки схода. Полученный опыт я бы сравнил с наблюдением за погодой – за тем, как облака собираются на горизонте, приближаются и постепенно темнеют, приобретают зловещую текстуру, затем лопаются, выпуская поток воды, и так же быстро двигаются дальше, а небо снова становится ясным. Это не было похоже на Кейджа, но то, что там звучало, давало почувствовать, что мир – это музыка, своего рода композиция, причем не предопределенная.

В 1960-е годы композитор Терри Райли давал ночные концерты, на которых он создавал звуковую среду, импровизируя (в рамках строгих параметров) с зацикливанием ленты. Зрители часто приносили спальные мешки и дремали в течение части «концерта». (Отголоски Бинга Мускио и Сати с их музыкой, которой можно было пренебречь.) Когда Райли требовалось сходить в туалет, зацикленные фрагменты звучали сами по себе. Рис Чатем и Гленн Бранка создали похожие звуковые ландшафты для многочисленных гитар – я получил невероятное впечатление, сравнимое со впечатлениями от гула дорожного путепровода или сталелитейного завода. В 2006 году я увидел группу Sunn O))), которая театрализовала этот опыт – они играли концерт в бывшей церкви. Их музыка состояла из чудовищно громкого гудения, которое распространялось по залу, в то время как исполнители стояли со своими гитарами перед стеной из сложенных гитарных усилителей, одетые наподобие друидов в плащи с капюшонами. У них не было барабанов и не было песен в привычном понимании слова. Ритуал вернулся, а может, никогда и не уходил. Звучание Sunn O))) невероятно, как и создаваемая ими величественная мрачная атмосфера.

Самоорганизующаяся музыка

Здесь, может быть, мои размышления приходят к логическому финалу. Если музыка является неотъемлемой частью всего, то почему бы не позволить ей просто существовать? Композитор в традиционном понимании, возможно, больше и не понадобится. Пусть планеты и сферы вращаются. Сравнительно недавно музыкант Берни Краузе выпустил книгу о «биофонии»[139] – мире музыки и звуков, производимых животными, насекомыми и окружающим пространством. Если музыку создают самоорганизующиеся системы, то и любой из нас в состоянии делать это либо оставаться в стороне. Кейдж сказал, что современный композитор «мало чем отличается от создателя камеры, который позволяет кому-то другому сделать снимок»[140]. Это отчасти ликвидация авторства, по крайней мере в общепринятом смысле. Кейдж понимал, что традиционная музыка с партитурами, указывающими, где и когда должна играться каждая нота, не отражает те процессы, которые создают мир вокруг нас. Мир и правда ограничивает нас, но всегда есть несколько вариантов развития событий. Кейджу и другим было любопытно понять, может ли музыка стать участником этого процесса.

Небольшое устройство, сделанное в Китае, продвигает эту идею еще на один шаг. Машина Будды – это музыкальный проигрыватель, использующий случайные алгоритмы для воспроизведения серии успокаивающих тонов, из которых получаются бесконечные и каждый раз новые мелодии. Программист, создавший это устройство, заменяет композитора, фактически не оставляя места исполнителю. Композитор, инструмент и исполнитель – все это одно устройство, не очень сложное, хотя можно представить себе день, когда вся музыка будет создаваться машинами. Основные, часто используемые шаблоны, которые встречаются в различных жанрах, могут стать алгоритмами для воспроизведения звуков. Можно думать, что большинство корпоративного попа и хип-хопа создается машиной – их схема хорошо налажена, нужно только выбрать из доступных хуков и битов подходящие, и вот возникает искусственная музыка радиоформата. Хотя этот промышленный подход часто осуждается, его машинная природа в чем-то заслуживает и похвалы – он возвращает музыкальное авторство эфиру. Из этого следует, что мы завершили круг: мы вернулись к идее, что наша Вселенная пронизана музыкой.

Я всей душой за освобождение музыки от сковывающей ее мелодии, жесткого строя и гармонии. Почему бы и нет? Но я также слушаю и ту музыку, которая придерживается этих принципов. Слушать музыку сфер, может быть, прекрасно, но порой лаконичная песня или история важнее целой Вселенной. Я могу наслаждаться фильмом или читать книгу, в которой ничего особенного не происходит, но я также глубоко консервативен: если песня закрепляется в поп-жанре, то я слушаю ее с определенными ожиданиями. Мне быстрее наскучит поп-песня, которая не следует своим же правилам, чем современная композиция, повторяющаяся и статичная. Я люблю хорошие истории, но также люблю смотреть на море – должен ли я выбирать что-то одно?

Чизкейк!

В рамках книжного тура я выступал на сцене в Бостоне вместе с ученым-когнитивистом Стивеном Пинкером, который называл музыку «чизкейком для слуха». Попробую перефразировать то, что Пинкер имел в виду: он предположил, что чизкейк приятен из-за человеческой склонности к сладкому и жирному, которые на более раннем этапе нашей эволюции были полезны для человека, очень востребованы, и их было куда труднее добыть. Музыка, по его мнению, привлекательна для людей благодаря некоторым адаптациям, сделавшим наш мозг более восприимчивым к ее качествам. В музыке сошлись различные эволюционные стимулы, но едва ли эволюция вела нас к тому, чтобы любить или наслаждаться музыкой ради нее самой, поскольку неясно, как специфический вкус к музыке помог бы нашим предкам иметь больше выживших детей (также неясно, чем бы тут могла помочь специфическая тяга к чизкейку). Это эволюционная версия «пазухи свода» – концепции, предложенной Гулдом и Левонтином, о которой я упоминал ранее в этой главе и проиллюстрировал ниже.M

Пинкер относится к искусству в целом как к приспособлению для уточнения и усиления стимулов в нашем мозгу. Музыка синтезирует различные, давно эволюционировавшие стимулы, но мы эволюционировали не для того, чтобы любить музыку или наслаждаться ею ради нее самой (или чизкейком). Пинкер, когда мы планировали наш разговор, размышлял в электронном письме: «Интересно, может ли музыкальность быть врожденной, не как автономный психический орган, а скорее как следствие того, как язык, ритм, эмоции и акустический анализ упакованы в мозг».

Что это за адаптации и приятные стимулы, за которые, по мнению Пинкера, зацепилась музыка?

Для начала это социальный статус. Находясь в тесной связи с определенными видами музыки, вы можете изменить свое социальное положение, что применимо и для многих других искусств. Умение разбираться в музыке может придавать определенный статус поклонникам оперы, но это также может означать, что свой статус получает тот, кто знает все отсылки в последнем хип-хоп-микстейпе. Это, конечно, зависит от того, чье принятие для вас важней. Добиваться признания в группе – эволюционная адаптация, которая развилась давным-давно, до того как появилась опера или хип-хоп. С этой точки зрения участие в группе доставляет больше удовольствия, чем сама музыка. Мы думаем, что нам нравится музыка, но на самом деле нам нравится компания, в которую она нас приводит. Трудно принять тот факт, что этот аргумент принижает музыку до простого признака членства и что качества самой музыки теряют всякое значение, но в сочетании с тем, что мы затронем далее, этот аргумент, возможно, не столь уж безумен.

Существует еще одна адаптивная тенденция, связанная с музыкой, которая упоминается в книге «Действовать заодно: Танец и военная подготовка в истории человечества» (Keeping Together in Time: Dance and Drill in Human History). Ее автор, Уильям Макнилл, предполагает, что «мышечная связь» и есть то, что объединяет танец, военную подготовку и музыку. Когда мы маршируем, исполняем или играем музыку в унисон, мы расслабляемся психологически приятным образом. Это происходит даже тогда, когда человек сам не принимает в этом участия, а только слушает музыку или смотрит танец. Возможно, это связано с феноменом зеркальных нейронов, о котором я говорил ранее.

Синхронизируясь, мы теряем индивидуальность и становимся частью группы. Наши различия – личные, политические, физические – отходят на второй план, и мы можем (или чувствуем, что можем) как группа делать вещи, которые никогда не смогли бы делать как отдельные личности. Как участники, действуя в унисон, мы чувствуем, что подражаем суперорганизму – пьянящее ощущение. Кажется, мы развили неврологическое чувство, которое вознаграждает эту склонность к синхронизации, вызывая приятное ощущение каждый раз, когда это происходит.

Очевидно, что эта адаптация весьма полезна для больших военных отрядов или небольших охотничьих групп, а также для группы танцоров или даже для какой-то социальной силы. Но, как говорит Пинкер, эта адаптация была узурпирована музыкой. Музыка – играем ли мы ее или наслаждаемся ею – физически сближает нас до такой степени, что даже наши физиологические процессы синхронизируются: наше сердцебиение и дыхание начинают выравниваться, когда мы все вовлечены в одно и то же музыкальное произведение. Макнилл развивает эту мысль и предполагает, что участие в такого рода адаптации музыки и танца, возможно, и делает нас социальными животными, которыми мы являемся. По его мнению, мы танцуем не потому, что мы люди – мы люди, потому что мы танцуем.

