Снайперы

© ООО «Яуза-Каталог», 2019

Медведева-Назаркина Александра Петровна

Когда началась Великая Отечественная война, я только окончила второй курс педагогического училища. Отец ушел на фронт, а я стала работать на швейной фабрике им. Н.К. Крупской. Принимала участие в срочных торфоразработках, копала противотанковые рвы.

Узнав о существовании курсов по обучению снайперской стрельбе, обратилась в военкомат с заявлением. Меня направили в Центральную женскую школу снайперской подготовки. В этой школе собралась целая рота маленьких – и по росту, и по годам – девушек. Нас так и прозвали – «рота карандашей».

Окончила школу успешно и в звании старшего сержанта в конце 1943 года прибыла на фронт под Оршу – в 508-й стрелковый полк 174-й стрелковой дивизии.

В полку к нам, девушкам, бойцы относились отечески, особенно пожилые солдаты. Фронтовики знали, как непросто выжить на передовой, особенно таким хрупким, как мы. В мерзлых окопах и блиндажах порой и умываться-то приходилось только жгучим снегом.

Каждые день и ночь снайперы ходили на передовую – на «охоту». Окапывались и наблюдали за передвижением немцев на переднем крае. Тут я и открыла свой снайперский счет.

Помню, как убила первого фашиста. Вместе с напарницей Зиной Вершининой мы заняли наши снайперские позиции. Наблюдая за вражескими позициями, обнаружила пулеметчика. Прицелилась и выстрелила. Попала или нет, неизвестно. Но когда вернулась в подразделение, то все уже знали, что я уничтожила врага. Об этом сообщил артиллерийский наблюдатель. Он увидел в свой перископ, как был убит вражеский пулеметчик. Все радовались, спешили ко мне с поздравлениями. А я плакала, потому что пришлось убить человека…

Мне – обычной девушке – было очень трудно освоиться на фронте и стрелять в людей, хотя и понимала, что стреляю по врагам. Вскоре в моем сознании произошел перелом. Видя людское горе, слезы и кровь родной земли, я поняла, что не может быть жалости к лютому захватчику. За уничтожение первых 10 гитлеровцев меня наградили медалью «За отвагу».

Началось наступление. Целыми отделениями, взводами и ротами гибли мои товарищи и подруги. Наш полк на ходу принимал пополнение и вновь шел в атаку.

Освободили Оршу, Минск, Гродно, Сувалки. Разгорелись бои у Балтийского моря. Главное направление – Кенигсберг! Здесь меня ранило в руку. После лечения на попутных машинах догнала однополчан.

Бои были тяжелые и кровопролитные. В одном месте на побережье мы обнаружили лагерь военнопленных и освободили всех заключенных. Сколько было радости, счастья и обильных слез на их лицах! Они целовали нас и рыдали, как дети…

Среди многих боевых эпизодов мне особенно запомнился следующий. Осенью 1944 года тяжелые бои шли в Польше. На одном участке появился вражеский снайпер, и мы несли ощутимые потери: погибли командир, разведчик, многие связисты. Поступил приказ: «Уничтожить фашистского снайпера!»

На выполнение задания отправились втроем: Нина Исаева, Лена Акулова и я. Устроились на позициях и начали бронебойно-зажигательными пулями стрелять по крышам домов. Соломенные крыши быстро загорелись, немцы стали выбираться из домов со своими пулеметами и минометами. А мы стреляли и стреляли… Так увлеклись, что забыли об осторожности. И немецкий снайпер засек нас. Метким выстрелом он попал Нине Исаевой прямо в глаз. К счастью, она осталась жива, но потеряла глаз и существенно утратила зрение.

Сосредоточившись, мы все же обнаружили логово вражеского снайпера и уничтожили его, а также многие другие огневые точки немцев. Задание выполнили полностью! За эту успешную боевую операцию я была награждена орденом Славы III степени.

Война продолжалась. На моем счету уже было 43 уничтоженных фашиста. Меня наградили вторым орденом солдатской Славы – II степени.

Окончила войну в Чехословакии. Участвовала в параде по улицам Праги. Вернулась домой в августе 1945 года.

Соловей Нина Сергеевна

Я выросла в Москве и люблю этот город. Здесь я училась в школе, потом закончила фабрично-заводское училище. Судьба привела меня на завод, который выпускал самолеты. Заводская молодежь поголовно увлекалась авиацией, стремилась в воздух. Многие из нас занимались в аэроклубе.

И вдруг, в июне сорок первого года, страну потрясло сообщение о том, что фашистские полчища вероломно вторглись в наши пределы, вознамерившись уничтожить первое в мире социалистическое государство, нашу гордость и надежду.

В цехах проходили митинги, на которых рабочие высказывали свое горячее желание отправиться на передовую, чтобы с оружием в руках защитить Отечество. Многие комсомольцы уже в первые дни войны добровольно ушли в действующую армию.

Перед войной меня выбрали комсоргом цеха, и я хорошо знала настроения заводской молодежи. Многие девчата пошли на краткосрочные курсы медицинских сестер, чтобы побыстрее попасть на фронт и помогать бить фашистов.

Враг приближался к столице. «Кровавая лапа фашизма тянется к сердцу нашей страны – Москве. Москва в опасности! Все силы на отпор врагу!» – призывали газеты.

Я попала в 3-ю Московскую коммунистическую стрелковую дивизию, ставшую впоследствии 53-й гвардейской. Я оказалась в разведке. Нашей ротой командовал Герой Советского Союза Николай Берендеев. Здесь я встретилась с замечательными девушками-разведчицами Наташей Малышевой, Тасей Назаровой, Ирой Магадзе. В снайперской «охоте» моей парой стала Зиба Ганиева. Судьба ее была необычной. Очень красивая, очень хорошо танцевала, она приехала в Москву из Узбекистана, чтобы поступить в Институт театрального искусства. Война нарушила все планы и Зиба стала бойцом-добровольцем Московской дивизии. Трудно ей было. Она ведь выросла в Средней Азии. Снега там не бывает и, конечно, освоить лыжи стало для Зибы серьезной проблемой.

Я же была неплохой лыжницей, вместе с Катей Будановой выступала за заводскую команду. У нас с Зибой начались каждодневные тренировки. Она была упорной девушкой…

Очень нравилась мне и Ира Магадзе – наш санинструктор. Она была очень молоденькой, но стала для разведчиков доброй наставницей – заботливой и требовательной, как мать. Одно время в дивизии было плохо с продовольствием. Ребята голодали и тайком подкармливались мясом погибших лошадей. Ира была категорически против этого, ведь такая еда может кончиться большой бедой. Заходя в землянку, Ира старалась определить, не пахнет ли в помещении кониной, и если ее подозрения оправдывались, заставляла уничтожать «припасы»…

Уходя с Зибой Ганиевой на «охоту», мы часто встречались с Наташей Ковшовой и Машей Поливановой. Можно с уверенностью сказать, что именно они своим примером стимулировали в нас желание испытать свои силы в единоборстве с фашистами.

Весной 1942 года, когда завершилось наступление нашей дивизии, мы с Зибой решили основательно потренироваться в снайперской «охоте», пользуясь временным затишьем. Стоял прекрасный солнечный день. Хотелось радоваться жизни, любоваться пробуждающейся природой. Но шла война…

Наш передний край находился на опушке леса. В нескольких десятках метров от наших позиций копошились гитлеровские солдаты, укреплявшие окопы. Они вели себя уверенно и нагло, даже не допуская возможности быть пораженными нашими пулями.

Мы выбрали позицию и определили цель. Залп произвели одновременно – и два фашиста упали замертво. Сразу же на наши позиции обрушился минометный огонь. Долго мы лежали, боясь пошевелиться, но все обошлось благополучно. После этого первого успеха мы с Зибой часто выходили на «охоту».

К нам приходили опыт и сноровка, умение выследить врага и нанести безошибочный удар. Помню, возвращались мы с передовой… Поднялись на холм и залюбовались прекрасной картиной. Перед нами лежал лес, вдали извивалась река, а кругом белели ромашки… И тут волшебное очарование родной природы нарушил винтовочный выстрел. Пуля пролетела мимо, но мы поняли, что в нас стрелял вражеский снайпер. Потом мы долго изучали местность и наконец обнаружили врага, под прицелом которого находилась высотка. Через короткое время нам удалось приблизиться к нему и уничтожить.

Моя боевая подруга Зиба вскоре заслужила своими геройскими действиями орден Боевого Красного Знамени. А однажды, во время разведывательной операции, она была тяжело ранена и отправлена в госпиталь. Она стала инвалидом, и боевой путь Зибы закончился.

На Новгородской земле, в феврале 1943 года, тяжелое ранение настигло и меня. Лечиться меня направили в Ярославль, а после выздоровления я попала в уникальную женскую снайперскую школу, которая была как бы преемницей тех курсов, на которых учились Наташа Ковшова и Маша Поливанова. Находилась эта школа в Перовском районе Москвы на улице, получившей впоследствии название Снайперской. Есть неподалеку и улица Алии Молдагуловой, девушки-казашки, также окончившей эту школу и геройски погибшей на фронте.

Я попала в удивительный мир… Девушки изучали основы воинской службы, стрелковое дело, оружие – и не только снайперское, но и автоматы, пулеметы. Они ценили каждую минуту своего времени, стремясь получить в школе максимум знаний и практических навыков. Они не знали, что такое капризы или лень, упорной учебой и тренировками закаляли свой характер. Многим курсантам были вручены именные снайперские винтовки, с которыми они и отправились на фронт.

Мне довелось учиться в инструкторской роте, которая комплектовалась курсантами, имевшими фронтовой опыт, и по окончании школы меня назначили командиром снайперской группы из шестнадцати девушек.

Итак, мы, в сопровождении инструктора политотдела школы Нины Белкиной, в прошлом преподавателя МГУ, прибыли в штаб 4-й Ударной армии, в район Полоцка, и оттуда – в 90-ю гвардейскую стрелковую дивизию. Все девушки, ставшие теперь настоящими фронтовыми снайперами, были как одна семья, хотя и были уже распределены по снайперским парам.

Приключения начались с первой же ночи. Уставшие с дороги, девчата сразу заснули, но ужасающий грохот в печке всех скоро поднял на ноги. Явившийся из штаба офицер отнесся к происшествию спокойно: он потянул носом и заявил, что кто-то бросил в печку толовую шашку,

Утром тайна развеялась. Перед входом в нашу землянку красовалась хвойная гирлянда. Еловыми ветками были искусно выложены слова: «Привет девушкам-снайперам от разведчиков».

Ночью на «охоту» отправились первые пары: Валя Масленникова с Сашей Боровицкой, Галя Чивильча с Тоней Канунниковой, Женя Ершова с Элей Давыдовой, Галя Краузе с Машей Комаровой и я с Катей Подшиваловой. Этот первый выход на огневые позиции стал для вчерашних курсантов настоящим боевым крещением. Им сразу же пришлось участвовать в отражении атаки противника. В роте, куда попали Женя Ершова и Эля Давыдова, молодой лейтенант раздраженно проворчал: «Зачем пришли? Отсиживались бы лучше на КП». Гитлеровцы пошли в наступление. Заговорила наша артиллерия. Тут уж было не до снайперской «охоты» – надо было отбиваться.

И девушки не сплоховали. Наутро командир полка сказал: «Товарищи снайперы! В ночном бою вы проявили себя настоящими бойцами! «Это была очень нужная похвала, вдохновившая девчат и придавшая им уверенности в себе…

Через несколько дней снайперы узнали, что погибла Саша Боровицкая. Это была первая страшная потеря в наших рядах. Саша была сибирячкой. Внешне она выглядела суровой девушкой, но была очень душевной и доброй. Особенно переживала смерть Саши ее напарница Валя Масленникова. Тогда мы поклялись отомстить за смерть подруги…

Утром мы снова вышли на «охоту». Часть девушек оставалась на КП, но и они не отдыхали. Катя Подшивалова, Ира Широкова и Галя Краузе обучали солдат меткой стрельбе, другие готовили обед, да и жилище свое надо было обустроить поуютнее, ведь несмотря на жестокость нашей профессии, мы оставались женщинами…

Фашисты тем временем не давали нам покоя. Стоило нашему бойцу пошевелиться, как с вражеских позиций летела граната – расстояние было небольшим. Командир дал указание снайперам разобраться с этой ситуацией. Тогда Галя Чивильча и Тоня Канунникова оборудовали скрытые позиции в глубине обороны, и, как только появлялась рука с гранатой, они стреляли по гранате, которая разрывалась среди вражеских окопов с соответствующими для гитлеровцев тяжелыми последствиями.

Весной 1944 года нас пригласили на фронтовой слет. Там мы обменивались боевым опытом, повстречались со многими своими подругами из снайперской школы. Многие были награждены боевыми орденами и медалями. В числе кавалеров ордена Солдатской Славы была и я.

А на фронте происходили большие перемены. Все говорило о том, что война близится к победному завершению. Однажды утром кто-то вбежал в землянку и крикнул:

«Немцы на КП!» Мы схватились за оружие, однако немцы вели себя миролюбиво и при этом хорошо говорили по-русски. Познакомились. Один назвался Вальтером, другой – Йозефом. А вечером на передовой из динамиков зазвучала немецкая речь: Вальтер и Йозеф призывали своих соотечественников прекратить бессмысленное сопротивление…

В конце июля наши войска перешли в наступление севернее Витебска. Особенно тяжело пришлось под Даугавпилсом. В одном из боев я получила серьезное ранение. Помню, несут меня на носилках, а мои девчата, все в слезах, горестно идут рядом и несут мою именную снайперскую винтовку…

Только в канун нового 1945 года я выписалась из госпиталя. По состоянию здоровья я не смогла вернуться в часть и стала слушателем Военного института иностранных языков, и это на всю жизнь связало меня с армией…

Котлярова (Захарова) Антонина Александровна

Я, Котлярова Антонина Александровна, 1923 года рождения, москвичка. Война началась 22 июня 41-го года, а мы, ученики восьмого класса 1-й школы ЛОНО, которая располагалась в Толмачевском переулке рядом с Третьяковской галереей, в это время гуляли по парку на Сельхозвыставке. Вдруг объявление по радио: будет выступать Вячеслав Михайлович Молотов. Почему-то все побежали на Центральную площадь. Ну, Молотов объявил, что враг вероломно напал на нашу страну. Что делать? Позвонили домой, нам сказали: «Идите срочно домой». Приехали. Мои родители и родители моего мужа, они имели на случай непредвиденных обстоятельств предписания явиться куда-то. Значит, Колин отец (Коля – мой муж), пошел в Ленинский совет и там организовывал ополченцев, потом они воевали и дошли от Москвы до Берлина. А мой отец пошел рядовым, потому что у него звания не было. Ребят пока в армию не взяли.

Все же мой муж Николай добился, чтобы его взяли в армию. Воевал на танках автоматчиком. Он приезжал с фронта в Москву, я его спрашивала: «Ну как, Коля, не страшно?» А он говорил: «Нет. Я за башенку спрячусь, доедем до немцев, мы спрыгнем с танка, постреляем, наша пехота подойдет и мы дальше едем». Я по глупости думала, что это и не страшно. А когда сама попала на фронт, посмотрела и думаю: «Как же это такой высокий человек (он под два метра был ростом) мог за башенку спрятаться? Это же мишень и все!» В общем, я хотела тоже попасть на фронт, но ничего не вышло. Я поступила на станкозавод им. Серго Орджоникидзе, токарем. Работала, получала пайку – 800 гр хлеба. Так вот, когда приходила с работы, брала хлеб в булочной, что на Полянке. Получу эту пайку, разделю пополам, с водой съем половину и ложусь спать. Уснуть невозможно, потому что есть хочется, а половина буханки лежит в тумбочке. Встаю, доедаю вторую половину, сплю спокойно и наутро опять иду на завод. Когда объявляли воздушную тревогу, мы дежурили на улице, имели право даже ходить по Москве во время тревоги. И как-то раз дежурим мы около дома. Смотрим – на последнем этаже то закроют окно, то откроют – какие-то сигналы. В это время бомба попала в Малый Каменный мост. Мы сказали об этом дежурному начальнику. Они проверили и там оказалась немка, которая сигналила своим. А тут что, кинотеатр «Ударник» и фабрика «Красный Октябрь» – что, собственно, бомбить?

После паники 16 октября завод начали эвакуировать в Нижний Тагил. Я, конечно, не поехала. Зачем я поеду, когда я должна бить фашистов? Я пошла в военкомат – меня опять не взяли. Я вступила в комсомол. Осталась. Где-то надо работать. Я поступила в ремесленное училище № 60, оно у Калужской площади (сейчас Октябрьская). Там собирали мины, но все-таки для фронта. Потом оттуда нас послали заготавливать для Москвы дрова. Я ездила в Сасовский район Рязанской области. Когда я оттуда приехала, я все-таки добилась и попала в зенитную артиллерию под Москву. Это 50-й зенитный полк, который стоял на ст. Булатниково. Сначала я работала на дальномере. Там такой окуляр, который ловит цель, координаты передаются на ПУАЗО и потом уже на пушку. Потом перешла на ПУАЗО. Орудия у нас были 76-миллиметровые.

Какое было настроение в тылу, особенно в первый период, в период отступлений?

Когда паника была, во дворе сжигали книги Ленина, Сталина. А у меня было собрание сочинений Ленина 24-го года выпуска. Я ни одной книги не сожгла и не выбросила. Но паника была ужасной. 17-го или 18-го октября я видела, как по мосту везут на санях мешками сахар, конфеты. Всю фабрику «Красный Октябрь» обокрали. Мы ходили на Калужскую заставу и дальше, кидались камнями в машины, на которых начальники уезжали. Возмущались, что они оставляли Москву. Безобразие, может быть, но мы так поступали. В начале 42-го года в Москве редко встретишь человека на улице. Москва опустела.

Когда немцев стали отгонять от Москвы, а мне же вроде надо было идти против фашистов воевать, я тогда узнала, что на Силикатной имеется Центральная женская школа снайперской подготовки. Я ушла из зенитной артиллерии и туда поступила. Окончила ее с отличием, а так как мой Коля и наши отцы были на 1-м Белорусском – я попросилась туда поехать. Я, моя снайперская пара Ольга Важенина и еще примерно десять девушек поехали на 1-й Белорусский фронт. Это уже ноябрь 1944-го. Мы попали в 47-ю армию, 143-ю дивизию. Сначала мы стояли в городке Прага, под Варшавой. Наше отделение было все время вместе – мы упросили начальство, чтобы нас не разбирали по ротам.

Вот мы ходили на «охоту» с Ольгой. Днем выбирали позицию, потом перед рассветом ее занимали и уже вели свою охоту. Конечно, в основном выбирали позицию так, чтобы не изменить рельефа местности, чтобы немец не знал, что вот здесь, перед нашими окопами кто-то находится. При том, на фронте всегда получалось так, что наши позиции на голом месте, а немец всегда в лесу, в кустах.

Тут я должна еще сказать, что учеба – это одно, в школе, там много чего дают, но когда приехали на фронт, тут все по-другому. И мы, конечно, в амбразуры сунулись, чтобы посмотреть, а как там немец? И в этот первый день у нас убило девушку-ленинградку. Она всю блокаду была в Ленинграде, и в первый день приезда, когда она сунулась в амбразуру, ей пуля рикошетом попала под глаз. Так что наша служба на войне началась с похорон.

Когда первого фрица я убила, вернулась, ко мне пришел журналист, хотел взять интервью. Чего уж говорила – я не знаю, но я ни в этот день, ни на следующий ни есть, ни пить не могла. Я знала, что он фашист, что они напали на нашу страну, они убивали, жгли, вешали наших, но все-таки это человек. Такое состояние что… Второго когда убила, тоже было ужасное состояние. Почему? Потому, что я же в оптический прицел его видела: молодой офицер. Он смотрел, вроде, на меня, и я вдруг его убила. Но это же человек! В общем, состояние ужасное. А потом уже чувства как-то притупились. Убивала – вроде так и положено. Освобождали Варшаву. Город большой. Винтовки у нас – да, но еще и автоматы. Гранат уже не по 2, а по 5. Вот мы освобождали каждую квартиру, каждый подвал, каждый чердак. Освободили.

Вы, фактически, как автоматчик участвовали?

Да-да. Тут уже как автоматчик, тут наше снайперское умение не действовало. Потому что, во-первых, как? Пока будешь целиться – меня уже не будет. Так что тут мы как автоматчики. Были случаи: посмотришь в прицел, ага, там, вроде, несколько немцев. Бросишь гранату, вроде, дело сделал. В общем, освободив Варшаву, мы пошли дальше.

Когда форсировали мы Вислу, там какая-то была высота. Нас, девушек, и еще человек 5–7 ребят оставили держать эту высоту, а наша часть шла дальше, гнала фашистов. И нам пришлось два дня ее держать. Ночью немцы старались взять «языка». Если бы знали, кто перед ними, конечно, они бы нас растоптали. Но они не узнали. Мы не допустили этого. Отбивали атаки, я даже стреляла из противотанкового ружья и пулемета. Отдача у него очень сильная. Здесь тоже не пришлось из винтовки стрелять, только иногда использовала ее прицел для наблюдения. Мы высотку эту удержали, а потом наши подошли.

У вас какой был – ручной или станковый?

Максим обыкновенный. Тогда, по-моему других-то и не было.

Вас учили стрелять из него?

Нет, мы уже боевые. Мы все могли сами. А потом, все-таки у нас зрение, у нас навык. Мы же снайперскую школу кончали. Там только один мальчик погиб. Он сидел такой грустный, наверное, чувствовал, что погибнет – к амбразуре не подходит, к пулемету не подходит. Он сидел, сидел, и все… Как его убило, я не знаю. Наверное дернулся. Бывает так, что человек чувствует, что он погибнет.

Может быть, какие-то случаи поподробнее можете рассказать?

Как убивала? Это ужасно. Не надо. Я говорю, мы лежали с Ольгой на расстоянии вытянутой руки. Говорили тихо потому, что перед нами недалеко был немец. Они же все прослушивают. У них охранение организовано было лучше все-таки. Мы старались не шевелиться, потихонечку сказать что-то, выследить. До того все затечет! Допустим, я говорю: «Оля, я». Она уже знает – она этого не будет убивать. После выстрела я только помогаю ей наблюдать. Говорю, допустим: «Вон за тем домом, вон за тем кустом», она уже знает куда смотреть. По очереди стреляли. Днем мы обязательно лежали на позиции, ночью приходили, и уходили ночью. Каждый день. Без выходных.

Вот вы говорите, что винтовку нельзя было подвинуть?

Ни в коем случае!

А как же она лежала? Просто уперта в плечо?

Уперта в плечо и у тебя обязательно палец на спуске. Потому что в любое время можешь нажать. Сектор обстрела 800 метров. И вот смотришь, смотришь – вдруг появится цель. Когда цель попадает в перекрестье, тогда я стреляю. То есть цель сама «подходит» под выстрел. Ну и, конечно, пристреляно это место.

Был случай, мы очищали лес. Конец войны, солдат мало, конечно. Снайперов послали опять с автоматами, но винтовки всегда при нас. С одной стороны мы, а с другой – наши разведчики. И вот мы шли друг на друга и забирали в плен, кто там попадался. Я тут отпустила мальчика. Такой он был заморыш, а у меня брат маленький, тоже такой примерно. Я пожалела его – не убила, и не взяла в плен, хотя конечно не должна была этого делать. Не знаю, может, потом его кто и убил или взял в плен, но я его не тронула.

Еще был случай, когда мы освобождали Дойч-Кроны, есть город такой. Этот город находился в лесу. Мы его, вроде, освободили. Взяли много пленных. Идем дальше. Вдруг нас догоняют и говорят: «Город опять занят немцами». Мы их разогнали, а они из леса опять вошли в этот город. Пришлось второй раз его брать. Но мы тут уже никого не щадили – до того разозлились. Мы тут много поубивали, очень. Война есть война. Было такое дело.

Окончили мы на Эльбе. Расположились в немецких домах. В 3 часа подняли по тревоге. Стреляют, а мы не поймем – думаем, неужели фрицы? Объявили конец войны. Мы побежали в подвал, там какую-то заразу нашли и пили, закусывая вареньем. Между прочими, когда мы были в наступлении, наш хозвзвод все время отставал. Освободим поселок, вот, входишь в дом, а там на плите еда еще горячая. Девчата: «Тонь, давай попробуй». Вот Тоня-дура начинает пробовать. Если я сразу не умерла, значит, мы все это едим. А то, что вот убьют меня, я даже не думала. У меня даже в голове этого не было!

Потери были в вашем отделении?

Нет. Представьте, мы все живы. Но у двоих были тяжелые ранения. Мединская Лена и Нина Мазярова были ранены при артобстреле. Но они потом опять вернулись в нашу часть и мы до конца были все вместе.

Какое было к вам отношение солдат?

Хорошее! Солдаты к нам хорошо относились. Бережно, не обижали. Нам то шоколадку подбросят, то еще чего-нибудь.

Какие были отношения с населением освобожденных стран – Германии, Польши?

Я особенно с людьми и не встречалась. Из-за угла в нас не стреляли.

А посылки посылали?

Нет. Какие посылки? Трофеи? Мы же солдаты. Нет.

Позже, в Германии зайдешь в дом – надо белье поменять, открываешь шкаф, берешь там комбинацию, брюки-то это наше, а нижнее белье меняешь. Портянки мы уже не носили, а надевали по 5–6 чулок шелковых, фильдеперсовых, – и в сапоги. Идешь дальше. И на этом я погорела. Под конец войны. Поменяла… У нас же вещмешков не было, мы их давно бросили в хозвзводе.

Противогазы тоже бросили. У нас только патроны, гранаты, винтовка. И вот уже перед концом войны зашла я в дом, там в шкафу чистое, перевязанное ленточками белье, я же не буду проверять, какое оно?! Поменяла все белье, а оказалось, оно штопаное! Так и приехала в штопаной комбинации в Москву.

Вообще, как мылись-стирались на фронте?

Сложно. Как-то в одно селенье зашли, там парная баня была. Мы туда зашли, а оттуда ели вышли – угорели, не знали, как ею пользоваться. В общем, сложно.

А вши были?

Нет. У меня не было. У солдат были. Стригли коротко. А в школе нас постригли всех как мальчишек. Я помню, мы один раз шли из столовой, а Маруся шла последней. Она болела, и у нее длинные волосы. А девочка стоит и говорит: «Мама, мама, вот смотри, дяденьки идут, одна тетенька только!» А мы в брюках и все подстриженные…

Как вы к немцам относились?

Ой, ненавидели!

Интервью: Артем Драбкин

Лит. обработка: Артем Драбкин

Галышкина (Клейменова) Мария Александровна

Я родилась 14 октября 1923 года в деревне Николаевской Моршанского района Тамбовской области. Но я там очень мало прожила, папа был в то время строителем, строил университеты, и когда мне было три года, мы с мамой уехали в Ташкент, к папе.

Помню, однажды, мама принесла обед папе, а я села в ковш бетонной машины, мама хватилась, меня нет, спрашивает: «А где же Маруська?!» Нет нигде. Строители смотрят, я уже на пятом этаже.

В 1932–1933 годах папа с бригадой работали в Нальчике, и всю мамину родню он вызвал туда. Приехали мы в Нальчик, но пока собирались, все документы сгорели. Начали восстанавливать, и мне вместо 1923 года указали 1924 год.

Училась в школе, активно занималась общественной деятельностью. Еще в старших классах я окончила курсы медсестер. Помню, у частей, которые стояли в Нальчике, были тактические занятия, и вот из одной части пришел к нам в школу военный. Говорит: «У вас среди старшеклассников медики есть?» Все на меня показывают, говорят: она у нас одна умеет раны перевязывать, раненых таскать. А я была маленькая, щупленькая. «Она?!» «Хочешь, я тебя сейчас отсюда унесу на плече?»

Потом вышел указ об оплате за учебу в школе, а моя старшая сестра и ее подружки после 7 класса поступили в финансово-экономический техникум в Орджоникидзе. Когда она приехала получать паспорт, я ей говорю: узнай, если меня примут на второй курс, тогда я не пойду в 10 класс. Она уехала, а потом прислала телеграмму: «выезжай, прием в ФЭТ есть». Мама говорит: «Это какой еще ФЭТ?» – «Финансово-экономический техникум». – «Слава богу, а я думала, что ты артисткой пойдешь»; – у нас хороший Дворец пионеров был и мы там ставили очень много пьес по Пушкину, Тургеневу, а я всегда играла заглавные роли, соседи все время говорили: «Вон наша артистка пошла».

Я приехала в техникум, поднимаюсь в учительскую и одна из педагогов подходит: «Девочка, ты кого потеряла?» – «Нет, я приехала поступать на второй курс». – «А документы?» – «Мне в школе не дали, я так приехала сама». – «Что с тобой делать?» – «Пустите меня в класс, я хоть школу-то пропустила, так хоть здесь не пропущу уроки». И меня отправили в класс, а там урок истории был. Учительница задает вопрос, расскажите о победах Петра Великого, все сидят, молчат, а я любила историю, говорю, можно мне. И рассказала о победах Петра.

Следующий урок – литература. Учительница: «Кто расскажет стихотворение?» Все молчат, а учительница по истории после урока рассказала, как хорошо я знаю предмет: «Она нам всем нос утерла, знает историю лучше, чем я, учительница!», – и Зоя Яковлевна Кибалова, учительница по литературе, говорит: «Может быть, нам новенькая что-нибудь расскажет?» – «Что вам надо: Чехова, Пушкина, Лермонтова?» Прочитала «Смерть поэта».

Меня оставили на втором курсе. В октябре я получила паспорт, пришли документы из школы. В школе педагоги жалели – ох, ах, такую девчонку потеряли, да что же мы ее не удержали! В ноябре вышел указ, что многодетным и малоимущим семьям учеба в школе бесплатно, а у нас в семье было семеро детей, да в 1941 году мама родила восьмого, брата. Я говорю: «Кто же знал? Зато остальные будут бесплатно учиться». Перешла на третий курс. Приходим сдавать экзамены. Смеемся, хохочем, друг другу вопросы задаем, преподаватель по инспекции и бухгалтерскому учету был такой грузин: Датошия, он не любил, чтобы девчонки красились, а я блондинкой была, а брови черные. Он берет платок и проводит мне по бровям. Я ему по рукам как дам. Говорю: «Во-первых, я девушка, не трогайте меня. А во-вторых, я не крашусь, это все мое родное». Он говорит: «Вот как надо драться за себя».

23 июня у нас должен был быть последний экзамен, а уже было назначено, кто где будет проходить практику, и вот 22 июня мы идем, смеемся, а по дороге едут велосипедисты, говорят: «Что вы ржете, как коровы?» «Что случилось, мы никому не мешаем, идем по дороге». «Война началась, бегите обратно в город». Мы помчались обратно, так пролетели, как ни один спринтер не пробежит. Вбегаю в общежитие, чемоданы сложены в стороне. Мы сразу же побежали в военкомат. «Товарищ комиссар, можно на фронт?». А каждые полчаса-час передает Левитан, как отходят наши части, как немцы бомбят Киев, как на Севастополь налетели самолеты, но наши летчики их отогнали. Нам говорят, нечего еще на фронте делать, еще сопливые, выписывайте повестки тем, кто подлежит мобилизации. Пишем день, два, три.

Там я познакомилась с одной девочкой, Эммой, они с родителями и братьями перед войной из Житомира отдохнуть приехали, а тут война, куда им возвращаться? Мы с подружкой пустили их к нам в комнату переночевать, поделились хлебом. Через 60 лет мы опять встретились. Подходит ко мне в парке Горького Эмма и говорит: «Вы так похожи на одну нашу знакомую, которая училась в финансовом техникуме». «Не Маша Клейменова?» «Да». «Так это я!»

В конце 1941 года, когда немцы взяли Ростов, к нам пришел командир из погранучилища, тогда в Орджоникидзе было три училища – два пехотных и пограничное войск НКВД, говорит: «В училище формируется воинская часть, мы идем в горы, нужны санинструкторы, санитарки». Я говорю: «Иду». Пришли в горы, зашли в аул, ребята, донские казаки, которые ушли из Ростова, на лошадях, а я на тачанке. Вошли в аул, написано «сельсовет», командир туда. Поздоровались, спрашиваем: «Банда где»? Нам: «Никакой банды нет. Вот мой партийный билет, 24 года я в партии, 24 года я руковожу этим колхозом». Я говорю: «Ты не ври. Я на Кавказе прожила 10 лет, всех знаю, кто любит сало, кто нет». Он засмеялся, но командир ему поверил. Стали уходить и попали в окружение, в осаду. Кругом горы, сопки, сверху в папахе такой говорит: «Командир, напрасно ты девчонку не послушал, мы вас сейчас здесь по одному расстреляем».

До ночи продержались, а ночью я говорю: «Давай-ка, поскачу до наших…. Они сейчас уснули». Мы копыта лошади лопухами обмотали, чтобы не цокали, и я поскакала, а там до окраины леса метров 250, а потом еще с полкилометра, если не больше. Мне совсем немножко оставалось, когда одно копыто начало цокать, и бандиты открыли огонь, пуля попала в ногу по касательной. Я примчалась, рассказала, там сразу училище подняли, а меня в больницу. Когда я вышла из больницы мне уже рассказали, что всю банду взяли.

Вышла из больницы, а недалеко была 57-я бригада морской пехоты. Я к командиру: «Возьми меня, я санинструктор, только что из боев вернулась». – «Иди, тебе нет 18 лет». Вернулась домой и нас сразу отправили под Моздок на окопы. Там были наши девчонки, студентки, много из воинских частей, делали окопы. В мае 1942 года я вернулась обратно, вдруг приходит один товарищ и говорит: «В 18 километрах от Орджоникидзе организуется снайперская школа. Записывают по желанию». Так я попала в школу снайперов, кроме меня в нее еще 200 человек девчонок зачислили.

Новый 1943 год я встретила в школе, а потом нас отправили под Грозный. Мы шли в полном боевом и на марше уже узнали, что немцы убегают. Ну пускай убегают, нам меньше идти.

Штаб Закавказского фронта тогда уже в Армавире был и мы должны были прибыть туда же. Командир говорит: «Давайте проходящую машину остановим и попросим нас подбросить». Подходит машина, кузов под брезентом, я сзади подошла, брезент открыла и спряталась. Выходит майор в черной бурке и говорит, что везет боеприпасы, никого взять не может. Командир говорит: «А Клейменова где?» Я открыла брезент, помахала ручкой. Машина дошла до Минвод, остановилась, а январь-месяц, пурга. Шофер говорит: «Майор, иди отдохни, а я пока машину помою». В это время я говорю: «А меня кто будет снимать?». – «А ты как сюда попала?» – «Эх вы! И ты тоже, майор. Ты почему не проверил? Взяла бы и подложила гранату». Он ко мне. Я говорю: «Не лезь! Я с винтовкой, у меня 120 патронов. Идите оба отдыхайте, а я покараулю. И потом поедем с вами в Армавир». Приехала в Армавир, доложила, а им уже сообщили, что сюда идет школа снайперов.

В городе было все разбито, но где были более-менее целые дома, я написала «снайперы». Наши подъезжают, я докладываю: «Товарищ командир, дома я заняла!» Разместились, стали ждать покупателей, чтобы нас распределили по частям. Покупатели из частей прибыли, мы вышли, стоим в полном боевом и тут: «Клейменова, а ты как сюда попала?» Это комиссар 57-й морской бригады был. Я говорю: «Вы меня в прошлый раз не приняли, а теперь я хочу к вам».

В эту бригаду нас попало шесть человек. Нам выдали направление, идите догоняйте бригаду. Догнали бригаду и нас распределили по батальонам, я со своей подружкой, Анечкой, попала в один батальон. Пришли, доложились, командир роты говорит, утром пойдем в атаку. Мы: «Вы-то идите, а мы-то чего? Найдем себе местечко, будем обстреливать». «Ничего, там место найдешь!» И мы с Аней пошли в атаку. Там маленький пятачок, сарай, в нем немцы. А кругом болота, лиман, камыши. У меня ботинки 43-го размера были и я отстала, иду, а навстречу два матроса: «Ой, Маша, всех наших побили. Наша разведка… ее бы саму всю побить!» Оказывается, у немцев в сарае стояла пушка типа нашей 45-мм, а наверху миномет, и по берегу 19 пулеметов. В результате всех покосило, только они вдвоем раненые успели уйти. А Аню немцы в плен взяли, потом изнасиловали и повесили. Похоже, когда взяли в плен немцев, я подошла к одному, говорю, открой рот. Командир говорит, не лезь, а то попадешь под трибунал…

Пришли на КП, встали в оборону, девчонки из другого батальона говорят – мы идем на охоту… А у меня отобрали винтовку, говорят – успокойся, потом пойдешь. В ночь с 3 на 4 февраля я пошла на охоту. Мне один лейтенант говорит: «Маша, давай, я с тобой пойду». На охоту надо обязательно надо вдвоем ходить, один наблюдает, второй стреляет. Пошли. Он был начальник похоронного бюро, говорит: «Ты думаешь, мне приятно хоронить? Надо вытаскивать документы, отправлять похоронные письма». Пришли на передовую, отошли от наших окопов, рассветает, тихонечко дождь моросит. Вдруг один немец выходит, говорит: «Русский солдат, давай…» Я говорю, я тебе сейчас дам. Только он присел, я нажимаю спусковой крючок. Он сразу упал. На его крик еще подошли, я их всех уложила. И пошли скорей оттуда. Ребята-артиллеристы говорят – уходите скорее, тут сейчас месиво будет. Прихожу, села и плачу. Командир говорит: «Ты чего ревешь?» – «Ничего, мало убила». Я тогда еще письмо получила, что 19 января 1943 года под Краснодаром погиб папа, он автоматчиком был. Потом еще несколько раз сходила на охоту. А потом немцы бежали и бежали…

Тогда, в марте, много наших девушек погибло. Сначала Аня погибла, она такая спокойная была. Я что-нибудь психану, она меня успокаивает: «Спокойно, нервы не мотай». Девчонки из школы говорили: «Маш, тебе повезло. Ты боевая, а Аннушка тебя уравновешивает». 7 марта погибла Зина. Она нашла себе воронку, и оттуда, когда по берегу шли немцы она их потихонечку: щелк, щелк – и себе делала заметки на винтовке. Мы в разных ротах были, встречались только на отдыхе. Я ей говорю: «Зина, ты чего с одного места стреляешь?!» – «А что?» – «Тебя пристрелят». Она с одним мальчиком из Барнаула и вдруг 7 вечером он идет и ее несет. Немцы заметили, откуда она стреляла, и обстреляли ее. А 8 марта погибла Попандополова Оля. Она была старше всех нас, с 1919 года. Автоматчики потом рассказывали – она только привстала на колено, и пуля ей в лоб попала.