Адена Шахнер, коллега Пинкера, считает, что существует неожиданная неврологическая корреляция между способностью имитировать звуки и врожденным чувством ритма – чувством, которое, по мнению Макнилла, мы находим социально и психологически привлекательным. Шахнер говорит, что большинство животных способны производить только ограниченный репертуар из лая и криков, хотя вполне возможно, что их голосовой аппарат физиологически способен на большее. Однако другие животные, такие как попугаи и некоторые слоны, также могут слышать, имитировать и изучать новые звуки. Только животные с таким слухом, говорит Шахнер, могут реагировать на ритмы в музыке. Так что, возможно, та часть мозга, которая позволяет анализировать звук и затем имитировать его, – это та же самая часть, которая может чувствовать ритм и физически реагировать на него. Мы, видимо, ищем и идентифицируем ритмы по веским причинам: повторяющийся звук подразумевает, что животное, человек или природное явление, которые его произвели, находится достаточно близко, чтобы привлечь внимание.

Пинкер также предполагает, что музыка является частью врожденной тенденции людей искать всюду закономерности. Очевидно, что нам полезно различать определенные звуки среди хаоса звукового ландшафта: голос, предупреждение об опасности, звуки животного. Музыка, говорит он, звучит для нас очень «удобно». Беспорядок звукового ландшафта был отфильтрован, и по большей части то, что мы оставили, – это чистые тона в довольно легко различимых ритмах.

Также музыке присуща эмоциональность. Она может двигать нами, как ничто другое, но как она это делает? Одна из теорий, аналогичная расчленению речи Пурвесом на часто встречающиеся интервалы тона, заключается в том, что даже музыкальные эффекты – крещендо и внезапные смены аккордов – имеют что-то общее с чисто эмоциональными вокальными эффектами, такими как хныканье, крики, вздохи, стоны и смех. Таким образом, не только интервалы музыки имитируют интервалы, общие для эмоциональной речи, но и эти драматические музыкальные эффекты могут имитировать эмоциональные вокальные эффекты.

Эта идея, что музыка может быть расширенной и абстрактной версией звуков, с которыми мы знакомы, довольно распространена, но, будучи музыкантом, я чувствую, что огромное количество вариаций в музыке блуждало довольно далеко от речи (за исключением, возможно, музыкальной речи проповедей, госпела и вокала Лу Рида). Так что не уверен, что могу с этим согласиться.

Наконец, есть культура – большая часть того, что значит быть человеком. Помимо социального статуса музыка также помогает нам обнаружить эту часть нас самих. Хотя имеются адаптации, которые побуждают нас с раннего возраста впитывать и извлекать определенные вещи из окружающей культуры, трудно сказать, существуют ли конкретные музыкальные адаптации. Разве мы не обладаем врожденной способностью «понимать» музыку с раннего возраста, подобно тому, как обладаем врожденной способностью выстраивать отношения между людьми? Разве малыши не раскачиваются под музыку? Или они просто попугаи? Стои́т ли что-то большее за любовью ребенка к колыбельной, или дело просто в мягком голосе матери? Если важны только звук мягкого голоса и успокаивающие гармонические интервалы, то речи может быть достаточно, чтобы успокоить ребенка, – но откуда-то же пошли колыбельные.

Музыка, согласно этой идее, является частью «геометрии красоты» – данное выражение придумано биологами, хотя оно скорее напоминает фразу из какого-нибудь антиутопического романа Джеймса Балларда. Эта геометрия, когда мы ее замечаем, является видимым – или в данном случае слышимым – сигналом того, что перед нами что-то ценное и важное: «это можно съесть», «это безопасно», «это сулит изобилие», «это связано с нами и нашим народом». Музыка обладает геометрией красоты, и по этой причине, как говорят мыслители, мы любим ее. Специфический ген для восприятия музыки – иллюзия, как предполагает Пинкер, а вот наша любовь к ней реальна.

Благодарности

Много лет назад во время гастролей, кажется, дело было в Восточной Европе, я послал Дэйву Эггерсу для развлечения несколько записей из своего дневника, который вел в дороге. Возможно, я отправил их по факсу, так давно это было. Дэйв посчитал, что они проливают свет на жизнь гастролирующего музыканта – такой взгляд на мир, который, как ему казалось, никем не был раскрыт ранее. Это был обнадеживающий и приятный отзыв, но, поскольку все это происходило в эпоху до блогов, мои послания остались неопубликованными, хотя нескольким анекдотам удалось проникнуть в мою предыдущую книгу о велосипедах и городах. Энтузиазм Дэйва заставил меня поверить в то, что когда-нибудь я смогу писать о музыке. Но у меня было и много сомнений: «биография стареющего рокера» – давно переполненная полка, и я долго пытался сопротивляться, но, похоже, день настал. Надеюсь, мне удалось дать понять, что мир музыки шире, чем мой личный опыт, но и без опыта не обошлось.

Скотт Мойерс, который сейчас работает в Penguin Press, отредактировал мои записи и наметил структуру повествования. Затем книга перешла к команде издательства McSweeney. Итан Носовски был главным редактором; Адам Крефман, Дэйв Эггерс (дизайн обложки), Челси Хог и Уолтер Грин помогли с контентом, дизайном (Уолтер сделал бóльшую часть внутренней верстки) и с трудоемким лицензированием изображений. Мой собственный офис Todomundo поддерживал этот проект в течение нескольких лет: Лианн Росси занималась координированием, а Фрэнк Хендлер и мой менеджер Дэвид Уайтхед помогли с исследованиями музыкального бизнеса в восьмой главе. Мои бизнес-менеджеры – Лия Свит, Нэн Лэниган и Иллен Башински – также оказали огромную помощь в попытках «расшифровать» финансы музыкантов и как можно более четко объяснить бухгалтерскую историю нескольких моих собственных проектов.

Мой литературный агент Эндрю Уайли с пониманием отнесся к моим объяснениям, что эта книга не будет ни автобиографией, ни сборником размышлений, но в какой-то мере и тем и другим. Теперь, когда книга уже завершена, стало немного легче это объяснить.

Спасибо Салли Сингер за то, что настояла на том, чтобы я прошелся по тексту еще раз. Спасибо также всем тем, кто разрешил использовать свои фотографии, цитаты и диаграммы, а также правообладателям музыкальных фрагментов, включенных в электронную книгу.

Рекомендованная литература

Глава первая

Campbell, Joseph, The Hero With a Thousand Faces, New World Library, 2008.

Lomax, Alan, Folk Song Style and Culture, Transaction Publishers, 1978.

Lomax, Alan; and Paulay, Forrestine, directors, Rhythms of Earth: The Choreometrics Films of Alan Lomax and Forrestine Paulay, NTSC, Media-Generation, 2008.

Глава вторая

Tanizaki, Junichiro, In Praise of Shadows, Leete’s Island Books, 1977.

Rouget, Gilbert, Music and Trance: A Theory of the Relations Between Music and Possession, University of Chicago Press, 1985.

PAJ: A Journal of Performance and Art, originally called, Performing Arts Journal, often featured interviews with “experimental” theatrical artists such as Mabou Mines and Bob Wilson.

Artaud, Antonin, The Theater and Its Double, Grove Press, 1938.

Thompson, Robert Farris, African Art in Motion, University of California Press, 1979.

Canetti, Elias, Crowds and Power, Farrar, Straus and Giroux, 1984.

Goodman, Felicitas D., Speaking in Tongues: A Cross Cultural Study in Glossolalia, University of Chicago Press, 1972.

Young, Neil; and Crazy Horse, Rust Never Sleeps, LP, Reprise Records, 1979.

Country Legends, VHS, Hallway Entertainment Inc., 2000.

Глава третья

Eisenberg, Evan, The Recording Angel, Yale University Press, 2005.

Erlmann, Veit, ed., Hearing Cultures: Essays on Sound, Listening and Modernity, Berg Publishers, 2004.

Emmerson, Simon; and Wishart, Trevor, ed., On Sonic Art, Hardwood Academic Publishers, 1996.

Katz, Mark, Capturing Sound: How Technology Has Changed Music, University of California Press, 2010.

Milner, Greg, Perfecting Sound Forever: An Aural History of Recorded Music, Faber & Faber, 2010.

Jones, George, Anniversary: Ten Years of Hits, CD, Sony, 1982.

Глава шестая

Emerick, Geoff; and Massey, Howard, Here, There, and Everywhere: My Life Recording the Music of the Beatles, Gotham, 2007.

Davis, Miles; and Troupe, Quincy, Miles: The Autobiography, Simon & Schuster, 1990.

Chernoff, John Miller, African Rhythm and African Sensibility, University of Chicago Press, 1981.

33 1/3 (Thirty-Three and a Third) is a series of books written about music albums, featuring one author per album, published by Bloomsbury Publishing.

Godard, Jean-Luc, director, Sympathy for the Devil, film, 1968.

Глава седьмая

Jacobs, Jane, The Death and Life of Great American Cities, Modern Library, 2011.

Eggers, Dave, What is the What, Vintage, 2007.

Mercado, Monina Allarye, People Power: The Philippine Revolution of 1986: An Eyewitness History, Writers & Readers, 1987.

Solnit, Rebecca, A Paradise Built In Hell: The Extraordinary Communities That Arise in Disaster, Viking, 2010.

Veloso, Caetano, Tropical Truth: A Story of Music and Revolution in Brazil, Da Capo Press, 2003.

Глава восьмая

Krasilovsky, M. William; Shemel, Sidney; and Gross, John M., This Business of Music, Billboard Books, 2007.

Dannen, Fredric, Hit Men: Power Brokers and Fast Money Inside the Music Business, Vintage, 1991.

Stokes, Geoffrey, Starmaking Machinery: The Odyssey of an Album, Bobbs-Merrill, 1976.

Глава девятая

Wilson, E. O., On Human Nature, Harvard University Press, 2004.

Guillermoprieto, Alma, Samba, Vintage, 1991.

Tiger, Lionel, Men in Groups, Transaction Publishers, 2004.

Глава десятая

Carey, John, What Good are the Arts?, Oxford University Press, 2010.

Robinson, Ken, Out of Our Minds: Learning to Be Creative, Captone, 2011.

The Trips Festival, DVD, directed by Eric Christensen (2008; Trips Festival).

Ross, Alex, Listen to This, Farrar, Straus and Giroux, 2011.

Friedman, B. H., ed., Give My Regards to Eighth Street: Collected Writings of Morton Feldman, Exact Change, 2004.

Roberts, John Storm, The Latin Tinge: The Impact of Latin Music on the United States, Oxford University Press, 1999.

Krich, John, Why Is This Country Dancing?: A One-Man Samba to the Beat of Brazil, Cooper Square Press, 2003.

Schafer, R. Murray, The Thinking Ear: Complete Writing on Music Education, Arcana Editions, 1986.

Dissanayake, Ellen, Homo Aestheticus: Where Art Comes From and Why, University of Washington Press, 1995.

Kuh, George D.; Tepper, Steven J., “Let’s Get Serious About Cultivating Creativity”, The Chronicle of Higher Education, September 4. chronicle.com/article/Lets-Get-Serious-About/128843.344.

Глава одиннадцатая

Walter Murch interview by Geoff Manaugh, “The Heliocentric Pantheon: An Interview with Walter Murch,” BLDG Blog, April, 2007. bldgblog.blogspot.com/2007/04/heliocentric-pantheon-interview-with.html.

Wittkower, Rudolf, Architectural Principles in the Age of Humanism, W. W. Norton & Company, 1971.

Blesser, Barry, Spaces Speak, Are You Listening?: Experiencing Aural Architecture, MIT Press, 2009.

Mitrovic, Branko, Learning from Palladio, W. W. Norton & Company, 2004.

Pontynen, Arthur, For the Love of Beauty: Art History, and the Moral Foundations of Aesthetic Judgment, Transactions Publishers, 2006.

Cage, John, “Experimental Music,” an address given at the convention of the Music Teachers National Association in Chicago in the winter of 1957. kim-cohen.com/seth_texts/artmusictheorytexts/Cage%20Experimental%20Music.pdf.

Gill, Kamraan Z.; Purves, Dale, “A Biological Rationale for Musical Scales,” Duke University Center for Cognitive Neuroscience and Department of Neurobiology, as published on plsone.org, December 3, 2009. plosone.org/article/info: doi%2F10.1371%2Fjournal.pone.0008144.

Molnar-Skazaks, Istvan; Overy, Katie, “Music and Mirror Neurons: From Motion to ‘E’motion,” Social Cognitive and Affective Neuroscience vol. 1, no. 3, 2006, p. 235–241.

Balkwill, Laura-Lee; and Thompson, William Forde, “A Cross Cultural Investigation of the Perception of Emotion in Music: Psychophysical and Cultural Cues,” Music Perception: An Interdisciplinary Journal vol. 17, Fall 1999.

Bowling, Daniel L.; Choi, Jonathan D.; Gill, Kamraan; Prinz, Joseph; and Purves, Dale, “Major and Minor Compared to Excited and Subdued Speech,”Journal of the Acoustical Society of America vol. 127, no. 1, 2010. p. 491–503.

Levitin, Dan, This is Your Brain on Music: The Science of a Human Obsession, Plume/Penguin, 2007.

Sacks, Oliver, Musicophilia, Knopf, 2007.

Cardew, Cornelius, Stockhausen Serves Imperialism, Latimer New Dimensions, 1974.

Zimmermann, Walter, Desert Plants: Conversations with Twenty-three American Musicians, A.R.C. Publications, 1976.

Coitt, Jonathan, Stockhausen: Conversations with the Composer, Pan Books, 1974.

Дискография

Глава первая

Talking Heads, “A Clean Break (Let’s Work) Live at CBGB’s, 10/10/1977,” Bonus Rarities and Outtakes, 2006, Sire Records.

HeyBale, “Honky Tonk Mood,” The Last Country Album, 2008, Shuffle 5 Records.

Various artists, “Wenlega (a Mossi Dance),” Burkina Faso / Savannah Rhythms, 1981, Nonesuch Records.

Thomas Tallis, “Spem in Alium,” Tallis: Spem in Alium, Etc., 1985, Gimell Records.

Johann Sebastian Bach, composer; Bernard Lagacé, organist, “Fantasia super Jesu meine Freude, Chorale Prelude BWV 713,” Toccata, Adagio and Fugue in С Major BWV 564 and Other Early Works, Vol. 2,1998, Analekta.

Wolfgang Amadeus Mozart, composer; Hansgeorg Schmeiser, flutist; Ingomar Rainer, harpsicordist, “Sonata in F KV 13: Allegro,” Mozart: The Early Sonatas, 2006, Nimbus Records.

Richard Wagner, composer; New York Philharmonic Orchestra, “Lohengrin / Act 3 – Prelude to Act III,” Twilight of the Gods: The Essential Wagner Collection, 1998, Deutsche Grammophon.

Gustav Mahler, composer; MariAnne Häggander, soprano; Johann Wolfgang von Goethe, lyricist; Gothenburg Symphony Orchestra, conducted by Neeme Järvi, “Veni, creator spiritus,” Mahler: Symphony No. 8, 1995, BIS Records.

Ethel Waters; Clarence Williams and Spencer Williams, composers, “Royal Garden Blues,” The Chronological Classics: Ethel Waters, 1921-1923, 1994, Classics Records.

Chet Baker; Lorenz Hart and Richard Rogers, composers, “My Funny Valentine,” My Funny Valentine, 1954, Golden Stars / Back Up / Delta Distribution.

Sugarhill Gang; Bernard Edwards and Nile Rodgers, composers, “Rapper’s Delight,” Sugarhill Gang, 1980, Sugar Hill Records.

U2, “I Still Haven’t Found What I’m Looking For,” Joshua Tree, 1987, Mercury Records.

Lil Jon & The East Side Boyz, “Who U Wit,” Get Crunk, Who U Wit: Da Album, 1997, Mirror Image Records.

John Williams, composer; London Symphony Orchestra, “Main Title,” Star Wars: Episode IV: A New Hope, 1977, 20th Century Records.

Bernard Herrmann, composer; London Symphony Orchestra, “The Murder,” Psycho: The Original Film Score, 1960, Soundstage Records.

Глава вторая

The Who, “I Can’t Explain,” I Can’t Explain, Single, 1964, Decca Records.

Crosby, Stills & Nash, “Suite: Judy Blue Eyes,” Crosby, Stills & Nash, 1969, Atlantic Records.

The Kinks, “Waterloo Sunset,” Something Else by the Kinks, 1967, Reprise Records.

Chuck Berry, “Maybellene,” Maybellene, Single, 1955, Chess Records.

Eddie Cochran, “Twenty Flight Rock,” Twenty-Flight Rock, Single, 1957, Liberty Records.

Bing Crosby, “Pennies from Heaven,” Pennies from Heaven, 1936, Hallmark Recordings.

Benny Goodman featuring Helen Ward, “The Glory of Love,” Original Benny Goodman Trio and Quartet Sessions: Vol. 1, After You’ve Gone, 1936, Pair Records.

? & The Mysterians, “96 Tears,” 96 Tears, 1966, Cameo Records.

Grin, “Slippery Fingers” and “White Lies,” 1+1, 1972, Spindizzy Records.

Dr. John The Night Tripper, “I Walk on Guilded Splinters,” Gris-Gris, 1968, Atco Records.

Rahsaan Roland Kirk, “Dance of the Lobes,” Natural Black Inventions: Root Strata, 1971, Atlantic Records.

Sun Ra, “Space Probe,” Space Probe, 1978, Saturn Records.

Al Green, “Love and Happiness,” I’m Still in Love with You, 1972, Hi Records.

Talking Heads, “Psycho Killer,” Talking Heads: 77, 1977, Sire Records.

David Bowie, “5 Years,” The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars, 1972, Virgin Records.

Nancy Sinatra, “Some Velvet Morning,” Movin’ with Nancy, 1968, Sundazed Records.

Shangri-Las, “Remember (Walking in the Sand),” Single, 1964, Red Bird Records.

The Jackson 5, “Dancing Machine” Get It Together, 1973, Motown Records.

КС and the Sunshine Band, “Get Down Tonight,” КС and the Sunshine Band, 1974, TK Records.

Television, “See No Evil,” Marquee Moon, 1977, Elektra Records.

The Modern Lovers, “Girl Friend,” The Modern Lovers, 1976, Beserkeley Records.

David Byrne and Brian Eno, “Regiment,” My Life in the Bush of Ghosts, 1981, Sire Records.