Потом меня перебросили в рыбацкой лодке на Малую землю, а со мной Тонечку Бобкову, санинструктора.

Она уже была на Малой земле, у нее дед рыбаком был. И вот он 6 февраля пошел посмотреть, куда можно высадить танки, все считали, что придут 83-я, 255-я, 79-я бригады, 50-я и 165-я дивизия, вышел из блиндажа, а тут немцы обстрел начали и ему два осколка досталось, один в пах, а другой в позвоночник. Его ночью переправили в Геленджик, но было уже поздно, и 10 февраля он скончался.

Нас с Тонечкой переправили, она пошла в роту санинструкторов, а я осталась на передовой. Мне показали мое место, зашла в палатку, наклонилась к винтовке, чтобы ее протереть, вдруг сзади погладили, я локтем опа. Поворачиваюсь – подполковник. Я говорю: «Что? Сладко?» А у нас был один автоматчик, ему в Севастополе памятник стоит, говорит: «Ну что, товарищ комиссар, попало? Нам уже всем попало. Не трожьте, а то сейчас пальнет из винтовки, будь здоров». Подполковник говорит: «Надо же, прямо в глаз». И ушел.

Дали мне одного молоденького мальчика из Барнаула и мы с ним ночью потихонечку вышли на охоту. Вижу, что-то шевельнулось, леса нет, что-то не так. Одна веточка шевельнулась и в это время выстрел, пуля попала за ухо. Меня привезли в санроту, там еще одна девушка лежала, у нее не было половины ноги. Заходит фельдшер Ниночка, говорит: «Маша, ну как ты?» – «Немножко поцарапало». И вдруг телефонограмма: немедленно пришлите снайпера Клейменову в свою часть. Я оттуда на лодку и к себе. Приезжаю в повязке. Говорю, одного убило, больше нет. И со своей бригадой дошла до Темрюка. 4 октября освободили Темрюк, идем, с одной стороны сумка, с другой винтовка, устала, хочу пить, и вдруг гроздья винограда… Я только потянулась, меня по руке хлоп: «Ты чего? Там за гроздьями винограда мины». Если бы я схватила, все бы легли… «Марш на камбуз, будешь картошку чистить». Ребята: «Ура! Машка будет на камбузе».

Отдохнули, нашу бригаду влили 316-ю дивизию и бросили под Полтаву, оттуда с боями шли до Киева. Подошли к Киеву. Город весь разрушен, стены и пустые окна. Один говорит: «Вась, глянь-ка наверху свастику, ах твою налево». Берет флаг, говорит: «Маша, наблюдай. А мы поднимемся наверх, будем флаг вешать». Снимают немецкий флаг, вешают наш. Я прислушалась, идет тень. Что там? На всякий случай выстрелю. Выстрелила. Ребята, говорят: «Ты что ли стреляла?» – «Я». – «Вон лежит твой фашист».

6 ноября освободили Киев. Пошли на Балаклаву. На Балаклаву мы наступали от Керчи, она уже была освобождена, 10 апреля 1944 года Одессу освободили, а 11 апреля Керчь. А ребята молодые, идут в бескозырках, ну как же – морская пехота. Я говорю: «Сейчас же снимите бескозырки и спрячьте, знаете, как хорошо видно снайперу золотые ленты, в башку получите».

Под Балаклавой меня ранило. Граната шуранула, меня всю обожгло. Пролежала немножко в госпитале, пришла оттуда, и меня направили в 317-ю дивизию. Я говорю, я же с морской пехотой. «Сиди, они уже далеко ушли. Потом пойдешь в свою дивизию». В 317-й дивизии винтовки у меня уже не было, я до конца войны с санитарной сумкой ходила.

17 июня мы попали в Карпаты, там небольшая речка была, а у нас боец был, узбек, если он жив, дай ему бог здоровья, очень высокий, вот такие плечи, ПТР через плечо носил, он меня в охапку схватил и перетащил.

Перед этим девушки из санузла позвонили, говорят: «Маш, мы тебе привезли бинты, вату, немножко сульфидина». Я говорю: «Нет, я спускаться не буду. Мало ли чего может случиться». Вдруг внизу шумиха, я смотрю, вроде в нашей форме, но что-то непонятное. Я вниз посмотрела, говорю: «Командир, посмотри, там что-то не то». Он позвонил по телефону вниз, а там только кричат: «Банда, измена, предатели». Наш телефонист говорит:

«Уходите!» Наверху узбек с ПТРом остался и еще один казах, а мы спустились вниз к мосту, у нас там станковый пулемет был, и в это время взрыв, и ребята, весь расчет, погибли. Начали переходить через речку, а она быстрая, горная, меня закружило, шинель вокруг меня закрутилась, и стреляют. Мы потом более трехсот дырок насчитали в шинели, но в меня ни одна пуля не попала. Нас было человек 12, идем. Спрашиваем: «Кто?» – «Бандеры переоделись в нашу форму».

Нас от части отрезали и мы пошли – поднимались наверх, спускались вниз. Идем, идем, идем, а с нами был телефонист с полевой рацией, он сообщил, что мы пробираемся через Нижние Карпаты. Сказали, чтобы мы держались, пришлют подмогу. В это время кто-то из наших ребят прислонился к березе, а она вся гнилая, столько лет-то стояла, улетела, а из-под нее вылетел камень и попал в голову нашему телефонисту, и он готов, и рация готова. Мы остались без связи. С нами еще один майор был из штаба, только пришел посмотреть, как у нас тут оборона, так с нами и остался. Его в пах ранило, я ему перевязку сделала. Он мне подарок сделал, лимон, так тот лимон у меня и был с собой. Каждому по чуть-чуть давала. «Товарищ майор, видите, как ваш лимон нас спасает?!»

Поднялись наверх, смотрим – внизу немцы, извилистая закарпатская дорога и по ней идут штрафники. Немцы бьют, а штрафники перешагивают и идут дальше, не сгибаясь, как в фильме «Чапаев», психическая атака…

Вдруг приходит один из разведчиков и говорит: «Идемте, я вам местечко покажу». Мы по одному спустились, пришли к своим. «Где вас носило?» Я говорю: «Комбат»… Похохотали. Майор говорит: «Если бы не Маша, она нас держала в кулаке». Комбат говорит: «Эх, вы командиры, один майор, а другой старший сержант»… Посмеялись и махнули в дивизию.

Освободили Румынию. Идем по Бухаресту, там красивые, старинные здания, храмы. Иду, рот разинула. Слышу: «Не упади», – румын на чистом русском языке говорит. Поговорили, оказалось, его родители эмигрировали. «На родину не хочешь?» – «У меня теперь здесь родина». «Ну и как здесь?» – «Как и везде. Кто-то живет богато, кто-то бедно. У нас средняя семья».

Под новый, 1945 год, вышли к Будапешту, Новый год справили около Будапешта. Там аэродром был, ангары слева, а внизу, может, для профилактики, такой настил, и огромный, как в цирке, купол, там может даже самолет остановиться. Командир полка сказал: «Ох как хорошо! Мы будем здесь связь держать».

Будапешт освободили 17 февраля 1945 года. Только город освободили, в подвалах было набито битком, и свои, и чужие, и бандеровцы, и власовцы. А там как – как только столицу взяли, так они сразу переходят на сторону советской армии. Как только Бухарест освободили, Михай пришел, говорит – ну, теперь я с вами дружу. И Болгария перешла на нашу сторону. Югославия перешла. Австрия только не перешла.

Помню в Венгрии сидим, и тут приходит офицер и молодая интересная женщина. Говорят на чисто русском: «Будем помогать». Командир полка спрашивает: «А ты кто такая?» – «Я с Украины». – «Как ты сюда попала?» – «Вышла замуж за офицера венгерской армии. Когда была в оккупации, многие повыходили замуж и уехали». Начальник разведки говорит: «Брысь отсюда, пока не расстрелял. Идите в СМЕРШ, разбирайтесь там».

После Венгрии идем по Дунаю, Австрия, бой идет, а мы сидим, ждем раненых. Я решила: не буду ждать, может, кого-то поймаю. Пошла по шоссе, навстречу раненые идут, куда тебя несет, там такая мясорубка, не лезь. Вот тут раненых подбирай и в повозку. Несколько человек несли раненых, мы их на повозку погрузили, а в это время немцы начали обстреливать шоссе. Один из снарядов разрывается впереди нас, метрах в 50, нашу коляску повалило вместе с лошадью. Меня выбросило, накрыло крупом лошади, всем дерьмом и кишками, нога, и рука подвернуты, все в кровище, в говнище. Ребята идут, говорят, ой, смотрите-ка, девчонка наша. Откопали. Дышит! Заворачивают в плащ-палатку, отнесли в деревушку. Принесли, развернули. Врач посмотрел, а мне после ранения под Шепетовкой хирург в ногу трубочку вставил, чтобы ногу не ампутировать, говорит, будешь ходить – зарастет, и тут ее задело. Нога висит, рука висит… Хирург посмотрел, ну, сейчас тебя на операционный стол и отбацаю. «Я тебе отбацаю!» – «А чего?» – «Сделаешь, как было». И вдруг вижу, идет хирург, который меня под Шепетовкой лечил, смотрит: «Маша!» «Вашу работу испортили». «Не дам ампутировать ногу. Немедленно обработайте, и вставьте шпульку. Это все в гипс замуровать. Потом будешь ходить, с палочкой бегать». Мы посмеялись.

Сделали операцию, лежу в палате, пятеро девчонок, одна летчица, у нее рука загипсована, как крыло самолета, а я пришла на костылях. Улеглась, лежу на кровати и эта девочка умирает. Когда проснулась, ее нет на постели. «Где же летчица Лена?» – «Она умерла». Может, сердце не выдержало или гангрена. Сколько смертей видела.

Наши по Дунаю идут, уже к Вене подходят. На подступах к Берлину бои идут, я думаю, господи, а я тут еще лежу до сих пор. Профессор, видимо, хотел меня сберечь, чтобы я подольше пролежала в госпитале. Я говорю – нет, доктор, мне надо к своим. А в это время 317-я уже была в подчинении Дунайской флотилии. Меня вызывают: «Ты что здесь разлеглась?» – «У меня еще нога вон какая». – «Перевязывай свою ногу. И на мотоцикл». «Справку хоть возьми». Потом оказалось, что это был Юматов, наш знаменитый актер. Отвез он меня в Венский лес. Пришли к командующему Дунайской флотилии: «Ну что пришла?» – «Пришла!» – «Вот группа собирается, бери суму и катись с ними в Венский лес». Вена тогда уже освобождена была, ее 14 апреля освободили, а мы пошли лес прочесывать.

Я говорю: «Ребята, давайте посмотрим могилу Иоганна Штрауса». Пришли, там чуть-чуть плита сдвинута, видимо, как бомбили, и мы слышим кто-то кричит. Ребята бегут: «Вы что здесь колупаетесь?» – «Гоняем фашистов». «Каких фашистов! Война окончилась!»

Мы вниз спускаемся, а там американцы новенькие студебекеры жгут. Я говорю: «Ребята, у нас в России ничего нет, давайте попросим в подарок». – «Ну, иди». Пошла. Прихожу. Выходит представитель с переводчиком. Я говорю: «Подарите, вы все равно жжете, а в России нет». – «Пожалуйста».

Побыли немножко в Вене. Оттуда нас увезли, часть в Измаил, часть в Югославию. Я там замуж вышла за матроса, с которым служила.

Меня в Вене его друг нашел, Миша Мамонов, пришел к нам за перевязочным материалом, а там я. Он: «Маша, а тебя Толик ищет». Я тоже искала, мы переписывались через родных. 5 июня свадьба была. Мы в Югославии были, а регистрироваться пришлось в Будапешт ехать. Зарегистрировались, вернулись в Югославию, ребята натащили со всех сторон подарков. Я говорю: «Что вы мне чужие тряпки принесли, не надо мне ничего!» – «Ладно, Маша, одно платье сошьем».

Спасибо, Мария Александровна. Еще несколько вопросов. Вы говорили про засаду банды на Кавказе, что это за банда была?

Те, которых не добили в 18–20-м годах и дети тех, кого убили, казнили. Они организовали свою банду.

Чему учили в училище?

Как стрелять, маскировать, снайперскую винтовку изучали. Винтовка была Мосина 1891 года, снайперский прицел. Как передвигаться, двигаться с винтовкой. Как ползать по-пластунски, маскироваться в голом поле, стрелять по двигающейся мишени, когда человек сидит. Нас учили 7 месяцев.

Какая дистанция стрельбы?

Метров 150–200.

Вам полагалось табачное довольствие?

Да. Даже в училище давали. В училище давали турецкий табак и очень многие девчонки, особенно детдомовские, курили. А я получала шоколад… Хотя мне предлагали, никогда не курила.

Как с личной гигиеной на фронте?

Это зависит от самой женщины. Если я аккуратная и чистоплотная, говорю, ребята, штыки вверх… Сразу в круговую, если на отдыхе, набрасывали шинели, заходила туда, что надо делала. А когда были в окопах, там у командира роты, взвода, блиндаж, прихожу, говорю: «Ну-ка, катись отсюда»… Один раз было так, пошли в бой, а у меня месячные, я овчинную варежку подложила, потому что больше ничего не было…

Трудно было, конечно, тяжело. Но все равно – только деревню или городишко заняли, грею сразу воду, подмылась, вымылась, постирала… Одна у нас была, Нина, ходила в ватных брюках, запах невыносимый, никак не могли заставить ее вымыться, такая вот была грязнуля…

Вши были?

Были. Много. Один солдат ко мне приходит, Маша, я себе всю грудь ободрал. У него были лобковые вши, цепляются, как клещи… Обрила его, у него была такая густая шевелюра. И было у нас жидкое мыло «К».

Еще белье в бочке прожаривали, и при каждом удобном случае старались помыться. Берем огромные лопухи, снопы, накрываем все на угли, снимаем все с себя и туда…

Специальное женское обмундирование было?

Было. Когда мы были в школе, в начале войны специального женского обмундирования не было специального, ходили в обмотках, брюках, гимнастерках… Но в конце 1943 года приходит интендант и кричит: «Девчонки, я на вас обмундирование получил». Рубашки, юбки, сапоги, но трусиков не было, были кальсоны, даже лифчики были. А то раньше отрезали от кальсон и сами себе шили лифчики.

В юбках ходили?

Мало. Больше в брюках.

Все-таки в армии мужской коллектив, как там женщине?

Зависит от самой женщины. Если она себя поведет строго, если она будет себя вести со всеми одинаково, не разрешать себя лишний раз поцапать, к ней будут относиться с уважением. Если она пойдет по рукам, выгонят. Как у моряков.

Многие из нашего училища вели себя хорошо. У нас было три девушки детдомовских, когда мы еще были в училище, они уже жили с командирами отделений. Одна

Катюша Маслова, пела она бесподобно. Маленькая, толстенькая. Другая Наденька. Стоим один раз на посту, они рассуждают, как надо держать ноги. Я говорю: «Дурочки вы, дурочки!» – «А чего? Жить надо, – они были моложе меня года на два, с 1925, 1926 года. – Все равно убьют». А уже когда разошлись по частям, как уж у них пошло, не знаю. А одну сразу отчислили из училища, даже в бой не попала, на нервной почве, не выдержала, Раечка Копарева из Орджоникидзе. А вторая не помню ее фамилии, копия Ломоносова, такая же круглолицая, здесь ямочки на щеках, такая же кучерявая, но она, видимо, где-то уже занималась, потому что была очень развита. Я-то со студенческой скамьи. Еще Анечка, которая погибла, была преподавателем. Они уже многое знали. Она мне говорит: «Машка, с тобой удобно».

Насколько я знаю, разговаривал с женщинами, мужчины в своем коллективе нормально относятся, а посторонние кричали «рама»…

И ППЖ кричали. Говорили: «У, подумаешь, сучка». И такое было. Однажды получилось так, мы только ушли на отдых, мы были перед Житомиром, как раз под новый 1944 год. Освободили несколько городов. Освободили уже Киев. Должны идти в сторону Сиваша. Идем, старшина сзади: «Маша, ты не устала?» – «Нет». Вдруг он постарался меня обнять, я говорю: «Как в морду сейчас дам». – «Подумаешь, ППЖ, недотрога». А сзади шел один командир взвода, который со мной прошел ой-е-ей сколько: «Ты откуда к нам пришел?» – «Из госпиталя». – «Ты знаешь ее? Сейчас убью и скажу, что немцы убили!» Вот так защищали. Вот такие были моменты. А если сама пошла по рукам…

Многие уходили с детьми. Мы уже жили в Будапеште. 1946 год, а там пара была, Толя и Нина. Я как-то сказала: «Толя, Нина не сегодня-завтра родит. А в ЗАГС?» —

«Подумаю». – «Как подумаю, у тебя скоро ребенок будет». Уехали они в Измаил. Мы в 1947 году приезжаем в Измаил, смотрю, она навстречу: «Нина! Где Толя?» – «Ушел, смылся». Не зарегистрировались.

Она осталась работать в городе, а специальности-то никакой. Я плохо, бедно, но финансист. Мне в Вене сказали: «Вот тебе технические паспорта, и шуруй отправляй машины». Я пришла в техотдел, они говорят: «Мы тут не разберемся». Начали вместе разбираться. И когда я в 1947 году вернулась в Союз, меня сразу направили в военно-морские части в бухгалтерию.

Какое у вас лично отношение к тем женщинам, которые становились ППЖ?

Я никогда не осуждала. Это их проблемы. Только один раз Кате сказала – ты плохо проживешь…

Когда перешли границу, столько было венерических заболеваний! А в 9-й армии, на Кубани, немцы специально оставили самых красивых женщин, заразили их сифилисом… Обещали их потом вылечить, у них было такое лекарство. Вливали в вену горячее подсолнечное масло, все грибки погибали.

Вас на фронте проверяли на венерические болезни?

Да, каждый месяц.

На фронте суеверия были?

Я всю жизнь с крестиком ходила, мама сказала: «Маша, это твой крестик с рождения, старайся его не потерять».

И комсомолка, и в партии была, сказала, хотите принимайте, хотите нет. Церковь отделена от государства, но верить-то не запрещено.

Сколько было моментов… На Кубани были в обороне, нас хотели после боя отвести на отдых. Отошли уже, вышли из блиндажей, ходов сообщения. Свистит бомба, командир говорит: «Ложись!». Я говорю – нет, вперед, она не долетит. Отбежали метров на 25–30, бомба упала на крышу блиндажа, и не разорвалась. Я говорю: «Бог помог». – «Да иди ты со своим богом».

Уже стояли в обороне на Кубани, еще Темрюк не был освобожден. Пришли в кубанскую баню. Зашли. А недалеко стояли наши минометчики. Они подошли. Я всегда причесанная, подтянутая. С винтовкой и санитарной сумкой: «Кого пристрелить, кому перевязку сделать». Посмеялись. И вдруг летит. Я говорю, ребята, уходим под дерево, никуда не бегайте. Мои ребята купались, я им говорю: «Ребята, не выходите из бани». Они там остались. А я встала под дерево. Весна, все цветет. Прижалась к дереву, закрылась, чтобы не попало в глаз. Вдруг стон… Я говорю – ребята, выходите, там, по-моему, всех минометчиков посшибало. Подбежали, у одного напильник в плече, у другого в ноге. Остальные все насмерть. Никого не осталось. А в расчете 10–12 человек. Никого не осталось, на глазах… Они говорят – Машка, ты счастливая.

Жили тогда сегодняшним днем или строили планы на будущее?

Строили планы на будущее. Знали, что надо восстанавливать, все города были разбиты, разрушены, вспоминали 20-е годы, Гражданскую войну, когда лазили банды…. Думали, что еще как заживем! Будем еще жить при коммунизме…

Брежнев был хороший, отчаянный мужик. Он в 1944 году на 8 марта собрал всех женщин, и говорил, что еще заживем, все будет хорошо, мы еще покажем всему миру, на что способны. Только вы старайтесь не попадать под пули. И вдруг уходит начальник связи, потом заходит и несет ребенка, это в госпитале было, там рожала жена начальника артиллерии. Хороший мальчик.

Говорит: «Ленька принимай Леньку!» Пошел поздравить роженицу. Хороший мужик был.

Посылки с фронта посылали?

Да. У мамы же восемь детей было – один одного меньше. Солдатам было разрешено посылку в 5 килограмм отправлять, а офицерам в 10, и вот ко мне приходили ребята, у которых некому было посылать посылки, отдавали свои квитанции, чтобы я могла послать посылку.

Один раз послала одно пшено, 10 килограмм, больше ничего не было. Мама написала – большое спасибо, я всем раздала, мы полгода ели суп из пшена.

Вы к немцам относились, как к противнику, или ненавидели?

К населению относились неплохо. Мы же народ добрый, кормили население. А к нацистам относились с ненавистью. Господи, как вспомню, когда под Шепетовкой шли бои, пошли к колодцу, а там дети плавают, пока всех повытащили… Пощады им нет, прощения никому нет, сколько сожгли!

Мародеры были?

Как в любой армии есть и хорошие, и плохие, зависит от человека. Один весь в дерьме, а останется чистым. А другой наоборот весь чистый, а останется дерьмом. Был такой случай: заболела гражданская женщина в Будапеште, и я пошла к ней, а тут зашел один, и тащит все из гардероба. Я говорю: «Ты что делаешь? Катись отсюда, пока морду не набила!» – «Подумаешь, шмакодявка!» А у меня парабеллум был, я его достаю: «Сейчас пристрелю, ложи все на место». А хозяйка вся дрожит, вся в слезах – приходят, забирают. Вот такие еще были.

А как население к вам относилось?

Неплохо. Но были случаи, когда чуть не отравили.

Когда были в окружении, пришел батюшка, я говорю, не против, что вы католик, а я православная, бог у нас один. «Истинная верующая, знает, что Бог у нас один, вероисповедания разные, а Бог один». Он нас исповедовал. Ушел. Смотрю, двое по земле катаются. Что случилось? Один переел каши, ему стало плохо. Я поднимаюсь, беру чайник с теплой водой, наливаю ему в рот. Промыла желудок, все, прошло. Второй, ему подали отварные яблоки, делали компот, он успел только один глоток сделать, разведчик как даст по этой кружке.

Священник зашел, увидел: «Да простит меня бог, сейчас пойду, сам убью. Хотя не имею права, и бог не велит убивать». Две прислужницы подсыпали мышьяк. Одного в тяжелом состоянии отправили в госпиталь.

А мне как-то принесли стакан сметаны: «Ешьте». «Я съем только после того, как кто-то попробует». Она берет ложечку, ест, только тогда я поела. Отравлений было полно.

Как вы считаете, женщинам на фронте место есть или не должна была там быть?

Должна. Там, где появляется женщина, мужчины стараются быть опрятными, культурными. У женщин сил больше, чем у мужчин. Нужны женщины на войне.

Интервью и лит. обработка:

А. Драбкин, Н. Аничкин

Вакаров Константин Александрович

Я родился в Кишиневе 6 мая 1924 года в самой обычной семье.

Расскажите, пожалуйста, немного о том, как ваша семья жила до войны.

При румынах мы жили настолько тяжело, что даже не хочется вспоминать эти годы… Пока был жив отец, то было еще более-менее, но после того как он умер мы стали откровенно бедствовать, ведь нас в семье было четверо детей: старший Николай, я, Петя и Настя. Но отец работал полотером, а это очень тяжелая работа, и видно на ней он настолько подорвал свое здоровье, что однажды сильно заболел и умер. Мне тогда мне было лет десять. Помню, прихожу из школы, а он уже совсем плох. Я стоял у его кровати на коленях, а он видно чувствовал, что уходит, и сказал нам: «Коля пойдет работать, а ты Костя помогай маме во всем…»

И после его смерти мы стали жить совсем тяжело, откровенно говоря, голодали. Фактически поднимала нас мама, но что она, простая прачка, могла заработать? Это же тяжелейший труд, но платили за него совсем немного. А ведь в ту пору даже элементарного водопровода не было, поэтому нам постоянно приходилось ходить за водой на Бычок или на водокачки, где ее можно было купить. Еще я помогал маме носить корзины с бельем, так у меня такие мозоли были… Помню, как одна хозяйка на Садовой рассчитываясь с мамой сказала мне: «Мальчик, можешь пойти нарвать себе яблок в саду», так это для меня был настоящий праздник. Чтобы вы себе лучше представляли, как мы тогда жили, могу вам сказать, что для нас лакомством был подгоревшая корка мамалыги, которую приходилось соскребать на дне казана… А про мясо я вообще молчу, его мы ели крайне редко. Помню, у нас на базаре был один знакомый мясник еврей. И всякий раз, когда мы ходили на базар, он маму подзывал: «У меня для вас есть кусочек мяса». – «У меня еще нет денег». – «Ничего, вернете, когда сможете», потому что все знали, что наши родители были честными людьми и всегда отдавали долги. Да о чем говорить, если я помню, как мы однажды купили поллитровую бутылку подсолнечного масла, и для нас это было великой радостью… Даже новый чайник не могли купить, и все время пользовались тем, который папа привез из немецкого плена в 1-ю мировую…

Вот так мы не жили, а мучались. Как-то нас старалась поддерживать папина сестра, которая жила в Яссах, но мы все очень рано начали работать. Николай, например, еще до призыва в армию уехал в небольшой городок Биксад, это где-то в северной Трансильвании на границе с Венгрией, и устроился на работу в карьер, где добывали камень. И однажды я туда к нему съездил. Посмотрел, как он тяжело трудится, попробовал сдвинуть груженую тачку, но у меня ничего не получилось. Так что я вам хочу сказать, что наш народ очень быстро позабыл, как мы еще совсем недавно жили. Появилась масса политиков-Zпатриотов», которые всеми силами тянут наш народ в то «светлое» прошлое и культивируют ненависть к коммунистам и русским людям… Но ведь эти «благодетели» сами ничего не знают о том, какая жизнь в то время была. А надо знать и помнить… Вы думаете, я им забуду нашу беспросветную жизнь и как они убили моего старшего брата?!

Вашего брата убили румыны?

По-другому это назвать никак нельзя. Коля был 1921 г.р., и в 1939 году его призвали служить в Королевскую армию. Вначале мы даже обрадовались, что его оставили служить прямо в Кишиневе, в 7-м пехотном полку, который располагался на территории нынешней Скулянки, но как оказалось зря… Однажды на стрельбище он плохо отстрелялся, насколько я помню, нам рассказывали, что из пяти патронов три промазал. И его прямо там же раздели по пояс, положили на оружейный стол, руки замкнули и били шомполами смертным боем. Вы же не знаете, но румыны когда били, то любили приговаривать что-то издевательское. Потом отвезли его в полк, но через трое суток он умер… Один из ребят, которые с ним служили, жил с нами на одной улице и рассказал все это. А мы когда Колю раздели, то он был весь синий от побоев…

Вообще в румынской армии самый большой начальник был ефрейтор. Если к кому-то приезжали родители, то вначале нужно было его умаслить, чтобы он разрешил встречу и передачу. И тот же парень с нашей улицы нам рассказывал, что когда вечером перед отбоем ефрейтор задавал вопрос: «Кто желает почистить мне ботинки?», то вскакивали все. Потому что если кто-то не вскакивал, то ефрейтор обращался к остальным: «Правильно ли он поступает?» И приказывал другим: «А всыпьте-ка ему 30 плетей»… Офицеры же были грамотные люди и такими вещами не занимались. Да, они могли взять взятку за какие-то поблажки, увольнения там или еще что-то, но именно младшие командиры считали себя богами… О чем говорить, если считалось нормальным, когда за мелкие провинности заковывали в кандалы…

А моего брата забили до смерти именно потому, что он был бессарабец. (Бессарабия – восточная часть исторической области Молдовы, которая располагается между Черным морем и реками Дунай, Прут, Днестр. – Прим. Н.Ч.) Ведь «настоящие» румыны всегда презирали «немытых» молдаван, и в то время в ходу у них для нас было страшно пренебрежительное ругательство – «мырлан». Это вроде как жлоб, идиот, тупица. По своему смыслу и оскорбительности это ругательство очень близко к русскому «быдло».

Кстати, расскажите, пожалуйста, о межнациональных отношениях в Кишиневе при румынах.

Как ни старались румыны сделать так, чтобы все говорили только на румынском, но у них ничего не получалось, потому что Кишинев был многонациональным городом и между собой все говорили только на русском языке. Вот взять, например, даже нашу семью. У нас отец молдаванин, а мама русская, но в семье говорили только на русском, хотя, конечно, и молдавский язык тоже знали. У нас был небольшой домик на Инзовой горе, у «Красной Мельницы». (здание одной из первых паровых мельниц, появившихся в Бессарабии во второй половине XIX века. Ныне памятник промышленно-индустриальный архитектуры локального значения. – Прим. Н.Ч.), и на нашей улице, и у нас в округе, да и в городе в целом все в основном говорили на русском языке. Но не дай бог, если кто-то из полицейских вдруг услышит русскую речь, ведь при румынах было официально запрещено разговаривать на русском языке. Везде: в государственных учреждениях, в магазинах, и даже в киосках, которые продавали сигареты и спички обязательно висели таблички: «Vorbiti numai romineste!» – «Говорить только на румынском языке!» И не дай Господь этот запрет нарушить, полиция очень строго следила за этим. Помню, после войны во время парадов и демонстраций я много раз по долгу службы стоял в оцеплении на улице Ленина, и всякий раз поражался, сколько же там стояло милиционеров и солдат. Ведь я прекрасно помню, что при румынах на площади во время скопления народа стоял всего один полицейский – домнул (господин) Авраам. Например, 10 мая отмечали какой-то государственный праздник, так, когда на площади собиралась толпа и напирала к трибуне, на которой находились представители власти, этот домнул Авраам не кричал, не нервничал, а просто ходил вдоль специально начерченной полосы, и стоя, руки за спину, обращался к толпе: «Господа, вы же знаете, я два раза никогда не повторяю. Кто заступит за полосу, пусть не обижается…» И никто не переступал, потому что у него была такая плеть, что после первого же удара люди от дикой боли мочились…

Активно действовала и «Сигуранца» (тайная политическая полиция в королевской Румынии, главной целью которой была борьба с оппозиционными королю партиями и организациями – прим. Н.Ч.) Кто-то что-то ляпнет, особенно про коммунистов, так его тут же арестовывали и нещадно били. И не только били…

Я хорошо помню, как начали поднимать голову разного рода националисты и фашисты. (В конце декабря 1937 года буквально на несколько месяцев к власти в Румынии пришла крайне правая профашистская национал-христианская партия, сторонников которой по имени ее главного идеолога – профессора политэкономии Ясского Университета Александру Куза, называли «кузистами». – Прим. Н.Ч.) Как они в своей форме: черных брюках, синих рубахах со свастикой собирались на небольшой площади у тюрьмы, митинговали там и даже распевали песню о том, как они убили премьер-министра Калинеску. (В 1938 году в обстановке тяжелейшего политического кризиса король Румынии Кароль II отдал приказ арестовать лидера «Железной Гвардии» Корнелиу Зеля Кодряну, чья популярность в стране росла не по дням, а по часам. В ходе показательного процесса лидер этого крайне правого националистического движения был осужден «за измену Родине» на десять лет каторжных работ. Однако любовница короля – урожденная еврейка Магда Лупеску, чрезвычайно опасавшаяся роста национального подъема и антисемитизма в стране, потребовала большего, и в итоге Кароль II отдал тайный приказ об убийстве Кодряну. В ночь с 29 на 30 ноября 1938 года в Танкабештском лесу Кодряну и тридцать его соратников были зверски убиты, якобы, при попытке к бегству. Несколькими днями позже убийцы, стараясь скрыть следы преступления, вырыли тела, облили серной кислотой и перезахоронили их в другом месте, но, несмотря на это вся правда о произошедшем вскоре стала достоянием румынского общества. В ответ на это «Железная Гвардия» развязала кровавый террор в отношении представителей верховной власти, началом которого стало убийство 21 сентября 1939 года премьер-министра Калинеску. В тот же день легионеры захватили радио и объявили на всю страну: «Мы выполнили свой священный долг – казнили палача!» Вскоре были застрелены еще несколько министров, а за королем началась настоящая охота, в результате чего 6 сентября 1940 года Кароль II отрекся от власти в пользу своего 13-летнего сына Михая I-го, а сам поспешно бежал из страны. У самой границы легионеры все-таки настигли его поезд, но бывшему королю лишь чудом удалось скрыться. – Прим. Н.Ч.) И вот только после этого убийства за них взялись основательно. Помню, однажды как раз в разгар всех этих событий я шел на работу и на углу Соборного парка, там, где сейчас стоит газетный киоск, лежали три трупа «легионеров». Как сейчас их вижу: все в крови, застреленные в затылок, а один босой… А возле трупов стоял часовой в белых перчатках и была табличка: «Так будет с каждым…» Но когда Советский Союз поставил румынскому правительству ультиматум освободить Бессарабию в 48 часов, то этой власти вмиг не стало.

Я как раз хотел спросить о том, каким вы запомнили 28 июня 1940 года?

Во-первых, это случилось совершенно неожиданно. Помню, вдруг, ни с того ни с сего начали бегать мальчишки, продававшие газеты, и громко кричали: «Ультиматум советского министра Молотова!» И румынские власти настолько быстро уехали, что мы даже понять ничего не успели. Но наша кондитерская стояла во дворе нынешней мэрии, и я лично видел, как там сжигали столько документов, что эти кипы бумаг потом еще двое суток горели.

А много людей тогда уехало в Румынию?

Нет, совсем немногие. И ладно еще, когда уезжали богатые люди, тут понятное дело. Например, там, где сейчас находится главный вход в примэрию Кишинева, тогда находился самый лучший мясной магазин в городе, которым владели два брата – поляки Ковальские. Потом люди рассказывали, что они не стали дожидаться Красной Армии взяли по полному чемодану с деньгами и поехали в Румынию. Но уже в вечерних газетах мы прочли заметку, что сразу при выезде из города, на Скулянке, один из них убил другого и сбежал со всеми деньгами…

И хозяева нашей кондитерской, хоть они и были по национальности русские, тоже уехали в Румынию. Но ведь были и такие люди, которых я не понимал, почему они уезжают. Помню, одни наши знакомые с Рышкановки просто бросили свой хороший дом и поспешно уехали: «А вот говорят, что красные убивают, расстреливают».

А вы, кстати, хоть что-то знали о жизни в Советском Союзе?

Сейчас мне почему-то вспомнилось, как люди рассказывали, что румынские солдаты через Днестр кричали советским пограничникам: «Эй, красные, вы, что там все под одним одеялом спите?»

Но вы лично обрадовались приходу Красной Армии?

Конечно, потому что буквально сразу я почувствовал себя нормальным человеком. На нашу улицу заехали танкисты, и меня поразило, насколько уважительно они к нам относились. Мама их покормила, постирала им белье, и они в благодарность за это дали какие-то деньги. По цифрам хоть и немного, но нас поразило, что на них можно много чего купить.

Так что отношения между людьми стали совсем другими. Ведь когда с тобой уважительно разговаривают, то и ты к себе начинаешь относиться совсем по-другому. Даже само обращение – товарищ, как гордо звучало…

Да и в материальном плане стало намного легче, поэтому впервые в жизни мы смогли нормально приодеться. Что вы, я почувствовал себя ЧЕЛОВЕКОМ, поэтому и стал пламенным патриотом Советской власти, хотя раньше был абсолютно далек от политики.

Как прошел год при советской власти?

Как и все хорошее пролетел почти мгновенно. Я продолжал работать все в той же кондитерской, что и при румынах, но пошла уже совсем другая жизнь. И зарплата нормальная, и вовремя, так что никакого сравнения с жизнью при румынах. И вы не думайте, что раз кондитерскую национализировали, то без хозяев все сразу развалилось. Нет, мы продолжали также напряженно работать, потому что правило «Клиент – всегда прав» осталось незыблемым. Если бы вы только знали, как мы работали и сколько у нас было самых разных предложений для клиентов. Постоянно ходили, смотрели, что нового у других, учились, перенимали. А про вкус и качество я вообще молчу. Разве это можно сравнить с тем, что делают сейчас?! Какие мы делали конфеты, пирожные, торты, а халва прямо таяла во рту…

Я кстати, хотел попросить, чтобы вы немного рассказали о своей работе в кондитерской.