Talking Heads, “Once in a Lifetime,” Remain in light, 1980, Sire Records.

Talking Heads, “This Must Be the Place (Naïve Melody),” Speaking in Tongues, 1983, Sire Records.

Margareth Menezes, “Elegibò (Uma História de Ifa),” Elegibo, 1990, Mango Records.

Willie Nelson, “Stardust,” Stardust, 1978, Columbia Records.

Jorge Ben, “Ponta de Lanca Africano (Umbabarauma),” África Brazil, 1976, Philips Records.

Caetano Veloso, Livro, 1998, Nonesuch Records.

Глава третья

Duke Ellington, “East St. Louis Toodle-oo,” Duke Ellington (1956), 1956, Charly Records.

Wolfgang Amadeus Mozart, composer; Jascha Heifetz, violinist; New Symphony Orchestra of London, conducted by Sir Malcolm Sargent, “Concerto for Violin and Orchestra No. 4 in D Major, K. 218,” HEIFETZ: Bruch: Concerto No. 1 in G Minor; Mozart: Concerto No. 4 in D Major; Mozart: Concerto No. 5 in A Major, 2011, RCA Red Seal.

Alessandro Moreschi; Ignace Leybach, composer, “Pie Jesu,” The last Castrato, 1984, OPAL Records.

Philadelphia Orchestra; Leopold Stokowski, conductor, “The Sorcerer’s Apprentice (L’apprenti sorcier),” Walt Disney’s Fantasia: Original Soundtrack, 1942, Walt Disney Records.

Louis Armstrong & His Hot Five, “Skid-Dat-De-Dat,” Louis Armstrong & His Hot Five No. 2, 1958, Philips Records.

Lead Belly, “Rock Island Line,” Rock Island Line: Original 1935–1943 Recordings, 1951, Naxos Nostalgia Records.

Darius Milhaud, composer; William Bolcom, pianist, “Trois Rag-Caprices Op. 78: Précis et nerveux,” Milhaud: Piano Music, 1975, Nonesuch Records.

Orchestra Baobab, “Pape Ndiaye,” Made in Dakar, 2007, World Circuit Records.

Glenn Gould, “The Idea of North” (1967), Glenn Gould’s Solitude Trilogy–3 Sound Documentaries, 1992, CBC Records.

Clara Rockmore; Igor Stravinsky, composer, “L’oiseau de feu (The Firebird): Arr. for Theremin,” The Art of the Theremin, 1987, Delos Records.

Benny Goodman Sextet featuring Charlie Christian, “Shivers,” Benny Goodman Sextet Featuring Charlie Christian: 1939–1941, 1991, Columbia Records.

The Jimi Hendrix Experience, “Purple Haze,” Are You Experienced?, 1967, Sony Legacy Records.

Various artists, “Hawaiian Wedding Song,” World of Music: Songs of Hawaii, 2000, Blue Music Records.

Les Paul and Mary Ford, “Lover,” The Best of Capitol Masters: Selections from “The Legend and the Legacy,” 1992, Capitol Records.

Turtles, “Happy Together,” Happy Together, 1967, Sundazed Records.

Ki Nartosabdho, “Jula Juli Suber,” Identitas Jawa Tengah, 1989, Fajar Records.

Глава четвертая

David Byrne and Fatboy Slim, “Here Lies Love,” Here Lies Love, 2010, Nonesuch Records.

Serge Gainsbourg, “Ford Mustang”, Initials B.B., 1968, PolyGram Records.

Crystal Waters, “Gypsy Woman (She’s Homeless),” Surprise, 1991, Mercury Records.

Talking Heads, “Sugar on My Tongue,” Once in a Lifetime, 2003, Sire & Warner Bros. Records.

Trick Daddy (featuring Cee Lo and Ludacris), “Sugar (Gimme Some),” Thug Matrimony: Married to the Streets, 2004, Slip-N-Slide Records.

Grace Jones, “Feel Up,” A One Man Show, 1978, PolyGram Records.

Pet Shop Boys, “Opportunities (Let’s Make Lots of Money),” Disco, 1986, EMI Records.

Глава шестая

Simon and Garfunkel, “The Sound of Silence,” Wednesday Morning, 3 A.M., 1964, Columbia Records.

John Cage, “Roaratorio: Pt. 1,” Roaratorio: An Irish Circus on Finnegan’s Wake, for Voice, Tape & Irish Musicians, 1992, Mode Records.

Philip Glass, “Victor’s Lament,” Philip Glass: North Star, 1977, Virgin Records.

Steve Reich, “Pulses,” Music for 18 Musicians, 1998, Nonesuch Records.

Terry Riley, Terry Riley: In C, 1968, Sony Music Distribution.

Velvet Underground, “Heroin,” The Velvet Underground & Nico, 1967, Polydor Records.

The Stooges, “1969,” The Stooges, 1969, Elektra Records.

Captain Beefheart & The Magic Band, “She’s Too Much for My Mirror,” Trout Mask Replica, 1969, Reprise Records.

Talking Heads, More Songs About Buildings and Food, 1978, Sire Records.

Talking Heads, Fear of Music, 1979, Sire Records.

St. Vincent, Actor, 2009, 4AD Records.

Prince Danurejo VII, “Langen Mandra Wanara. Opera de Danuredjo Debut,” Langen Mandra Wanara, 1988, Ocora Records.

Pete Seeger, “Risselty-Rosselty,” With Voices Together We Sing, 1956, Folkways Records.

Fela Kuti, “Expensive Shit,” Expensive Shit/He Miss Road, 1975, PolyGram Records.

Farid al-Atrache, “Hebbina Hebbina,” Forever, Vol. 2, 2000, EMI Records.

Holger Czukay, “Persian Love,” Movies, 1979, Electrola Records.

Konono № 1, “Kule Kule Reprise,” Congotronics, 2005, Crammed Discs Records.

Swedish House Mafia (featuring Pharrell), “One (Your Name),” Until One, 2010, Virgin Records.

James Brown, “Funky Drummer,” In the Jungle Groove, 1986, Polydor Records.

Talking Heads, “Burning Down the House,” Speaking in Tongues, 1983, Sire Records.

David Byrne, “Leg Bells,” The Catherine Wheel, 1981, Warner Bros. Records.

Talking Heads, “Cool Water,” Naked, 1988, Fly Records.

David Byrne and Celia Cruz, “Loco de Amor,” Rei Momo, 1989, Luaka Вор / Sire Records.

Rodolfo у su Tipita RA7, “La Colegiala,” Cumbia Cumbia, 1989, World Circuit Records.

Zeca Pagodinho, “Samba Pras Moças,” Zeca Pagodinho, 1997, PolyGram Records.

The Meters, Look-Ka Py Py, 1970, Josie Records.

David Byrne, “Something Ain’t Right,” Uh-Oh, 1992, Luaka Bop / Sire / Warner Bros. Records.

Глава седьмая

Serge Gainsbourg, Histoire de Melody Nelson – 40ème Anniversaire, 1971, PolyGram Records.

King Tubby, “A Truthful Dub,” Dub from the Roots, 1975, Jamaican Records.

Joni Mitchell, Blue, 1971, Reprise Records.

Iannis Xenakis, “Concret Ph,” Electronic Music, 1997, EMF Records.

David Byrne and Brian Eno, “The River,” Everything That Happens Will Happen Today, 2008, Todo Mundo Records.

Reverend Maceo Woods, “Surrender to His Will,” Maceo Woods and the Christian Tabernacle Baptist Church Choir, 1969 Volt Records.

David Byrne and Caetano Veloso, “Dreamworld,” Onda Sonora: Red Hot + Lisbon, 1999, Bar / None Records.

Carmen Miranda, “Diz Que Tem,” Brazilian Recordings, 1993, Harlequin Records.

John Adams, composer; St. Louis Symphony Orchestra, conducted by David Robertson, Doctor Atomic Symphony, 2009, Nonesuch Records.

David Byrne and Fatboy Slim, “Here Lies Love,” Here Lies Love, 2010, Nonesuch Records.

Sharon Jones & The Dap-Kings, “How Long Do I Have to Wait for You?” Naturally, 2005, Daptone Records.

Глава восьмая

D’Angelo, “Send It On,” Voodoo, 2000, Modern Classics Records.

Randy Newman, “Louisiana 1927,” Good Old Boys, 1974, Warner Bros. Records.

Maria Schneider, Sky Blue, 2007, Artistshare Records.

Jay-Z (featuring Kanye West and Rihanna), “Run This Town,” The Blueprint 3, 2009, Roc Nation Records.

U2, “Beautiful Day,” Beautiful Day, 2000, PolyGram Records.

Madonna, “Candy Shop,” Hard Candy, 2008, Warner Bros. Records.

David Byrne, Grown Backwards, 2004, Nonesuch Records.

David Byrne, Lead Us Not into Temptation, 2003, Thrill Jockey Records.

Aimee Mann, “How Am I Different,” Bachelor No. 2 or, The Last Remains of the Dodo, 2000, SuperEgo Records.

Radiohead, “Weird Fishes/Arpeggi,” In Rainbows, 2007, XL Recordings.

Amanda Palmer, Amanda Palmer Performs the Popular Hits of Radiohead on Her Magical Ukulele, 2010, self-released on Bandcamp.

David Byrne and Brian Eno, “My Big Nurse,” Everything That Happens Will Happen Today, 2008, Todo Mundo Records.

Rhianna, “Umbrella,” Good Girl Gone Bad, 2007, Def Jam Records.

Christina Aguilera, “Ain’t No Other Man,” Back to Basics, 2006, RCA Records.

Глава девятая

Television, “Little Johnny Jewel,” Marquee Moon, 1977, Warner Music Records.

The Mumps, “Muscleboys,” Fatal Charm, 1994, Eggbert Records.

Neu! “Hallogallo,” Neu! 1972, Groenland Records.

Faust, “Krautrock,” Faust IV, 1973, Virgin Records.

1910 Fruitgum Company, “1, 2, 3 Red Light,” 1, 2, 3 Red Light, 1968, Buddah Records.

Patti Smith, “Gloria: In Excelsis Deo,” Horses, 1975, Arista Records.

Ramones, “Beat on the Brat,” Ramones, 1976, Rhino Records.

Blondie, “Hanging on the Telephone,” Parallel Lines, 1978, Chrysalis Records.

Various artists, Nuggets: Original Artyfacts from the First Psychedelic Era, 1965-1968, 1972, Elektra Records.

DNA, “Egomaniac’s Kiss,” No New York, 1978, Antilles Record.

Cibo Matto, “Know Your Chicken,” Viva! La Woman, 1996, Rhino / Warner Bros. Records.

Chocolate Genius, “My Mom,” Black Music, 1998, V2 Records.

Глава десятая

Manassas, “The Love Gangster,” Manassas, 1972, Atlantic Records.

Tom Zé, “Toc,” Estudando о Samba, 1976, Continental Records.

tUnE-yArDs, “Bizness,” WHOKILL, 2011, 4AD Records.

Café Tacuba, “No Controles,” Avalancha de Éxitos, 1996, WEA Latina / WM Mexico.

Глава одиннадцатая

Fairuz, “Ya Tayr,” The Very Best of Fairuz, 1987, Digital Press Hellas Records.

David Habba, “Iraq-Al Ted Ag Leche Avar у Avo Ha-go El,” Hazanout: Chants Lithurgiques Juifs, 2008, MCM Records.

Liu Fang, “Hautes Montagnes et Eaux Ruisselantes (High Mountains and Rippling Waters),” Silk Sound, 2006, Accords-Croises Records.

Arnold Schoenberg, composer; Berlin Philharmonic Orchestra, conducted by Herbert von Karajan, “5 Orchestral Pieces: IV. Peripetie – Sehr Rasch,” Schoenberg, Berg & Webern: Orchestral Works, 2003, EMI Classics Records.

Olivier Messiaen, Quartet for the End of Time, 1972, Candide Records.

“Rangda Mesolah,” Tabuh Anaklung Terbaru, Aneka Stereo Records.

Ornette Coleman, “Beauty Is a Rare Thing,” This Is Our Music, 1961, Warner Jazz Records.

John Coltrane, “Sun Ship,” Sun Ship, 1965, Impulse! Records.

Bernard Desgraupes & Ensemble Ereawtung, “Musique d’ameublement: I. Tenture de cabinet prefectoral,” Essential Satie, 2012, EMI Classics Records.

Brian Eno, “Lux 1,” Lux, 2012, Warp Records.

Mantovani & His Orchestra, “Theme from' A Summer Place,” The World of Mantovani, 2009, Decca Records.

Morton Feldman, “Movement 2,” Rothko Chapel; Why Patterns? 1991, New Albion Records.

Alvin Lucier, “Music on a Long Thin Wire,” Alvin Lucier: Music on a Long Thin Wire, 1980, Lovely Music Records.

John Luther Adams, Winter Music: Composing the North, 2004, Wesleyan University Press.

Terry Riley, “Persian Surgery Dervishes: Performance 2, Part 2,” Terry Riley: Persian Surgery Dervishes, 1972, Shanti Records.

Sunn O))), “Big Church,” Monolith & Dimensions, 2009, Sun Lord Records.

Иллюстрации

Глава первая

A. Интерьер клуба CBGB. Фото Joseph O. Holmes

B. Концерт группы Rancid в CBGB. Фото Justin Borucki

C. Бар Tootsie’s Orchid Lounge, выступление клубной группы. Фото Henry Horenstein

D. Бар Tootsie’s Orchid Lounge, перед закрытием. Фото Henry Horenstein

E. Фото Eric Ashford, предоставлено Ethnomusicology Review

F. Илийский собор. Фото Walt Bistline

G. Церковь Баха в Арнштадте. Фото Piet Bron

H. ©Bundesmobilienverwaltung Sammlung: Bundesmobilienverwaltung Objekt standort: Hofmobiliendepot, Möbel Museum Wien. Фото Marianne Haller

I. Зеркальная галерея, Версальский дворец. Фото Jenson Yu

J. ©Palickap

L. Карнеги-холл. Фото Peter Borg, Westminster Choir College of Rider University

M. Buddy Bolden’s band, из личной коллекции тромбониста Willie Cornish

O. Микрофон Shure Brothers, модель 55S. Фото John Schneider

P. Радиоприемник Graetz Melodia

Q. “WE LOVE Sundays” в клубе Space, Ибица. Фото Harry Sprout

R. Roseland Ballroom. Фото Joe Conzo

S. Фото Eric W. Beasman

T. Фото Olaf Mooij

V. FotoRequest/Shutterstock

W. Спектрограмма Bernie Krause

X. Фото Daniel Schwen

Y. Фото Thor Janson, впервые напечатано в Revue Magazine

Z. 3D-карта Silvia Rodriguez Kembel

AA. Фото Silvia Rodriguez Kembel

Глава вторая

A. Предоставлено David Byrne

B. Фото Patti Kane

D. Фото Barbara A. Botdorf

E. Предоставлено The Estate of Karlheniz Weinberger, Zurich, Switzerland. Предоставлено Artist Resources Management, New York

F. Фото Andrej Krasnansky

G. Фото Maria Varmazis

H. Рисунок David Byrne

I. Фото Rick Wezenaar Photography, http://www.wezenaar.org

K. Спектакль Роберта Уилсона. Фото Stephanie Berger

L. Предоставлено Hiro

M. Фото Clayton Call

N. Фото Tony Orlando

O. Танцор с обручем; BQE, шоу Суфьяна Стивенса. Фото Lawrence Fung

P. Фото Ann Billingsley

Глава третья

B. Предоставлено The Case of the Cottingley Fairies by Joe Cooper

C. Предоставлено Neumann, Berlin

D. Предоставлено Pavek Museum of Broadcasting

E. Фото предоставлено Museum of Making Music

Глава четвертая

A. Вокодер начала 1970-х годов, созданный и использованный поп-дуэтом Kraftwerk

B. Предоставлено David Byrne

Глава пятая

A. Жанровые определения станций потокового музыкального сервиса Spotify / предоставлено Spotify

B. Nikhil Sonnad / Quartz; информация предоставлена Spotify

Глава шестая

A-B. Предоставлено Record Plant Remote

C-D. Фото Hugh Brown

E. The Electric Boogaloos, предоставлено Vicki Stavrinos

F-J. Предоставлено David Byrne

K. Объявление первоначально появилось в The New York Times

Глава седьмая

A. Предоставлено Bibliothèque Nationale de France

B. ©The Trustees of the British Museum

D. Предоставлено David Byrne

Глава восьмая

Диаграммы и графики в этой главе были созданы на основе статистики и рисунков, принадлежащих:

Recording Industry Association of America

журнал Wired

RZO Music Ltd.

Глава девятая

C-D. Рисунки David Byrne

Глава десятая

C. Первоначально напечатано в журнале Life

D. Первоначально напечатано в The New York Times

H. Фото Monika Rittershaus

I. Фото Claudia Uribe Touri

K. Карлиньюс Браун, A Tarde Online

Глава одиннадцатая

M. Фото Einar Einarsson Kvaran

Изображения без указания источника находятся в открытом доступе.

Об авторе

Участник группы Talking Heads, а позже создатель культового лейбла Luaka Bop Дэвид Бирн также является фотографом, кинорежиссером, автором и сольным артистом; он занимается публикацией и демонстрацией визуального искусства более десяти лет. Среди последних работ Бирна интерактивная звуковая инсталляция “Playing the Building” в зданиях Battery Maritime в Нью-Йорке и лондонском Roundhouse; альбом Everything That Happens Will Happen Today – первое со времен альбома 1981 года My Life in the Bush of Ghosts сотрудничество Бирна с Брайаном Ино; серия уникальных велосипедных стоек, установленных по всему Нью-Йорку совместно с городским Департаментом транспорта, и книга «Записки велосипедиста» (Bicycle Diaries) – хроника его велосипедных путешествий. “Here Lies Love” – мюзикл, написанный им в соавторстве с Fatboy Slim о жизни Имельды Маркос, – дебютировал в Публичном театре Нью-Йорка весной 2013 года.

Сноски

1

CBGB (полностью CBGB-OMFUG – Country, BlueGrass, Blues, and Other Music for Uplifting Gourmandizers, «Кантри, блюграсс, блюз и другая музыка для возвышенных гурманов») – легендарный клуб, существовавший в Нью-Йорке на Манхэттене с 1973 по 2006 год. Вопреки названию, считается местом зарождения панка и новой волны. – Здесь и далее примечания научного редактора, если не указано иное.