В школе я окончил всего четыре класса. Походил немного и в пятый, причем учился хорошо, но учебу пришлось бросить, потому что нужно было идти работать и помогать маме. Вначале устроился помощником к сапожнику, но проработал там недолго. На воскресенье он сам уезжал, а мне давал такое задание – выравнивать кривые гвоздики. Целую коробку, даже сейчас помню, какой они были фирмы – «Texi». Я раз выровнял, два выровнял, а потом просто смылся через окно, потому что это было невозможно, все руки в кровь исцарапаны, пальцы побиты…

Но зато потом мне по-настоящему повезло. Как-то я шел по нашей центральной улице и на двери кондитерской «505» вдруг случайно увидел объявление, что им требуется ученик. Набрался смелости, зашел и попросился на работу. «А ты знаешь, что здесь придется много и тяжело работать?» – «Я готов», и проработал там до самого начала войны. Но работали действительно тяжело, потому что вставать приходилось в два часа ночи. Будильник ставили в пустую кастрюлю, звонок – и вперед, готовить тесто. Но, несмотря на всю тяжесть, это работа считалась хорошей, потому что, то пирожочек перепадет, то немного крема. А вы знаете, что такое заварной крем для «наполеона», когда он еще теплый? Это же настоящая сказка…

Вначале я был простым учеником, но через три года работы успешно сдал экзамен на подмастерья, и уже у меня самого появился ученик. Но это просто мне повезло с хозяевами. А вот моему приятелю, который работал в другой кондитерской, нет. Там у его хозяина было два сына, так они ему специально подложили что-то в карман, вроде как поймали на воровстве, и выгнали. И фактически три года коту под хвост… Зато мне на людей везло. Кстати, такой показательный момент.

В 1940-м году после установления Советской власти к нам из Одессы приехал комиссар, даже фамилию его помню – Мацерат. Собрали коллектив кондитерской, человек пятьдесят всего набралось: работники цеха, официанты, слесаря, продавцы, агенты, и этот Мацерат поставил вопрос: «Нужно определить судьбу вашего управляющего. Никого не бойтесь и говорите правду». И не нашлось никого, ни единого человека, кто бы хоть полслова сказал против него, потому что это был на редкость справедливый и заботливый человек.

Многие ветераны вспоминают, что в последний предвоенный год ходили упорные слухи о начале войны.

Да, такие слухи были, но лично я их просто не воспринимал всерьез. Потому что когда пошли такие разговоры, то я просто не понимал, с какими силами румыны собираются пойти против нас воевать. Ведь, когда при румынах недалеко от нашего дома стоял 30-й артиллерийский полк, то я сам видел, как пушку у них тащила полуголодная худая лошадка, а чуть раньше вообще быки таскали. Так что мне казалось несерьезным, что румыны решатся с такой «мощью» пойти против Красной Армии.

Как вы узнали о начале войны?

Когда рано утром немцы в первый раз бомбили Кишинев, то мы все были просто в шоке, настолько это оказалось неожиданно. В то воскресенье я работал, и когда потом возвращался домой, то увидел, что на углу Ленина и Пушкина там, где сейчас находится «Детский мир», вплоть до самого Собора, валялась обувь из разбомбленного магазина…

К началу войны я уже был комсомольцем, активистом, поэтому в военкомате мне поручили разносить повестки. А потом наш секретарь комсомола нам говорит: «Ребята, я вступил в коммунистический батальон и вынужден вас покинуть. Но вы же сами видите, что творится, поэтому лучше бы вам уехать в Тирасполь, в крайнем случае, в Одессу. А мы за две недели справимся с немцами и вернемся». Но вы знаете, как вышло…

Мы с приятелем посоветовались и вместе написали рапорты в военкомат, чтобы нас призвали добровольцами. Но военкомом оказался порядочный человек и он отказал мне: «Если тебе кажется, что ты не навоюешься, то глубоко ошибаешься». – «Но секретарь комсомола нам сказал, что война очень быстро закончится». – «На то он и комсомол…» В общем, он меня категорически не хотел призывать, но я так упорно настаивал, что военком, в конце концов сдался: «Нельзя, дорогой, тебе ведь всего семнадцать лет и по закону я просто не имею права тебя призвать. Но уж если ты так сильно хочешь, то напиши, что тебе больше лет, чем в документах, и я возьму грех на душу». Так и сделали, поэтому у меня во многих документах датой рождения так и стоит 1923 год. И напоследок он мне сказал: «Всего тебе самого доброго, и дай бог, чтобы получилось, как говорит Комсомол…»

Попрощался с родными, с соседями. Мама, конечно, пыталась меня отговорить, но я был непреклонен, потому что узнав вкус нормальной жизни, я бы никогда не остался в оккупации. Перекрестила меня напоследок и я ушел. Но я ведь и не думал, что ухожу из дома на долгие четыре года… И разве я тогда понимал, что такое война?! Как и любой подросток, я жаждал приключений, мечтал повидать новые места, особенно хотел повидать Одессу, о которой очень много рассказывал один шахматист с нашей улицы. И, конечно, я и мысли не допускал, что меня могут убить, почему-то совсем не думал об этом.

И на второе утро нас, человек двести, построили и повели в сторону Днестра. И вот только тут я начал понимать, что такое война… Сейчас мне очень трудно передать, что нам тогда пришлось увидеть в пути. Потому что немецкие самолеты не просто постоянно бомбили, а буквально по головам ходили… Причем, мы прекрасно видели, что немецкие летчики нагло смеются получая удовольствие от безнаказанного убийства мирных людей… Ведь дороги были забиты не войсками, а мирными беженцами, среди которых особенно много было евреев. Помню, что они несли свой нехитрый скарб в завернутых простынях и одеялах. Но особенно тяжело было смотреть на стариков и женщин с маленькими детьми…

Кое-как дошли до Бендерского моста, но что там творилось на берегу, словами просто не передать… Немецкие самолеты беспрерывно бомбили переправу, и столько трупов лежало вокруг, что даже сейчас страшно об этом вспоминать… Вот, кстати, там у переправы я в первый раз услышал, насколько могуч бывает русский язык, и увидел как с помощью слов можно остановить огромную массу народа… Но все-таки мы переправились через Днестр, причем днем, и расположились в Тираспольском военкомате.

Пробыли там дня три, но неприятно поразило, что в этой неразберихе до нас никому не было никакого дела. За все три дня нам выдали лишь по куску хлеба, а ведь многие из нас отправились в путь совсем налегке и почти не взяли с собой ни продуктов, ни денег. Ладно, я догадался взять с собой целую котомку вещей, а мой приятель, например, пошел, имея с собой всего 15 рублей и кусок хлеба. Хорошо, мне в кондитерской успели выдать расчет, поэтому у меня с собой были деньги, но ведь приходилось покупать на нас двоих абсолютно все, даже воду. И когда он увидел, что нас никто не встретил, и никому до нас дела нет, то сказал мне: «Все, я так больше не могу», и ушел домой. И когда я вернулся с войны, все пытался найти его, но так и не нашел. А так хотелось посмотреть ему в глаза и спросить, как он жил все это время…

Потом нас куда-то повели, но никто толком не знал, куда. Прошли километров пятьдесят-шестьдесят и вот только там нас стали распределять по разным частям. Так я оказался, если не ошибаюсь, в 65-м запасном стрелковом полку. Погрузили в вагоны и привезли нас аж под самый Сталинград. И нам, конечно, там понравилось, потому что тихо, никаких тебе немецких самолетов и бомбежек.

Получили обмундирование и начали готовиться, но вскоре произошел такой эпизод. До меня дошли слухи, что вышел какой-то указ, по которому уроженцев западных областей, присоединенных к СССР в 1939–40 годах, запрещалось направлять в боевые части, потому что они якобы все поголовно сдавались в плен. Но когда я узнал, что меня на фронт могут не взять, то пошел к комиссару нашего полка и сказал: «Если я не нужен, то лучше пулю себе в лоб пущу, но копать окопы не пойду». А он меня уже немного знал и дал такой совет: «Костя, такой приказ насчет западников действительно есть, но ты присмотрись к своей фамилии». И вот так я с тех пор стал Вакаровым, хотя на самом деле моя фамилия – Вакару.

Кстати, там же под Сталинградом произошел еще один памятный для меня случай. Когда мы оказались в Калаче, я пошел к колодцу набрать котелок воды. И вдруг подходит ко мне мужчина и так пристально смотрит-смотрит на меня и потом говорит: «У тебя есть минут двадцать? Пойдем ко мне в гости, я тут совсем рядом живу». Пришли к нему, и его жена как увидела меня, так сразу заплакала. Оказалось, что я просто копия их сына, который в то время воевал на фронте. Я до сих пор помню, как его звали – Суздальский Арсений Никитич, очень порядочный человек. И я так говорю не потому, что они с женой покормили меня, а потому что люди так о нем отзывались.

Вы помните свой первый бой?

Очень смутно. Помню, что там стояла высокая кукуруза и с бугра к нам шли немцы и на ходу вели огонь. Но самое главное, что их сопровождала авиация. А я вам скажу, что когда немецкие самолеты головы не дают поднять и творят все, что хотят, то тут особенно не повоюешь… (К сожалению, в силу возраста и болезней Константин Александрович чувствует себя не очень хорошо, поэтому добиться подробностей по многим вопросам так и не удалось. – Прим. Н.Ч.)

Вы участник Сталинградской битвы.

Что мы там пережили, просто нет таких слов все это описать… По уровню ожесточенности боев со Сталинградом и рядом ничего не стоит, во всяком случае из того, что я лично видел и пережил. Ведь там, например, когда просто шел, то под ногами раздавался хруст, недаром после войны на некоторых участках с одного квадратного метра собирали по десятку килограммов пуль и осколков… И я когда потом вспоминал Сталинградские бои, то даже самому не верилось, что все это было с нами…

А как мы переправлялись в Сталинград… Мне казалось, что этой переправе не будет конца… Столько людей тогда потеряли, очень много, ведь немцы по нам сыпали и сыпали… Переправляться предстояло на каких-то старых раздолбанных лодках, но когда мы их только увидели, то всем нам, особенно тем, кто не умел плавать, стало не по себе… Ведь все они были сплошь дырявые и дырки приходилось затыкать или пилоткой или чем-то еще. Командиры нас пытались успокоить, и приказали набить плащ-палатки соломой, но это же глупость. Во-первых, они мало у кого были, а во-вторых, это Волга, а не какая-то там речушка…

А что творилось в самом Сталинграде… Каша, настоящая каша, из руин и людей… Часто бывало, что в доме на одном этаже располагались немцы, а на другом мы. Нет, картину Сталинграда, вернее то, что от него осталось, очень трудно, просто невозможно описать словами.

Может быть, какие-то конкретные истории вам особенно запомнились?

Ну, например, такая. По-моему, еще где-то поздней осенью 1942 года немцы на парашюте нам сбросили еврея. Да-да, самого настоящего пожилого раввина. Поверьте, эту историю я вам не пересказываю с чьих-то слов, а все это лично видел собственными глазами, потому что он приземлился в наше расположение.

Прямо средь бела дня, помню, мы еще удивились, что стало непривычно тихо, вдруг появился немецкий самолет и сбросил кучу листовок и кого-то на парашюте. Все к нему побежали, оказался, пожилой еврей. Лет пятидесяти, седые волосы, руки связаны, а при нем немецкое послание для нас: «Посылаем вам одного из ваших руководителей. Мы с нашими дошли до Сталинграда, а вы со своими еще неизвестно где окажетесь… Не зря говорят, что эти люди продали Иисуса Христа. Посмотрите, как они живут и как вы…», что-то в таком духе.

Вообще немцы в Сталинграде очень активно агитировали нас сдаваться в плен. Разными способами: и листовками, а по ночам даже по громкоговорителю нас уговаривали. И однажды произошел такой случай. В плане снабжения мы там жили очень туго: или одна картошка на день, или пачка концентрата на двоих, а это ведь всего 200 граммов… Вот видите, кстати, именно на обертке от пачки горохового концентрата мне в медсанбате выписали справку о ранении. Так вот, мало того, что жили мы прямо сказать, туговато, так находились же еще такие сволочи, которые нас обворовывали.

Например, наш старшина водку нам стал выдавать, отмеряя норму мензуркой предназначенной для выдачи махорки. Она вроде тоже как на 100 граммов рассчитана, но на самом деле жидкости там помещается меньше. До поры до времени мы и не знали, что он нас обманывает, ведь обычно питание выдавалось ночью, в темноте, но потом кто-то увидел, что этот старшина, ездовой и повар что ли играют в карты и пьют при этом водку, и видно не выдержал и сообщил куда следует. Но старшину кто-то, наверное, предупредил и он не будь дурак не стал дожидаться трибунала. Ведь на фронте суд какой? Приезжала машина. В ней за пять-шесть минут писали приговор и хорошо если в штрафную роту, а то могут и сразу «… по закону военного времени…»

И уже на следующую ночь мы услышали его голос с немецкой стороны по громкоговорителю: «Ребята, то, что нам комиссары запузыривали, это все херня! Немцы меня прекрасно встретили, хорошо покормили, а завтра сделают документы и отправят на родную Украину. Так что переходите пока не поздно. Что здесь делается, все на танках…» И таких как он было дай Боже…

Помню, еще в самом начале боев за город, иду по какой-то улице, с правой стороны все дома горят, а слева половина. Кругом пожары, а я подобрал какую-то книжку, ведь я же книг в своей жизни и не видел почти, и думал при случае почитать. А у меня в то время был близкий приятель, с которым я всегда всем делился, и доводилось даже из одного котелка есть. И вдруг я вижу, что он выходит из одного дома с мешком. «Зачем тебе эти вещи?», спрашиваю. – «Подожди, Костя, у меня мало времени». Сбросил гимнастерку и начинает при мне переодеваться в гражданское. «Вася, ты что?» – «Все, надоело, поеду к себе в Астрахань. А нужен буду, так еще раз призовут. Хочешь, идем вместе», и ушел… Честно признаюсь, у меня руки просто чесались дать по нему очередь…

В таком случае мне бы хотелось узнать о вашем отношении к знаменитому приказу № 227, более известном как «Ни шагу назад!»

Мне кажется, что если бы не этот приказ и не жесточайшие меры по его соблюдению, то мы бы, вряд ли там управились… Потому что поначалу там такая неразбериха царила, и кто там за чем следил… Хотя, конечно, из-за этого приказа и много невиновных людей пострадало. И я говорю так уверенно об этом не потому, что так думаю, а потому что и сам чуть не загремел под него.

Если можно, расскажите, пожалуйста, об этом.

Однажды видим, нам навстречу идет какой-то солдат и в обгорелых наволочках несет небольшие консервные баночки. А мы сами пару дней уже ничего не ели, и, конечно, расспросили его, где он достал такое богатство. «Ребята, там целый вагон с этим добром горит», и даже дал нам две наволочки. Пошли к железной дороге, нашли этот вагон, но он уже так разгорелся, что к нему и подойти было нельзя. Кое-как что-то спихнули с него на землю и набрали эти обгорелые консервы. А нас трое: Дергалев, я и сын полка, пацан лет пятнадцати – Сурин. Идем счастливые, что сейчас наконец-то нормально поедим. Если не ошибаюсь, это вроде рис с томатом был. И вдруг нам навстречу патруль: «Где набрали?» – «Да вон же горит». – «Так, шагом марш с нами в комендатуру!» – «С чего это вдруг?» – «Там узнаете». А мы знали, чем это пахнет, ведь чуть ли не на каждом столбе висели листовки: «… сегодня за это, это и это было расстреляно столько-то человек…» В общем, попасть в комендатуру означало, что завтра и твоя фамилия окажется в списке… Тогда разговор был короткий, не до церемоний…

Но видимо, все-таки Бог есть, потому что на наше счастье в это время из оврага вышел какой-то то ли капитан, то ли майор и подошел к нам на шум: «Что случилось?» И когда мы ему все объяснили, он за нас заступился: «Отставить! Отпустите их. Вы же видите, что они ничего не крали, а вытащили из пожара, а то бы все и так сгорело». – «Это в комендатуре решат». Тогда он приказал им: «Кругом!» Один из них попытался было направить на него автомат, но офицер тут же выхватил пистолет: «Только попробуй!» Они повернулись, но напоследок старший из них, сержант вроде, сказал ему: «Хорошо, мы пойдем, но мы вас знаем, и обязательно доложим». Вот так какой-то совершенно незнакомый нам командир спас нас от больших неприятностей.

Так что после Сталинградской битвы мы и сами удивлялись, как же мы выстояли и остались живы… Зато погибших немцев и румын было столько, что из них вилами складывали огромные поленницы… Их было столько, что встал вопрос, а куда девать их тела? Вначале их просто вилами топили в прорубях, но слава богу, что нашелся какой-то умный человек, который предупредил, что если это дело срочно не прекратить, то произойдет, как сейчас говорят экологическая катастрофа. И топить трупы фашистов в Волге запретили категорически. Тогда ими стали набивать целые овраги, а стенки подрывали.

А сколько было пленных… Я ведь, кстати, тоже внес свой посильный вклад в этом вопросе.

Расскажите, пожалуйста, об этом.

Во время Сталинградской битвы не только немцы, но и мы вели усиленную агитацию войск противника. А у меня же в документах было записано, что я владею румынским языком, и в штабе нашей дивизии посчитали, что нужно меня привлечь. Вызвали в политотдел: «Перед нами стоят две румынские дивизии, и мы хотим, чтобы вы обратились к солдатам. Пусть они проснутся и поймут, что из кольца никто не вырвется». И особенно запомнилось, что в столовой при политотделе я за все время пребывания в Сталинграде впервые нормально поел.

Какой-то капитан, который говорил по-румынски еще лучше меня, проверил, насколько хорошо я знаю язык, и дал добро. Отвезли меня на машине к передовой, и там я по громкоговорителю выступил несколько раз. Что говорил? Как меня и научили, старался обращаться к солдатам как к простым людям: «Дома вас ждут родители, жены, дети! И разве они хотят, чтобы вы погибли, воюя за Гитлера?! Сдавайтесь пока не поздно!» И часа в два ночи меня в землянке разбудили: «Ступай, там твои пришли». Пошел в штабную землянку, а там сидят трое румын. Оказались простые люди, работяги: один крестьянин, сапожник и еще кто-то. Помню, на допросе они рассказали, что на передовой так настрадались, что солдаты и офицеры сильно сблизились. Теперь офицеры даже не гнушались закуривать вместе с солдатами, что раньше в румынской армии считалось просто немыслимым.

А вам случайно не пришлось видеть случаи жестокого обращения с пленными?

Нет, я жестокого отношения к пленным не видел. Может, кто-то и хотел отомстить, и наверняка были такие случаи, но лично я такого не видел ни разу. Но вот возьмите меня, например. Вы же знаете, что румыны ни за что убили моего брата, и там под Сталинградом я вполне мог бы отомстить за него. Ведь, сколько там было пленных, тысячи и тысячи, но я как на них смотрел, то ничего кроме жалости они у меня не вызывали. Обмороженные, грязные, у некоторых тело из-за вшей прямо до крови расчесано… А как они голодали… Очень многие в своих рюкзаках хранили награбленное: ножи, ложки, вилки, разные мелочи, так они как торговки на базаре выкладывали все это добро и умоляли обменять на кусочек хлеба… А казаки на Дону нам рассказывали, что немцы до того оголодали, что срывали телячьи шкуры с сараев и пытались их есть… Зато мне однажды пришлось видеть пленного фельдмаршала Паулюса, так, когда он утром вышел помыться к колодцу, вокруг него полдюжины холуев суетилось.

Как вы можете оценить немецких солдат?

Мне пришлось воевать только против немцев и румын и я вам скажу, что среди немцев тоже были герои. Не помню уже в каком месте, по-моему, где-то на Украине, случился такой эпизод. Мы всем полком шли походным маршем, и вдруг из-под подбитого танка, который был от нас метрах в 100–150, по нам открыли бешеный огонь из пулемета. Оказывается, там лежал раненый немецкий офицер, который вместо того, чтобы сдаться в плен, видно решил выполнить свою клятву до конца. Его конечно, тут же убили, но и он успел положить дай бог… И мне запомнилось, что когда мы туда подошли рядом с ним земля оказалась просто изрыта, словно это какой-то дикий зверь бился в предсмертной агонии…

А вот власовцев я, например, и не видел, зато венгры – это жестокий народ. Уже после войны мне довелось служить в Венгрии, так там постоянно убивали наших солдат. Помню, однажды у нас исчез капитан – командир батальона. Начали прочесывать территорию и в одном пустом доме нашли: нож в спине и перерезано горло… А под мостом как-то нашли сразу троих… Но то, что мадьяры – это жестокие люди, я знал еще с тех пор, как съездил к брату, когда он работал в карьере в Северной Трансильвании. Уже тогда мне бросилось в глаза, что это злобный народ, а уж румын они просто ненавидели и относились соответственно.

В нашей предварительной беседе вы мне сказали, что воевали снайпером.

Вначале я был простым рядовым солдатом, и только потом, когда мой командир заметил, что я хорошо стреляю, меня отправили учиться на снайпера. Это у меня еще в детстве проявилась тяга к стрельбе. До сих пор помню, как, играя в войну, мы стреляли друг в друга из пугачей. На память о тех играх у меня до сих пор сохранился шрам на груди. Еще мы делали рогатки и соревновались, кто из них лучше стреляет. И по диким голубям я не стеснялся стрелять, потому что жили мы очень бедно. А уже позже мы постоянно ходили в тир, который располагался при цирке на базаре, находившегося на месте нынешнего стадиона «Динамо». Там постоянно разыгрывались маленькие лотереи: попадешь – получишь конфетку. А если хочешь стрелять бесплатно, то нужно было принести корм для цирковых животных.

Расскажите, пожалуйста, поподробнее про снайперскую подготовку.

Честно говоря, я уже мало, что про это помню и боюсь вам дать неточные сведения. По-моему, где-то на Украине нас обучали, причем, совсем недолго, всего один или два месяца. Но вспоминаю свое общее впечатление, что учили очень и очень толково. Даже на такие мелочи обращали наше внимание, на какие мы бы сами никогда не догадались обратить внимание. Ведь самое главное что – маскировка, и снайперу нужно учитывать, например, даже то, куда тень упадет.

А после окончания обучения меня направили служить в снайперскую группу 34-го гвардейского полка 13-й гвардейской дивизии. (В своих воспоминаниях Маршал Советского Союза В.И. Чуйков, командовавший во время

Сталинградской битвы 62-й армией, написал следующее: «С 14 сентября по 25 сентября именно 13-я гвардейская дивизия приняла на себя групповой удар немцев. Десять дней она дралась с невиданным упорством. Прямо скажу, если бы не дивизия Родимцева, то город оказался бы полностью в руках противника еще в сентябре, примерно, в середине месяца». – Прим. Н.Ч.) Вначале в нашей группе было двенадцать снайперов, но через полгода осталось восемь.

Помню, тогда я потерял своего очень хорошего друга – Сашу Бикмурзина. Я даже заплакал, когда его принесли… Он был отличный снайпер, к тому времени уже две награды имел. Но ведь и у немцев снайпера тоже были будь здоров, и видно, когда у Саши бликнул прицел, то немец как врезал, и снес ему полголовы на затылке… Немецкие снайпера ведь только разрывными стреляли. Я помню, что он был значительно постарше меня, лет тридцати пяти, фактически в отцы мне годился, и где-то на Украине у него осталась семья.

А вы можете сказать, сколько немцев сами убили?

Много, но точной цифры сейчас уже не вспомню. Например, я помню, что на одном участке за день уничтожил шестерых немцев и мне командир батальона, если не ошибаюсь, капитан Загит Исхаков сказал примерно так: «Эх, если бы мои солдаты стреляли как ты, то мы бы так не отступали». Но вы не подумайте, что я сам себя так расхваливаю. Даже в нашей небольшой группе были снайперы получше меня. Например, Дергалев, не помню уже, как его звали, но это был самый настоящий прирожденный снайпер. Правда, это и немудрено, ведь он был промысловый охотник откуда-то из Сибири. Помню, он нам такие фокусы показывал, как можно стрелять, что вы!

А что вы чувствовали, когда видели, что попали?

Жалко точно не было, потому что человек на передовой сильно ожесточается. Когда мы собирались нашей группой, ели, курили, о чем только не говорили, но на лицах товарищей я никогда не видел ни слез, ни жалоб, ни тем более переживаний по поводу убитых фашистов. Ведь сколько всего мы повидали… Вы думаете, после того как увидишь детские тела в выгребных ямах, станешь потом жалеть фашистов?! А как переживали солдаты, когда узнавали, что у них дома творилось. Помню, как плакал наш повар, когда получил письмо из дома, что от его родного села осталось всего четыре дома, а дети голодные и кормить их нечем… Но если идешь на дело, то тут уже ни о чем не должен думать: ни о родных, ни о чем. Сколько можешь, столько и убей!

Помню, где-то на Украине командир одного из батальонов – Белый обратился к ПНШ, который курировал работу нашей группы: «Немцы совсем обнаглели! Прямо на виду у нас немцы купаются и вообще ведут себя как на курорте». К тому времени меня назначили командиром нашей группы, и я туда отправил Дергалева и Самойлова. И через два дня Белый позвонил со словами благодарности: «Ваши ребята – молодцы, навели порядок. Немцев теперь даже и не видно…»

А почему именно вас назначили командиром группы?

Во-первых, я был одним из самых опытных снайперов, к тому же всю свою жизнь умел не просто работать с людьми, а ладить с ними, учить тому, что сам знаю, воспитывать. Никогда не ставил себя выше кого бы то ни было, а наоборот, вел себя с людьми как с братьями, думаю поэтому.

Как вы считаете, какое качество самое важное для снайпера?

Прежде всего, разум, способность мыслить похитрее, чтобы уничтожить врага.

Насколько я понимаю, далеко не каждый человек может быть снайпером. Например, я читал, что настоящими снайперами могут стать только очень спокойные, скорее даже несколько флегматичные люди.

По своему опыту скажу, что в нашей группе служили самые разные люди: по возрасту, по темпераменту, т. е. я не могу сказать, что мы все были чем-то похожи. Нет, все разные, люди как люди.

Где вы закончили войну?

День Победы я встретил в госпитале, когда лечился после четвертого ранения. По палатам ходил лично начальник госпиталя, а два врача в белых халатах позади него несли бутыль с выпивкой и нехитрую закуску на подносе. И он нам сказал: «У меня для вас есть прекрасное сообщение – война закончилась!» Конечно, все были счастливы, но больше всего мне запомнилось, что в тот день у нас с пятого этажа выбросился один безногий… И я все думал, как же так, остался жив и сам выбросился…

Какие у вас награды за войну?

Три медали: «За отвагу», «За оборону Сталинграда» и «За победу над Германией».

А как так получилось, что вы прошли фактически всю войну, причем были результативным снайпером, имеете четыре ранения, а у вас так мало наград?

Мало наград, потому что воевал в пехоте, к тому же вначале войны и не награждали почти. Но поверьте, по поводу наград я никогда не переживал.

Расскажите, пожалуйста, поподробнее о ваших ранениях.

Как я уже сказал, всего у меня четыре ранения: два тяжелых и два легких. Правда, когда после войны мне понадобилась справка, то в архиве нашлись подтверждения лишь на три ранения.

Помню, однажды зашли всем полком в лес и тут немцы как насыпали нам… Бомбили просто страшно, у меня вещмешок и пилотку прямо иссекло осколками, до сих пор не понимаю, как жив тогда остался. Потом я три года ногтями выцарапывал из головы землю, а чесалось просто не передать словами…

А в последний раз меня ранило так. Только мы вошли на территорию Германии, меня, кстати, поразило, я просто не верил своим глазам, что там не было никаких разрушений, и такое ощущение, что они вообще не готовились к войне. На танках заехали в какой-то городок и остановились на ночлег. Когда стемнело сели поужинать во дворе какого-то дома, закурили, начали болтать, и вдруг с третьего или четвертого этажа по нам дали хорошую очередь… Меня ранило в левую ногу и мой дружок, к сожалению, не помню, как его звали, затащил в какой-то дом, перевязал и говорит хозяину: «Пока я не вернусь, он полежит у вас. А если не дай бог не найду его, то убью и тебя, и твою жену и дочку, а дом сожгу!» Куда-то ушел, а потом вернулся с опухшим лицом, и принес мне целый котелок меда. И еще положил мне в карман женские шелковые чулки: «В госпитале подаришь медсестре, и она станет ухаживать получше». На этом война для меня и закончилась.

Хотелось бы узнать о вашем отношении к политработникам.

Лично я среди них поганых людей не встречал. Мало того, один из них просто спас меня от крупных неприятностей. Не помню уже, где это случилось, но суть такая. Мы расположились на каком-то вокзале, и я стал чистить свой автомат. Тут проходит младший лейтенант и просит меня: «Почисть заодно и мой!» Но когда я занимался его автоматом, то случайно дал очередь по окнам подъезжавшего эшелона… А я же знаю, что на вокзале люди смотрят в окна, ну все думаю, капут…

Меня сразу вызвали к замполиту. Прихожу, а там одни офицеры, и шум, гам. Но меня спасло еще то, что оказывается, это был не просто эшелон, а госпиталь, и поэтому там все лежали, и только кому-то одному разбившимся стеклом оцарапало щеку. И наш комиссар полка за меня вступился: «На передовой его немцы не добили, так вы его тут хотите добить?!» Спасибо ему, хороший был человек. Седой уже весь, если не ошибаюсь из Саратова. Но один на один он мне потом так сказал: «Поц, что же ты делаешь?!» Так что это благодаря ему меня никак не наказали.

А вы сами в партию, когда вступили?

Я вступил в 1944 году, и не потому, что меня уговаривали, а потому что сам этого захотел. Я всю свою жизнь всегда сам решал, что мне делать, что говорить и с кем дружить.

А как вы относились к особистам?

Я не любил этих людей и для этого были основания. Помню, однажды я попал в группу, которой поручили взорвать мост. Мы пошли, взорвали его, но когда вернулись, выяснилось, что еще одна группа из соседнего то ли полка, то ли дивизии заявила, что взорвала его.

И как нас всех начали таскать… Только меня раза четыре допрашивали прямо в окопе, и напоследок сказали:

«Только гавкни кому-нибудь!» Но через пару дней все выяснилось и нам объявили благодарность.

А вам приходилось слышать про серьезные конфликты между солдатами? Могло, например, такое быть, чтобы в спину друг другу стреляли?

Конечно, на фронте случалось всякое. Люди и ссорились, и ругались, и послать могли друг друга куда подальше, но про серьезные конфликты, тем более с использованием оружия, я ни разу не слышал.

Хотелось бы узнать о бытовых условиях жизни на передовой. Как, например, кормили, одевали? Как часто удавалось помыться?

Что вам сказать, условия на передовой были просто тяжелейшие. И спали, и ели и оправлялись прямо в окопах. А кормили так: если смогут подвезти – покормят, а нет, так не обессудь. Но солдат ведь злой, если два дня не поел… Помню, на Украине как-то трое суток ничего не ели. Но больше голода нас изводила страшная жажда. Так невыносимо хотелось пить, что когда в одном месте мы увидели на земле воду в следах от копыт, то бросились ее пить. Подошли к одному дому, выходит хозяин, спрашиваем его: «Можно водички попить? Мы свои!» – «А мне все равно, кто вы такие, хоть свои, хоть чужие, хоть красные, хоть белые, да хоть зеленые…»

И все вспоминаю, сколько за войну пришлось копать. Ведь каждому солдату на новой позиции нужно было выкопать по десять метров траншеи.

А как часто выдавали фронтовые «сто граммов» и пили ли вы свою норму?

Как часто выдавали, я вам уже не скажу, но я свою норму выпивал. Конечно, снайперу категорически нельзя пить, но эти сто граммов для взрослого мужчины почти не чувствовались.

Ваши родные что-то рассказывали о том, как они прожили три года оккупации?

Конечно, рассказывали, но чего-то особенного в их рассказах я не помню.

Интервью и лит. обработка: Н. Чобану

Иванов Анатолий Спиридонович

Анатолий Спиридонович, расскажите для начала о вашей предвоенной жизни. Где родились, где учились, что запомнилось из того периода?

Родом я из солнечного Узбекистана. Там у меня родители похоронены. Мать, например, в Бухаре лежит. Помнишь, там заваруха когда-то была? Это я ее поднял. Шутка. Я родился там в августе 1925 года в городе Андижане. Отец мой участвовал в Гражданской войне, лишился там ноги, работал железнодорожником, жил во многих городах Средней Азии: Бухаре, Ашхабаде. Я отлично помню свое детство начиная с 1928 года, то есть, с того времени, когда мне исполнилось три года. Если бы нашелся человек, который бы занялся моими воспоминаниями, я бы ему с удовольствием все рассказал, что пережил за 80 лет жизни. Тяжелое очень довоенное время было. Я прекрасно помню, как люди умирали с голоду, как у нас проводилось раскулачивание. Мы, правда, не были колхозниками, но я видел, как люди работали в колхозах с утра до вечера, а получали за это всего 200 грамм хлеба за трудодень. Разве это хорошо было? А были люди, которым за работу вообще ничего не давали. Помню, для того, чтобы купить в магазине два килограмма хлеба, нужно было с вечера занимать очередь. Так много собиралось народу! В 5–6 часов утра магазин открывался и можно было достать хлеба. Но это не всегда удавалось. Кстати, в первые послевоенные годы в наших деревнях было то же самое. В 1947 году, например, когда только-только в СССР отменили карточную систему, вдруг по радио и газетам начали передавать: «Советский Союз отдает голодающей Франции 300 тысяч тонн пшеницы». У нас свои люди с голоду помирали, а мы вместо того, чтобы позаботиться о них, свои богатства Франции отдавали.

Что я могу тебе сказать о своем довоенном детстве? Мы постоянно голодали. Нас было пять детей у отца и матери. Но мать умерла, когда мы были совсем маленькими. Отец, инвалид Гражданской войны, почти не работал. Дело в том, что когда мы жили в Бухаре, то он опоздал на работу на 20 минут. А тогда был такой закон: если кто опоздает на работу даже на 20 минут, подлежит немедленному увольнению. А идти, между прочим, ему нужно было на работу с одной ногой по грязи 20 километров. Его за опоздание и уволили, а в трудовой книжке записали: «Без права принятия на работу в течение шести месяцев». Жить нам было, по сути дела, не на что.

В январе 1937 года, когда мне было всего двенадцать лет, я вместе со своим старшим братом и соседским мальчишкой-приятелем, которые были старше меня на два года (они оба были тогда пятиклассники), пошел устраиваться на обувную фабрику. Когда пришли к директору фабрики Карасеву устраиваться, тот спросил моего соседа-приятеля: «Сколько тебе лет?» – «Четырнадцать», – отвечает тот. «Ага». Тогда он поворачивается к моему старшему брату и его спрашивает: «Сколько тебе лет?» «Четырнадцать». Тогда он обращается ко мне:

«Ну а тебе, карапуз, сколько лет?» Я ему ответил скороговоркой: «Двенадцать, тринадцать, скоро четырнадцать».

«Что ты сказал? – спрашивает он. – Повтори». – «Двенадцать, тринадцать, скоро четырнадцать», – повторил я. И заплакал. «Что заставило тебя идти работать?» – спросил Карасев. Я ему и рассказал обо всем: что мать умерла, что отца уволили с работы, что жить не на что, да и голод замучил. Я на всю жизнь запомнил этого директора. Он пожалел меня и взял на работу. И так с 1937 года началась моя официальная трудовая деятельность. Начинал работать учеником обувщика, потом перешел на конвейер. И так продолжалось до весны 1941 года. Потом, когда отец неожиданно умер, я оказался в Москве.

Расскажите о том, чем вам запомнилось начало Великой Отечественной войны?

Когда война началась, мне не исполнилось и 16 лет: я родился 25 августа. К тому времени я всего около месяца жил со своими четырьмя братьями. Один из них, Слава, тогда уже успел поучаствовать в Финской кампании и комиссоваться инвалидом. Других три брата, как и я, участвовали потом в Отечественной войне. Сейчас никого из них уже нет в живых, один я остался. До того, как прибыть в Москву, я же жил со своим младшим братом, который родился пятью годами позже меня – в 1930-м, и отцом в Узбекистане. Но отец в начале 1941 года умер, мы остались с братом вдвоем. И где-то 15–20 мая 1941 года мы с ним перебрались жить к своим старшим братьям в Москву. Жили они все вместе в специальной комсомольской комнате недалеко от Измайловского парка, который находился в Сталинском районе. Война началась в солнечный день в воскресенье, 22-го июня. Но в этот день у нас была какая-то полная тишина. На душе было какое-то тревожное чувство. А на второй или третий день после этого нам объявили о том, что немецко-фашистские войска прорвались через нашу границу и совершили нападение. Началась паника. В первые же дни войны я устроился работать на моторостроительный авиационный завод, где мои братья также работали.

Что это было за предприятие? Каковы были ваши обязанности на заводе?