2

Еще один легендарный клуб, который в 1964 году в Нэшвилле открыла Тутси Бесс. Она умерла в 1978-м, а клуб по-прежнему существует. Здесь в разное время начинали выступать такие будущие звезды кантри, как Пэтси Клайн, Уилли Нельсон и Крис Кристофферсон.

3

Grand Ole Opry House – здание в Нэшвилле, из которого ведется трансляция одноименной радиопередачи в формате концертов кантри-музыки. “Grand Ole Opry House” – одна из старейших радиопрограмм в Америке (существует с 1925 года).

4

Folk Song Style and Culture, by Alan Lomax, Transaction Publishers, 1978.

5

Highline Ballroom, Irving Plaza – известные концертные залы.

6

Подразумевается вагнеровская туба, изобретение которой приписывается самому композитору.

7

Dirty Dozen – джаз-оркестр медных духовых (брасс-бенд), существует с 1977 года. Первым добавил в традиционный новоорлеанский джаз элементы фанка и бибопа. Rebirth – еще один новоорлеанский брасс-бенд (с 1983 года), который смешивает духовой джаз с фанком, хип-хопом и соулом.

8

Glass House – небольшой популярный джаз-клуб в центре Нового Орлеана.

9

Росс А. Послушайте. М.: Corpus Books, 2013 или: “Why So Serious?” by Alex Ross, The New Yorker, September 8, 2008.

10

Blue Note, Village Vanguard – известные и авторитетные джазовые клубы, оба расположены в нью-йоркском районе Гринвич-Виллидж.

11

“Birds do it” («Птицы делают это») – первая строчка текста известного джазового стандарта “Let's Do It (Let’s Fall in Love)”.

12

Гарет Дэвис «Птичьи песни» (Gareth Huw Davies “Bird Songs”) в программе Дэвида Аттенборо «Жизнь птиц» (David Attenborough The Life of Birds, PBS. www.pbs.org/lifeofbirds/songs/index.html).

13

“The relation of geographical variation in song to habitat characteristics and body size in North American Tanagers,” by Eyal Shy, Behavioral Ecology and Sociobiology vol. 12, no. 1, p. 71–76.

14

“How City Noise Is Reshaping Birdsong,” by David Biello, Scientific American, October 22, 2009.

15

Survival of the Beautiful: Art, Science and Evolution, by David Rothenberg, Bloomsbury Press, 2011, p. 6.

16

“Was Maya Pyramid Designed to Chirp like a Bird?” by Bijal P. Trivedi, National Geographic, December 6, 2002.

17

“Ancient Maya Temples Were Giant Loudspeakers?” by Ker Than, National Geographic, December 16, 2010.

18

«Битва групп» – конкурс, в котором две или более группы соревнуются за звание лучшей группы. Победитель определяется голосованием публики. Формат состязания возник в 1930-х, когда в залах типа «Савой» состязались джазовые биг-бенды.

19

“Creativity and Psychopathology: A Study of 291 World-Famous Men,” by Felix Post, The British Journal of Psychiatry, vol. 165, 1994, p. 22–24.

20

Преппи (англ. prеppy) – выпускники дорогой частной школы, а также стиль одежды, связанный с их школьной формой. – Прим. ред.

21

Гризеры (англ. greasers) – молодежная субкультура, представленная в 1950–1960-х годах в США преимущественно рабочим классом. Была особенно воспринята некоторыми этническими группами в городских районах, особенно италомериканцами и латиноамериканцами. Рок-н-ролл, рокабилли и ду-воп были основными составляющими этой субкультуры.

22

Дисклавир – по сути фортепиано, которое с помощью электромеханических и оптических датчиков позволяет приводить в движение клавиши и педали и воспроизводить музыкальные композиции без участия человека. Может хранить в памяти мелодии, сохранять игру пианиста, а затем воспроизводить ее. Есть возможность подключения информационных накопителей.

23

Эдриан Белью (настоящее имя Роберт Стивен Белью) – американский музыкант (преимущественно гитарист) и вокалист. Более всего известен по участию в группе King Crimson. Сегодня Эдриан Белью лидер состава Adrian Belew Power Trio и автор многочисленных сольных альбомов.

24

«ЭТО НЕ ДИСКО».

25

Биди – тонкие, небольшие сигареты, распространенные в Индии и других странах Азии. Представляют собой нарезанные листья необработанного табака с примесью трав, завернутые в лист дерева тенду или тендурини, перевязанный цветной ниткой.

26

Роберт Уилсон – американский театральный режиссер, сценограф и драматург, один из крупнейших деятелей мирового театрального искусства рубежа ХХ – XXI веков.

27

Тито Родригес Лосада – популярный в 1950–1960-е годы вокалист и лидер оркестра, звезда стиля мамбо.

28

Суфьян Стивенс – американский автор-исполнитель, мультиинструменталист, основатель фирмы грамзаписи Asthmatic Kitty.

29

Brooklyn Academy of Music – Бруклинская музыкальная академия.

30

“The Heliocentric Pantheon: An Interview with Walter Murch,” by Geoff Manaugh, BLDG Blog, April 2007. bldgblog.blogspot.com/2007/04/heliocentric-pantheon-interview-with.html.

31

Capturing Sound: How Technology Has Changed Music, by Mark Katz, University of California Press, 2010, p. 13.

32

“Is it live, or is it Memorex?” – слоган рекламной кампании компакт-кассет компании Memorex, длившейся около двух десятилетий (1970–1980-е годы). В ней, в частности, принимала участие великая джазовая певица Элла Фицджеральд.

33

Perfecting Sound Forever: An Aural History of Recorded Music, by Greg Milner, Faber & Faber, 2010, p. 14.

34

Capturing Sound: How Technology Has Changed Music, by Mark Katz, University of California Press, 2010, p. 60.

35

Джон Филип Суза (1854–1932) – американский композитор и дирижер духовых оркестров, автор знаменитого марша “The Stars and Stripes Forever”, ставшего национальным маршем США. Разработал и ввел в использование музыкальный инструмент сузафон, разновидность геликона.

36

“The Menace of Mechanical Music,” by John Philip Sousa, Appleton’s Magazine, vol. 8, 1906, p. 278. phonozoic.net/no155.htm.

37

Capturing Sound: How Technology Has Changed Music, by Mark Katz, University of California Press, 2010, p. 17.

38

Perfecting Sound Forever: An Aural History of Recorded Music, by Greg Milner, Faber & Faber, 2010, p. 60.

39

Si sos brujo: A Tango Story, Caroline Neal, Cinematica, 2005. DVD.

40

Perfecting Sound Forever: An Aural History of Recorded Music, by Greg Milner, Faber & Faber, 2010, p. 78.

41

Джеронимо (настоящее имя Гоятлай, «Тот, кто зевает», 1829–1909) – легендарный предводитель индейцев, 25 лет возглавлявший борьбу против вторжения США на землю своего племени. В 1886 году был вынужден сдаться американской армии. В пожилом возрасте стал знаменитостью: появлялся на выставках, в том числе на Всемирной выставке 1904 года в Сент-Луисе, где продавал сувениры и собственные фотографии.

42

Capturing Sound: How Technology Has Changed Music, by Mark Katz, University of California Press, 2010, p. 74–75.

43

“Wiring the World: Acoustical Engineers and the Empire of Sound in the Motion Picture Industry, 1927–1930,” by Emily Thompson, in Hearing Cultures: Essays on Sound, Listening and Modernity, Veit Erlmann, ed., Berg Publishers, 2004, p. 198.

44

Ibid., p. 201.

45

Ibid., p. 202.

46

Александр Матвеевич Понятóв (1892–1980) – русский эмигрант, электроинженер, внедривший ряд инноваций в области магнитной звуко- и видеозаписи и телерадиовещания. Компания Ampex, созданная им в 1956 году, выпустила первый коммерческий видеомагнитофон.

47

“The Prospects of Recording,” by Glenn Gould, in High Fidelity vol. 16, no. 4, April 1966, p. 46–63.

48

Ibid.

49

“Thanks for the Memorex,” by Hua Hsu, ArtForum, February 2011.

50

Capturing Sound: How Technology Has Changed Music, by Mark Katz, University of California Press, 2010, p. 12.

51

Тостеры – так называют рэперов в англоязычных странах Карибского бассейна. МС (от англ. master of ceremony) в рэпе и хип-хопе – ведущий выступлений, концертов, баттлов, произносящий ритмически организованный текст, сочиненный заранее или импровизированный, обычно в виде рэпа, прежде всего чтобы «завести» публику и представить участников.

52

Стримить (от англ. stream – поток) – непрерывно транслировать через интернет разнообразный контент (музыку, видео и пр.) в цифровом виде методом потокового вещания.

53

Имеется в виду формат LaserDisc (LD) – первый коммерческий оптический носитель данных с аналоговой записью изображения и звука. Несмотря на технологическое превосходство над форматом VHS (видеокассеты), на мировом рынке он существенного успеха не достиг, однако использованные в процессе его разработки технологии затем применялись для CD и DVD.

54

Perfecting Sound Forever: An Aural History of Recorded Music, by Greg Milner, Faber & Faber, 2010, p. 258–261.

55

Ibid., p. 268.

56

Ibid., p. 207–208.

57

Хук (от англ. hook – крюк) – термин, связанный прежде всего с поп- и рок-музыкой и означающий фрагмент песни, который выделяется на общем фоне, «цепляя» слушателя. Как правило, хук используется в припевах.

58

“Put a ring on it” («надень кольцо», подразумевается обручальное) – цитата из композиции певицы Бейонсе “Single Ladies (Put a Ring on It)” (альбом If I Were A Boy, 2008). На 52-й церемонии «Грэмми» песня победила в номинациях «Лучшая песня года», «Лучшее женское вокальное R&B-исполнение», «Лучшая R&B-песня».

59

Проект стартовал в полночь 1 января 2000 года.

60

“Thinking About Sound, Proximity, and Distance in Western Experience: The Case of Odysseus’s Walkman,” by Michael Bull, in Hearing Cultures: Essays on Sound, Listening and Modernity, Veit Erlmann, ed., Berg Publishers, p. 174.

61

Ibid., p. 176.

62

Jim Rutenberg, “Yes, the News Can Survive the Newspaper,” New York Times, September 4, 2016. nytimes.com/2016/09/05/business/yes-the-news-can-survive-the-newspaper.html.

63

crownofbeautymagazine.com/MusicAndMedia.html.

64

“The Prospects of Recording,” by Glenn Gould, in High Fidelity vol. 16, no. 4, April 1966. p. 46–63.

65

Гокет (от фр. hoquet – «икота») – техника многоголосной композиции в музыке XII–XIV веков. Суть ее в том, что мелодическая линия рассекается на отдельные звуки или группы звуков, которые распределяются по разным голосам или инструментам, в результате чего исполнение становится прерывистым, как бы заикающимся.

66

“N. A.S.A: The Spirit of Apollo”, by Tom Breihan, Pitchfork, February 18, 2009. pitchfork.com/reviews/albums/12686-the-spirit-of-apollo.

67

Остинато – многократное повторение музыкальной фразы, ритмической фигуры. – Прим. ред.

68

Artist and Repertoire Manager – сотрудники звукозаписывающих компаний, которые ищут молодые таланты.

69

Сейчас этот список значительно больше – к упомянутым Бирном платформам присоединились как минимум еще пять: Beatport, Juno Download, Bleep, Boomkat, Trackitdown, а также отмеченные ниже автором Bandcamp, Topspin и CD Baby. Впрочем, эта модель продаж тоже уступает место… а чему – об этом Бирн пишет чуть ниже. Слово, обозначающее эту модель, начинается на букву С.

70

“The Artistry Is Apparent, So Where’s the Audience?”, by Stephen Holden, New York Times, February 6, 2011.

71

“Musical Survivor Hustles for a Second Chance,” by Ben Sisario, New York Times, February 8, 2011.

72

“U2 Signs 12-Year Deal with Live Nation,” Billboard. billboard.com/articles/news/1046023/u2-signs-12-year-deal-with-live-nation.

73

“Live Nation’s $120 Million Bet: Breaking Down Madonna Deal,” by Peter Kafka, Business Insider, October 10, 2007. businessinsider.com/2007/10/live-nations-12.

74

Ситуация не новая. Можно сказать, что песня, спродюсированная Филом Спектором в 1960-е, в пору его расцвета, радикально отличается от той версии, в которой он не участвовал. Более свежий пример: песня с битами (не словами или мелодией, только битами) Тимбаленда более узнаваема и больше цепляет, потому что ему свойственно уникальное обращение с семплами. Становятся ли эти парни автоматически соавторами песен? В техническом и юридическом смысле – нет. Но либо продюсер требует, чтобы его имя было особо упомянуто, либо артист сам, сознавая ценность того, что привнес продюсер, воздает ему должное. – Прим. авт.

75

“Bandcamp Powers Online Sales, Aims to Fill Myspace ‘Vacuum’,” by John Tozzi, Bloomberg, November 1, 2011. bloomberg.com/news/2011-11-01/bandcamp-powers-online-sales-aims-to-fill-myspace-vacuum-.html.

76

National Public Radio – крупнейшая некоммерческая организация, которая собирает и затем распространяет новости с 797 радиостанций США.

77

“Spotify Hits 6 Million Paid Users as Market for Music Streaming Heats Up,” by Jeff John Roberts, paidContent, March 12, 2013. gigaom.com/2013/03/12/spotify-hits-6-million-paid-users-as-market-for-music-streaming-heats-up/.

78

“Eminem Lawsuit May Raise Pay for Older Artists,” by Ben Sisario, New York Times, March 27, 2011. nytimes.com/2011/03/28/business/media/28eminem.html.

79

Napster – файлообменный сервис, действие которого остановлено в 2011 году по решению суда из-за обвинений в нарушении авторских прав.

80

“USC Annenberg Lab Ad Transparency Report, Fourth Edition,” May 8, 2013.

81

Toward a Poor Theater, by Jerzy Grotowski, Routledge, 2002, p. 255.

82

Калифорнийский саунд – изначально поп-рок-звучание групп из Южной Калифорнии в 1960-е, опиравшихся на миф об океанской пляжной идиллии и подростковой романтике (прежде всего The Beach Boys). Еще одной опорной точкой для него были бесчисленные группы серф-рока. К концу 1960-х звучание осложнилось, с одной стороны, психоделией The Byrds (и отчасти The Doors), с другой – хиппизмом The Mamas & the Papas. В 1970-е в «калифорнийский миф» вплелись песни авторов-исполнителей – Рики Ли Джонс, Джексона Брауна, отчасти Тома Уэйтса.

83

Букинг – система взаимоотношений между артистом, клиентом и агентством, создающим каталог артистов.

84

Capturing Sound: How Technology Has Changed Music, by Mark Katz, University of California Press, 2010, p. 61.

85

Шатокуа представляет собой внеконфессиональное общественное движение по распространению образования среди взрослых жителей отдаленных районов, инициированное американской методистской церковью. Занятия включали преподавание наук, музыки, театральные и цирковые представления и другие информационно-просветительные мероприятия. Движение постепенно утратило смысл и прекратилось в 1920-е в связи с широким распространением автомобилей, радио, кинематографа, а затем и телевидения.

86

What Good Are the Arts? by John Carey, Faber & Faber, 2005, p. 34–36.

87

“The Menace of Mechanical Music,” by John Philip Sousa, originally published in Appleton’s Magazine vol. 8, 1906.

88

Capturing Sound: How Technology Has Changed Music, by Mark Katz, University of California Press, 2010, p. 70.

89

“What’s Wrong with Classical Music?” by Colin Eatock, 3 Quarks Daily, October 4, 2010. 3quarksdaily.com/3quarksdaily/2010/10/whats-wrong-with-classical-music.html.

90

Ibid.

91

Кант И. Сочинения: В 6 т. Т. 5. – М.: Мысль, 1966. С. 375–376.

92

What Good Are the Arts?, by John Carey, Faber & Faber, 2005, p. 11.

93

Ibid., p. 97.

94

Ibid., p. 97–99.

95

Ibid., p. 101.

96

The Blockbuster attendance figures can be found here: blogs.artinfo.com/realcleararts/2011/08/08/wait-a-minute-further-thoughts-on-two-blockbuster-shows.

97

What Good Are the Arts? by John Carey, Faber & Faber, 2005, p. 20–32.

98

Ibid., p. 25.

99

Ibid., p. 90.

100

Ibid., p. 60.

101

Ibid., p. 61.

102

Criticisms on Art, by William Hazlitt, Nabu Press, 2011, p. 110.

103

Patronizing the Arts, by Marjorie Garber, Princeton University Press, 2008, p. 52.

104

Ibid., p. 54.

105

“Design for Living,” by Paul Goldberger, The New Yorker, April 4, 2011.

106

What Good Are the Arts? by John Carey, Faber & Faber, 2005, p. 132–133.

107

Perfecting Sound Forever: An Aural History of Recorded Music, by Greg Milner, Faber & Faber, 2010, p. 119.

108

Совершенно неясно, откуда Дэвид Бирн позаимствовал эту информацию. Несмотря на то что джаз в СССР того времени не приветствовался и существуют известные тезисы М. Горького, за музыку в тюрьму не сажали. Кстати говоря, и в Китае с поп-музыкой все неплохо, и хип-хоп на Кубе не то чтобы легализован, но уже не имеет того андеграундного оттенка, каким отличался в 1990-х. Сказанное не означает, что у рок- и хип-хоп-музыкантов этих стран не могло быть проблем. Могли быть и были.

109

“A Metropolitan Opera High Note, as Donations Hit $182 Million,” by Daniel J. Wakin, New York Times, October 10, 2011. nytimes.com/2011/10/11/arts/music/metropolitan-operas-donations-hit-a-record-182-million.html?pagewanted=all.

110

“L. A. Opera’s ‘Ring’ Cycle May Be in the Red,” by Mike Boehm, Los Angeles Times, May 29, 2010. articles.latimes.com/2010/may/29/entertainment/la-et-ring-tickets-20100529.