Когда я туда пошел, меня сперва взяли только курьером в отдел главного механика. Представь себе, что это был за завод. У нас в отделе главного механика сидело две машинистки, одна стенографистка и нас, пять человек курьеров. Предприятие было огромнейшим. На заводе было 136 цехов! Кроме того, у нашего предприятия было три территории: одна, где находился, собственно, сам завод, считалась главной, и две территории были по Москве разбросаны отдельно: на них располагалось по 4–5 отдельных цехов. Но курьером я проработал всего два месяца, а потом перешел в цех учеником токаря. Но каким я тогда был учеником? В то время в стране было такое положение, что не было такого, чтобы кого-то чему-то учили. Мне просто показали, как вытачивать детали. И дальше я уже работал самостоятельно.

И до какого времени вы так работали на заводе?

А до ноября 1941 года. 15 ноября, когда немцы приближались к Москве, у нас на заводе началась паника. Завод после этого вскоре эвакуировали. Я прекрасно помню, как события у нас развивались. Дело в том, что у нас на домах были установлены специальные репродукторы, которые внешне походили на тарелки. Их всегда включали в 5 часов, а уже в 6 часов мы по ним слушали радио-обращение Левитана. И вдруг, как только мы проснулись, услышали где-то в 5 часов утра громкое радиообращение: «Немецко-фашистские войска с отдельными танками прорвались на отдельных подступах к Москве». В этот самый момент на улицах города началась самая настоящая паника. Мы, молодежь, сразу вскочили и побежали быстро на завод. Он находился совсем недалеко от того места, где мы тогда жили. Нас трое суток после этого не выпускали с предприятия: мы вывозили на транспорте все заводское оборудование и грузили на эшелоны, которые тут же подавались. Немцы наш завод усиленно бомбили. В сутки у нас объявлялось по 10–12 воздушных тревог. Потом их отогнали подальше от Москвы. Хочу сказать, что станки тогда были не такими, как сейчас, – они были какими-то первобытными. Мой станок, например, был забетонирован. Его и приходилось отрывать с места большой кувалдой. А по верху на заводе у нас шли огромные валы, где были маховики и передаточные ремни. Все это нам приходилось перетаскивать днем и ночью вручную и на веревках. Никаких кранов тогда не было. Даже помню, что, правда, не в нашем, а в соседнем 15-м цехе были два станка, которые шлифовали цилиндры для авиационных моторов. Они весили аж 15 тонн. Так все равно их перетаскивали руками. Работа у нас кипела вовсю. Открывались ворота, сотни людей своими руками через них перетаскивали трубы, бревна, станки…

Кстати, в то же самое время, пока мы занимались эвакуацией оборудования, к нам на завод приезжали военные и его минировали. Они привозили на машинах в цеха большие крашеные ящики с толовыми шашками и закладывали взрывчатку под стойки, под фундаменты, в общем, туда, куда только можно было ее заложить. Тогда в Москве минировалось абсолютно все: метро, все заводы, даже министерства. Так что если бы немцы, как и хотели, вошли бы в Москву, здесь начался бы самый настоящий переполох. Ведь стоило только нашим руководителям нажать на кнопку, как вся Москва взлетела бы на воздух. Но этого, к счастью, не случилось.

Когда через трое суток оборудование было погружено на платформы и началась эвакуация предприятия в город Куйбышев, была подана такая команда: «Тем, кто хочет ехать с заводом в Куйбышев, дается ровно два часа времени на сборы. Кто не хочет и является военнообязанным – сразу забирается в армию и отправляется на фронт». Я решил не ехать в Куйбышев, надеялся в Москве найти себе подходящую работу. В армию меня не взяли, так как я не был военнообязанным, – мне было всего 16 лет. А старший брат с младшим уехали вместе с заводом в Куйбышев. Старший, к тому же, был фронтовиком и имел тяжелое ранение, считался инвалидом, поэтому в армию его все равно бы не взяли. Но когда я в Москве остался, работы все не находилось. С месяц я так и просидел без работы, а потом устроился учеником электромонтера и им работал. По рабочим делам постоянно разъезжал по Московской области.

Потом, когда немцев отогнали подальше от Москвы, я в последнее время работал в городе Клин, – находился там как бы в командировке. Там тогда строили хлебозавод. Вернее, дело было не совсем так. Там когда-то располагалась шелкомонтажная фабрика, которая почти вся сгорела и остался один только ее корпус. Так вот, на месте этого старого корпуса было решено построить и организовать хлебозавод. Это было связано с тем, что совсем недалеко от нас проходил фронт и наши сражающиеся войска надо было как-то кормить и поддерживать хлебом. Я работал на этом строительстве сначала учеником электромонтера. Однако спустя всего три месяца после этого всех наших бригадиров призвали в армию и отправили на фронт: один из них был давно военнообязанным, другой, 1923 года рождения, только-только достиг призывного возраста. И меня назначили бригадиром. В бригаде было двенадцать человек. В основном это были 12–13-летние мальчишки, присланные к нам сразу после окончания ФЗО в городе Пушкине Ленинградской области. Было также в бригаде двое парней, моих одногодок, коренных клиновских. И вот вместе с ними мы восстанавливали хлебозавод, приводили в порядок всю силовую и моторную систему. Конечно, все, что было в наших силах и возможностях, мы делали. Но какой я, по правде сказать, был тогда бригадир? Ведь я был совсем безграмотный парень всего с четырьмя классами образования! Но меня выручал главный инженер нашего управления, который приезжал специально ко мне каждую неделю, раскладывал на стене чертежи, объяснял, как и что нужно делать. Большое ему спасибо! Я ведь тогда во всем этом совсем не разбирался. А он мне буквально показывал все на пальцах. И мы делали так: неделю работали, затем этот главный инженер приезжал и принимал у нас работу. Потом снова трудились. И так продолжалось до самого призыва в армию.

А когда именно вас призвали в армию?

Это случилось уже в январе 1943 года. Там со мной одна интересная история приключилась. В конце 1942 года у нас в Клину началась военная проверка и меня, как призывника, забрали в военкомат. Но там посмотрели, что приписан я не к Клиновскому военкомату, а к военкомату Сталинского района Москвы, и отдали мне документы обратно. Сказали: не имеем права здесь вас призывать. А я пока работал бригадиром, очень крепко сдружился с двумя клиновскими парнями-одногодками. Их как раз тогда в армию призывали. Мне захотелось попасть в армию вместе с ними. Я начал слезно упрашивать военкома. На это он мне ответил: «Я не хочу за вас отвечать. Вы приписаны к Сталинскому району Москвы.

Придите туда, вас там в армию заберут». На второй раз я все же уговорил его взять меня в армию через Клиновский военкомат, но с одним маленьким условием: что я напишу заявление о том, что иду в армию добровольцем. Я написал заявление и меня сразу же призвали.

Нас, новобранцев, привезли в Москву и уже там распределили по разным воинским частям. Меня направили в 38-й учебно-снайперский полк или, как его называли не совсем официально, школа младших командиров-снайперов. Он находился под Казанью. Я там проучился пять месяцев и был оттуда выпущен в звании младшего сержанта. Оттуда я добровольцем отправился на фронт.

Тогда был у нашей молодежи очень большой патриотизм!

И я попал на Орловско-Курскую дугу, где в то самое время проходил завершающий этап боев. Это было в районе местечка Кунечье. И с тех пор воевал до самого ранения.

Расскажите, Анатолий Спиридонович, поподробнее о том, в каких условиях проходило ваше обучение в снайперском полку? Чему вас там обучали?

Ну что тебе об этом рассказать? Гоняли нас по страшному: каждый день с самого утра до ночи. При этом морозы стояли ужасные: доходило до минус 35. Мы же были почти раздетыми, ходили в обмотках. Правда, брюки на нас были теплыми, были также еще и брезентовые курточки. Но шапок-буденовок на наши головы не хватило. Вот такими были условия нашего обучения. Кроме того, наш учебно-снайперский полк состоял из четырех батальонов. На эти четыре батальона все и было рассчитано. Мы же были уже фактически пятым батальоном и были включены в состав полка дополнительно. Поэтому когда нас привезли из Московской области, не хватило даже места для нашего размещения. Поэтому стали мы жить не в казармах, а в землянках. Первое время, как и всех, нас гоняли в день по 20–25 километров, приучали переносить эти сильные морозы и учили окапываться.

Потом уже начали обучать стрельбе. Кормили нас по-страшному. Утром на завтрак для нас отваривали мороженую картошку и давали кусочек хлеба. В обед давали поллитровую кружку щей, которые сильно отдавали кислятиной. Также к этому полагалась ложка каши и кусок хлеба. На ужин давали ложку каши или картошину и еще кусок хлеба. В результате такой ужасной кормежки через два месяца в нашем полку многие стали терять рассудок, кое-кто был уже не в состоянии и ходить. И тогда было решено организовать в полку так называемый взвод слабых. Через четыре месяца во взводе числилось уже 400 человек, то есть, это были те солдаты, которые не могли ходить и чем-либо заниматься. Потом многие из нас стали умирать. В нашей роте, например, умерло два человека от истощения. Помнится, произошел такой случай: пять курсантов с нашего батальона, москвичей, чтобы не умирать с голоду, решили дезертировать. Это было в марте 1943 года. Я в этом деле, конечно, не участвовал. Они сумели добраться до дому, который находился где-то под Москвой, там накушали и наелись, после чего пришли в военкомат. Но они все равно считались уже дезертирами. Их привезли к нам в часть и устроили над ними показательный суд. Они были приговорены к различным срокам заключения: кого приговорили к восьми годам лишения свободы, кого – к пяти. Когда же суд заканчивался, судья их и спросил: «Как все это, ребята, можно расценивать? Страна напрягает последние силы, такая идет жестокая война с немцами, а вы не хотите воевать…» Тогда самый старший из них на это и ответил: «Мы не не хотим воевать, мы не хотим с голоду умирать так, как умирают наши курсанты. Отправьте нас на фронт». Ну им и заменили эти года на штрафную роту. Наверное, знаешь о том, что штрафные роты кидали на самые тяжелые участки. Но на самом-то деле и по существу пехотинцы от них почти ничем не отличались. Это я тебе как фронтовик говорю. Разве только тем, что за их спинами стояли с винтовками так называемые заградительные отряды. Это произошло после того, когда после того, как под Сталинградом случилась беда, вышел приказ Сталина № 227 «Ни шагу назад». С тех пор начали воевать штрафники. Воевали, надо сказать, в жестких условиях. Если кто из них отступал, того заградотрядчики непременно расстреливали. А так нас тоже бросали на самые тяжелые участки, не считаясь, по сути дела, ни с чем.

Вас, как снайперов, учили маскировке? Вы не маскировались в камуфляже?

Да не было у нас в то время никакой маскировки! Наша маскировка в основном была такая: зимой – снег, летом, весной и осенью – лес, ветки. А никакого камуфляжа тогда не было.

А как началась, собственно говоря, сама ваша фронтовая жизнь? Расскажите поподробнее о вашем боевом пути.

В июне 1943 года по окончании этой снайперской школы меня зачислили в 29-ю Унечскую мотострелковую бригаду. Какое-то время мы простояли в знаменитых брянских лесах на переформировке, а затем нас срочно эшелоном повезли под Киев. Но до Киева не довезли, наверное, километров 40. Эти почти 40 километров мы прошли ночью пешком. Однако Киев тогда, по существу, был уже взят. У нас там была проведена переправа на подводах через Днепр. Как только стемнело, мы через эту переправу с танками перебежали. Тогда немцы усиленно бомбили ее и обстреливали артиллерией, так как у них стояла цель: чтобы к Киеву не шли советские войска, эту единственную переправу через Днепр во что бы то ни стало разгромить. Мы как можно быстрее переправились через реку, вышли на окраину Киева и вступили там в бой с немцами, а уже к утру город был взят и освобожден нашими войсками. Возле Киева мы простояли где-то около месяца.

Потом мы прибыли на Орловско-Курскую дугу. Там уже шел завершающий этап боев. Мы там во второй линии обороны находились. А потом у нас начались снова бои. Ужасные, должен тебе сказать, это были бои. Особенно мне запомнился бой городке Фридриховка, который находился в 60 километрах от города Львова, в Хмельницкой области. Утром мы взяли этот маленький городок: он раза в три или четыре меньше, чем, скажем, наша Нарва. Но хотя городок был взят, вокзал оставался в руках у немцев. И вот тогда нам был отдан такой приказ: «Во что бы то ни стало взять вокзал!» И вот наша бригада, которая пришла сюда, как говорят, полноценная-полнокровная, численность которой составляло что-то около 3200 человек, была брошена на этот вокзал. Справа к нам еще какой-то полк подошел и был тоже, как и мы, все своей массой брошен туда. А между тем позиции у немцев были очень сильно укрепленными. В частности, с одной стороны вокзала стояли три танка «Тигр» и с другой стороны два таких же танка, а весь вокзал, подвал и окна были в амбразурах. И вот это море огня нас, как говорится, и встретило. И так «хорошо» встретило, что когда мне оставалось добежать до вокзала метров, наверное, тридцать, я почему-то оглянулся и увидел такую картину: почти никого не осталось в живых и лишь какие-то единицы бегут назад. Тогда и я развернулся и ползком по грязи попятился назад. Шлепнулся, помню, в колею, где недавно, видимо, танк проходил. И стал по-настоящему драпать. Отчета в своих действиях себе не отдавал уже никакого! Мы, чудом выжившие бойцы бригады, сумели добежать до здания какой-то школы. Со всей нашей бригады там собралось, наверное, не более, чем человек 800. Это были те, кто остался в живых, остальные все погибли. Но мы не знали, что нужно делать, так как не оставалось в живых ни одного офицера, а значит, некому было и приказа нам отдать. Короче говоря, весь день мы собирались и физически восстанавливались, а на следующий день вдруг поступил снова приказ: «Взять вокзал!» Нас спасло то, что когда мы прибыли на место, немцы ушли и вокзал освободили. Если бы они не ушли, неизвестно, чем бы все окончилось. А впрочем, этого ухода и следовало было ожидать, так как по существу эта группа немцев находилась у нас в тылу.

Интересно, что 30 лет спустя, когда я ездил с женой на своей машине на юг (а я все время любил ездить отдыхать на юг), то решился проехаться по отдельным местам, где когда-то участвовал в боях. И больше всего хотелось попасть во Фридриховку. Когда же я туда приехал и посетил вокзал, то увидел там большую мемориальную стену с именами погибших. Я там насчитал 2860 фамилий. Это были погибшие за вокзал, который тогда так и не смогли захватить. Людей, можно сказать, там зря положили.

После этого вокзала во Фридриховке мы еще где-то четыре месяца активно воевали. Со своей бригадой мы прошли через такие города, как Тернополь, Каменец-Подольск, Станислав. А потом в апреле 1944 года меня ранило, я попал в госпиталь и был демобилизован по инвалидности. С тех пор я и не знаю, каков был дальнейший боевой путь нашей бригады. И однажды случайно встретил на Киевском вокзале в Москве своего бывшего однополчанина, от которого все узнал. Мне тогда нужно было по каким-то делам ехать в Киев. Слышу, как кто-то меня окликает: «Толя, здравствуй» – Оборачиваюсь и вижу: стоит старшина в военной форме с орденами на груди. Лицо показалось мне очень знакомым, но я так и не смог что-то конкретное в нем припомнить. Оказывается, мы вместе с ним учились в одной снайперской школе, но только он был в первом взводе, а я – в третьем. Получалось, что он меня хорошо знал, а я его – почти что нет. Почему меня многие знали по снайперской школе? Когда к нам в школу прямо с заводов стали поступать снайперские винтовки и мы начали ходить на пристрелки на стрельбища, которые находились от нашего основного места дислокации в 8 километрах, получалось так, что я стрелял лучше всех. Я, кстати, и попал в снайперскую школу только из-за того, что хорошо стрелял: меня призвали в армию, привели на стрельбище и я сразу пустил все пять патронов в очко. Нас, кстати, в школе готовили для заброски в Финляндию. В то время там гибло очень много наших снайперов. Их катастрофически не хватало, вот нас всех со всей России и собрали, кто мог более-менее хорошо стрелять, и стали там обучать снайперскому делу.

Потом мы вместе с ним в бригаде воевали. Так вот, пока мы с этим старшиной ехали до Киева, переговорили обо всем. Он мне тогда и сказал: «Так вот, после того боя под Фридриховкой и вообще после всего этого с нашей бригады осталось шесть человек, в том числе среди них и я. И я вижу седьмого тебя». За время войны в нашу бригаду давалось разное пополнение: по 200, по 500, по 1000 человек. И все эти люди перемалывались в боях.

Получается, что в вашей бригаде раскидывались личным составом, как спичками?

В том-то все и дело! У нас были совершенно нелепые бои, которых в принципе могло и не быть. Только однажды в одном местечке нам удалось отыграться перед немцами. За ту же Фридриховку в частности. Я хорошо запомнил этот день. Еще вечером мы взяли одно большое украинское село. Я не помню точно, какая это именно была местность, – тогда никто ничего не запоминал. Вечером взяли, а утром к нам пришел какой-то чужой командир и собрал всех, кто после боя за это село оставался в живых. Так вот, он насчитал в строю 72 человека. Он уже собрался было отдавать команду «Шагом марш!» И тут вдруг все мы увидели, что поле, расположенное за домом на окраине деревни, как говорят, вдоль и поперек усыпалось немцами. Оно усыпалось ими настолько, что покрылось черным-черно, не было видно даже конца. Тогда же этот незнакомый нам командир отдал приказ: «Занять оборону!» Мы кинулись занимать оборону, как вдруг немцы, которые находились буквально в 10–20 метрах от нас, начали кричать: «Рус! Сдавайся!» Мы не знали, что нам и делать. У нас даже не было пулеметов, – положение наше было таким, что мы уже без пулеметов воевали. И вдруг, на наше счастье, откуда ни возьмись с правой стороны от деревни выскочил наш танк Т-34. Бывают же на фронте такие непредвиденности! Этот танк стремительно врезался в ряды немцев и начал их давить, а затем – стрелять по ним из своей пушки и пулеметов. Опешившие от этого немцы развернулись и бросились бежать. В это самое время с левой стороны, где проходило шоссе, вышел еще один наш танк Т-34 и также ворвался во всю эту массу. Вот тут-то мы и начали громить-крошить неприятеля. Мы бежали за ними, стреляли кто из автомата, кто – с винтовки, а они от нас, значит, убегали. Многие сдавались в плен, поднимали руки вверх и говорили: «Гитлер капут! Гитлер капут!» Целыми взводами сдавались в плен. Мы продолжали бежать вперед. Помню, там была большая канава, залитая водой. Так один наш танк, кинувшись было за немцами, там завяз по самую башню. Бежать за немцами становилось уже невмоготу. Дальше мы гнали их по пашне. И вдруг перед нами остановился танк, который с самого начала этого боя вышел с левой стороны от деревни. Открылся люк и оттуда вышел командир нашей бригады полковник Смирнов. «Чудо-богатыри, – сказал он нам. – Всех вас к «Красному Знамени» представляю!» Этот орден я по сегодняшний день получаю. (Возможно, награждения не состоялось в связи с тем, что командир 29-й гвардейской мотострелковой бригады полковник Михаил Семенович Смирнов (1902 года рождения, уроженец Тутаевского района Ярославской области), а речь идет именно о нем, погиб в уличных боях в городе Каменец-Подольский при отражении немецкой танковой атаки 29 марта 1944 года. – Примечание И.Вершинина.) Как потом оказалось, в этот день наши взяли 700 человек-немцев пленными, не говоря уже об убитых, о раненых. Так мы отыгрались перед немцами за ту самую Фридриховку: мол, вот вы гады, и сами в такой переделке оказались, в какой все время бывали мы!

Но это был один-единственный за всю войну бой, который закончился для нас с успехом. В остальных же случаях мы все время оказывались в тяжелом положении. Вот, например, когда немцы оставили вокзал все в той же Фридриховке, по городку еще два дня ходили немецкие танки и охотились за единицами наших солдат. Если какой-то солдат попадался, – танк поворачивал в его сторону свою пушку и перемешивал его вместе со щепками. Такая была обстановка. По существу город был взят и не взят. Немецкие танки охотились за нашими солдатами, наши – за ихними. Однажды во время таких уличных боев я с одним своим солдатом-приятелем зашел в церковь, которую тогда переделали под почту. Мы с ним оказались на втором этаже, когда к церкви подошел танк и начал стрелять в соседний дом. Он туда выпустил из пушки и из пулемета немало огня. Потом открылся люк и оттуда вышел танкист. Я, как старый снайпер, тут же его «снял» со своей винтовки. Немцы поняли, откуда раздался выстрел, и сразу же начали долбить церковь болванками и взрывными снарядами. Нам с приятелем удалось скрыться. В этот же день через некоторое время повторилась точно такая же история. Я тогда и второго танкиста «приговорил», тут же скрывшись с места происшествия.

А потом в тот же день у нас еще одна необычная история приключилась. Помню, шли мы с приятелем по улице, как вдруг увидели такую картину: немцы из какого-то барака перетаскивают буханки хлеба. «Как же так?» – возмутились мы. Мы к тому времени трое суток ничего не ели, были ужасно голодными. И порешили сделать так: сбегать и попробовать достать хлеба. Как говорят, голод – не тетка! Я забежал в этот немецкий продовольственный склад, который как раз располагался на перекрестке трех дорог.

Я посмотрел в окно и ужаснулся: стоят три немецких танка «Тигр» и 15 немецких офицеров-танкистов. Что я мог сделать? У меня была всего лишь одна снайперская винтовка. Одного, допустим, я еще мог бы и убить. Но меня после этого обязательно разнесли бы вдребезги. Я тогда, недолго думая, взял буханку хлеба и килограммовую банку с повидлом и вышел со всем этим хозяйством с обратной стороны склада. Немцы, конечно, на меня не обратили никакого внимания. Думаю, что если бы они меня заметили, то либо в плен захватили, либо уничтожили. Но только я побежал по улице, как за мной начали охотиться снайперы. «Щелк, щелк», – только до меня и доносилось. «Ну я сам снайпер», – подумал про себя и прилег на землю. Потом через какое-то время подтянулся и тихонько с ходу прыгнул в канаву. С этой канавы совсем мокрым я и принес к товарищу буханку хлеба и банку с повидлом. Мы ее сразу же вскрыли ножом и поели, как говорят, в свое удовольствие.

А охотились немецкие танки за нами постоянно. Помню, многие наши тяжело раненные бойцы скрывались даже в деревнях в огородах. Тогда хозяева выкапывали там небольшие ограды, делали крыши над ними и хранили в них овощи. И вот, наши солдаты туда в них заползали, по наивности думая, что это их спасет. И сами себя этим губили: фашистские танки их все равно находили и давили.

Припоминаю из военного времени еще такой случай. Действие происходило все в том же городке Фридриховка. Мы там достаточно долгое время стояли. Мы, три человека, оказались в доме, который опять же находился на перекрестке улиц. Вдруг подошли два танка и стали наставлять на нас пушки. Рядом с нашим домом был окоп. Я посмотрел и увидел: сидит в окопе маленького роста солдатик. Я подобрался туда и как только мог, прижался к нему. Танк продолжал ползти на этот окоп. Я посмотрел: оставалось всего около 3–5 метров до окопа. Но танк внезапно остановился и начал косить в сторону дома трассирующими пулями. У меня как будто холодок по спине прошелся, я уже вжался в окоп, насколько мог. Но все равно опасался: ведь спина моя торчала из окопа, а значит, немец мог заметить. Про себя подумал: как хорошо, если бы была хотя бы граната, тогда бы я ее бросил под танк и все бы закончилось. Но никакой гранаты у меня тогда не было. Танк пострелял-пострелял какое-то время, потом прекратил стрельбу. Через какое-то время я услышал, как там по рации стали что-то передавать по-немецки: те-те-те-ее. А затем танк развернулся, обсыпал нас землей и пошел дальше делать свои дела.

Что и говорить, многое мне пришлось повидать на фронте. Однажды мне пришлось стать свидетелем ужасного для нас события: как немецкий танк «Тигр» расстрелял в упор наших минометчиков. Это было опять где-то на окраине города. Не помню уже, сколько нас, солдат, там находилось. Под бугром находилось пять наших тяжелых минометов. И вдруг из-за угла выполз «Тигр» и начал в упор из пулемета расстреливать наших минометчиков, а затем, как только сделал свое дело, пошел дальше. Мы так ничего и не могли сделать. Что, будешь с винтовкой с ними сражаться? Нет, конечно.

Должен тебе сказать, нам всяких испытаний хватило на фронте. Однажды, помню, когда мы находились в поле, на нас налетело 28 штук немецких самолетов «Мессершмиттов» и начали бомбить. Бомбили они нас как-то по-особенному: сначала летит первый самолет, сбрасывает бомбы и взмывает вверх, за ним следует второй и делает то же самое. Так эти самолеты над нами друг за другом гуськом и ходили. Все поле перепахали. Нас в живых остались буквально единицы. В их числе оказался и я. Было очень страшно, земля, казалось, качалась, как мягкая перина.

Возвращаясь, так сказать, к нашему прежнему разговору: а как вас все-таки ранило в апреле 1944-го?

Меня еще до этого контузило и ранило осколком на ходу. Но ранение было несерьезным и я тогда не придал ему никакого значения: вытащил осколок, забинтовал голову и ни в какую медсанчасть обращаться не стал. Одним словом, перенес все это на ходу. Решил: раз воевать, – так воевать до самого конца. А серьезно ранило меня, кажется, 16-го числа. Нам тогда поставили такую задачу: обойти овраг и взять деревню, которая находится наверху. Но там нас немцы встретили пулеметным огнем. Меня сразу же тяжело ранило в руку и плечо. Потом я попал в госпиталь. Там в основном делали операции на руки. Помню, в маленькую комнатушку, куда меня поместили, входит пожилая женщина в халате. Для меня она, конечно, была пожилой, – что и говорить, мне всего было 18 лет с хвостиком. «Раздевайся, солдат!» – говорит она мне. «Мне как-то стеснительно», – отвечаю. Снимаю рубашку и жду. «Снимай-снимай! – говорит. – Здесь и не такие бывали». Тогда я полностью раздеваюсь. Эта женщина ходит вокруг меня и потом задает такой вопрос: «Сынок, да как же ты живой остался?» Я не понимаю ничего и только отвечаю: «Остался. Живой. Ранили, – и все». «Да не-ет, – продолжает она, – Как ты живой остался?» «Как, не понимаю. почему? В чем дело-то?» «Да на тебе живого места нет. Все изодрано, по телу ходят вши, все в крови, волосы на голове коростой обросли».

А мы действительно, пока непрерывно в течение четырех месяцев находились в боях, не мылись и абсолютно не следили за своим внешним видом. Иногда бывало такое, что мы заходили в совершенно пустые, как правило, деревни, брали чистое белье, которое около домов вывешивалось их хозяевами, и одевали его на себя. Так, бывало, дня три-четыре в этом чистом белье походишь, – так хоть нормальным человеком себя почувствуешь. А то ходили в грязном обмундировании в запекшейся крови. Что и говорить, тяжелые это были времена. Часто к нам на фронт не успевали подвозить боеприпасы. Приходилось сражаться трофейным немецким оружием. А что касается еды, то за четыре месяца непрерывных боев мы только один раз поели капусты со своей кухни. А так питались в основном тем, что заходили в деревню и лазили в домах по ящикам в поисках съестного. Где хлеба находили, где молока, где яйца, а где находили какую-нибудь курицу, опаляли ее и ели. Часто забирали еду у убитых немцев. Так что так и выживали.

Между прочим, со мной в госпитале произошел такой интересный случай. Когда эта пожилая женщина меня осмотрела, то меня повезли в операционную палату. Захожу и вижу: совершенно белая чистая койка, там же такая же чистая подушка. Мне говорят: «Это – твоя койка! Ложись!» А я стою между коек, не знаю, что и делать: как же на нее, мол, лечь? Мне говорят: «Ты чего, солдат? Ложись!» – «А как лечь?» – спрашиваю. «Да как-как?! Боком». А я не могу лечь: белье совсем чистое. И вдруг в палату заявляется женщина-врач, лейтенант медицинской службы, как я потом узнал, одесситка. «Почему не ложишься?» – спрашивает меня. «Доктор, а как на нее лечь? Она же чистая». А дело в том, что за полтора года службы в армии, начиная от снайперской школы и кончая фронтом, я совсем отвык от чистой постели. В учебке, например, мы спали на камнях, куда клали елки и накидывали бушлат, который в то же время служил нам и подушкой. Потом нам стали попоны от коней давать и мы ими укрывались. Так что за это время от чистой постели я отвык. Но меня положили, сделали операцию.

Потом из госпиталя нас повезли в эвакуационный госпиталь в Киев. Но места в госпитале оказались занятыми и эшелон временно остановился. В это самое время он и попал под немецкую бомбежку. В три его вагона, в которых я, к счастью, не находился, было прямое попадание. Полностью все они погибли или же частично, – этого я не знаю. Но факт тот, что когда это несчастье произошло, к нам пришел начальник эшелона и сказал: «Братцы! Славяне! (а тогда на фронте солдат обыкновенно называли славянами.) Кто чувствует, что может добраться до дому или куда нужно, мы выдаем вам сейчас справки, а дальше – добирайтесь, как хотите. В Киеве нет для вас места. Везти вас некуда». Ну и со справками все мы разошлись по разным местам. Остались, наверное, только те, у кого вообще не было ног, которые, как говорится, и ходить уже не могли.

И вот, с одним своим приятелем, который был из Куйбышева, мы решили добраться до Москвы, а оттуда вместе с ним поехать в Куйбышев, куда ему было нужно, – там у меня, во всяком случае, старший брат работал. В Москве же делать было нечего, никого из родных у меня там уже и не оставалось. И мы пошли тогда к Киевскому вокзалу. Это было где-то в 400 километрах от Киева. Вид наш, конечно, был соответствующим: я был, например, с перевязанной спиной. И вдруг видим: подходит состав «Киев – Москва». Смешно это вспоминать, но тогда у нас ни еды, ни денег не было. Вообще, можно сказать, ничего не было, за исключением только красноармейской книжки да справки о том, что в связи с тяжелой обстановкой нам разрешается свободно везде ездить и ходить. Нас, таких солдат, на вокзале собралось человек, наверное, пять. Смотрим: у вагона стоит пожилой контролер. «Дяденька, пусти нас», – говорим ему. «Билеты есть?» – спрашивает. «Да какие билеты?! Мы прямо с фронта». – «Нет, без билета не пущу», – отказывается он. И вдруг, на наше счастье, выходит из вагона подполковник со звездой Героя Советского Союза на груди и спрашивает: «Ну что, братцы-славяне, стоите? Ехать надо». – «Да дяденька не пускает», – пожаловались мы ему. И тут он пошел на контролера: «Сейчас пристрелю, гад. Ты кого не пускаешь? У тебя хоть что-то осталось в голове?» И он нас завел к себе в купе. А ведь тогда поезда были настолько переполнены, что солдаты даже на крышах вагонов ездили. Когда мы туда к нему зашли, начали отказываться от удобств, говорили: «Да мы постоим или полежим на полу». Но он настоял на своем.

Потом, когда мы подъезжали к Москве, там на Киевском вокзале уже стояли войска НКВД и вылавливали всех тех солдат, которые по разным причинам в госпиталь не попали и ошивались по стране. Но я, как старый москвич, знал все ходы и выходы, поэтому со своим приятелем вышел в заднюю дверь, пролез под вагонами и, короче говоря, скрылся от этой проверки. Добрались мы с ним до Казанского вокзала, а там уже собирались садиться в метро. Но так получилось, что я в метро успел заскочить, а мой приятель – нет, дверь прямо перед его самым носом закрылась. Я ему через стекло показываю: на первой остановке я выйду. «Ну понял?» – показал знаками я ему. Он показал, что понял. Не будешь же кричать! После всего, что мы перенесли, для нас кричать было вообще невозможно. Когда я вышел из метро, то, наверное, часа два искал своего товарища. Но он так и не объявился. Поэтому наши пути, как говорится, разошлись. Ну я после этого где-то два дня жил у своих разных знакомых, а потом сам пришел в госпиталь, который находился в местечке Реутово, что в 15 километрах от Москвы. Сейчас Реутово вошел в черту самой Москвы. Там меня долечили, в июне 1944 года демобилизовали и отпустили, как говорят, на все четыре стороны. Так закончилась моя фронтовая жизнь. Я, кстати, после войны три раза ездил на День Победы в Москву, останавливался там в гостинице «Россия», надеясь встретить каких-нибудь своих однополчан. Но так никого и не встретил, кроме того самого старшины.

Что вы делали после демобилизации?

А пошел я обратно на свой моторный авиационный завод, где работал в самом начале войны. Но теперь я работал уже не токарем в обыкновенном цехе, а в самом классном цехе – по испытанию двигателей моторов. И так я там трудился три года.

Помните, как вы встретили День Победы в первый раз?

Отлично помню этот день. Это было для нас очень большое событие. Я тогда продолжал работать на заводе. И вдруг за два дня до 9-го мая почувствовалось, что вот-вот окончится война. Такое было состояние, что мы не могли даже работать. Этого дня мы ждали с нетерпением. Так это действительно и оказалось. Я работал в ночную смену, когда в 5 часов утра (даже без малого 5) 9 мая по радио передали сообщение: «Товарищи! Граждане! Великая Отечественная война закончилась. Мы победили!» После этого нас сразу всех отпустили с завода. На заводе тогда работало где-то 50 тысяч человек. Только одних проходных было 38! И везде эти тысячи людей с радостью кричали: «Войне коне-ец! Войне ко-не-ец!» Так как я тогда уже жил на окраине Москвы, то мне нужно было проехать на трамвае до дома восемь остановок. Так вот я бежал бегом до трамвая и сколько было сил кричал: «Конец войне!» Люди открывали окна и двери, выскакивали на улицы и кричали: «Не может быть! Война закончилась». Все очень радовались этому событию. В этот же день 9-го мая в Москве на Красной площади проводился торжественный вечер. Мне там также довелось побывать. Там собрались сотни тысяч людей. На площади было очень тесно, все были прижаты друг к дружке. Никто там не выступал. Люди плакали от радости, пели, веселились, танцевали, мелочью бросали деньги. Каждый выражал свою радость как только мог! Когда же стало темнеть, зажглись прожектора. Тогда же на аэростатах подняли большое полотно с портретом Сталина. Оно было размером где-то в 250 квадратных метров и освещалось прожекторами над площадью. Был в этот вечер и праздничный салют.

Только в час ночи все стали расходиться по домам. Тогда с Красной площади было два проезда: один со стороны исторического музея, а другой – левее со стороны Москвы-реки. Все кинулись бежать в метро, которое оказалось закрытым. В этот момент в толпе кто-то упал. Началась давка, образовалась гора из человеческих тел. Не знаю, сколько там человек погибло. Я знаю, что было много разговоров о том, что на похоронах Сталина погибли люди. А об этой давке нигде не говорилось ни слова. Тогда я взял на руки одну девочку и побежал вместе с ней вместе с другими к метро на площади Революции. Но так как там уже все было закрыто, то мы побежали к метро на площади Дзержинского. Но там тоже было все закрыто. Девочке нужно было добраться, как и мне, до окраины Москвы. Мы добежали до Красных ворот, которые тогда только начинали закрывать. Но мы тогда туда вломились и разошлись по домам. Даже и не знаю, как все остальные добирались в ту ночь до своих домов. А самое большое празднование Победы было в Москве, конечно, чуть позднее, 24 июня, когда на Красной площади проводился знаменитый Парад Победы. Но я тогда лежал в больнице и на празднике не смог побывать.

Теперь, Анатолий Спиридонович, я вам задам ряд вопросов о войне. Первый из них такой. Были у вас в войну какие-то командиры, которые больше всего запомнились? Скажем, своим отношением к подчиненным, своей харизмой?

Именно таким был командир нашего взвода лейтенант Усвятцев, кстати говоря, еврей по национальности. Он был другом знаменитого советского певца Козловского. Прошел всю финскую войну в звании лейтенанта. Он нами командовал еще начиная со снайперской школы. Так он был настолько человечным и справедливым, что никогда не мог приказать солдату какую-то чушь делать. Часто нас в учебке гоняли на строевых занятиях, изучали тактику. Но он в этом никогда не усердствовал: бывало, уведет нас в лес и там мы разжигали костер и изучали такую книжку – «Боевой устав пехоты». Потом мы с ним оказались вместе на фронте. Помню, после того, как взяли Фридриховку, ночью пошли на какое-то задание. Там тогда шла перестрелка. Но у меня была такая дурацкая натура, что я все время порывался идти вперед. Я первым выскочил и побежал от одного дома к другому. И вдруг услышал: справа от того дома, от которого отбежал, полоснул пулемет. Я тогда забежал в дом. Но тут же почувствовал: кто-то из соседнего дома в мою сторону из автомата постреливает. Я был снайпером и сразу понял, что немцы меня не видят, а просто так постреливают периодически. Тогда я дождался тишины и дальше побежал. И тут вдруг ко мне подбежали и сказали про Усвятцева: «В лейтенанта нашего пять пуль попало!»

Уже потом, когда я встретил своего однополчанина по пути из Москвы в Киев, тот мне поведал о том, что тяжело раненного лейтенанта Усвятцева все-таки вылечили и опять отправили в свою часть на фронт. (По имеющимся у нас архивным сведениям, младшего лейтенанта Соломона Ароновича Усвятцева, а речь, скорее всего, на 99 процентов идет о нем, тогда же записали в убитые по ошибке, а потом все же разобрались. Вот что говорится, например, в донесении начальника штаба 29-й гвардейской мотострелковой бригады гвардии полковника Шустицкого от 3 мая 1944 года: «В результате проверки и уточнения потерь установлено, что младший лейтенант ТРУБИН Анатолий Яковлевич и УСВЯТЦЕВ Соломон Аронович в именном списке под 16 и 17 номерами оказались не убитыми, а тяжелоранеными и эвакуированы в госпиталь, номер которого нам не известен. Прошу в указанный офицерский состав с именных списков убитых по 29-й гвардейской Унечской мотострелковой бригаде исключить». – Примечание И.Вершинина.) И он в ее составе какое-то время воевал на 1-м Украинском фронте. И все же впоследствии он погиб. Это случилось во время боев в Закарпатье, как мне рассказал тот самый старшина. Они тогда готовились к очередной атаке и не выдерживали того, что справа кто-то из наших пулеметчиков нет-нет да и постреливал. Усвятцев сначала передал команду по цепи: «Прекратить стрельбу!» Но пулеметы все продолжали стрелять. Тогда Усвятцев вскочил и побежал к пулеметам напрямую через окопы. В этот момент немецкий снайпер его и «снял».

Если говорить об Усвятцеве, то наши офицеры его не любили. Они ему всегда говорили: «Ты, мол, с солдатами якшаешься. Они у тебя воевать не будут». А мы, солдатня, знали только одно: да за такого офицера в огонь и воду пойдем без всяких разговоров! Хорошим и замечательным командиром он у нас был. В подтверждение своих слов расскажу один такой случай. Раз в месяц к нашим офицерам присылали так называемые наркомовские подарки: коробки весом в 5 килограммов со всякими продуктами. Усвятцев был единственным офицером в части, который приносил к своим солдатам эту коробку и говорил: «Разделить!» Мы не хотели делить, понимали, что это все положено офицеру. Он говорил: «Я приказываю! Разделить!» И мы делили все это и ели. Он, кстати, никогда к нам не обращался официально по званию: либо по имени называл, либо по фамилии, либо просто говорил «солдат». И самое интересное: никогда не говорил солдатам слова «приказываю». Он говорил более мягко:

«Сделай то-то и то-то, выполни то-то и то-то…»

На фронте, конечно, никаких уставных отношений не было?

Да ну! Какие там могли быть уставные отношения? Кому ты там можешь козырять, если живешь одной секундой? Нам, конечно, всем было не до этого.

В атаку часто ли вам приходилось подниматься?

В атаку мы поднимались всего несколько раз. В том числе и тогда, когда брали вокзал во Фридриховке. А так в основном или немцы гонялись за нами и мы убегали, или же мы их гнали – они убегали. В иной раз, когда наступать было невмоготу, мы заходили на окраину деревни, закреплялись там и ждали команды. Потом, когда нам в помощь давали артподготовку, шли вперед. А так, чтобы на пустом поле идти в атаку, – такое у нас всего два раза было.

Когда поднимались в атаку, подавались возгласы: «За Сталина»?

На самом деле никто такого не кричал. Тогда во время атаки вообще никакого звука не было. Была мертвая тишина. Тот, кто что-то выкрикивал, как правило, сразу же и погибал. Так было, например, в боях за вокзал во Фридриховке. Один офицер у нас крикнул: «За роди-ну-ууу! Взять! Вперед!» Его моментально уничтожили. Я вообще считаю этот бой фантастикой или каким-то заколдованным случаем: когда шансов выжить почти не было и спаслись буквально единицы, я и ни одной царапины не получил.

Расскажу один такой случай, который как раз связан с выкриками «За Родину! За Сталина!» Где-то в Западной Украине мы вели бои за один маленький городок. Расположившись перед маленькой речушкой, за которой находилось одно какое-то село, мы приготовились к атаке. С той стороны реки около моста стоял немецкий танк «Тигр», его пушка была направлена в нашу сторону. У нас народу было совсем немного. Нас, кажется, тогда прикрепили к чужой части. Командир дал возглас: «За Родину! За Сталина!» И только успел он это крикнуть, как случилось прямое попадание снаряда. От него ничего не осталось. Как говорят, был человек, – и нет человека. Мы, правда, потом пошли и это село взяли, а этот танк подбили из двух 76-миллиметровых орудий, которые у нас были. Танк тогда развернулся и собирался уходить, как вдруг наши артиллеристы угодили ему в заднюю часть. Но я хочу тебе сказать, что наши танки и немецкие, – это было как день и ночь. Наша Т-34-ка только по быстроте «брала», а по броне, конечно, нет. Когда я подошел к подбитому немецкому «Тигру» и посмотрел ему в зад, то увидел всего лишь большую трещину. Такое было ощущение, как будто в стекло кто-то выстрелил из рогатки. Там толщина брони составляло где-то 70 сантиметров. А на наших танках была плохая броня, если в них снаряд попадал, то, как правило, разбивал все вдребезги.

На фронте вам давали фронтовых сто грамм?

Водку нам давали, как правило, не на фронте, а до фронта. Когда после Орловско-Курской битвы мы находились на переформировке и считались вообще-то действующей войсковой частью, нам привозили фронтовых сто грамм. Потом неделю не привозили, потом – снова давали. А на самом фронте было, как говорят, не до этого. Какая могла быть там водка, когда нам и обыкновенной еды не давали?

Как, кстати говоря, у вас складывались отношения с сослуживцами в части, где вы во время войны служили?

Вот сейчас говорят о дедовщине. У нас в войну тогда и слова-то такого никто не знал. Я узнал об этом уже тогда, когда у меня сын Олег в армии стал служить. Их воинская часть находилась в Каунасе. Я ездил туда разбираться, разговаривал с начальником части. Он мне сказал тогда еще: «Если не хочешь, чтобы твоего сына били, иди и жалуйся». И он погиб здесь в Нарве в 1993 году. Он работал таксистом, стоял и приводил в порядок свою машину в центре города на Петровской площади. И вдруг подбежал пьяный полицейский и выстрелил ему в спину. Как потом выяснилось, этот полицейский до этого выпивал с компанией ночью в каком-то баре. Там у них завязалась перестрелка с местными бандитами. Бандиты скрылись. Этому полицейскому попало рикошетом в ногу. Тогда он прибежал на Петровскую площадь. Подошел к одному таксисту. Тот сказал: ничего, мол, не знаю. Тогда подбежал к другому. Тот ответил то же самое. А последним таксистом, который стоял на площади, оказался мой сын. Полицейский подбежал к нему и спросил: «И ты ничего не знаешь?» И выстрелил ему в спину из нагана. Сына на семь лет парализовало, он долго лечился, но все равно умер. Такая вот трагическая судьба у него.

На фронте вас награждали?

Нас кормить было нечем. Какое там могло быть награждение? Единственный случай, который был связан с награждением и мне как-то запомнился, это когда комбриг Смирнов вылез из танка и пообещал отметить нас всех орденами Боевого Красного Знамени. Но этого не произошло. Из боевых наград у меня только одна-единственная медаль – «За победу над Германией в Великой Отечественной войне». После войны меня еще наградили орденом Отечественной войны 1-й степени. Всего у меня есть 12 наград. Но я, кстати говоря, хочу сказать, что мне положена еще и медаль «За оборону Москвы». Дело в том, что до ноября 1941 года, как я уже тебе говорил, работал на авиационном моторостроительном заводе в Москве, тушил зажигалки. Но с заводом я не эвакуировался, потом меня взяли в армию и медали я так и не получил. После войны я обращался в архив, писал обо всем этом. Мне написали ответ: надо найти такие-то и такие-то документы, к ним приложить еще какие-то документы. Я не стал этим делом просто заниматься.

Были ли у вас в годы войны в части особисты?

Мы их не различали. Но они, конечно, были в каждой части, – тогда такой существовал порядок. Но у нас был, например, такой случай. Когда мы стояли в Брянских лесах на переформировке, мы все время тренировались. Проходили мы и непосредственно через сам Брянск. Город тогда был основательно разрушен. Однажды у нас проходила тренировка в небольшом городке, названном в честь какого-то нашего известного деятеля, – кажется, он Дзержинском назывался. Он находился в 30 километрах от Брянска. Там во время занятий была проведена артподготовка. Двое наших ребят во время этой тренировки погибли. Когда после всех этих занятий вернулись на свое постоянное место дислокации, то не досчитались одного бойца. Это было, правда, не в нашей, а соседней роте. По существу, мы тогда находились в тылу. Стали интересоваться и звонить в комендатуру, назвали фамилию солдата. Там ответили: «Есть такой!» А раз есть, то за солдатом послали его командира взвода. Солдата этого судили. На суде он заявил, что хотел всего лишь сфотографироваться и послать фотокарточку домой. Все прояснилось. Потом, когда через какое-то время с группой других солдат этот солдат возвращался на лыжах, ему, не доходя до части километров пяти, захотелось сходить в туалет. Он подошел к командиру взвода и попросил: «Хочу в туалет!» Не знаю, что они там друг другу наобъясняли, но факт тот, что когда солдат пошел по нужде, этот офицер пустил ему в спину очередь из автомата. Солдат тот погиб. Этого офицера, конечно, осудили. На суде он объяснял, что солдат его оскорблял, что он хотел его просто ранить, чтоб поскорее оказаться на фронте. Этого командира взвода приговорили к расстрелу. Организовали показательный суд, пришли люди в военной форме, приняли решение. Конечно, расстреляли его не сразу. Тогда существовал такой закон: если кого-то и судили в тыловых частях, ему все равно давалось 72 часа на то, чтобы обжаловать решение суда через обращение в Верховный Совет СССР. Он, по-моему, написал такое обращение с просьбой заменить ему это суровое наказание отправкой в штрафную часть. Но это решение в Москве не утвердили. В один из дней у нас в части прозвучала команда: «Тревога!» Всех нас собрали на плацу. Рядом была около стенки вырыта неглубокая ямка. Туда два наших солдата-автоматчика привели этого офицера и поставили спиной к стенке. После того, как был зачитан приговор, автоматчики и «завалили» его. Потом его закопали. Все это мероприятие организовывали особисты. То, что они были в каждой части, мы все знали. Но никто не распространялся об этом.

Ну и в заключение нашего разговора расскажите о том, как сложилась ваша послевоенная судьба.

Я тебе уже говорил, что после демобилизации три года отработал в испытательном цехе на моторостроительном авиационном заводе в Москве. Потом ходил в море под Клайпедой, трудился там тралмастером на судне. Потом вместе со старшим братом находился в нефтеразведочной экспедиции в Заполярье, это было на побережье моря Лаптевых, там, где водятся северные олени и белые медведи. В то самое время три моих брата жили и работали в Эстонии, на строительстве Нарвской ГЭС. Два из них работали бульдозеристами, третий – сварщиком. Один брат написал мне письмо: «Скучно без тебя, приезжай сюда в Нарву…» А так как я был в то время холостой, то взял собрался да и приехал. Думал: здесь чуть-чуть побуду да и уеду. Но получилось так, что насовсем здесь остался. Здесь же женился, появились дети.

Начинал в Нарве работать, как и два моих брата, бульдозеристом. Меня тогда специально обучали этому делу. А потом, когда началось строительство Прибалтийской ГРЭС, я перевелся туда. Я был одним из первых механизаторов, которые оказались на этой стройке в декабре 1954 года. Тогда там и дороги никакой не было. Там, где сейчас находится виадук, работали лесорубы. Я на строительстве Прибалтийской электростанции работал бульдозеристом. Потом, когда уже была пущена первая турбина, перешел работать слесарем в отдел эксплуатации и пробыл там два года. Но здоровье мое было слабоватое, я попросил директора станции Бориса Петровича Мгалобелова меня уволить. Мгаловелова я тогда немного знал. А познакомились мы с ним при необычных обстоятельствах. Когда в 1954-м году я приехал сюда на строительство, здесь же никаких строений вообще не было. Однажды я приехал на участок строительства на своем бульдозере. Шел дождь. Смотрю: ходит какой-то мужичок по участку и поглядывает на меня. Я тогда ехал по этому болоту и растаскивал грунт, который образовался в результате речного отложения. Я приоткрыл дверь и спросил его: «Что вы мокнете? Залезайте в кабину».

«А можно?» – спросил он. «Конечно, можно». У меня тогда кабина была рассчитана на три человека. А работал я, значит, всего один. Разговорились мы с этим мужиком. «Я директор строящейся Прибалтийской ГРЭС, – сказал он мне. – Моя фамилия Мгалобелов». С тех пор мы с ним как-то сдружились. Когда его на грузовой машине привозили вместе с рабочими, он заходил ко мне в бульдозер. Однажды я пожаловался Мгалобелову на то, что надоело работать бульдозеристом. Он мне и сказал: «Как пустим турбину, переходи работать слесарем». Так я там немного и поработал.

А потом устроился работать на Нарвскую мебельную фабрику. В то время существовал такой порядок: если ты был членом партии (а я был членом партии с 1968 года), то для того, чтобы найти рабочее место, обращался в партком. Уже оттуда звонили на предприятие и помогали тебе устроиться на работу: скажем, звонили к директору на предприятие и обо всем договаривались. И тебе, по сути, ничего уже не нужно было делать для своего трудоустройства. Я начал работать слесарем, потом был обойщиком, мастером цеха деревообработки. В 1971 году меня назначили начальником этого цеха. Им я пробыл около этого года. От этого назначения я пробовал было отказываться. У меня ведь и образование-то было неважным: незаконченное средне-техническое Так меня насильно заставили. Помню, вызывает меня директор мебельной фабрики Ной Исаевич Эпштейн и говорит: «Так и так, с завтрашнего дня принимай цех деревообработки». – «Да вы что? – поразился я. – Я там вообще не разберусь». – «Разберетесь». В кабинете сидел Станислав Шерпитис, который когда-то был начальником этого самого цеха. Он меня и рекомендовал Эпштейну на эту должность. «Не справлюсь», – продолжаю я упорствовать. Шерпитис тогда сказал: «Ной Исаевич, он справится, справится..». Он знал мою хватку. Но я тогда действительно пришел в цех как баран на новые ворота.

Шерпитис вообще-то был очень талантливым человеком. Хотя судьба его трагическая: латыш по национальности, он в войну служил в эсэсовских войсках, потом отсидел за это срок. А жена его Антонина в войну была разведчицей у немцев в тылу. Она тоже работала на фабрике. Но он вообще был очень хорошим мебельщиком. Ведь он, как специалист, делал такие вещи, что, как говорят, ни в сказке сказать – ни пером описать. Например, изготавливал стол заседаний для Кремля. Все деревянные перекрытия на Башне Германа в Нарвском замке, когда шло его восстановление, также он делал.

Ну и как, вы справились со своими обязанностями в качестве начальника цеха?

Справился. Хотя тяжело было работать. Ведь мой предшественник развалил за полгода этот цех основательно. Так как наш 4-й цех деревообработки считался главным на фабрике, то из-за этого стояли другие цеха. Но через месяц мне удалось все наладить, а еще через месяц на фабрике забыли о том, как плохо было в цехе раньше. Потом наш цех посетил сам министр деревообрабатывающей промышленности Эстонской ССР Владимир Васильевич Чернышев. Он дал высокую оценку нашей работе. А работа у нас была очень ответственная. Ведь в нашем цехе делали полуфабрикаты для мягкой мебели: каркасы и основания для диванов, строгали, проводили торцовку и шлифовку.

В 1973 году меня назначили на фабрике начальником лесобиржи. Работа мне подвернулась очень сложная. Через меня, например, проходили все пиломатериалы. Именно у нас на лесобирже они принимались, пересортировывались и отправлялись в цеха. Иногда доходило до 6 тысяч штук этого лесного товара в месяц. Но были и всякие трудности, даже доходило дело до скандалов. Допустим, нам подавали пять вагонов. Было еще такое указание: в течение 20 суток все должно быть разгружено. По документам было указано, предположим, что пришло 60 кубометров товара. Я сам замеряю и обнаруживаю нехватку: тут всего кубометров 50–52. В таких случаях надо было все выгружать, составлять акт и вызывать эксперта. Вплоть до судов дело доходило. На этой должности я проработал около 15 лет, а затем, в 1988 году, вышел на пенсию.

Спасибо, Анатолий Спиридонович, за интересную беседу.

Интервью и лит. обработка: И. Вершинин

Альтшуллер Рэм Соломонович

Я, Альтшуллер Рэм Соломонович, родился 11 сентября 1926 года в городе Ново-Ржеве Калининской области. Сейчас это Псковская область. Помните, у Пушкина есть такое четверостишие:

«Есть на свете город Луга

Петербургского округа.

Хуже б не было сего городишки на примете,

Если б не было на свете Ново-Ржева моего».

Это в тридцати километрах от Пушкинских Гор, где похоронен поэт.

Мой отец, какое то время занимался просвещением, как тогда говорили «избач» (народное название культработника, руководившего работой избы-читальни. – Прим. А.Ч.) Потом он командовал, каким-то отрядом, а затем служил в погранвойсках. А мама работала учительницей.

У моего отца были два брата, тоже военные. Моисей – широкоплечий, мощный сержант морской пехоты, а Илья был лейтенантом, командиром минометной батареи, служил в Брестской крепости, где и погиб. (В базе данных ОБД-Мемориал есть данные о пропавшем без вести лейтенанте Альтшуллере Илье Михайловиче 1909 г.р., командире минометного взвода 222-го СП, 49-й стрелковой дивизии, которая 22 июня 1941 года стояла в пригороде Бреста. – Прим. А.Ч.)

Отец служил в разных местах, поэтому мне довелось даже на Дальнем Востоке учиться. Но когда его перевели в Узбекистан, то меня отправили к бабушке. Там под Ново-Ржевом есть большой поселок Бежаницы, в котором и жили мои дедушка, бабушка и другие наши родственники. Потом его перевели сюда в Ленинград.

1937-й год, слава Богу, ни кого из моей семьи всерьез не коснулся. Мои дедушка, бабушка, тетя Ханна и ее маленькие дети жили очень скромно, занимая половину дома. А во второй половине жили мои друзья Руслан и Вадик со своей мамой. Они были детьми белого офицера, дворянина. Но когда их отца арестовали, то они были вынуждены уехать из Ленинграда.

Как вы знаете, в 1937 году шла гражданская война в Испании, и с Русланом, с которым мы были одногодки, накопили сухарей и убежали воевать в Испанию. В шести километрах от Бежаниц, находится станция Сущево. Мы сумели добраться до станции, сели в поезд, проехали остановки три или четыре и нас с поезда сдали в милицию. Привезли домой, ну и на этом наш героический поход закончился. Это я говорю к тому, чтобы вы понимали, что даже в столь юном возрасте в нас уже была определенная, серьезная закваска, в хорошем смысле этого слова. Она бродила, будоражила нас, несмотря на все, что творилось вокруг. Помню, что я всегда почему-то хотел командовать. Даже сохранилась фотография, кажется, тогда я учился в пятом классе. Стоит мое «подразделение», все босые, зато в буденовских шлемах, а деревянный пулемет «максим» на колесиках, выглядит как настоящий. А тогда нам казалось, что даже лучше настоящего. Мы играли постоянно, и в этих играх получали определенное мировоззрение. Но все хотели быть только «красными», играть за «белых» никто не хотел. Мы уже знали, кого надо бить, кого надо убивать и где должны быть мы.

В 1938 году родители снимали две небольшие комнаты в Пулково. Тогда это была огромная деревня на развилке, где сейчас находится поворот на Пушкин. С правой стороны, там стояли дома, но она вся сгорела во время войны. Помню, как мимо дома, в котором мы жили, в Пушкин везли на машинах испанцев. А мы тогда носили такие испанские пилотки с кисточкой впереди, и когда они проезжали мимо нас, то мы все поднимали правую руку, сжатую в кулак и приветствовали их лозунгом, который тогда знали все: «Но пасаран!» («Они не пройдут!» Во время Гражданской войны в Испании эти слова, сказанные Долорес Ибаррури, стали одним из символов антифашистского движения. – Прим. А.Ч.) Так, что все это я помню.

Но поскольку я был единственным ребенком у родителей и постоянно требовал сестренку, то они поехали в Пушкин, где люди разбирали детей, вывезенных из Испании. Отец сказал: «Будет у тебя сестра», и они уехали. Когда родители вернулись, я был в саду и отец мне спокойно рассказал, что они уже выбрали девочку, хорошую такую девочку, испанку. Но к ним с мамой подошла бездетная семья, муж и жена, и они упросили отдать девочку им. Я помню, какой я устроил скандал… Заскочил в дом, закрыл дверь, благо хозяйки не было, захлопнул окна и долго не пускал в дом родителей. Так мне хотелось сестренку…

А еще я просто мечтал получить значок «Юный Ворошиловский стрелок». Когда летом 1940 года я отдыхал в пионерском лагере под Лугой, то там с нами занимался пожилой военрук. Для получения значка требовалось выбить из мелкокалиберной винтовки 40 очков из пятидесяти. Но у меня все никак не получалось это сделать, и так мне было обидно и стыдно. Просто невероятно как хотелось получить этот значок, привинтить его и показывать всем.

Потом как-то приходит военрук и говорит, что привезли настоящие боевые винтовки Мосина. И для сдачи норматива из них он отобрал ребят покрепче, в том числе и меня. А чтобы уменьшить отдачу нам даже выдали специальные подушечки. С расстояния в 50 метров нужно было выбить 35 очков из пятидесяти. Мы стреляли несколько раз и, наконец, мне удалось выбить 42 очка. Но к моему дикому разочарованию значков у военрука почему-то не оказалось. И я его буквально истерзал. Каждые две недели приходил к нему домой на улицу Халтурина и выклянчивал положенный мне значок, пока, наконец, весной 1941 года он мне этот значок не вручил. До сих пор он хранится у меня дома.

Но эта история имела продолжение. После ранения в 1944 году я лежал в госпитале № 1014, который располагался в корпусах педагогического института имени Герцена, кстати, моей будущей «альма-матер».

Когда мы оклемались и начали ходить, то стали бегать в самоволки. Вот когда вы смотрите на правое крыло Казанского собора, то еще правее, через дорогу есть арка – вход в институт. Между этой аркой и красивой решеткой была щель, которая была закрыта клубком колючей проволоки. Но мы с товарищем на нормальную одежду надевали халат, потом крюком вытаскивали эту проволоку, снимали халаты и выходили на Невский. Перед этим, заранее договаривались с товарищем, чтобы он нас поджидал через некоторое время и тем же путем возвращались обратно. К тому времени у меня была уже медаль «За Отвагу», которой я очень гордился. Помню, ребята разбили градусник и посоветовали мне ртутью натереть медаль, чтобы она еще сильнее блестела. Я натер, но красные буквы «За Отвагу» выпали.… Но дело не в этом. Когда я в очередной раз так пролез, то решил посидеть на скамейке в садике перед Казанским, так сказать понаслаждаться. Вдруг кто-то меня окликнул: «Альтшуллер? Рэм?» И подходит тот самый мой военрук в форме с узкими погонами административной службы. Подсел ко мне, а я, конечно, ему левую грудку подвинул…. Он медаль увидел и говорит: «Ну, что, помогло, значит?» – «Помогло», отвечаю. Это просто такая деталь. Понимаете, не знаю, каким образом нас воспитывали, но вот получалось так, что мы не просто медали хотели, а хотелось и в деле побывать и чтобы наградили. А почему бы и нет? Помните, как в поэме про Василия Теркина написано как он медаль хотел получить?

Такая еще деталь. Когда я уже служил в морской пехоте в Восточной Пруссии, то помню, вбежал к нам писарь и говорит, что Сашку Курунова, Панкратова Лешу и Германова и меня, представили к награждению орденами «Славы». Это было после боя, в котором мы сделали кое-что серьезное. А нам так хотелось получить медаль «Ушакова». Потому что она была такая красивая: очень похожая на медаль «За Отвагу», но из-под нее вроде как выглядывал якорь, а на колодке была серебряная цепочка. Подходит ко мне Сашка и говорит: «Пойдем к командиру бригады. На кой нам эти ордена? Вот медаль, что бы дали». Мы пошли. Пришли, откозыряли и говорим: «Товарищ капитан первого ранга, разрешите обратиться?» – «Обращайтесь». Предложил сесть и я запомнил, как при этом он еще так внимательно посмотрел на нас. Мы и говорим: «Нас награждают орденами «Славы». А вот нельзя ли нам вместо них медаль «Ушакова»? Но он нам ответил: «Во-первых, я вздрючу писаря, а во-вторых, не положено. Для этого нужно состоять во флотском экипаже. Но главное даже не в этом, а в том, что уже все подписано». Видите, как все перемешалось и сочеталось: и война, и детское… Вот, как мы далеко ушли от значка «Юный Ворошиловский стрелок».

Перед войной я окончил седьмой класс 22-й неполной средней школы, которая до сих пор стоит на Благодатной улице Санкт-Петербурга. Как въезжаете с Московского проспекта на Благодатную улицу, то с правой стороны будет двухэтажное здание моей школы. Как это неудивительно, но еще лет пятнадцать назад директором ее был все тот же мужчина, что и в мое время. Тогда перед войной ему было всего 24 года. А из моего класса войну очень мало кто пережил. Большинство мальчиков погибли на фронте, а девочки поумирали от голода в блокаду…

Хорошо я помню и 1940–41 годы. Часто мы приходили в класс, и вдруг кто-то входил заплаканный, девочка или мальчик. От него сразу отсаживались в сторону, потому что хорошо понимали, что произошло. Кого-то из родителей, а может быть, и обоих ночью арестовали… Это мы отчетливо понимали. А поскольку у меня отец был военным, то дома не раз велся разговор на эту тему. Смысл беседы состоял в том, что не нужно заниматься разговорами на эту тему, не нужно откровенничать, потому что это достаточно серьезно и опасно. А если ты хочешь сказать, то что думаешь, пожалуйста, для этого есть дом. И в эти моменты родители говорили со мной как с взрослым. Не только со мной, и с другими тоже, поэтому в эти страшные времена мы вот так и поступали… Приходили и отстранялись от одноклассника или одноклассницы… Тем более что иногда попозже и они сами исчезали, а иногда и сразу не приходили, и все становилось ясно…

Но с другой стороны к нам приходили на уроки военные. Рассказывали о своей службе, показывали большие, такие плакаты танков, самолетов. Агитировали за сбор металлолома и рассказывали, что произведут из этого металла. Рассказывали и о том, как воевали на границе, даже такие были. Я бы сказал, что эти встречи нас на подсознательном уровне готовили к тому, что война обязательно будет. Хотя напрямую они об этом не говорили. Может быть, им не рекомендовали так говорить, а может быть, это и не надо было. Тем более что в 1939 году мы с Германией официально были в очень дружественных отношениях. Но эти военные воспитывали в нас это чувство. Я бы не сказал патриотизма, нет, просто они готовили наше поколение к тому, что придется каждому мальчику, мужчине потом, защищать страну, землю на которой он живет, и это с моей точки зрения сыграло не последнюю роль. Поэтому я считаю, что такие беседы с военными сделали благое, нужное дело. И не было там никаких лозунгов особых. Ну, где-то всуе, где необходимо они повторяли имя Сталина, еще, что-то такое. Но, в сущности, их рассказы действовали на нас очень серьезно, я по себе сужу. Поэтому после этих встреч мы не просто ходили консервные банки или металлолом какой-то собирать, а были уверены, что это мы делаем для страны, для производства оружия, которым возможно придется пользоваться и нам. В разговорах между собой мы, конечно, говорили и о своих родителях: кто из какой семьи, кто, что, как… И если вдруг узнавали, что у кого-то папа не служил, это считалось серьезным дефектом. А как же так? Ведь мужчина обязательно должен быть воином, защитником.

Летом 41-го года мы с мамой отдыхали в Псковской области, недалеко от бабушки. И я помню, как услышал сообщение о начале войны. Там был не мощный громкоговоритель, а так, домашний репродуктор. Что там, деревня, поселок. И его вынесли из дома, поставили на подоконник, и вокруг собралась толпа. Кто сидел на траве, кто что, но молча… И я там был и услышал эту речь Молотова о том, что началась война. Но я бы соврал, если бы сказал, что в тот момент понял, какое несчастье грядет… Помню, как через несколько дней, местные парни с мелкокалиберными винтовками и дробовиками побежали на гражданский аэродром, куда немцы выбросили десант. И оттуда никто из них не вернулся, ну, это и понятно…

Помню, как мы с мамой приехали к бабушке, и мама буквально требовала, кричала, плакала, настаивала, чтобы они поехали с нами в Ленинград. Но, несмотря на все уговоры, они остались… Тогда люди еще не знали, как немцы относятся к евреям…

А мы с мамой, через горящий Псков, с последним эшелоном успели вернуться в Ленинград. В дороге произошел интересный эпизод. Примерно в районе станции Сущево в наше отделение плацкартного вагона подсели двое военных. Сели, разговорились, на редкость любезные. Рассказали нам, что едут в командировку, что-то еще. Я это еще потому так хорошо помню, что у одного из них была медаль «За боевые заслуги», и это меня очень заинтересовало. Помню, когда я только начал воевать, наш полк стоял в районе Белоострова, меня ввели в палатку, где я увидел у Саши Кронова медаль «За Отвагу», так я не мог оторвать взгляда от нее. Саша был из Акуловки и позднее погиб. Он уловил мой взгляд и спрашивает: «Ну, что, тоже хочешь получить?» Конечно, мне очень хотелось получить такую медаль: «Да!» – «Ну, и не то еще получишь». Ну, так по поводу тех военных. Часик мы с ними поговорили, и потом они встали и ушли.

А буквально через десять минут прибежали солдаты НКВД, у них фуражки с синими околышами. Бежали по вагону и у каждого, буквально у каждого спрашивали, не видел ли кто двух военных. Когда дошла очередь до нас, они к маме обратились, и она сказала: «Да, только что сидели здесь, разговаривали с нами». – «Обрисуйте их!» И когда она стала их описывать, они сказали: «Да, это те самые, которых мы ищем. Это – диверсанты!» Вот это мне запомнилось, но особенно сильное впечатление произвело, то, что эти двое абсолютно свободно говорили по-русски, без всякого акцента.

Помню, что когда рано утром поезд подъезжал к Ленинграду, то все очень боялись налета. Как я уже говорил, когда мы проезжали Псков, то видели последствия бомбежек: пожары, воронки по краям дороги, какие-то разбитые машины, поэтому уже представляли себе, что нас ждет, если налетят немецкие самолеты…

А Ленинград со времени нашего отъезда почти не изменился и, кроме патрулей на улицах, ничего не напоминало о войне. Наш дом обезлюдел, кто ушел на фронт, кто уже эвакуировался. Мы с мамой хотели остаться в Ленинграде, но приезжали наши знакомые и дальние родственники и буквально потребовали, чтобы мы уехали. Видно боялись, что город может не выдержать и немцы войдут. Поэтому вскоре после приезда мы уехали на Урал.

Прибыли в Пермский край, на станцию Теплая Гора, где располагался трест «Уралзолото». На его фабриках из руды извлекали алмазы, которые были нужны для оборонной промышленности. Поселились в поселке Кусья-Александровская, и мама устроилась в какую-то контору машинисткой. Я попытался учиться, но ученические пайки были настолько небольшие, что прожить на них было просто невозможно. И я пошел работать. Сперва трудился на конвейере, потом в открытом забое. На вагонетках, по узкоколейке мы возили руду. Но водителей не хватало, поэтому начальник треста направил меня в Нижний Тагил на курсы шоферов, с тем, чтобы после окончания я вернулся работать в трест.

Окончил эти курсы, отстажировался, как у нас говорили, «получил стажерку», и мне выдали права шофера третьего класса. Практику я проходил на газогенераторной машине, кажется «ЗИС-5» или «ЗИС-5А», уже не помню, которые работали на древесных чурках. По сравнению с обычными машинами, которые работали на бензине, эти были маломощные, но горючего в стране не хватало, поэтому была такая необходимость.

И на такой машине я проработал достаточно долго. Целыми днями возил продукты, а это ведь был такой соблазн… Нас там хоть и кормили, но я постоянно ходил голодный, а везешь ведь не что-нибудь, а продукты, поэтому в кузове сидели и сопровождали груз два автоматчика. Потом я вернулся, и стал шоферить в тресте.

Трест «Уралзолото» был военизированной организацией, и поэтому мне выдали «бронь». Но два раза я все-таки попытался бежать на фронт. В первый раз в начале 1942 года просто подсел в воинский эшелон. Солдаты отнеслись ко мне хорошо, подкормили, но, проехав километров двести, мне понадобилось выйти, и меня тут же поймали и вернули обратно. А во второй раз это произошло так. Я заранее списался со своим приятелем Ваней Гавриловым, который жил под Москвой, недалеко от Орехово-Зуево, в поселке Дулево. У него был дядька, воевавший под Москвой и часто им писавший, поэтому мы с Ванькой договорились, что поедем к нему воевать. Я выкрал чистый командировочный бланк, и заполнил, что еду в Дулево якобы по делам семьи. С этим удостоверением я спокойно проехал Свердловскую, Молотовскую, кажется, еще Горьковскую область и оказался в Орехово-Зуево. Там пересел на узкоколейку и приехал в Дулево. Но когда я вышел в Дулево, то сдуру подошел к стоявшему на перроне милиционеру и спросил у него адрес, где жил мой приятель. Он попросил показать мои документы, спросил, зачем приехал. Я ему что-то наплел и он вроде ничего, объяснил, как пройти. Приятель меня встретил, накормил, все хорошо, но мать его спрашивала, зачем я приехал. Что-то я и ей сказал, неправду какую-то, а с ним мы пошли гулять и решили, что двинем завтра. Ванька уже знал куда сесть и куда ехать. Но ночью я вдруг проснулся от яркого света в лицо – милиция… Ну и все. Днем допросили, все выяснилось, и на следующее утро меня посадили на поезд. Поручили кондуктору, и те передавали с рук на руки. Вот и все мои побеги.

Но когда в 1943 году блокада Ленинграда была уже прорвана, к нам оттуда приехал, какой-то инженер, и я узнал, что проводится набор мужчин на работу в какую-то организацию, снабжающую по воде Ленинград продуктами. Выложил я перед ним свои водительские права, и он с удовольствием за меня ухватился: «Беру!» Говорю ему: «Я тут вместе с мамой». Она ему была не очень нужна, но пришлось взять и ее. Но я уже тогда твердо знал, что не буду у них работать, а сбегу на фронт.

Приехали в Ленинград и меня определили мотористом на катер. Короче говоря, недели через две я пришел в 1-й отдел их треста «Ленвод», что ли, и попросил снять с меня «бронь». В этот раз он просто разорвал мое заявление. Еще через две недели я снова пришел с заявлением, но на этот раз он меня усадил и сказал примерно так: «Еще скажешь мне спасибо, когда кончится война!», скомкал мое заявление и бросил в корзину…

Но тут на талоны нам выдали водку. Я получил свою бутылку, и еще приятель дал мне свою. Положил водку в карманы фуфайки и пошел пешком в Белоостров, на фронт. По дороге останавливает меня военный патруль, и начали меня «терзать». Я даже расплакался, поднаврал про себя многое, сказал, что у меня все погибли, и они на меня махнули рукой, и я пошел дальше. Но тут на меня вышел второй патруль во главе с сержантом Ваней Барановым – полным кавалером ордена «Славы». Иван Павлович совсем недавно умер. Ну и остановили, конечно, меня. Но я применил тот же самый прием – пустил слезу, стал плакаться… Но не я же один был такой «умный». Многие ведь бежали на фронт, и все старались, где нужно приврать, где нужно разжалобить. Ребята стояли, слушали, а потом Иван говорит: «Вот, что. Поворачивайся-ка и топай обратно в город. Уходи!» Но когда я повернулся, то они увидели, что у меня груди, как у дородной женщины: «А что у тебя там?» – «Водка», говорю. Они не поверили: «Как водка? Ну-ка, покаж». Вынул я бутылку, посмотрели, точно, водка. Но решили подстраховаться: «Открой! Отхлебни!» Я тогда еще не пил, но немножко отхлебнул. Забрали они эту бутылку и говорят: «Вот видишь этот лесок? Там стоят много, много солдат, за которыми приходят там «купцы». Придешь, встанешь в строй, и может тебе повезет. Но не вздумай сказать, что мы тебя пропустили!» Я не понял, что такое «купцы», но не стал спрашивать и пошел. Но они меня опять остановили: «Стой, стой! А там у тебя что?» – «Тоже бутылка». – «Отдавай!» Ну, все правильно, дело понятное, молодые ребята после передовой находились в относительном тылу.