111

“A Metropolitan Opera High Note, as Donations Hit $182 Million,” by Daniel J. Wakin, New York Times, October 10, 2011. nytimes.com/2011/10/11/arts/music/metropolitan-operas-donations-hit-a-record-182-million.html?pagewanted=all.

112

“Reader Response: Orchestras Are Overextended,” by Daniel J. Wakin, New York Times, April 22, 2011. artsbeat.blogs.nytimes.com/2011/04/22/reader-response-orchestras-are-over-extended.

113

Cэндвич-«утопленник» – блюдо мексиканской кухни, особенность которого заключается в том, что сэндвич частично или полностью погружают в соус из перца чили.

114

“Los galeones en el siglo XXI. El Roxy, un ejemplo de art deco tapatio,” in Replicante vol. 3, no. 12, Summer 2007.

115

What Good Are the Arts? by John Carey, Faber & Faber, 2005, p. 40.

116

“Beyond Baby Mozart: Students Who Rock,” by David Bornstein, New York Times, September 8, 2011. opinionator.blogs.nytimes.com/2011/09/08/beyond-baby-mozart-students-who-rock.

117

“Rock Is Not the Enemy,” by David Bornstein, New York Times, September 13, 2011. opinionator.blogs.nytimes.com/2011/09/13/rock-is-not-the-enemy.

118

“Strings Attached: What the Venezuelans Are Doing for British Kids,” by Ed Vulliamy, The Observer, October 3, 2010.

119

Ibid.

120

Ibid.

121

“Let’s Get Serious About Cultivating Creativity,” by Steven J. Tepper & Georde D. Kuh, The Chronicle of Higher Education, September 4, 2011. chronicle.com/article/Lets-Get-Serious-About/128843.

122

Musicophilia: Tales of Music and the Brain, by Oliver Sacks, Knopf, 2007, p. 102.

123

What Good Are the Arts?, by John Carey, Faber & Faber, 2005.

124

“Transform Education? Yes, We Must,” by Sir Ken Robinson, The Huffington Post, January 11, 2009. huffingtonpost.com/sir-ken-robinson/transform-education-yes-w_b_157014.html.

125

The Thinking Ear: Complete Writing on Music Education, by R. Murray Schafer, Arcana Editions, 1986, p. 246–248.

126

Selected Essays and Readings: On the Origin of Music, by Robert Fink, Greenwich Publishing, 2003.

127

The Secret Teachings of All Ages: An Encyclopedia Outline of Masonic, Hermetic, Qabbalistic and Rosicrucian Symbolical Philosophy, by Manly P. Hall, Jeremy P. Tarcher/Penguin, 2003, p. 252.

128

The Harmony of the World, by Johannes Kepler, American Philosophical Society, 1997, p. 440.

129

“The Heliocentric Pantheon: An Interview with Walter Murch,” by Geoff Manaugh, BLDG Blog, April 2007. bldgblog.blogspot.com/2007/04/heliocentric-pantheon-interview-with.html.

130

The Music of Pythagoras: How an Ancient Brotherhood Cracked the Code of the Universe and Lit the Path from Antiquity to Outer Space, by Kitty Ferguson, Walker Publishing Company, 2008, p. 239.

131

“Ether Ore: Mining Vibrations in American Modernist Music,” by Douglas Kahn, in Hearing Cultures: Essays on Sound, Listening and Modernity, Veit Erlmann, ed., Berg Publishers, 2004, p.127.

132

“In Search of Music’s Biological Roots,” by Ker Than, Duke Magazine vol. 94, no. 3, May – June 2008. alumni.duke.edu/magazine/articles/search-musics-biological-roots.

133

“A Sonorous, Smiling City,” by Kerri MacDonald and Béatrice de Géa, New York Times, March 16, 2011.

134

“Cage’s Place in the Reception of Satie,” by Matthew Shlomowitz, 1999. shlom.com/?p=cagesatie.

135

Мантовани – англо-итальянский композитор, дирижер, руководитель оркестра, «самый успешный британский музыкант добитловской эпохи» (как писали в справочнике British Hit Singles & Albums). В американском хит-параде US Top 30 в 1959 году было одновременно шесть его альбомов. Характерная особенность аранжировок Мантовани – упоминаемые Бирном пышные, ниспадающие каскадом струнные.

136

“Experimental Music,” by John Cage, statement given as an address to the convention of the Music Teachers National Association in Chicago in 1957. kim-cohen.com/seth_texts/artmusictheorytexts/Cage%20Experimental%20Music.pdf.

137

Outsider: John Rockwell on the Arts, 1967–2006, Limelight Editions, 2006, p. 210.

138

Строго говоря, эолифон является не ударным, а шумовым инструментом, поскольку представляет собой цилиндрический барабан с насечками, закрепленный в раме и покрытый шелестящей материей. При вращении барабана получается звук, напоминающий шум ветра.

139

Вероятно, Бирн имеет в виду книгу «Великий оркестр животных: В поисках источников музыки в диких уголках мира» (The Great Animal Orchestra: Finding the Origins of Music in the World’s Wild Places. – Little Brown, NY, 2012).

140

“Experimental Music,” by John Cage, statement given as an address to the convention of the Music Teachers National Association in Chicago in 1957. kim-cohen.com/seth_texts/artmusictheorytexts/Cage%20Experimental%20Music.pdf.

Content

Дэвид Бирн
Как работает музыка

Предисловие

Глава первая Творчество задом наперед

Все мы – африканцы

Популярная музыка

Потише, пожалуйста

Записанная музыка

Современные музыкальные площадки

Birds do it

Самый большой концертный зал

Архитектура как инструмент

Глава вторая Моя жизнь на сцене

Глава третья Как технологии формируют музыку

Застывшая архитектура

Как долго длится песня?

От импровизации к композиции

Новый свет

Техноутопизм

По ту сторону выступления: Запись на магнитную ленту

Пророчество Гленна Гульда

Инструментальная технология и ее влияние на музыку

Игра с самим собой

LP

Кассеты

В клубе

Глава четвертая Как технологии формируют музыку

Компакт-диски (CD)

Паршивый звук навсегда

Музыкальное программное обеспечение и композиция на основе семплов

Приватная музыка

Акустические ассоциации

То, что невозможно сохранить

Глава пятая Бесконечный выбор: сила рекомендаций

Лучше меньше, да лучше

Кому мы доверяем? Рекомендации экспертов

Отделение: Рекомендация по качествам песни

Нам нравится то, что нравится нашим друзьям: Рекомендации, основанные на социальном и культурном влиянии

Власть народу

Контекст без контекста: Рекомендация по нарративу (извинения Джорджу Троу)

Глава шестая В звукозаписывающей студии

Разбить на части и изолировать

Воображаемые полевые записи (My Life In The Bush Of Ghosts, 1980)

Модульная музыка (Remain In Light)

Музыка пишет слова

Два альбома дублетом

Париж – африканский город

Нью-Йорк – тайный латиноамериканский город

Назад к истокам

Студия возвращается домой

Технический разговор

По старинке

Домашнее изготовление

Мир вокруг нас

Глава седьмая Сотрудничество

Умение играть в команде

Нотация и коммуникация

На плечах гигантов

Царство грез

Начиная со слов. С чужих слов

Драматургические корректировки

Всплывающее повествование

Глава восьмая Бизнес и финансы

Что такое музыка?

Чем занимаются звукозаписывающие компании?

Изменение 1: Затраты на запись стали приближаться к нулю

Изменение 2: Затраты на производство и дистрибуцию приближаются к нулю

Изменение 3: Артисты больше не получают больших авансов

Изменение 4: Выступления теперь рассматриваются как источник дохода

Модели дистрибуции

1. Контракт на 360°

2. Стандартный контракт с роялти

3. Лицензионный контракт

4. Контракт с разделением прибыли

5. Сделка P&D (или M&D)

6. Самодистрибуция

Лицензирование

Последний гвоздь в крышку гроба

Свобода против прагматизма

О дивный новый цифровой мир

Глава девятая Как устроить сцену

1. Необходимо найти подходящее по размеру и расположению место, в котором можно представить новый материал

2. Артистам должно быть позволено играть свой собственный материал

3. Выступающие музыканты должны получать право бесплатного входа даже в те вечера, когда они не выступают (и, возможно, бесплатную кружку пива)

4. Должно быть чувство отчуждения от господствующей музыкальной сцены

5. Арендная плата должна быть низкой и должна оставаться низкой

6. Группам должны справедливо платить

7. Необходимо поддерживать прозрачность

8. Должна быть возможность не обращать внимания на группу

Наследие сцены

Горизонтальный и вертикальный букинг

Глава десятая Дилетанты!

Поедание консервированного лосося на берегу форелевой речки

Для чего нужна музыка?

Финансирование

Поп-музыка как капиталистический инструмент

Эффект бильбао

Воспитание непрофессионалов

Будущее

Глава одиннадцатая Гармония мира

Музыка сфер

Восток

Биология и неврологические основы музыки

Музыка и эмоции

Со-чувствие

Музыка и ритуал

Великое разочарование

Визуальная культура против акустической культуры

Хранить тишину

Самоорганизующаяся музыка

Чизкейк!

Благодарности

Рекомендованная литература

Дискография

Иллюстрации

Об авторе

Сноски