Дошел в этот лесок и подошел к группе солдат, за которыми шли «купцы». Оказалось, что «купцами» называли офицеров, которые набирают прибывших солдат в свои подразделения. Впереди группы «купцов» шел заместитель моего будущего комбата, и я услышал, как они спрашивали солдат: «В пулеметную роту хочешь?» Тот отвечает: «Хочу». Следующего спрашивают: «В пехоту?» Тот мнется: «Не-ет, я минометчиком лучше». Понятно, люди после ранений, что почем на передовой знали, а страх-то все равно жил в каждом. Потом это были с моей точки зрения старики, хотя им было всего около тридцати лет, а кто и постарше. Так они двигались, двигались и, наконец, дошли до меня. Но я заметил, что посмотрели как-то не так, презрительно, что ли. Ну не презрительно, а так, словно мимо посмотрели, повернулись и пошли. Тут я понял, что «горю сизым пламенем» и куда мне потом деваться? Обратно возвращаться?.. Я же фактически сбежал из военизированной организации… Все конец. Тогда я им говорю: «Дяденька, дяденька, я знаю немецкий!» Дело в том, что когда я год прожил у дедушки и бабушки, то постиг «идиш», который очень близок к немецкому. Говорил на нем достаточно, свободно, а понимал все. Тогда этот Залман Каминский повернулся и спрашивает: «Шпрехен зи дойч?» Отвечаю: «Я-я!» Потом еще несколько фраз и тогда он говорит командиру первой роты капитану, кажется по фамилии Сергеев, который раньше работал на Кировском заводе, и потом погиб при мне: «И говорит, и понимает. Забери его к себе, пригодится!»

Мне показали палатку, в которую надо было идти, а там спросили документы. У меня с собой было только временное удостоверение личности. Сперва, к нему отнеслись недоверчиво, но потом все-таки взяли. Вот так я стал рядовым 129-го Гвардейского Ленинградского стрелкового полка, 45-й Гвардейской Ордена Ленина Краснознаменной Красносельской стрелковой дивизии, 30-го Ленинградского Гвардейского стрелкового корпуса, которым командовал генерал Симоняк. Короче, взяли меня в 1-ю роту, 1-го батальона, которым тогда командовал капитан Сироткин Валерий Ефремович. Выдали обмундирование, ботинки с обмотками, кожаный ремень, каску… «Смертных медальонов» тогда уже не было, а противогазы нам выдали только во время боев в Прибалтике, но мы их сразу же выбросили. Лучше было взять в эту сумку картонную коробку с патронами, она весила столько же как противогаз или пару гранат вместо него. А на кой этот противогаз?! Выписали «красноармейскую книжку», вручили ППШ с диском, и даже один раз нас вывели на стрельбище.

Но наверно через недельку, к нам пришел офицер, нас построили и он спрашивает: «Ребята, кто хочет на курсы снайперов?» Ну, как же?! Конечно, я тут же шагнул вперед. Я вообще был о себе высокого мнения и считал, что с моим приходом в Великой Отечественной войне произошел коренной перелом. И только после ранения это мнение несколько изменилось…

Курсы были краткосрочные. Выдали мне нашу трехлинейную винтовку, но с немецким, цейссовским, оптическим прицелом. Трехлинейка – это прекрасная винтовка. Если пристрелять ее как следует, ну что вы! Безотказное же оружие и очень просто сделанное. Прицел ближе к прикладу, выходил довольно далеко и поэтому рукоятка затвора, была согнута ближе к цевью, чтобы не мешать ему. Немецкий прицел считался лучше нашего только тем, что имел гуттаперчевый наглазник. Наш был несколько подлиннее и не имел смягчающего наглазника, поэтому при выстреле многие ребята опасались отдачи, и из-за этого страдала точность стрельбы. А так наша оптика была не хуже немецкой.

Теоретические занятия чередовались с практическими. Сначала на сотню метров стреляли, потом на две, а 400 – это предел. Мишени были поясные, силуэт в немецкой каске. Нас учили пристреливаться днем. Делали деревянные рогатки, последний выстрел делали с рогатки в какое-то определенное место, с тем, чтобы если ночью появится огонек или фонарик. Немцы же с комфортом воевали, с фонариками. Так что нас учили стрелять и так, чтобы поразить цель вот таким вот образом. Преподавали маскировку, передвижение и как подготовить запасную позицию. Работать учили парами, и меня назначили в пару к Парфеновой Соне – сибирячке 1923 г. р., родом из Томска. Соня была такая, крупная, дородная девица, а я прямо сказать был далеко не гвардейского телосложения. И помню, когда меня ей представили она так, с сожалением на меня посмотрела. Как я понял уже через много лет, ей попросту было меня жаль, потому что она к тому времени уже потеряла двух напарников, и я был третьим…

Ее задача состояла в том, чтобы прикрывать меня. Стрелять – это была моя работа, а ее задача состояла только в том, чтобы прикрыть меня в тот момент, когда это необходимо. Но это было уже потом.

Думаю, что здесь уместно сказать пару слов о женщинах на войне. Конечно, можно говорить высокие слова о патриотизме, о чувстве долга, но мне не нравится, когда такими понятиями часто разбрасываются. Очень многие девушки и женщины пошли на фронт, потому что им было чисто по-женски, а значит, нестерпимо жаль мужчин, которые уходили на войну. Они пошли с ними, чтобы разделить все, а хлебнуть пришлось под завязку, дальше некуда… Что же касается отношения мужчин к ним, то оно было разное. Большинство мужчин в армии были молодые, здоровые, а в 1944–45 годах уже хорошо кормили.… И, конечно, заглядывались на этих женщин, и завидовали тем, кто имел с этими женщинами какие-то дружеские отношения. Но много и надумывали на эти отношения, разговоры ходили разные, до самых неприличных. И не секрет, что у многих старших офицеров, от командиров полков и выше, были женщины, с которыми они жили. Но в основном женщины в армии занимались тем, что стирали наши портянки и гимнастерки, да таскали нас искалеченных с поля боя… Вот это была их основная работа.

После окончания курсов я вернулся в роту, но уже со своей винтовочкой. Винтовка была хоть и не новая, но даже лучше, чем новая, потому что прежним владельцем она была очень хорошо пристреляна. Там уже если хорошо прицелился и сам во время выстрела не выдохнул раньше времени, а это очень важно, то попадание было очень хорошее. Так что я был очень доволен ею. Патроны мы использовали самые обычные, но нас научили очень тоненько их смазывать, а потом протирать. И научили нас зимой их согревать на груди, потому что если берешь из сумки холодный патрон, то погрешность будет значительной, особенно на большом расстоянии. Прямо скажу, за такое короткое время обучили нас весьма неплохо.

Летом камуфляжные маскхалаты нам не выдавали, воевали в обычной форме. Зимой выдавали очень теплое, нижнее белье: фуфайку, ватные брюки, валенки, маскхалат с капюшоном. На винтовку надевали белый чехол, а на прицел марлю. Марлю обязательно, потому что оптика может давать блики еще, когда ты ползешь, и по ним немец может тебя вычислить и «шлепнуть». Но на позиции, конечно, марлю снимаешь.

Задача нашего корпуса и дивизии, как я понимаю, состояла в том, чтобы пробивать брешь в обороне противника, поэтому потери у нас были очень большие, и из-за этого снайперских групп у нас не было. Снайперы так же должны были идти в атаку, говорили, что можно чуть сзади, но какой там позади, когда бежит Ваня Бударин, наш взводный… Господи, ну о чем говорить?

10 июня 1944 года началось наступление на Карельском перешейке. Очень хорошо помню, как нас выдвигали на рубеж в ночь перед наступлением. Через реку Сестру мы переправлялись на понтонах, и никакого противодействия со стороны финнов не было. Во-первых, наша артиллерия очень хорошо обработала их передний край, а, во-вторых, финны очень хорошо умели воевать, и понимали, что в неравное единоборство вступать не нужно. Зато они подстерегали нас на проселочных дорогах, в лесу, на бывшей линии Маннергейма. Солдаты из этих подвижных отрядов очень хорошо знали местность, отменно были подготовлены физически, хотя мы знали, что их не очень хорошо кормили. Во всяком случае, немцев кормили лучше, ну это и понятно, ведь на немцев работала вся Европа.

Вначале мы наступали по Средне-Выборгскому, а потом вышли на Приморское шоссе и через десять дней боев вошли в Выборг. Наш полк в город не входил, мы его обошли и встали там, где сейчас расположен поселок Гвардейское. Но потери у нас все равно были значительные, и от стычек с финнами и от подрывов на минах. Мин, кстати, да и мин-сюрпризов было очень много. Бывало, заходишь в оставленный дом, а там под половиком небольшая мина…

Линия Маннергейма в основном была разрушена нашими войсками еще в 1940 году, и у финнов, конечно, не было возможности восстановить эти укрепления. Но они поступили иначе: оборудовали свои огневые точки между этих руин. И чего там у них только не было: и пулеметы, и скорострельные английские, французские, шведские пушки. Вот чего не было, так это «кукушек». Но это и понятно – лезть на дерево это же настоящее самоубийство. Один выстрел и тебя тут же засекут. Так, что этого мы не встречали.

В этих боях мне приходилось стрелять не так много и не часто, но запомнился один случай, который довольно красноречиво говорит о нашем отношении к финнам. Кажется, это случилось где-то 15-го, 16-го, а может, и 17-го июня. Не помню уже в каком месте, но когда бой затих и финны отошли, а мы чего-то не продвигались вперед. Наверное, ждали приказа. Вдруг вызывает меня командир нашей роты капитан Смирнов. Прихожу, стоят пленные финны – двенадцать человек. Стоят в своих мундирах, даже несвязанные. И Смирнов мне говорит: «Возьми с собой парочку человек и отведи их в тыл на сборный пункт». Повели их по проселочной дороге, а нужно было идти километров так восемь-десять. Идем, идем, уже хочется есть, и тут видим стоит полевая кухня, и на ней наверху стоит повар в белом колпаке и белой куртке и раздает черпаком в котелки… Котелки у нас с собой были, поэтому мы подошли, и он нам каши навалил очень обильно. Причем, даже не спрашивали, кто мы, откуда.

Такие же солдаты, как все. И вот мы сели поесть и тут я уловил взгляд финнов. Как они смотрели на нас, ну дело понятное – здоровые, голодные мужики. И я Сашке говорю: «Надо бы поделиться, что ли». – «Ну, делись, если хочешь». Сашка это мой друг был, он потом погиб в конце войны. Он был намного умнее меня и когда увидел, что я задумался, говорит: «Так, вываливай мне из котелка кашу!» И другому тоже говорит: «И ты вываливай мне свою кашу!» Так у нас появилось два пустых котелка, и он говорит: «А теперь иди к кухне и набери их оба полностью, до самого верха». А котелки у нас ведь были такие большие, круглые. Подошел я к повару: «Слушай, тут еще есть ребята», не признался, что для пленных. Но нас и не было видно, потому что мы сидели в лесу метрах в полутораста. Он навалил, но я попросил:

«Давай полнее!» – «Смотри, облопаетесь». Но я настаивал: «Давай, давай! А ложки есть?» – «На, принеси только!» Это без разговоров, ведь ложка «святое дело» было. Их всегда за голенищем или за обмоткой носили. В общем, дал он мне не только ложки, но еще и две буханки хлеба. Мы кашу тогда еще с хлебом ели. Принес я это все, ложки им дал, и вначале они так внимательно посмотрели. И сидели все вместе, и мы ели и они ели. А когда закончили и я подошел забрать котелки, то они все что-то по-фински говорили… Конечно, я ничего не понял, ведь финский язык мы не изучали. А вот потом, в Эстонии изучали эстонско-русский военный разговорник. Кстати, эстонскому языку нас обучал сам Арнольд Мери. Слышали про такого? (Арнольд Константинович Мери (1919–2009), советский и эстонский государственный и общественно-политический деятель, первый председатель Общественного союза против неофашизма и межнациональной розни Эстонии. Первый эстонец, удостоенный звания Героя Советского Союза. С 1945 по 1949 год – 1-й секретарь ЦК ЛКСМ Эстонской ССР. – Прим. А.Ч.) Но в то время он был майором и только потом уже стал Героем Советского Союза. Я до сих пор помню, хотя это извините хвастовство: «Пятус» – стой, «гяйд юэалс» – руки вверх, «имбэр бэрэд» – кругом, «рельвад маха» – бросай оружие, «Куй вэси?» – где вода? Ну, а пленных финнов мы благополучно довели, сдали, получили об этом расписку и возвратились в роту.

Как я уже рассказывал, у меня была хорошая память и вот теперь, когда заговорили о каше, мне вдруг вспомнилось, что нам выдавали кашу в брикетах. Этот концентрат можно было положить в горячую воду и уже через несколько минут была готова каша. А на пачках этих концентратов были напечатаны короткие стишки. На пшенном, например, такие:

«Угощайся кашей пшенной,

А врага корми стальной,

Чтобы враг, не приглашенный,

Не топтал земли родной!»

На другом брикете был нарисован спускающийся на парашюте немец. Такой со свастикой на рукаве и, пардон, с огромным задом. А внизу стоит красноармеец, который держит штык и немецкий зад уже в нескольких сантиметрах от штыка. Под картинкой было написано:

«Ты на советском рубеже искал посадочной площадки.

Лети, лети тебе уже готово место для посадки».

(Смеется.) Еще я помню песню нашего полка:

«Споем друзья про славные походы,

О том, как пал туман у наших ног.

О том, как шел к Синявинским высотам

Краснознаменный наш гвардейский полк.

Вперед гвардейцы. Вперед, вперед!

На подвиг смелый страна зовет.

Победы зори вдали горят.

За нашу Родину вперед солдат.

За город Ленина вперед солдат!

У нас в полку отважные ребята.

На подвиг смелый каждый встать готов

Ну, где найдешь разведчика, солдата,

Как наш бывалый товарищ Лизунов».

Был у нас такой разведчик, он, кажется погиб. Да…

И обязательно я хочу рассказать о своем комбате Сироткине, потому что это был неординарный человек и командир. Сам он новгородский. Кончил десять классов, прошел финскую и 22-го июня начал войну в Литве.

Их полк «разнесли» вдребезги, и он не помнил, как очухался в Колпино. Тогда он был еще сержантом, потом уже стал офицером. И к своим двадцати трем годам он был награжден тремя орденами Боевого Красного Знамени, орденами Красной Звезды, Отечественной войны и «Суворова» 3-й степени. Представляете, как нужно было воевать, чтобы заслужить орден «Суворова»? Я вам говорю, человек поразительный! Настоящая, что называется «военная косточка», гвардии полковник, после войны он служил на Сахалине и так далее. И помимо военных заслуг у него еще была и одна из лучших в мире коллекций почтовых марок по теме «Искусство Франции». А как блестяще он знал историю России… Мы с ним дружили после войны, часто встречались, ходили на книжные развалы, и я мог слушать его часами. Помню, как-то его спросил: «Валерий Ефремович, а сколько в России было царей Иванов?» Он посмотрел на меня так, и говорит: «И вам не стыдно задавать мне такие вопросы? Где Вы живете? Шесть было Иванов. Шесть! И вообще вам пора собирать библиотеку по истории России». Человек потрясающий, которому я не уставал поражаться.

И имел пять ранений, только вдумайтесь пять (!) ранений. Прошел все, прошел ад кромешный и все равно остался таким, каким был. И он так жалел нас. Помню, как-то нас пригласили на Ленинградское радио, записывали беседу с известным в Ленинграде журналистом Александром Ивановичем Солдатовым. Правда, к сожалению, потом этот кусок вырезали и не дали его в эфир. Солдатов спрашивает Сироткина: «Вот тут сидит ваш солдат, а я хочу спросить вас, как его командира батальона, как боевого офицера. Какое отношение было к солдатам?» И Сироткин ответил: «К сожалению, нужно признать, что в характер офицеров вошло несуворовское отношение к солдатам. Если хотите, я сформулирую одной фразой – нет солдат и нет проблем… То есть гибнет, например рота, а сам ротный остается целым и с ним десятка два-три, а может, и меньше солдат. Отводят их в тыл, пока переформируют, пока что. В это время, говоря солдатским языком, можно погужеваться неплохо, повеселиться, попить и все…» На той же встрече, кстати, Солдатов задал мне вопрос: «Сколько у вас на счету вражеских солдат?» – «Пять, – отвечаю, а на шестом я сам попался. Много не успел, к сожалению, так получилось…» Тогда Солдатов спрашивает Сироткина: «Валерий Ефремович, а что вы по этому поводу можете сказать?» И он ответил примерно так: «Если бы те немцы, что были записаны на счет снайперов, были бы действительно убиты или ранены, то война кончилась бы в 42-м году максимум. Приписывали вовсю и по сотне и по полторы и награды давали и все что угодно… Вот Рэм Соломонович сказал вам правду, по двум причинам. Во-первых, он человек порядочный и не врет, а во-вторых, потому что все же я здесь сижу. И при мне он не скажет, что 25 за ним записано…»

Сироткин сам был с юмором, но и характер у него был не дай Бог. Его ведь трижды представляли к званию Героя Советского Союза, но командир корпуса Симоняк почему-то очень не любил нашу 45-ю дивизию, и ходили слухи, даже однажды произнес такую фразу: «Пока я жив в этой дивизии героев не будет…» На первых двух представлениях рукой Симоняка было написано: «Наградить орденом Боевого Красного Знамени!», а на третьем: «Наградить орденом Суворова!» Уже в начале 90-х годов я в тайне от Сироткина собрал нужные документы и послал в канцелярию президента Ельцина. Но ответ из нее переслали в наш горвоенкомат, и оттуда мне позвонили, чтобы я зашел за письмом. Прихожу туда, а там военкомом был генерал-майор, который после войны командовал нашей дивизией. И вдруг он задает мне такой вопрос: «Какое вы право имели писать?!» Я ему отвечаю: «По тому праву, что я гвардии рядовой и воевал под его командованием. И написал я то, что думают мои друзья, кто остался жив. Это благодаря ему мы живем. Потом, он действительно достоин». Тут военком стал переходить, надо прямо сказать, на неприличный тон. Но я его оборвал: «Какое вы имеете право? Вы, командир нашей дивизии и хотите, я вам скажу, что я думаю? Это я вам эти генеральские погоны подарил. В доле золота на ваших погонах, есть и моя доля и таких солдат и командиров, как Сироткин…» Тогда он сбавил тон: «Надо было в организацию пойти… Посоветоваться и от имени организации…» – «Ну, давайте завтра я приведу к вам десяток наших ребят. От нас всех вы напишите письмо президенту Ельцину, а мы подпишем его. Напишем, что мы не удовлетворены неприличным канцелярским ответом из его канцелярии и, что Сироткин достоин присвоения звания «Героя России». А вы, как бывший командир нашей дивизии, первым и подпишитесь». Он тут же в кусты… Жалко конечно, жалко, потому, что он достоин был этого звания. Ведь он и финскую прошел, и помню, такие ужасные вещи рассказывал…

Но вообще я должен сказать, что ротные командиры очень не любили снайперов. Особенно в обороне это проявлялось. Ведь в обороне более или менее спокойно жилось, солдаты кое-как обживались. Немцы так те вообще любили комфорт, ну и мы, конечно, тоже были не против. Вот приведу, например, такой весьма распространенный пример. Между нами и немцами единственный на всю округу колодец. И днем к нему за водой ходили по очереди, и мы и немцы. И вот прибывает такой тип, как я, положим. Надо начинать охоту, а у снайпера ведь два основных принципа: первое – сохранить себя. Значит, нужно выбрать такое место для позиции, с которого можно будет быстро убраться, если что. Второй – найти такое место, чтобы фрицы были поближе и как можно более беззаботны. Сами понимаете, если все настороже, то и сам можешь легко стать тем, за кем охотятся. И вот стрельнул такой тип из своей берданки с оптическим прицелом немца у колодца и все, прощай спокойная жизнь. В ответ немцы обрушивают шквальный огонь из своих шестиствольных минометов, «ишаков» как их тогда называли. Это же ужас… Всем приходится лезть в «лисьи норы» в землянки – и не высунуться, ничего… И все это, из-за какого то одного «фрица», в которого возможно еще и не попали. Поэтому и недолюбливали снайперов, недолюбливали.

Помню, лет через двадцать после войны, на одной из встреч я вдруг увидел своего земляка, который тоже был снайпером. Увидел у него на груди два ордена «Славы» и когда мы разговорились, спросил его: «Федя, сколько же ты положил фрицев-то?» Он посмотрел на меня пристально, засмеялся и говорит: «Ни одного!» Я не поверил: «Да ты что, как?» И он мне ответил: «Мне наш замкомбата сказал: «Не нарушай наш покой, а что надо мы сделаем. Зарубки на прикладе у тебя будут, награду получишь, не волнуйся». Вот так он получил два ордена… Ну не знаю, может, конечно, это он так немножко утрировал, но, по крайней мере, ответил мне так. Понимаете, на фронте находились такие же люди, что и на гражданке, и столько же было всяких нюансов, сколько и в обычной жизни.

Само же снайперское движение было все же серьезным, и снайперы все же сделали очень много. И наш Смолячков, которому на Выборгской стороне установили памятник действительно больше сотни немцев уложил. (Феодосий Артемьевич Смолячков – один из зачинателей снайперского движения на Ленинградском фронте. Лично уничтожил 125 немецких солдат и офицеров. Погиб в бою 12 января 1942 года в районе Пулково. Посмертно удостоен звания Героя Советского Союза. – Прим. А.Ч.) И была, например, еще такая Людмила Павличенко, про которую мне рассказывали ребята из морской пехоты, которые знали ее. (Людмила Михайловна Павличенко (1916–1974) по праву считается одним из самых знаменитых и результативных советских снайперов в годы ВОВ. Герой Советского Союза. В начале войны воевала в составе 25-й Чапаевской стрелковой дивизии, которая принимала участие в боях в Молдавии, обороне Одессы и Севастополя. К моменту ранения в июле 1942 года на счету Людмилы Павличенко было 309 уничтоженных вражеских солдат и офицеров. Кроме того, за период оборонительных боев она успела подготовить множество снайперов. – Прим. А.Ч.)

Помню когда мы обошли Выборг, наш полк остановился в районе нынешнего города Светогорска. Расположились, окопались, построили землянки, стали получать пополнение и ждать, куда нас отправят дальше. И с пополнением к нам пришел один парень, фамилию которого я уже позабыл. Оказалось, что он ленинградец, со средним образованием, на год или два старше меня. И когда он появился, то спросил нас: «Тут есть ленинградцы?» Ну, я и отозвался и так мы с ним познакомились. А спустя недели две меня вдруг вызывают в «СМЕРШ». Сидевший там майор спросил, знаю ли я такого-то. Я честно рассказал ему, как мы познакомились, и что после этого мы с ним виделись всего раза два, причем на ходу и даже не успели поговорить. И сказал, что он живет на Моховой, больше я о нем действительно ничего не знал. Тогда майор меня спрашивает: «Ну, а если бы встретил его, узнал?» – «Ну, конечно!» И тогда он говорит: «Вот, что. Собирайся, поедете в Ленинград: ты, еще один автоматчик и с вами сержант, который тебе по дороге все и объяснит». Ну, приказ есть приказ. Через день за мной пришел сержант. Приходим снова к начальнику «СМЕРШ». Пришел еще один солдат, и он нам объяснил: «Поедете в Ленинград на десять дней. Зайдете к нему домой, и если его там не окажется, то узнаете, есть ли у него еще какие-то родственники и где они живут. Узнаете есть ли знакомые, где живут? А днем будете ходить по улицам и искать его!»

Я очень хорошо помню, как мы пришли к нему домой, и разговаривали с его мамой. А дело в том, что его, как имевшего среднее образование взяли работать помощником картографа. Он копировал карты, а через несколько дней, после этого он сбежал, дезертировал. И вот я помню, как мы пришли к нему домой в коммунальную квартиру, и как была удивлена нашему визиту его мама. Помню даже, что у нее в оконную раму был вбит гвоздь без шляпки и на него были нанизаны его письма. Сержант попросил нас выйти, поговорил о чем-то с ней и забрал эти письма. Помню, как мы еще заходили по какому-то адресу на Васильевском острове. Этот сержант тоже был «смершевец» я считаю, что их работа нужна была, бесспорно. Просто о них в наше время говорят, того, чего не было, а то, что было, не говорят. Это же обычная контрразведка, которая в любое время, и в любой армии во время войны была необходима. Без нее же никак нельзя. Короче, походили мы, походили, и на этом все кончилось. Но в один из дней сержант дал нам передохнуть, и когда я шел по городу, то меня вдруг почему-то потянуло на Петроградскую сторону. Там за нынешним стадионом имени Кирова на Неве, на плаву стояли домики канцелярии организации, в которой я служил до побега в армию. Помню, иду и вдруг меня окликают. Оборачиваюсь и вижу… Стоит тот самый начальник, что рвал мои заявления. Между нами говоря, я конечно перетрусил. Но когда вынул и показал ему свою красноармейскую книжку, он попросил меня пройти с ним. Куда деваться? Пришли в его кабинет, и я ему все объяснил. Он куда-то звонил, но что говорил, я не слышал. Минут через двадцать подходит ко мне и говорит: «Во-первых, меня из-за тебя хорошенько вздули, а могли и еще серьезнее наказать. Но теперь я оформлю тебя, как ушедшего в армию по призыву и вообще тебе повезло. Если бы ты в армию не попал, то пошел бы под трибунал! И понимаешь, что было бы с тобой дальше?»

После взятия Выборга боевые действия прекратились и начались переговоры. Помню, что в нашем расположении на деревьях висели большие листовки, призывавшие к бдительности и предупреждавшие остерегаться финнов-лахтарей, что могут стрелять, что могут быть, как теперь говорят террористические акты и так далее, но ничего этого не было. Лахтари – это так называли финских снайперов или солдат, точно не знаю. Просто запомнилось это слово.

Уже после войны я несколько раз ездил за границу: в Швецию, Данию и Финляндию. Собирал материалы о судьбе еврейских общин этих стран. Надо сказать, что она разная. В Дании почти всех евреев спасли, переправив их в Швецию. Швеция же была нейтральной и даже торговала с Германией. А финские евреи даже воевали против нашей армии… Представляете, воевали! И это никакая не тайна, а известный факт. Но вообще это вещь не просто парадоксальная. Ведь евреи, прекрасно зная о холокосте, воевали в армии, которая сотрудничала с немецкими войсками и воевала с ними бок о бок… В поисках материалов я ходил в музеи, в библиотеки, всюду рылся в документах. Даже в синагоги ходил, потому что там собираются старики моего возраста, те, кто воевал. Конечно, меня и это интересовало не в последнюю очередь. И вот когда я в первый раз оказался в Финляндии, то мне сказали, что в синагоге Хельсинки есть интересный материал и там время от времени собирается совет ветеранов-евреев, которые воевали в ту войну. Прихожу в эту синагогу, меня радушно встретили и стали показывать материалы, действительно интересные.

Там же я увидел фотографии евреев, воевавших в составе царской армии еще в 1905 году. Стал я с ними работать, и тут подходит ко мне прихожанин. Разговорились с ним, потом подошел еще один. Хорошо поговорили, а когда стали прощаться, второй говорит: «Так давайте хоть познакомимся». И когда я назвал свою фамилию они вдруг переглянулись и о чем-то заговорили между собой по-фински, хотя до этого разговаривали на английском. Говорю им: «Э-э, вы, что делаете? Я же финского не знаю». Они отвечают: «А мы тебе сюрприз готовим». Я попросил: «Если дорогой, то не надо», но они сказали, что это серьезно. Договорились, что встретимся здесь же через день.

Прихожу я послезавтра, а за столом сидят человек пятнадцать, все со значками участников войны. Оказалось, что все они воевали, причем на фронте у них прямо в палатке была устроена специальная синагога. И все это рядом с полком «СС»… У меня даже фотография есть. В общем, рассказали об этом, о том, что они не подчинялись немецким войскам, ведь Маннергейм старался вести самостоятельную политику. Короче, много чего интересного рассказывали, а потом подходит ко мне один из них и говорит: «Слушай, подойди и сядь напротив этого человека». Посадили меня напротив старого еврея. Я старый, а тот очень старый. Ему уже тогда было девяносто. Ну, я сел и мне говорят: «Еще раз расскажи, где ты воевал». Я рассказал, как начинал воевать на Карельском перешейке от Белоострова до Выборга. Он спрашивает: «Кем воевал?» Ну, я ответил, что начинал автоматчиком, а потом снайпером. Тот выслушал, а потом говорит: «Я родился в Выборге». Ну, родился и родился, мне-то, что? Но рассказал я о том, как мы брали Выборг, как я там охотился. И, что войну с Финляндией мы окончили в городе Светогорске, который тогда называвался Энсо. И вдруг он заплакал… Смотрит на меня и говорит: «Ты знаешь, а мы же с тобой могли прервать фамилию». Я спрашиваю: «Каким это образом?» И тогда он сказал: «Я тоже воевал. Тоже был снайпером, а зовут меня Соломон, и фамилия Альтшуллер»… И я вам скажу, что пережил тогда очень и очень тяжелое чувство. Только потом, позже я понял, что это было сказано с определенным подтекстом, что творит война, когда люди одной национальности стреляют друг в друга и вообще убийство само по себе вещь отвратительная. Хотя защита своей земли есть защита. Но война действительно иногда преподносит такие сюрпризы… Так, что очень сложные чувства я в тот день испытал, очень…

Во время боев на Карельском перешейке я получил легкое ранение. Осколок по касательной разорвал на правом боку верхние ткани. Меня отправили не в госпиталь, а в «ппм» – полковой перевязочный пункт. Они, как правило, действовали при медсанбатах, и там я отлеживался примерно три недели. Мне еще не исполнилось даже восемнадцати, поэтому все заживало как на собаке. К этому, конечно, нужно прибавить и сопутствующие факторы: свежий воздух, хорошее питание. К тому же все жили в землянках, а мы в палатках. Как выражались ребята, мы там «припухали». Помню, рядом со мной лежал такой Симоненко. Над ним все потешались, потому что как его ранило. Когда мы ворвались на вражеские позиции и заскочили в финскую землянку. Сели там, смотрим, стоят консервы, а кухня отстала, и очень хотелось поесть. Открыли одну банку, смотрим мясо. Конечно, стали есть.

А сидели на нарах сколоченных из толстых досок, и сидевший как раз рядом со мной Симоненко спрашивает Курунова: «Сашка, что это такое?», и показывает штуку похожую на большое яйцо. Он там, что-то такое крутанул и тут Мишка Гофман, одессит, заорал: «Идиот, граната!» Тот кинул ее под доски, и мы все бросились из землянки. Выскочили, все кроме Симоненко, растерялся он. Ахнуло это дело там, вбегаем в эту землянку… А он стоит на карачках и держится за ягодицу. Но ему в задницу не осколки попали, а набило щепок с нар. И вот когда ребята приходили к нам на «ппм», то подтрунивали над ним. А ему было уже лет двадцать семь, и я помню, как он все ругался и переживал: «Как же я теперь в полк вернусь? Скажут, что в зад попало, да еще таким образом…» Еще там было много финских велосипедов и ребята на них катались, а я до сих пор не умею.

А когда нас выписали из «ппм» пришли офицеры и не спрашивая нас всех погрузили на машины. Потом на поезд и привезли в Ленинград на Карла Маркса, 65 в «распред». В связи с этим расскажу вам одну «небоевую» историю… С моей точки зрения наши славянские народы и особенно молодежь Украины, Белоруссии и в особенности России обманывают. Или я не знаю как это по-другому назвать… Ведь, выступал же совсем недавно президент Медведев, и говорил, что недопустимо искажать историю и так далее… Ну так, если так, то давайте тогда говорить обо всем начистоту. Давайте говорить правду! Что я имею в виду? Помните, мы с вами говорили о плане «Ост»? (Генеральный план «Ост» – секретный план немецкого правительства Третьего рейха по проведению этнических чисток на территории Восточной Европы и ее немецкой колонизации после победы над СССР. План предусмотрел различный процент германизации для различных покоренных славянских и других народов. «Негерманизированные» (русские, украинцы, белорусы, поляки и др.) должны были быть выселены в Западную Сибирь или как евреи подвергнуты полному физическому уничтожению. Исполнение плана должно было гарантировать, что завоеванные территории приобрели бы безвозвратно немецкий характер. – Прим. А.Ч.). И вот когда после излечения я попал в «распред» и мы там в принципе неплохо жили, даже кормили хорошо, то ждали, что вскоре нас наберут побольше и тогда вновь отправят на фронт. Но в один из теплых дней нам приказали построиться во дворе. Вышли старшины, приказали откинуть у стоявших тут же машин борта и разобрать лежавшие там лопаты. Разобрали. Потом приехала другая машина, в которой лежали широкие пожарные пояса и бухты толстых веревок, с палец толщиной. Все это тоже разобрали. Еще приказали взять с собой противогазы. Мы удивились, но взяли. Наконец нас накормили, построили и повели на Витебский вокзал, но даже по приготовлениям стало ясно, что едем явно не на фронт. Всего нас было человек двести-триста не меньше. Посадили в вагоны и ехали целую ночь. И я вам сразу скажу, что до сих пор не знаю название той деревни, но никогда не забуду, что там увидел и делал… Помню, что это была еще российская территория, возможно Псковская область.

Поезд остановился в чистом поле, команда: «Выходи!» Выходим из теплушек, а погода солнечная. В руках эти веревки, у каждого противогаз и лопата. Выкатили полевые кухни. Тут же с нами ребята из «НКВД», в синих фуражках. Когда поезд ушел, подошли офицеры и стали назначать командиров взводов из солдат. Не знаю почему, но один офицер подошел ко мне и, указав пальцем, назначил меня командовать взводом из сорока человек. Ну, хорошо… Но все равно пока ничего не понимаем. Покормили нас, потом командиры разложили карту и стали назначать:

«Тебе туда, тебе туда, тебе туда…» Назначили деревню и моему взводу, но вот никак не вспомню ее название. То ли Березки, то ли еще как-то… Но ничего ужаснее я не помню… А я ведь был и в Освенциме и много чего видел еще, но то что мне пришлось увидеть там…

Вот мы протопали километра два, поднялись на этот пригорок, и перед нами открылось бывшее село. Дворов четыреста. Печные трубы, поломанные изгороди, разбросанное, скудное барахлишко и все, «чистота». Народа нет совсем. Мы остановились и тут подходит офицер из НКВД или откуда еще, я не знаю. Отводит меня в сторону и говорит: «Сейчас разделишь их на небольшие группы. Назначишь в каждой группе старшего, и будете из колодцев вытаскивать тела». Ну, а дальше рассказывать… Подошел я значит к колодцу и со мной человек восемь ребят. Один обвязывается пожарным поясом с привязанной к нему веревкой. В левую руку берет такой же пояс с веревкой и спускается, а двое-трое держат каждую веревку. А в колодце тела: женщины, старики, дети, мужики молодые… Лежат уже не первый день, поэтому нам и выдали противогазы. Обвязывали тело ремнем, застегивали и поднимали наверх. Столько было случаев, когда солдат говорил: «Рэм, не полезу. Сдохну, но не полезу. Все, больше не могу!» Что вы, люди плакали, чуть с ума не сходили, когда все это видели… Когда люди отказывались, подскакивал этот лейтенант. Говорю ему: «Все, у меня никто не идет». Он чуть не набрасывался на меня: «Расстреляю, сволочь!» Ну, его ж тоже понять можно. У него приказ, который он обязан выполнить. Я ему говорю: «Вот поясок тебе милый, и, поди хоть разочек спустись сам. А я вот встану рядом с ребятами». – «У меня другая задача». И вот так мы неделю занимались этим страшным делом, чистили эти колодцы… Кухня стояла, но мы ничего не ели. Как говорится, ешь от пуза, но ничего не хотелось. Но я не могу понять. Просто не могу понять! Ведь телевидение находится в руках нашего правительства, это же факт. Так почему не говорят правду?! Ведь это же все было!!!

Тогда существовал один очень хороший приказ Сталина, чтобы раненых гвардейцев после излечения возвращали в свои части, и благодаря этому я снова оказался в своей родной роте.

Из-под Выборга нас отвели в район нынешней станции Кирилловская, как она тогда называлась, не помню. Зато очень хорошо помню, как мы оттуда уезжали. Подогнали эшелон, а в вагонах ничего нет. Стали строить самодельные нары из снятых дверей, оконных рам, и как при этом бегал начальник станции и кричал: «Не дам вам уехать! На рельсы лягу, но не дам!» Мы же фактически увезли с собой всю станцию.

Прибыли в Псковскую область и расположились недалеко от Псковского озера. Вот именно тогда с нами занимался эстонским языком Арнольд Мери. Стало пребывать пополнение и нас, кто уже с опытом, распределили по взводам. Но я остался во взводе у Вани Бударина. Это был замечательный командир и при этом фронтовой долгожитель. Вы ведь знаете, что солдатская мудрость гласит: «Взводный живет полторы атаки…»

Погода стояла хорошая, сухая. И вот как-то ночью: «Подъем! Боевая тревога! В ружье!» Хватаем автоматы, сапоги, все, выбегаем из землянок, строимся. Взводный, подсвечивая фонариком карту, говорит: «Объясняю боевую обстановку»: Надо в такое-то время прибыть туда-то». И вот бросок. Это что-то не вероятное. Если б вы только видели… Все и так бегут, а взводный кричит: «Быстрей, быстрей! Почему у тебя котелок гремит?! Бегом! Обстановка боевая, пистолет заряжен!» Но я уверен, что он только грозил и, конечно, никогда бы не выстрелил.

Но я тогда не понимал, зачем он нас гоняет, словно «сидоровых коз». А он все командует: «Лечь! Бегом! Шагом! Быстрым шагом! Бегом!» Часа через три: «Лежать! Приготовиться, автоматы к бою! Отставить! Встать! Бегом!», и так без конца… Потом возвращаемся, ложимся спать и конечно «кости перемываем» своему взводному и старшине Филимоненко. Шикарный был старшина, кстати, я первый и последний раз видел кого-то с четырьмя медалями «За Отвагу». Он воевал вместе с нами и получил их за дело. Потом я про него еще обязательно расскажу. И только когда мы форсировали Псковское озеро, я понял, зачем нас так гоняли…

А я был очень любопытный, везде лазил, интересовался разными механизмами, в общем, любил трофеи. Именно благодаря этому интересу я получил свою первую медаль «За Отвагу», чуть позже расскажу, как это случилось. Зная такую мою слабость, Ваня Бударин как-то сказал: «Слушай, ты там, чего-то интересовался этим «полтинником». Научился бы стрелять, и мы бы прихватили с собой миномет. В обороне пригодится». Я довольно быстро научился, это не хитрое дело. 50-мм миномет легкий, маленький: круглая плита, ствол, прицел и маленькие сошки, он даже не разбирался. И вот когда ходили на стрельбы, то тащили с собой и этот миномет. Минки у него маленькие, 900-граммовые. В самом низу ствола поворотная шайба, играющая роль крана. Когда опускаешь в ствол мину, накалывается капсюль, происходит выстрел, и она вылетает из ствола. Если эту шайбу закрутить то мина летит очень далеко потому что все пороховые газы уходят на выстрел. Чем больше откроешь кран, тем ближе она упадет, потому что часть газов выходит. А учили нас хорошо, даже с применением боевых снарядов и мин при отработке наступления за огневым валом. И расскажу, как я опозорился с этим минометом.

Как-то мы были на стрельбище. Шел мелкий дождик. Стреляли по мишеням, я из винтовки, ребята из автоматов. Поясные мишени находились примерно в 150 метрах. Там была вырыта траншея, в которой сидели солдаты, державшие шесты с мишенями. Если было попадание, то они должны были покачать ею из стороны в сторону. Тут прибегает ротный и говорит, что к нам с проверкой едет командир корпуса Симоняк с командирами дивизий и другим начальством. Ваня оборачивается и командует: «Быстро миномет сюда!» Ребята притащили миномет, рядом положили несколько мин. Подходят эти генералы, полковники и Ваня докладывает: «Гвардии лейтенант Бударин. Взвод на огневой позиции проводит учения». Генерал говорит: «Ну-ка покажите, как вы стреляете». Мы показали, сделали несколько выстрелов. Они уже собрались уходить, как вдруг Бударин говорит: «Кроме того, у нас есть огневая поддержка». Генерал спрашивает: «Какая поддержка?» Ваня отвечает: «Вот, у меня один солдат освоил специальность минометчика». А я в это время завороженно смотрел на них, потому что впервые в жизни видел генералов. А тут их сразу целая кавалькада и рядом, в пяти метрах.

Он говорит: «Покажите!» Ваня вынул свисток и свистнул два раза. Те, кто сидел с мишенями в траншее воткнули их в землю и ушли. Говорит мне: «Рядовой Альтшуллер, покажите». Повторяю, я в это время зачарованно смотрел на генералов. Взял в левую руку мину, но правой от такого волнения полностью открутил вот эту самую шайбу, через которую отводились газы. Стоя на одном колене опустил мину в ствол. Капсюль щелкнул, и она лениво полетела, потому что газы вышли. Но генералы все же были боевыми офицерами и, поняв, что происходит, все как один, в своих шинелях плюхнулись в грязь. Бударин и солдаты тоже залегли, и только один я остался стоять, как был. Мина упала на самом близком расстоянии, на какое мог стрелять миномет. После взрыва они поднялись, обматерили моего взводного, и пошли в машины… (рассказывает, улыбаясь) Мне тогда конечно влетело, но никаких особых последствий этот случай не имел.

Мы форсировали озеро и высадились в Эстонии, там есть такой город – Калласте и дальше наступали севернее Тарту. Это было 17 сентября 1944 года. Через озеро только наш взвод перебросили на мотоботах и рыбацких шлюпках около городка Клога мы ворвались в лагерь. Концентрационный лагерь… Там было шесть костров. На сложенных и облитых соляркой бревнах лежали расстрелянные в затылок люди. На них лежали снова бревна и опять люди и так в три-четыре яруса…

И в этом лагере мы захватили тридцать с лишним эсэсовцев, но большинство из них были эстонцы. Друг мой Сашка подошел к какому-то сараю и открыл ворота. Ему было всего 22 или 23 года, но вот когда он открыл ворота, я увидел, как человек моментально стареет… Он не поседел, нет. Просто у него спина как-то сгорбилась… Подошел я и еще ребята и мы все увидели в этом складе рядами выложенные детские тапочки, женские волосы, лежавшую стопочками детскую одежду… Ну, представляете, что это – такое увидеть? Тут подошел Ваня Бударин, посмотрел, и когда он обернулся… Я такого страшного лица больше никогда не видел… Говорит мне: «Видал там сортиры?» А недалеко стояли огромные деревянные туалеты, очков на двадцать каждый. На стене барака был, наверное, пожарный щит, на котором висели ломы и лопаты. Ваня говорит мне: «Берите ломы и лопаты. Скажите немцам, чтобы они сорвали доски с этими очками». Подошли к немцам показали, объяснили, что нужно сделать. Они сделали. Тогда он сказал, чтобы мы нарезали проволоки. Показал, какого размера. Затем приказал немцам, чтобы они руки убрали за спину, и говорит нам: «А теперь свяжите им руки». Они орут, а куда деваться. И когда связали руки эсэсовцам, повернулся ко мне и говорит: «А теперь веди их туда и всех утопить в говне!» Я ошалел, стою неподвижно, и вдруг он яростно заорал: «Ты еврей или нет?!» Но я же тогда еще всего и не знал, какая горькая участь постигла моих соплеменников, поэтому стоял как вкопанный. Ваня повторил: «Сейчас же всех туда!» Подошли еще ребята, человек пять и мы их всех… Благо они со связанными руками. В это время высадилась вторая группа десанта и к нам бежит майор Кондратенко. Подбегает и спрашивает: «Где пленные?» Просто мы, когда высадились, то по рации сообщили, что захвачены пленные. Бударин говорит, показывая на сортир: «Вон там…» Майор заорал: «Кто это сделал?!» Не знаю, что меня толкнуло, но я сделал шаг вперед. Он, в такой ярости, стал рвать кобуру, но тут Ванька шагнул между нами, и говорит: «Товарищ майор, это я ему приказал. Подойдите лучше к сараю». Тот кричит: «… твою мать! На кой мне этот сарай?!» Бударин настаивает: «Нет, вы подойдите, подойдите». Майор зашел в сарай… Вышел оттуда и говорит: «Как фамилия?» Я говорю: «Альтшуллер, а что?» Он говорит: «Если уцелеешь и будешь представлен к награде, своими руками разорву лист. Если в следующий раз, по твоей вине не останется пленных, «шлепну» не задумываясь, и никакой командир тебя не спасет. Понял?», развернулся и ушел. Я рассказал это вам, чтобы вы хоть немного поняли, что война это действительно страшное дело… Страшное, на самом деле, не в том, что он мог меня расстрелять, а в том, что вот такие коллизии случались, нечеловеческое это все. И это не нуждается в оправдании. Мы делали то, что надо было делать! То без чего страну нельзя было бы спасти, но вспоминать об этом сверхтяжело…

Севернее Тарту нам предстояло форсировать реку Эмайыги – «мать-река» по-эстонски. Но перед тем, как начали выходить на исходные позиции и спускаться к реке взводный приказал, чтобы каждый солдат из первого отделения взял по три мины к моему миномету. Когда мы скрытно заняли окопы на берегу, то каждый боец, проходя мимо, клал рядом со мной мины. В отделении было человек двенадцать, так что образовалась довольно приличная горка из мин. Слева от нас стояло разбитое, двухэтажное, кирпичное здание.

Утром началась артподготовка. На том берегу стояли стога, и я видел, как там бегали немцы. Когда артподготовка начала стихать, немцы открыли по нам огонь из мелкокалиберной, скорострельной пушки и несколько снарядиков попало в стоявший рядом с нами дом. Моя рука лежала на минах, и один осколок пролетел между пальцами. В этот момент я пережил страшное мгновение потому что пролети он чуть-чуть правее, то он попал бы в мины и можно себе представить, что бы со мной было… Иван закричал: «Стреляй!», и я начал стрелять… Потом миномет бросили и быстро форсировали реку. Это для эстонцев была река, а для нас так, ручеек.

Когда началось наступление, стояла хорошая погода, но вскоре она резко испортилась. И вот, самое тяжелое физическое воспоминание у меня о войне связано именно с этим наступлением. Дело в том, что пошел мелкий, такой противный дождь, который не прекращался всю ночь. А всю ночь наш батальон шел очень быстрым, форсированным маршем, чтобы немцы не смогли закрепиться, тогда потери бы были большие. Это я уже потом, после войны, комбата расспрашивал, почему нас так тогда… Ну, это что-то невероятное было… Дороги в Эстонии более или менее хорошие. Лучше наших, надо отдать должное. Но мы шли с полной выкладкой. Минометчики несли на себе, кто плиту, кто ствол, а пулеметчики, кто станок, кто сам пулемет, другие несли коробки с боеприпасами. При этом у каждого автоматчика было при себе по 400 патронов и по три-четыре гранаты, сухари, консервы… Я просто помню, как идет батальон, мелкий дождь и стоит такой сплошной, тяжелейший храп. Перенапряжение дикое, потому что за ночь километров сорок – сорок пять проходили. Чтобы вы хоть немного представили себе о чем говорю, приведу такой эпизод.

Очередной бросок вперед на несколько километров, но тут команда: «Стой!» Батальон встал. Помню такой широкий пригорок и слева огромное картофельное поле. Новая команда: «Налево десять шагов. Ложись! Привал». И все легли в межу. Под дождем в шинелях, прямо в грязь… Тут прибегает Ваня Баранов с разведчиками и докладывает комбату: «Товарищ майор, в ста метрах выше стоит огромный сарай с сеном. Мы проверили, не минировано, ничего. Давайте туда ребят». Вот тут я первый и последний раз видел, как комбат упрашивал, буквально умолял людей. Ну, это надо было знать Сироткина. Он ходил по этому картофелю между нами и тормошил: «Ну, ребята, поднимитесь! Ну, еще немножко наверх и там сарай». Привал был минут тридцать-сорок, но ни один не встал, ни один… Потом все-таки поднялись и пошли дальше. Повторяю, невероятное напряжение, это за гранью человеческих возможностей. Если бы мне до войны сказали, что мне в восемнадцать лет доведется вынести такое, я бы не поверил.

В начале этого марша единственная наша лошадь была у комбата. Но он посадил на нее радиста с рацией, потому что это была единственная наша связь. Поэтому рацию и радиста как могли берегли. Но когда все стали выбиваться из сил, то конфисковали у эстонцев лошадей с телегами. Сложили в них минометы, автоматы, а сами идем и за край телеги держимся. Потому что уже ноги не идут. Кто-нибудь идет, зашатался и в канаву упал – заснул на ходу… Ну, подумайте сами третьи сутки не спать, это же невозможно. Его из канавы вытаскивают, тряханут, ставят в строй и бегом. Нет такой дичайшей перегрузки, я и не представлял себе никогда.

Еще запомнилась одна маленькая деталь. Очередной марш-бросок. Солнышко поднимается, а батальон идет по лесу. Идем из последних сил, как говорится, «на зубах». Лес кончается, поворот дороги, справа поднимается огромная поляна и вдалеке лес. Вдруг видим сверху, метрах в восьмистах прямо на нас бежит густая цепь… Комбат кричит: «В канаву! К бою! Приготовиться! Без команды не стрелять!» Я лег, рядом Сашка Курунов, ждем… Отчетливо помню, что лежу и думаю: «Господи! Сейчас бы начался этот бой, да полежать часа два…» Ну, невозможно же больше было идти, невозможно… Все, лежим, замерли, такое наслаждение… И вдруг: «Подъем! Строиться!» Тут подбегает эта огромная цепь. Оказалось, что это наши девушки, которых немцы угнали на строительство каких-то сооружений. Немцы ушли, а девушки откуда-то узнали, что идут красноармейцы и сразу ринулись к нам. Подбежали, обнимаются, целуются, плачут, смеются, а ребята чертыхаются, отталкивают их. Потому что надо снова идти, опять, опять идти, ой…

Это для нашей родной партии Эстония была Советской Республикой, а для нас все же это была заграница. И вели себя соответственно. Обозы и кухни за нами не поспевали, и помню, захватили какой-то городишко. Хорошо помню двухэтажный дом: внизу аптека, на втором этаже магазин. Солдаты вбежали наверх, а там лежали большие свертки хороших тканей. Тут же ребята стали рвать и отрезать куски этих тканей. Садились на пол, снимали сапоги, скидывали истлевшие портянки и заворачивали ноги в эту шикарную ткань… Рядом оказался молокозавод, что-то еще, так мы набрали целые каски яиц… Чего там только не было. Брали все, что только под руку попадалось. Конечно, эстонцы все это видели и с ужасом наблюдали, но ребята были голодные и злые. Помню потом лежали на неубранном картофельном поле, и кто-нибудь кричит: «Ванька, что у тебя?!» Тот отвечает: «Яйца!» Первый кричит: «А у меня хлеб. Давай махнемся!» Подползали друг к другу и менялись. Ну, надо же поесть, поэтому брали все. Какой там, спрашивать, просто забирали.

Но было и такое. Наш 129-й полк остановился на ночь в каком-то эстонском селе. Утром собрались выступать, но вдруг полк срочно побатальонно строят в каре буквой «П». Помню, еще пригнали много эстонцев. Утро такое хорошее, солнышко поднималось. Перед строем вырыта яма и к ней выводят сержанта. Без пилотки, ремня и обмоток, поставили его на колени… Начали читать приговор, а переводчик переводил на эстонский. Оказалось, что этот парень накануне вечером ворвался в какой-то дом и пытался изнасиловать девчонку. Родители попытались ее защитить, и при этом он ранил отца этой девочки. Вышел старшина и из парабеллума выстрелил ему в затылок… Вот и такой случай я помню.

Перед наступлением к нам в роту пришел мой одногодок Володя Клушин – Владимир Иванович Клушин. Он потом у нас в техноложке заведовал кафедрой марксистско-ленинской философии. Он женат на Нине Андреевой которую вы, конечно, помните по нашумевшей статье в «Советской России», напечатанной на излете советской власти. Я был рядовой, а ему довольно быстро присвоили звание сержанта и назначили комсоргом нашей 1-й роты 1-го батальона, и по штатному расписанию входил в наш 1-й взвод.

Есть в Эстонии такой городишко – Йогева. На его окраине мы ворвались в немецкие окопы и только расположились, как справа нам во фланг стал стрелять немецкий пулемет «МГ-34». Хороший, кстати, пулемет. Ванька Бударин подскочил ко мне и как заорал: «Че, уши развесил? Снимай его!» Пулемет бил из окна дома метрах в трехстах от нас. Я развернулся, пару раз выстрелил, и он замолк. В это время появились наши штурмовики. Кто-то из командиров выстрелил в сторону немцев из ракетницы, и ИЛы стали снижаться в том направлении. Но немцы догадались и выстрелили в нашу сторону ракетой того же цвета. Штурмовики развернулись и как дали по нам из пушек и «эрэсов»… Два раза они на нас заходили, земля ходила ходуном… При мне оторвало левую щеку у санитара, а он правой стороной улыбался, потому что имел законное право уйти в тыл… Тут ведь такая мясорубка…

Немцы кинулись в атаку, причем, их было значительно больше, чем нас. Цепи были человек по двести. Хотя может это от страха мне так показалось, а на самом деле их было чуть поменьше. В общем, минометы стреляют, а немцы, эсэсовцы идут на нас в рост и от живота стреляют из автоматов. В то время я был худой и весил всего сорок восемь килограммов, и, когда они подошли близко, Ванька обернулся и заорал мне: «Отойди в сторону и если увидишь, что схватились, стреляй обоих!» То есть его и немца, потому что никто же не хотел в плен попасть. При этом он отдал мне свой «ППС» оставив себе «ТТ». Ну, тут началось: лопатки саперные, хрип, стрельба в упор… Но не пришлось мне стрелять, довольно быстро их отбрасывали, хотя дважды они все-таки врывались к нам в траншею. Всего было семь контратак за сорок минут… Но это было что-то невероятное.

Там полегло много наших ребят, очень много… В нашей роте был единственный станковый пулемет «максим». До сих пор помню фамилии пулеметчиков: Иголкин и Гнедин. В одной атаке когда немцы отхлынули, один офицер не побежал вместе со всеми, а залег и стал ползти с гранатами в руках к пулемету. Прятался за такими небольшими холмиками. По нему стреляли, но он то появится, то скроется. Иван кричит мне: «Бери винтовку, а то разнесет все к черту!» Я взял винтовку. Пробежал вперед, прилег и от страха или возбуждения, плохо целясь, выстрелил один раз, второй… По-моему только на четвертый раз попал. Немец от боли приподнялся, встал с гранатами и тут его расстреляли… А до пулемета оставалось метров сорок всего.

Но вероятно, немцы сообщили своим минометчикам, что тут действует такой тип и те открыли по мне огонь. Немцы вообще хорошо стреляли из минометов. А мы плохо, всегда плохо. У нас артиллерия была хорошая, а минометная подготовка… Я не знаю почему. В это время ожил немецкий пулемет, стрелявший из окна единственного дома стоявшего у нас во фланге. Ротный снова стал орать, чтобы я успокоил пулеметчика. Я выстрелил и со второго выстрела попал. Пулемет выпал на улицу, и пулеметчик повис, свесившись из окна. Об этом мне уже потом рассказали ребята. Близким разрывом меня оглушило, и я потерял сознание. Увидав это, моя напарница Соня сказала санитару: «Вытащи его, а я тебя прикрою». Санитар пополз ко мне, и в это время из-за дома выскочили немцы и открыли шквальный огонь. Соня своим огнем прикрыла и спасла нас с санитаром, но ей самой пуля попала в ключицу, отчего левая рука у нее так и осталась парализованной. После войны она, кстати, писала мне письма, звала в гости. Причем писала с юмором: «Я понимаю, что ты не можешь быть крестным отцом моим детям в связи с национальной проблемой, но приезжай хоть поглядеть на них». У нее после войны родились четверо детей: трое мальчиков и девочка.

В общем, санитар меня вытащил и часа через полтора я очухался. Потом мы поднялись в атаку, и Володя Клушин погнался за немецким офицером. Но в его автомате кончились патроны и он, сняв диск, швырнул его в убегавшего немца. Тот обернулся, дважды выстрелил, и одна пуля попала Володе в левую часть груди, под сосок… Он упал, мы забрали его документы, а его маме послали похоронку.

Кажется перед 15-й годовщиной Победы мы, чуть ли не в первый раз собрались, все кто смог приехать из ветеранов. Договаривались о праздновании Дня Победы, собирали деньги на банкет. Когда подошла моя очередь и я, отдавая деньги, назвал свою фамилию, то сидевший недалеко мужчина подошел и сказал: «Слушай, ты куда?» Мы все обращались друг к другу на ты. Я отвечаю: «К метро Чернышевская». – «И мне туда». Вышли и он спрашивает: «Ну, как дела минометчик?» Я говорю: «Слушай, ты ошибся. Никакой я не минометчик». – «Как же, а рано утром 18-го сентября разве не ты стрелял из «полтинника?» И только тут я начал догадываться с кем говорю: «Володя, это ты?» Он отвечает: «Да». Спрашиваю: «Отчего же ты не откликался столько лет? Тебя же убили? При мне тебя застрелил немецкий офицер, и я же помню, как ты валялся, и ребята вытаскивали у тебя документы». – «Ну вот, как видишь, жив…» Как ему объяснили врачи, пуля прошла в миллиметре от сердца в момент его сокращения. Вместо метро мы пошли, в какой-то кабачок и набрались так, что домой ползли, поддерживая друг друга. Ну, дело такое, конечно…

А уже спустя много лет после войны Володя Клушин поехал в Эстонию. Ему очень хотелось найти этот окоп, где произошла эта «мясорубка». Мне об этом рассказала его жена Нина Андреева. Они приехали туда в свой отпуск. Местный учитель возил их на своей машине, несколько дней искали и все-таки нашли. Осыпавшийся окоп сохранился, и Нинка мне рассказывала: «Я стояла на верху, Володька туда спрыгнул, руками облокотился о бруствер и вдруг, пополз вниз. Потерял сознание…»

Его, конечно, сразу в местную больницу и там привели в порядок. Я его потом спросил: «Вовка, в чем дело? Что с тобой случилось? Сердце?» Он отвечает: «Никакого сердца, ничего подобного. Просто день был солнечный, точно такой же, как тот, когда мы там были. Я спрыгнул в окоп и вижу, по поляне прямо на меня идут фрицы… Поднимаю руки, а в руках ничего нет. И все, больше ничего тебе не могу рассказать…» Вот такие сильнейшие переживания.

Вскоре после форсирования реки Эмайыги и боя за город Йогева мы, наступая, выскочили на огромное поле, все заставленное хлебными «бабками». Это такие снопы в человеческий рост. Они стояли по несколько штук, прислоненные друг к другу, а внутри пустота, по-видимому, для проветривания. Наш взвод рассыпался и убежал вперед, а мы остались одни с Ваней Будариным. Незадолго до этого близким разрывом мне засыпало винтовку. Песок попал в затвор и прицел, и ее необходимо было чистить, иначе стрелять невозможно. Тут видим, валяется «фриц» и в стороне от него карабин. Ваня говорит мне: «Бери карабин!» Сам же наклонился над немцем и, вынув у него патроны, стал передавать их мне. Я стою с этим бельгийским карабином, загнал в ствол патрон. И вдруг Иван говорит: «Не шевелись!» Вынимает из своего «ппс» рожок и начинает аккуратненько набивать его патрончиками. Я стою ничего не понимаю, а он опять: «Не шевелись!» Ну, я и не шевелюсь. Он набил аккуратно, оттянул рычажок, вставил рожок, щелкнул затвором и закричал: «Стреляй!» Я оглянулся… Два здоровенных эсэсовца вылезают из хлебной бабки прямо у нас за спинами. Мы ведь их пробежали уже, чего они там оказались? Метрах в восьми-десяти не больше. Я буквально оторопел, впервые же увидел живых немцев так близко… Но выстрелил в первого. Пуля попала ему в скулу и вылетела у затылка… Он повернулся боком, рухнул на лицо ранцем вверх, а Иван пристрелил второго. Если бы у меня была возможность, то я бы снял эту сцену в кино. Стою, смотрю на них в упор и не могу шевельнуть ногой. От страха или отчего, не знаю. Иван же спокойненько подошел к моему, сел ему на крестец, расстегнул ранец, вынул бритву и спрашивает меня: «Бреешься?» А я тогда еще не брился. Он выкинул эту бритву и что-то еще. Вынул плоскую, круглую, пластмассовую коробочку оранжевого цвета, в которых немцы хранили маргарин. Отвернул крышку, подсунул ее под левую подмышку. Пальцем стал вынимать из этой баночки маргарин и о правое плечо немца, не забрызганное мозгами, стал вытирать палец… Потом травой протер коробочку насухо, вынул из своего кармана пачку махорки, раздавил ее, высыпал махорку. Правой рукой достал из подмышки крышку, завернул и, сунув в карман, встал: «Идем!» Я до сих пор все это помню до мельчайших деталей, потому что так и стоял рядом в оцепенении… Иван воевал с 1942 года и уже к таким вещам относился спокойно, а у меня ноги не идут.

Догнали мы свой взвод. Идем по дороге, голодные, входим, в какое-то село и видим, что прямо на улице стоят вынесенные из домов столики. На них лежит груда котлет, огурцов, стоят тазы со сметаной, и все это эстонки раздают бойцам. Солдаты голодные, потому что кухня за нами не успевала, конечно, подскакивают и хватают все. Когда мы с моим дружком Сашкой Куруновым,

Лешей Гавриловым и еще с кем-то подошли к столикам, то котлет и сметаны уже не осталось. Мы взяли лишь несколько кусков хлеба и набросали в мою каску огурцов. Полную каску набрали. Вскоре был привал, и мы с удовольствием съели эти огурцы с хлебом. Да еще, кто-то из ребят дал нам по котлете.

И когда пошли дальше по проселочной дороге, мне внезапно понадобилось в кусты. Я зашел, пардон, присел… И вдруг вижу, недалеко от меня сидит «фриц», офицер, в такой же позе. Я штаны подхватил, выскочил на дорогу и буквально заорал: «Немец!» Ванька Баранов с ребятами кинулись туда и только минут через 10–15 вернулись. Они его там прикончили, и ребята подарили мне снятый с него маленький «парабеллум» и шикарную авторучку, тогда такие называли «вечное перо». Она у меня потом еще очень долго хранилась. Так шикарно была сделана, что я ею и диссертацию писал и потом, когда в школе преподавал, она у меня была. И еще ребята сняли с фрица сапоги, Ваня Баранов говорит: «Это тебе от твоего «крестничка». Примерь». Я быстренько, свои обмоточки снял, примерил, подошли. Идем дальше. Догоняет нас замкомбата капитан Иванов. Увидел меня и спрашивает: «Альтшуллер, откуда сапоги такие?» А они действительно были красивые, с негнущимися голенищами. И предлагает мне: «Давай махнемся». Ребята подсказывают, чтобы я не соглашался, но он меня уговаривал: «Давай! Вот у меня тоже хорошие сапоги, яловые. На заказ пошиты». Ну, сели мы на край придорожной канавы, примерил его сапоги, они тоже мне подошли хорошо. Он стал натягивать мои, попросил, чтобы ему помогли и с трудом натянул. Но они действительно были очень красивые. Говорит мне: «Так, все, махнулись? Тогда с меня причитается». Вынул папиросы, но я сказал, что не курю. – «Ну ладно, вечерком выпьем как следует».

Пошли дальше. Была хорошая погода, и мы заночевали в стогах сена. И раза три за ночь я выходил, потому что меня буквально выворачивало от дневных впечатлений. И эти эсэсовцы, и история с немцем, которого прикончили ребята, да еще огурцов объелся… Помню, даже Сашка выругался: Хватит шастать, спать мешаешь!» Вдруг слышу крик: «Альтшуллер, Курунов, Гаврилов!», и кто-то бегает. Как сказали мне ребята, это был Иванов. Сапоги-то он натянул, а к ночи уже не мог ходить и буквально ползал на четвереньках, крича: «Найдите мне Альтшуллера, я сдеру с него мои сапоги..».

Сашка говорит мне: «Не надо». Я отвечаю: «Правильно, сапоги снимет. Ну, его к черту!» Утром встали, собрались и пошли. Но оказалось, что ночью нас кричали и искали вовсе не из-за сапог. Дело в том, что котлеты, которыми угощали нас эстонки, были отравлены. Кто их поел, получили сильнейшие отравления, а некоторые даже ослепли… Поднялась тревога и стали искать тех, кто принимал угощение. К нам подбежал доктор и спрашивает: «Ты Альтшуллер? Как вы себя чувствуете?» Мы отвечаем: «Нормально». – «Вы ели котлеты?.. А, что еще?» – «У меня целая каска огурцов была». Врач говорит: «Вот это вас и спасло!» Огурцы – это же вода, а мы их целую каску съели, на троих. Как потом говорили, этих двух женщин поймали, причем одна из них оказалась учительницей. Думаю, что их расстреляли, такое не прощалось.

Но я от страха, переживаний или впечатлений забыл в стоге свой бельгийский карабин, а снайперскую винтовку у меня уже забрали. Мы идем, и вдруг я вижу, что все вооружены кроме меня, а уже прошли километра три. Я хотел было вернуться, но Сашка говорит: «Ты, что? Попадешься, в заградотряд и все. Сейчас что-нибудь придумаем». Рядом с нами по дороге ехали подводы, крытые брезентом, а на них ездовые – солдаты, старики лет по сорок. Он прыгнул на одну подводу, разговорились с дедом, закурили. Потом спрыгнул и говорит: «ПТРы везут». Запрыгнул на вторую, а я плелся сзади расстроенный. Вдруг что-то зазвенело. Смотрю, Сашка автомат уронил. Спрыгнул с телеги. Я подхожу, он говорит: «Стой!» Когда все телеги прошли, он спускается в канаву и поднимает второй автомат. Это он из-под брезента незаметно вытащил автомат ездового. Ну, тот найдет еще себе, там же было много убито наших ребят. Без оружия не останется. Вот так я обрел этот автомат.

И в этот же день я был награжден медалью «За отвагу». Опять было наступление, опять стрельба. Побежали по полю в атаку. Рассыпались, бежали и впереди и сзади. Вдруг я вижу под ногами толстую, черную, кожаную палку на застежках. Я уже говорил вам, что у меня было какое-то любопытство, детское что ли. Поднял что-то похожее на огромный тяжелый градусник, сантиметров 50–60 длиной и толщиной с ручку от швабры, даже еще потолще. Но пока я нагибался за ней, поднимал и рассматривал, взвод немножко вперед убежал, стрельбы уже не слышно. На холме стоит огромный сарай и ребята к этому сараю, а я плетусь сзади с этой штукой подмышкой. Боя практически уже нет, и ребята кинулись в сарай, а я не доходя до него метров сто присел на землю рядом с немецким окопом. Положил автомат, и лихорадочно думая: «Что же это такое?», стал расстегивать застежки на этой штуковине. Оказалось, что это запасной ствол от немецкого пулемета в чехле. Я даже расстроился немного, и это я пер километра четыре, ну трофейщик… Но пока я с этим стволом разбирался, рядом из окопа вдруг раздались выстрелы. Отчетливо помню, что поначалу мне показалось, будто стреляют в меня. Я залег и ползу к этому окопу. Подполз вплотную, и вижу, что спиной ко мне стоит фриц, офицер в таком длинном прорезиненном плаще в фуражке и из автоматической винтовки что ли, не знаю точно, стреляет в этот сарай.

Оказывается, в этом сарае был шнапс и рота, конечно, кинулась к этому шнапсу. На минуту я замер. Для меня это было слишком, столько фрицев увидеть так близко за два дня… Когда у него кончились патроны, он повернулся боком, чтобы достать из брезентовой сумки, висевшей у него на поясе, запасной рожок и мне показалось, что он смотрит на меня. Я дал очередь и попал ему в правый бок, плечо и шею, а он стоит. Я еще добавил, он стоит.

Я еще, еще… Уже патроны кончились, а он не падает…

Я оббежал окоп и бросился к сараю, а там уже Сироткин кроет всех по матери. Оказалось, что этот немец успел ранить шестерых ребят. Я подбежал там шум, крик…

Подошел к Сироткину и говорю: «Товарищ майор, там фриц, который стрелял по сараю. Он вон там в окопе».

Он позвал разведчиков, и мы побежали, заходя с разных сторон к этому окопу. Подошли, фриц стоит. Комбат прыгнул в окоп и толкнул его в левое плечо. Тот развернулся, упал и мы увидели, что вся правая сторона груди у него была разворочена… Ваня Баранов наклонился, снял с него планшет и вынул документы. Оказалось, что это старший офицер – заместитель начальника оперативного отдела дивизии. Это мне уже потом рассказали, а тогда я ничего не понимал. Из планшета достали карту, развернули и стали смотреть. К батальону был приставлен артиллерийский офицер, владевший немецким. Сироткин его подзывает и спрашивает: «Что это за карта?» Тот посмотрел и говорит: «Это карта на 10 километров. Вот отсюда пять и пять в сторону и столько же в глубину. Здесь нанесены немецкие огневые точки».

Сироткин закричал, вызвал радиста: «Срочно передай, чтобы немедленно приостановили наступление 134-го, 131-го и нашего 129-го полка». Не побоялся взять на себя такую ответственность вместе с этим артиллерийским офицером. Потом стал диктовать, что квадрат такой-то огневая точка, проверить. Квадрат такой-то, проверить. Проверить, проверить… Ну, чтоб потери меньше были. Минут сорок так, наверное, сидели, принимали ответы, что правильно, действительно обнаружена огневая точка, пулемет, орудие еще что-то там.

Вдруг шлепает броневичок, и сзади несколько джипов с охраной. Вылезает командир корпуса Симоняк и спрашивает: «Кто командир? В чем дело?» Сироткин доложил, и Симоняк спрашивает: «Доказательства есть?» Сироткин показывает на карте и говорит, что вот здесь и здесь подтверждено. Тогда Симоняк спросил: «Откуда этот офицер?» Сироткин выталкивает меня и говорит: «Вот он пристрелил!» Симоняк оборачивается к адъютанту и говорит: «Медаль!» Так я получил свою первую медаль. Правда, без удостоверения, его мне уже потом выписали. Фактически за трофей получил, а если бы не этот ствол, то пробежал бы мимо и, возможно, немец и меня подстрелил. Пока все это происходило, почти вся рота снова подалась в сарай к шнапсу. Потом прислали солдат в зеленых фуражках расстрелять все запасы, но к этому времени ребята уже хорошо заправились.

В сам Таллин мы не входили, а остановились в местечке Ирру. Отдыхали и получали пополнение, ведь за время наступления только наш взвод потерял шесть или восемь человек. Взвод расположился в частном, двухэтажном доме. У хозяйки было две или три коровы, так, что молока было хоть залейся. Нам выделили участок для патрулирования, и мы там ходили, правда, было не очень строго. Фронт ушел уже далеко, а этих «лесных братьев» еще не было. Так, что мы спокойно отдыхали и отходили от всего пережитого…

Вот там такой еще случай был. Когда мы только пошли в наступление, то в одном месте оседлали какую-то дорогу. А впереди был лесок, из которого вели огонь немцы. Пришлось залечь в канавы по обе стороны дороги. А я уже рассказывал вам, что у нас были пулеметчики Гнедин и Иголкин. Они установили свой пулемет на край канавы в сторону леса. Вдруг из-за поворота выскакивает и несется на огромной скорости «опель-блиц» – такая немецкая полуторка или двухтонка. Наше наступление еще только началось, и немцы надеялись проскочить к своим. Кто-то из ребят успел бросить гранату, но она ударилась о борт машины и упала к нам в канаву. Нас, как ветром сдуло, только Иголкин не успел выскочить… Машина прошла метров двести, когда на дорогу выскочили ребята с противотанковым ружьем Симонова и с нескольких выстрелов ее подбили. Там дальше стоял мостик через речку и машина врезалась в него, и перевернувшись упала в воду прикончив под собой всех фрицев. Я поднялся, вижу, стоит Иголкин. Рука у него поднята и пальцы висят. Он был крепкий мужик, лет двадцати восьми, наверное, и говорит мне: «Подойди, вынь нож!» У нас были такие десантные ножи. Он взял правой рукой левую, положил ее на бруствер и говорит: «Режь!» Вы представляете, резать? А у него там кровь с землей, перемешано все. Я стою не двигаюсь. Тут подходит Гнедин и берет у меня нож, но здесь у меня хватило ума. Я отстранил его руку и говорю: «Давай его скорее в «пмп» – полковой медицинский пункт. Они сразу за нами шли. Двое ребят его подхватили и буквально поволокли назад, туда… Прошло месяца два, стоим мы в этом местечке Ирру. И опять надо сказать, что Сталин издал очень хороший приказ, о том, чтобы гвардейцев после выздоровления возвращали только в свои части.

И вот в один прекрасный день распахивается дверь и входит наш старшина Ваня Филимоненко. Здоровый такой, настоящий «хохол». Черноволосый, кулачищи по пуду… Еще расскажу о нем поподробнее. И вот он входит и орет: «Подайте мне Альтшуллера!» Ребята говорят: «Вот он, а чего?» Ваня отходит, а за его спиной стоит Иголкин. Его подлечили, пришили пальцы, и прибыл к нам, представляете? Потом он рассказывал, что делал какие-то специальные упражнения для разработки пальцев. И вот он стоит и в обеих руках держит два огромных сосуда с самогоном. А сзади стоят два новобранца, нагруженные колбасой и всякой другой закуской. Со второго этажа, где жили сержанты, спускается Ваня Бударин. Иголкин ему говорит: «Собирай всех сюда. Всех упою, пока вы все на четвереньках ползать не будете!» Бударин сперва слабо сопротивлялся: «Ты что? Нас иногда проверяют, как мы тут патрулируем». Но в конце концов перепились все (улыбается). Иголкин довоевал до конца войны. Слава Богу, остался жив и уехал потом к себе в Сибирь.

У нас служили два брата Филимоненко – шикарные «хохлы». Такие хорошие ребята. Ваня воевал с 1941 года и я больше ни у кого не видел, чтобы человек был награжден медалями: «За оборону Одессы», «За оборону Севастополя», «За оборону Кавказа» и «За оборону Ленинграда». Был несколько раз ранен, а еще за бои под Одессой его наградили медалью «За отвагу», которой он очень дорожил. Она была старого образца, на квадратной колодочке с красной лентой и крепилась на «гайке». У него были еще три медали «За отвагу», но более поздние, на пятиугольных колодках, крепившиеся на булавке. И вот когда мы стояли в Эстонии, произошла такая история. Это просто цирк. Жили мы в немецкой казарме. Офицеры куда-то ушли гулять, вдруг ночью крик пьяного Ивана: «Рота подъем!» Поднял нас, показывает себе на грудь, на которой висит маленькая красная колодочка, а медали на ней нет. Иван тогда здорово подпил. Выстроил нас в цепь. Собрали там какие-то немецкие газеты. Скрутили их в жгуты, зажгли и шастали, наверно часа полтора. Чертыхались, ругались, но все-таки нашли – оказалось, не очень далеко он ее потерял.

Ну а потом прибыло пополнение, и Ванька Бударин снова взялся за нас. Стал нещадно гонять. Мы ворчали, ругались и чего только про него не говорили ну, а когда бой начинался, то все становилось на свои места. Все-таки он был молодец! И такие офицеры, как он, которые на своей шкуре испытали, что такое война, что такое быть солдатом, что такое быть сержантом… Он прибыл на фронт не офицером, а прошел лишь краткосрочные курсы. Ну, если хотите, можете это назвать суворовской выучкой. И, конечно, это была и заслуга Сироткина, который батальон буквально выматывал до седьмого пота. Пока не научишься окапываться, быстро ложиться, вставать, стрелять, бежать… На этих максимально приближенных к боевым условиям учениях были даже два случая потерь, когда стреляли над нашими головами. Но я считаю, это все было абсолютно оправданно. Потому что в 45-м мы уже воевали совсем не так. Воевали уже не солдатами, а техникой.

Заместителем у Сироткина был одесский еврей по фамилии, кажется Каминский. До войны он работал инженером и в ту пору казался нам стариком, хотя ему было всего тридцать шесть лет. Он рассказывал Сироткину, а Валерий Ефремович уже после войны рассказывал мне, как, будучи на Урале, где-то под Нижним Тагилом, где производили танки, он дважды писал заявления, чтобы с него сняли «бронь» и отправили на фронт. Но ему всякий раз отказывали, и тогда он нашел врача, своего земляка, одессита. Тот ему что-то настрочил и его сняли с брони. Но все же он был больным человеком и поэтому его направили в тыловую часть. Как раз в то время у Сироткина, командовавшего еще ротой погиб заместитель и он нуждался в помощнике. Старшина Филимоненко приехал за боеприпасами на склад, где служил Каминский, и, вернувшись, сказал Сироткину: «Вам нужен заместитель? Я видел хорошего мужика. Старше вас, рассудительный…» Воевавшие люди разбирались и с полувзгляда понимали друг друга. Сироткин приехал туда, увидел его, забрал, и так он стал его заместителем.

В то время с пополнением стали приходить ребята, призванные с бывших оккупированных территорий и из числа бывших военнопленных. Среди солдат отношение к ним было абсолютно такое же, как и к солдатам призванным из тыловых районов страны. Расскажу, например, о своем непосредственном опыте. Там, где я родился, говорят не почему, а почто, не Или, а Але. Помню, у нас в деревне идут ребята с гармонью и поют: «Але ты ня ви, ня видешь. Але ты ня слы, ня слышышь. Красное знамя нясут впяряди…» Это такой своеобразный псковский говорок. И вот с пополнением пришел парень. Подходит ко мне и говорит: «Давай знакомиться». Познакомились, стали разговаривать. Я ему говорю: «Слушай, а ты «скобарь». Он удивился: «А откуда ты знаешь?» – «Потому что я тоже». Рассказал мне, что всю оккупацию прожил в маленькой деревне километрах в двадцати от Бежаниц. Тут, кто-то позвал меня: «Альтшуллер!» Он меня спрашивает: «А, че такая у тебя фамилия?» Отвечаю: «Я еврей». Он так на меня уставился и спрашивает: «А, а что это такое Еврей?» Как мог ему объяснил. Повторяю, что к таким людям, как этот парень, не было предвзятого отношения.

Есть в Финском заливе эстонский остров Сааремаа, который теперь называется Эзель. Огромный остров, на котором стоит город Курессааре. Мы там высаживались и нас там здорово потрепали. И вот когда мы там жили в бывшей немецкой казарме, отдыхали и ждали пополнения, как-то будит меня мой дружок Сашка: «Вставай.

Пойдем, посмотришь». Вышли. Видим, человек пять за оглобли везут телегу, а за ними еще человек сорок. Голодные, изможденные ребята, все плохо обмундированы, без ремней в обмотках. Сзади конвой в синих фуражках, а впереди лейтенант. Спрашиваю Сашку: «Ну и чего?» – «Это штрафники. Пойдем посмотрим». Мы там себя довольно свободно чувствовали, поэтому пошли за ними.

Свернули с дороги, а надо сказать, что там очень много камней. Все остановились. Вперед вышел старшина в отличном обмундировании из американской ткани, в шикарных хромовых сапогах с пистолетом на ремне. Взял лопату и очертил ею вокруг едва торчавшего из земли валуна и приказал его откапывать. Они взяли из телеги лопаты, откопали. С собой у них были деревянные слеги.

Их подсунули под него и всей армадой вытащили этот камень. Последовал приказ откатить валун метров на пятнадцать и закопать яму. Сложили лопаты в телегу, снова впряглись в нее, и пошли обратно. Кстати, как мы потом узнали, эту телегу они называли «амнистия». А мы, вернувшись к себе, рассказали ребятам об увиденном.

Я предложил: «Может, жратвы им соберем?» Нас тогда кормили очень хорошо, и мы собрали им пакеты с едой.

И когда они возвращались, мы подошли к этому лейтенанту и говорим: «Можно, ребятам дать подхарчиться?» Он отвечает: «Переживут. Не лезьте!» Мы не то чтобы испугались, но как-то стушевались. Тут выходит наш сержант, пулеметчик, фамилию которого забыл, но помню, что у него было два ордена «Красной Звезды». И он говорит этому лейтенанту: «Посмотри на свою… и на них».

Тот побагровел, задергался, но нас было человек восемь фронтовиков. Ну, мы отдали продукты, а на другое утро снова будит меня Сашка: «Пойдем, увидишь картину!» Снова движется вчерашняя процессия, подходят к вчерашнему камню. Старшина отходит метров на двадцать очерчивает лопатой большой круг и говорит: «Копайте на 10 штыков». Они молча выкопали, тогда старшина приказывает подкатить и сбросить в яму вчерашний камень… Скинули, закапывают. Сашка спрашивает меня: «Если завтра ты придешь сюда, понимаешь, что увидишь?» Я понял…

Дня через два мы встретили старшину, руководившего всем этим. Подошли и спрашиваем его: «Старшой, чего это вы делаете? Зачем?» Он говорит: «Вы не понимаете, это враги народа…» Как-то один раз их привели к нашей кухне. Повар наложил им полные котелки, а мы подсели к одному из этих штрафников парню лет двадцати шести. Стали его расспрашивать, а он только посмотрел на нас и говорит: «Ребята, дайте поесть». Расстегнул карман гимнастерки, вынул бумагу и дает нам. Это был отпечатанный на машинке приговор военного трибунала. Фамилию его я не помню, но текст был примерно такой: «Герой Советского Союза летчик морской авиации старший лейтенант ф. и. о. находясь в ресторане… будучи пьян затеял ссору с офицерами сухопутных войск и с криком: «Бей серую шинель!» выскочил и сломал нос… выбил зубы… приговорен к пребыванию в штрафном батальоне…» Но больше мы их не видели, потому что через несколько дней ушли на фронт. В дорогу нам выдали доппаек и я предложил отдать его штрафникам. Рядом с нами стояли бараки, в которых располагались солдаты эстонского корпуса. Мы собрали плащ-палатку продуктов и попросили двух эстонских ребят передать ее штрафникам.

После этой передышки в октябре 44-го мы отправились на фронт. Ехали поездом в теплушках. И запомнилось, что нас очень плохо кормили. Очень хотелось есть, а тем, кто постарше еще и выпить. Сам же я тогда не пил.

Подъезжали к литовскому городу Шяуляю, у которого состоялось большое танковое сражение, и он был сильно разбит. А с нами в вагоне ехал командир роты капитан Смирнов, работавший до войны на Кировском заводе. Он потом погиб у меня на глазах… Капитан играет на гитаре и вдруг подзывает меня: «Будешь подпевать мне еврейскую песню? – «Разменяйте мне сорок миллионов». Но я никогда до этого этой песни не слышал и он удивился: «Как это ты, еврей, и не знаешь ее?» Во взводе было нас четверо евреев, двое из Одессы. И когда капитан начал играть подошел Мишка, за ним остальные, и стали ему подпевать. Потом еще две или три песни, и ребята стали просить еще. Но он отложил гитару сказав, что на голодный желудок не поется: «Вот все бы отдал, чтобы поесть и выпить». Мишка спрашивает: «Все бы отдали?» Капитан отвечает: «Все!» Тогда Мишка говорит: «Ну, тогда снимайте полушубок. Какой у вас размер обуви?» Капитан ответил. Тогда Мишка спросил у лежавших на нарах солдат, у кого ботинки такого же размера. Велел снять и обратившись к капитану говорит: «Снимайте валенки!» А валенки у него были новые, и капитан удивился: «Это еще зачем?» Мишка отвечает: «Да я верну, не волнуйтесь! Но будет и выпить и закусить». Также Мишка снял полушубки со старшины и заместителя командира роты. В общем, он четверых раздел.

Солдаты бросили им ботинки и фуфайки, чтобы не замерзли. Все же офицеры. И когда мы остановились, Мишка быстро сбегал и узнал, что будем стоять два часа. Вернулся и говорит мне, еще одному солдату и моему дружку Сашке: «Надевайте красные повязки патруля и возьмите автоматы!» Он, Кузнецов Леша и еще один забрали все это барахлишко, а все было новое. Эти полушубки белоснежные – такая красотища. Пошли на площадь, где был рынок. Перед этим он нам объяснил всю операцию. Подходим к рынку, где литовцы торгуют копченым мясом, самогоном, только что выпеченным хлебом. Он приценивается, отдает полушубок, забирает в вещмешок продукты. И так ко второму, третьему… А мы идем сзади и примечаем. Потом подходим к первому литовцу и говорим: «Идет война, а вы раздеваете армию! Вы, что хотите прогуляться с нами в комендатуру?» Тот конечно: «Нет, нет, нет!» и отдает полушубок. Короче все полушубки и валенки мы забрали обратно и вернулись с едой, питьем. Хватило на весь вагон, потому что каждый принес по вещмешку продуктов за спиной и по два «сидора» в руках. Чего там только не было… Ребята хорошо подпили и ехали весело. Пели песни под гитару.

Сидим мы как-то в землянке, четверо евреев. Это я не в сторону ухожу, а вдруг вспомнилось. Сидим, разговариваем о чем-то своем. Вдруг входит наш взводный Ваня Бударин и произносит фразу, от которой мы рты раскрыли: «Ну, о чем толкуем «азохенвейщики?» Спустя лет двадцать мы в очередной раз были в Каменке. В очередной раз там напились, и я тогда спросил его: «Вань, откуда ты это подцепил? Ты же русский человек, уралец». Он отвечает: «Мишка меня и не такому научил. Сейчас скажу. Только ты сядь, а то упадешь». И он мне выдал два ругательства на хорошем еврейском языке. Одно: «Поцелуй меня…», другое, примерно в том же смысле.

Продолжу. Так мы подхарчились и поехали дальше. Выгрузились, потом марш-бросок. Есть в Литве такой город, кажется «Альтсетзяй» (Запись неразборчива. Возможно Аникщяй или же Лаздияй. – Прим. А.Ч.) Короче говоря, там лег практически весь батальон… Не помню, кто тогда был комбатом, но точно не Сироткин. Незадолго до этого его направили, на какие-то курсы и до конца войны мы с ним больше не встречались. Дважды мы по снегу атаковали «фрицев», и оба раза очень неудачно. Наконец заняли немецкие окопы. Снег. Лес. Справа поднимался склон широкого холма, поросшего лесом. Как обычно сразу протянули провод телефонной связи, и как-то так получилось, что я оказался рядом с комбатом. И поэтому отлично слышал, как по телефону на него кричали. Он говорил, что для поддержки нужны танки или самоходки. Потом я понял, что ему приказывают обойти немцев справа лесом, и он послал туда нескольких ребят. Помню, среди них был мордвин по фамилии, кажется Рускин. Через полчаса из четверых возвращаются двое, и у этого мордвина простреленная рука болтается, как неживая. И говорят, что там самоходка. Комбат доложил по телефону, и что-то там на него стали очень громко кричать. Даже нам было слышно. Комбат стал оглядываться, и ребята сыпанули от него, а я не успел. Конечно, если бы сообразил, то сделал бы так же, как и все. То есть они поняли, что он сейчас пошлет, кого-то подрывать эту самоходку. И комбат говорит мне: «Подойди. Возьми с собой семь человек, каждому по две противотанковые гранаты и по бутылке с зажигательной смесью…» Тут же стоял лейтенант, который за день до этого струсил и хоть не был еще разжалован, но от командования взводом был отстранен. Комбат говорит ему: «Пойдешь с ребятами. Вернетесь целыми, верну погоны. Он тебя поведет», и указал на меня. И значит, пошли мы туда…

Вначале шли по снегу нормально, а потом все глубже и глубже. Вышли на просеку и увидели эту штуку… Самоходное орудие, которое у нас называли «Фердинанд»… В общем, ужасно, конечно. А пока мы подбирались и ползли, этот лейтенант опять струсил и, отстав, увел с собой еще двоих. Я залег в воронке метрах в двух от просеки, а ребят отослал от просеки влево. Они отползли, легли у дерева на самом краю. Но я будто что-то предчувствовал и показывал им рукой, чтобы отползли подальше. А самоходка идет, зараза, спускается. Во фланг батальону… Если бы она дошла, то расстреляла бы остатки батальона и все. Шла она медленно и вдруг метрах в тридцати от нас остановилась. Открылся люк и из машины выскочили двое. Встали впереди у гусеницы лицом ко мне, развернули, наверное, карту и стали смотреть. Тут я сообразил, что это шанс. Ухлопать этих и не надо трогать самоходку, и сами живы останемся. Но если бы знать, что это был не весь экипаж… Автомат у меня был поставлен на одиночные выстрелы, я перевел его на автоматический и, наверное, от страха встал и в упор…

В одного сразу попал, и он под гусеницу уполз, а второй все-таки успел заскочить. И как выплюнул из пушки…

Попал в то дерево, под которым лежали эти трое ребят.

Их сразу убило, а мне попало в голову. Осколок пробил каску у левого виска. От этого ранения впоследствии я лишился глаза. И еще попало в левый бок, у спины в районе живота. Получил еще серьезную контузию, но сознания не потерял. Просто упал в воронку, а когда очухался, самоходка была от меня уже метрах в трех.

Отчетливо помню, что когда она проползала рядом, то я видел, как снежинки тают на ее борту… И, наверное, сгоряча, я приподнялся и бросил в нее бутылку. Тогда были уже самовоспламеняющиеся, которые не надо было предварительно поджигать. Она сразу вспыхнула, а я, даже не подобрав автомат, рванул в лес. Побежал не в сторону батальона, а вниз, к проходившей недалеко проселочной дороге. При этом наверно ревел, потому что помню, текли сопли, слезы, кровь хлещет в валенок, оглянулся и вижу, что за мной бегут двое этих танкистов, эсэсовцев. Я быстрее, и они быстрее… Остановлюсь, и они тоже. Начал шарить под маскхалатом, где на ремне у меня висел трофейный пистолет и две «лимонки». Но ремень расстегнулся и сполз вниз к ноге под маскхалатом. Это все, его оттуда уже не достать. Единственно, что я успел, выхватить одну гранату. Не очень-то тогда соображал и выскочил на дорогу, а по ней идут «доджи» с 76-миллиметровыми орудиями. Сел прямо у дороги и шедший впереди «виллис» останавливается, выскакивает офицер, склоняется надо мной. Помню, что увидел погоны подполковника. Как я потом узнал, это был командир артполка: «В чем дело?» Я говорю: «Танк там!» Я же не знал, идет он или не идет. Подполковник скомандовал, сразу отцепили две пушки и на руках потащили туда. Я сижу, минут через двадцать пушки возвращаются, и командир орудия докладывает. Одного из тех танкистов они убили, а второго притащили с собой. Подполковник снова наклоняется и спрашивает: «Фердинанд» ты спалил?» Я, что-то ответил. Он говорит: «Давай «красноармейскую книжку». Какая там книжка, я сижу, помираю. Тогда, кажется, его адъютант достал у меня книжку. Они что-то там списали и сунули ее мне обратно. Под живот на рану подложили перевязочный пакет. Потом, видя, что я без оружия сунули в руки карабин, расселись по машинам и уехали. Сижу я с этим карабином, а мне все хуже и хуже. Вдруг вижу, как в тумане с другой стороны ко мне «фриц» идет. Я прилег, передернул затвор и в упор выстрелил в него. Он упал метрах в семи-десяти. Я приподнял голову и вдруг такой отборный мат… Только на флоте я потом такой слышал. Оказывается, это был мой старшина Филимоненко.

Дело в том, что пока все это происходило, подошли наши самоходки, и батальон пробив в немецкой обороне брешь, пошел вперед. Филимоненко понимая, что с этим проштрафившимся лейтенантом «каши мы не сварим», что-нибудь произойдет. И он, отпросившись у комбата, пошел по нашим следам. Увидел сгоревшую машину, троих убитых ребят и мои следы. Вышел на дорогу, и тут я в упор выстрелил в него. Он взвалил меня на себя и потащил в медсанбат.

Там положили в огромную палатку. Помню, как стучал движок генератора и еще, как выносили из палатки умерших солдат, не выдержавших операции… Подошел врач спросил, когда ранили. Я что-то промямлил. Потом он достает огромный шприц величиной с бутылку и длиннющей иглой и делает мне укол. А может, мне и показалось, что шприц был такой громадный. Дело в том, что я с детства и до сих пор ужасно боюсь уколов. И уже потом мне вытащили осколок, который у меня хранится до сих пор, заткнули рану тампоном. Затем погрузили на машину, довезли до железной дороги, а там на «санлетучку» и в Ленинград.

За эту самоходку меня наградили орденом «Славы» 3-й степени, который мне вручили, когда я еще один раз был ранен и лежал уже после войны в госпитале. Вместе с орденом я, кстати, еще и получил благодарственное письмо и грамоту за подписью Сталина.

В Ленинграде я лежал в госпитале № 1014, по адресу Мойка,48. Моя будущая «альма-матер» – педагогический институт имени Герцена, а в войну это был гигантский госпиталь. Там я отлеживался до начала 1945 года. Когда меня только привезли, помню, приходит в палату в окружении свиты начальник отделения – полковник медслужбы Сара Моисеевна, фамилию, к сожалению, не помню. Осмотрела меня и говорит: «Ну, хватит, навоевался. Когда выздоровеешь, спишем». А первый раз я ее увидел, когда сразу по прибытии меня отправили в операционную. Нужно было снять тампон, и, когда медбрат, здоровый такой парень, за него потянул, я так заорал и сказал, что не дам. Она обернулась ко мне, выругалась. Надо сказать, что она курила, и у нее были такие руки… Ну, в общем, настоящий хирург. Спрашивает: «Как не дашь?» – «Не дам и все», потому что и так больно, а еще когда тянут там изнутри… Такое впечатление, что сейчас помрешь… Она говорит, в таком духе, что, мол, снимите этого дурака со стола. Меня сняли, посадили на пол, и Сара Моисеевна говорит: «Помойте ему руки спиртом. Пусть сам вынимает». Моют мне руки, а она наклоняется надо мной и говорит: «Закрой глаза!», и одевает мне на лицо маску. Я даже не понял, что это был наркоз. Говорит: «Считай!» Я досчитал до пятнадцати или до двадцати, как она рванула и вынула этот тампон. Все понятно, привезли сотни раненых, и нет времени тут со мной одним возиться. Шел настоящий конвейер, и нужно было быстрей, быстрей. Так что все это было оправданно. Но когда уже в следующий раз меня привезли на перевязку и, несмотря на то, что там работали и другие врачи, я опять попал к Саре Моисеевне. Когда потянули приклеенную марлю, я опять заорал и говорю: «Все, меня больше не обманете!» Она говорит: «На пол его. Мойте ему руки. И не бойся, маску надевать не буду. Ковыряйся сам, но если расковыряешь рану, отдам под трибунал!» Сказано это было на полном серьезе, потому что некоторые это специально делали, чтобы не идти снова на фронт. Я по краям отклеивал, а она подходила ко мне, говорила: «Ну, молодец!» Потом еще несколько раз такое случалось, но заживало все хорошо.

У нас в палате лежал летчик-истребитель, раненный в обе ноги. Раненые, у кого были награды, прикалывали их к полотенцу, висевшему в головах на спинке кровати. У этого летчика там висела звезда Героя и орден Ленина. Это был довольно молодой парень 23–27 лет, фамилии не помню. Одна была раздроблена и когда уже началась гангрена, Сара Моисеевна отняла ему ногу немножко пониже колена. Когда он на другое утро очнулся и понял, что у него нет ноги, а в это время она вошла, то он схватил костыль и швырнул в нее… При этом дико закричал, мол, как ты смела… Я летчик!.. Она подошла к нему и дала целую отповедь. Дословно не помню, но смысл такой: «Замолчи!» Дальше, какие-то не очень цензурные слова. «Тебе, что голову отрезали? Идиот! Вылечишься, летчиком не будешь, но если захочешь остаться в авиации станешь механиком. Тут люди помирают! И они были бы рады поменяться с тобой местами, если бы у тебя даже двух ног не было…», ну и так далее. В общем, отругала его, на чем свет стоит, и ушла. Нас в палате было человек шесть, и напротив меня лежал татарин, фамилию не помню. Помню, что он учил нас говорить и ругаться по-татарски. Нам он тогда казался стариком и вот когда она ушла, этот татарин на костылях подошел к летчику и потихоньку, по-дружески его отчитал: «Как ты смеешь? Ты же молодой человек и у тебя еще все впереди. Со второй твоей ногой ничего не стало, научишься ходить на одной. И когда-нибудь от стыда не сможешь рассказывать, что ты наделал. Это же она спасла тебе вторую ногу. Я, когда в ожидании операции лежал в «предбаннике» операционной, то слышал через приоткрытую дверь консилиум врачей, когда тебя усыпили. Все говорили, что не надо ждать пока и на другой ноге начнется гангрена, как на первой, а надо отрезать сразу обе. И только она была против, и сказала, что сама будет делать операцию и постарается спасти вторую ногу. Отнять же ее – всегда успеется. Когда она опять придет, ты уж извинись перед ней…»

На следующий день в помещении напротив нашей палаты показывали художественный фильм, под названием кажется: «Подводная лодка Т-9». Все ребята, кроме меня и летчика ушли смотреть. Но мне вдруг так захотелось тоже посмотреть кино, и, когда уходил последний, я попросил его пододвинуть ко мне две табуретки. Они ушли, то есть как ушли – кто на костылях, кто с палкой, а я втащил свое тело на первую табуретку. Сел, потом пересел на вторую. Переставил первую вперед, ближе к двери и перелез на нее. Так я наверно за полчаса выбрался в коридор и добрался до комнаты, где демонстрировался фильм. Ребята открыли двери и втащили меня, но тут я рухнул, потеряв сознание… Наверное перетрудился, и там еще душно было. А на другой день я получил от Сары Моисеевны, что называется по первое число. Кричала на меня в таком духе: «От фронта отлынить захотел?! Как ты смел?!.»

Еще в блокаду окна госпиталя были заложены кирпичом, и в помещениях стоял такой затхлый воздух, что от этого многие болели, да и раны плохо заживали. Моя рана начинала гнить, и я уже не мог выносить запаха идущего из-под одеяла. Как я предполагаю, именно по этой причине вскоре нас отправили на Карельский перешеек, куда-то под Песочное, где стояли деревянные домики. Сара Моисеевна осматривала нас там и говорила: «Мальчики, старайтесь много не ходить. Не обманывайте меня. Выздоровеете, демобилизуем. Хватит, навоевались. Все будет в порядке». Потом еще стала говорить, что дадут отпуск на полгода, потом на три месяца, а потом в команду выздоравливающих.

Внутри герценовского городка, там, где сейчас находится «худграф» располагалась команда выздоравливающих. В один прекрасный день собрали нас человек пятьдесят. Сидит Сара Моисеевна и ей подсовывают наши дела, раскрытые на последней странице. Она читает и решает, кого комиссовать, кого во временный отпуск, а кого сразу на фронт. Подошла моя очередь, и она, глядя в мое дело, говорит: «Присядь, встань. Все, на фронт!» Я засмеялся, а она посмотрела и говорит: «Ты, что – дурак? Я же тебя не к маме направляю, а на фронт». – «Доктор, так вы же обещали отпуск на год, а потом на полгода…» Она перелистала в начало: «А, ленинградец. Ну ладно иди к мамке, на три дня. А через три дня на сборный пункт!»

К марту 45-го меня выписали, и я попал в морскую пехоту. Собирали нас в бывшем Базовом Матросском клубе, который потом стал Домом офицеров. Это здание одной стороной выходит на Площадь труда, а другой – на Поцелуев мост, что рядом с «Новой Голландией». Там из выздоровевших после ранений формировали маршевые роты. Когда закончилось формирование к воротам выходящим на Поцелуев мост подошли машины, которые нас отвезли на вокзал. Сели на поезд и вскоре оказались в литовском городе Пагегяй, который находится в нескольких километрах от Немана, а на другом берегу стоит немецкий Тильзит. Вот там формировался наш отдельный батальон морской пехоты.

Сам бросок через Неман я не помню. Тильзит мы обошли, но бои там были страшные… Перед наступлением нас построили и зачитали самый короткий приказ в истории Великой Отечественной войны. Приказ самого молодого командующего фронтом Ивана Даниловича Черняховского: «Солдатами дома не штурмовать!» Этот приказ зачитал командир нашей бригады морской пехоты. Что это значило. Заранее наши самолеты сбрасывали листовки, чтобы местное население уходило. И когда врывались в город идет пехота, а из дома, положим, начинает бить пулемет. Пехоту останавливают и вызывают «ИСУ-152», такие мощнейшие самоходные орудия, у которых на конце ствола орудия был дульный тормоз, такой как бочка. И вот они подходят и бьют в этот дом, пока он не превратится в груду кирпича и только потом поднимают пехоту.

После прорыва мы вышли на мощеную дорогу. Уже полбатальона выбито, а мы идем, идем предельно усталые. Перегруженные, невероятно вымотанные. Тут выходит наш замполит – старший лейтенант Ямошпольский. Поднимает руки, чтобы мы остановились и спрашивает: «Знаете ребята, как эта дорога называется?» Мы, конечно, не знали. – «Берлинка. Потому, что она ведет на Берлин». И одна эта фраза нас так воодушевила…

Как-то после боя нас отвели, и мы расположились в лесу, а в этой чертовой Пруссии все леса сеяные. Т. е. деревья стоят рядами, ну вы знаете. Уже стоял апрель, солнышко так приятно припекало, как вдруг прибегает старшина 2-й статьи и вызывает меня к командиру. Прихожу, а там сидят восемь наших разведчиков, которым поручили перед наступлением взять «языка». А меня решили послать с ними в качестве переводчика. Командир говорит: «Даю вам сутки! Приведете «языка» – получите по ордену». Забегая вперед, скажу, что привести то привели, но даже медали не получили. Ну да это и неважно.

Ночью мы удачно перешли нейтралку и прошли километров восемь-десять. Помню, там были песчаные дюны. Засели мы между этих дюн, но немцев нет и не видно ни черта. А командовал нами старший лейтенант – заместитель командира бригады по разведке. Сидим мы в этих дюнах и рассуждаем, что же делать. Вдруг приползает один из двух наших наблюдателей и говорит: «Фриц идет!» Смотрим, действительно по тропинке идет немец и насвистывает какую-то песенку. «Тепленький», прямо к нам идет… Взяли его, он даже пикнуть не успел. Связали руки, посадили, оказался обер-ефрейтор. Начал я его допрашивать. Но вначале он даже не мог говорить, так у него стучали зубы. Ну, это понятно, такое увидеть. Потом, ничего, успокоился. Оказалось старик, пятидесяти двух лет. Работает истопником в госпитале или доме отдыха для летчиков, расположенном недалеко. Но нам такой «язык», да и его летчики были не нужны. Ну, что они могут нам рассказать? Встал вопрос, что делать?

Без «языка» возвращаться никак нельзя, значит надо идти дальше. Стали советоваться, что делать с пленным, и «фриц» все понял… И обращаясь ко мне попросил: «Папир!» Дали ему листок бумаги и карандаш. Он написал и, отдавая мне записку, объяснил, что живет в Бремене, что у него трое детей, и он просит нас, если уцелеем, передать эту записку по адресу, который он на ней написал. В записке он написал, что тяжело ранен и, наверное, уже не вернется…

Я перевел наш разговор ребятам. Они сидят, ничего не отвечают. Ну, понятно, старика, безоружного, сами понимаете непросто… И тут он говорит, что впереди, метрах в двухстах проходит рокадная дорога. Командир оставил с пленным одного человека приказав, если услышит стрельбу немца прикончить. У одного главстаршины был прихвачен с собой офицерский плащ, фуражка и такой большой жетон полевой жандармерии, который надевали на шею. Только мы залегли в кустиках по обе стороны дороги, как появилась легковая машина – «опель-капитан». Наряженный главстаршина выходит на середину дороги, картинно встает и жезлом указывает на край дороги. Машина остановилась, и мы сразу выскочили. В машине находились двое офицеров. Один, как увидел нас, выхватил пистолет и застрелился. Другой же сидел и дрожал, держа в руках, какой-то портфель. Водитель выскочил и побежал, ну ему из автомата очередь в спину… Вытащили офицера, он оказался заместителем начальника оперативного отдела то ли дивизии, то ли корпуса. Открыли багажник, а там две корзины со старинным французским вином. Ну, разве матросы могли это дело оставить?.. Тоже вытащили. Потом командир спрашивает: «А, что с машиной-то делать?» Я вызвался отогнать ее в кусты. Там поднял капот и перерезал провода, которые шли от бобины к цилиндрам. Пленному майору на шею накинули его же брючный ремень, за который и повели. Куда ему деваться? Да и брюки у него плохо держались. В общем, пошли обратно и вдруг все одновременно кинулись бежать. Представляете, всем нам стало жаль немца, которого должен был прикончить оставшийся с ним боец, если услышит выстрелы на дороге… Подбегаем, а он спокойно спит и даже похрапывает. Сморило, видать, на солнышке. А рядом «фриц», связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту, и с ужасом таращится на него и на нас.

Ночью благополучно перешли линию фронта и сдали в штаб немецкого капитана. Там же написали большое письмо, в котором рассказали, как благодаря этому старику была обнаружена рокадная дорога, был взят ценный «язык» и просили отпустить нашего «фрица» домой. Вручили ему это письмо и, показав куда идти, отправили его одного, без конвоя, на сборный пункт пленных. Вот это запомнилось, потому что сами еще не знали, вернемся ли живыми, а старого немца стало жаль…

Бои были тяжелые, но особенно страшный бой произошел, когда ворвались в Кенигсберг. Мы прорывались через Литовский Вал недалеко от реки Прегель. Перед рвом Литовского Вала кажется, справа находилось кладбище. А за мостом через ров стоял старинный кирпичный форт с фигурами рыцарей на крыше. Ну, там они нам дали… Насколько я понял, именно в том месте у нас была плохо поставлена разведка. Мы брали одну улицу, как вдруг сзади оказывались немцы. Причем и мы, морская пехота, и против нас тоже воевали моряки, снятые с кораблей. Здоровенные, хорошо подготовленные мужики. Там мясорубка была страшная, просто ужасная, поэтому неудивительно, что от нашего батальона остались одни ошметки… Мало уцелело ребят, очень мало… И в отличие от Берлина танки в него не вводили, так что Кенигсберг дался нам, конечно, страшной ценой…

Из нашего пребывания в Кенигсберге запомнился еще такой эпизод. Ворвались мы в какой-то музей. Помню, это было двух- или трехэтажное кирпичное здание. Стали ждать, пока соберутся остальные ребята, потому что вся улица простреливалась, и продвигаться дальше было невозможно. Сзади шли пехотинцы, и вслед за нами в музей вбежало несколько солдат во главе с капитаном. Это я хорошо помню. В помещении, где мы находились, стояли витрины, в которых лежали какие-то монеты или медали. Капитан подошел, посмотрел, повернулся к одному из своих солдат и говорит: «Сними сидор». Солдат снял и капитан ему говорит: «Вытряхни все, что там у тебя есть». Солдат вынул сухари, еще что-то. Капитан не успокаивается: «Все, я сказал!» Тот пытается объяснить: «Там патроны и две гранаты». – «Я приказал!» Ну, солдату, что остается делать, вытряхнул все. Тогда тот локтем в шинели ударил по стеклу, подозвал двоих солдат и говорит: «Выньте стекла!» когда они вынули, он стал собирать монеты и складывать в этот мешок. И так он очистил три или четыре витрины подряд… А с нами был старший лейтенант морской пехоты, фамилию уже не помню. Так он выдернул свой «ТТ», подошел к этому капитану и говорит: «Положи обратно!» Мы замерли. Тот что-то стал дергаться, а старший лейтенант говорит: «Положи обратно. Это не тебе принадлежит. Это всем нам принадлежит», и добавил, обращаясь к пехотинцам: «Выйдите вон!» Но они стоят. Капитан заорал на солдат, чтобы они защитили его. Тут старший лейтенант обернулся к нам и говорит: «Наставьте на них автоматы и заставьте их уйти». Автоматы мы не наставили, просто солдаты сами ушли. Остался только этот капитан, старший лейтенант подвел его к лестнице и так его оттуда швырнул, что тот, по-моему, кубарем по лестнице скатился. И кричал нам оттуда: «Я вернусь!», но, конечно, не вернулся. Вот это я лично видел.

Помню, ворвались мы без единого выстрела, кажется в Прейсиш-Эйлау, ныне город Багратионовск. Это было уже после взятия Кенигсберга и немцы сами ушли. Что-то сидели у дороги рядом с домами. Ждали чего-то, курили. И вдруг тарахтение, едет то ли мопед, то ли мотоцикл с узенькими колесами. На нем немецкий генерал и прямо к нам, тепленький… Мы выскочили он аж рот разинул… А придя в себя начал на нас орать. Я все же не настолько хорошо знал немецкий язык, чтобы понять, о чем речь, но с нами оказался переводчик. Такой с черной бородой, фамилию позабыл. Он стал нам переводить, что оказывается генерал орал, что как это вы здесь, тут должна быть наша часть… Как это вы здесь оказались?! Запомнилось, что у него один крест был на шее и второй на груди.

Сейчас много пишут и говорят о наших зверствах в Германии. Кто-то соглашается, кто-то категорически не согласен, а кто-то выбирает серединку. Но очень важно понять одно. Наш народ пришел туда с пепелищ. Потеряв родных, близких, города, деревни… Абсолютно все! У Константина Симонова есть поэма «Ледовое побоище», а т. к. у меня хорошая память, то я запоминаю то, что мне нравится. И я считаю, что вот этот отрывок из этой поэмы характеризует нашу армию, которая вошла в Европу. Как известно это тевтонцы сперва захватили Псков, а Ледовое побоище состоялось уже потом. В этом отрывке речь идет о псковичах:

«Их немцы доняли железом.

Угнали их детей их жен.

Их двор пограблен, скот порезан,

Посев потоптан, дом сожжен.

Их князь поставил в середину,

Чтоб первый приняли напор,

Надежен в черную годину

Мужицкий кованый топор».

И вот когда вошли мы в Пруссию, шли по этой берлинке, непросто было себя сдерживать. Ведь не все же немцы успели убежать, да и сопротивлялись они ожесточенно. Дважды я участвовал в танковом десанте, когда нас сажали на «тридцатьчетверки». Первое, что говорили нам танкисты: «Увидите немца с трубой, сразу стреляйте, иначе и нам конец и вам конец!» Накал боев был страшнейший, ужасный, нечеловеческий, и сдерживать людей было очень непросто. Конечно, замполиты и разные командиры проводили беседы, чтобы помягче относились к мирному населению… Это не значит, что поголовно расстреливали мирное население, но если случалось… Дело не в оправдании тех, кто это делал, но понять то можно?! А как же иначе? Ведь «око за око!» Тут уж ничего не сделаешь, когда позади осталось сожженное и разваленное твое родное…

Помню, когда ворвались в Пиллау, ныне Балтийск, то бои были уже не такие сильные, и город почти не пострадал. Поэтому быстро проскочили его, и помню, там на берегу есть коса Фрише-Нерунг. А мы двое суток не спали, буквально падали от усталости и вдруг напоролись на человек четыреста-пятьсот, короче, больше нашего батальона. Прижали их к морю, и оказалось, что это власовцы, а может, и нет. Короче, русские мужики вооруженные и одетые в немецкую форму. Они сдались и тут, как я позднее понял, перед нашим комбатом встал вопрос – что делать? Ведь батальону приказано продвигаться дальше и оставить их у себя за спиной, это означало наверняка погубить остатки батальона. И тогда он принял такое решение… Весь батальон отправил дальше, оставив один взвод. От пленных отделили примерно двадцать человек, а остальных расстреляли там же на берегу… Оставшихся, заставили стаскивать трупы в море… И я считаю, что другого выхода у комбата просто не было… Если бы он не поступил именно так, то и нашего разговора не было бы. И на фронте много было таких страшных вещей, что дальше некуда…

Как мы от Пиллау добрались до Гданьска, я не помню. Там немцы засели в доме в предместье, по-моему, Гданьска, точно сказать не могу. Этот трехэтажный дом был нашпигован не передать… В подвале стояли пулеметы, на первом этаже находились мирные жители, поляки, а на втором снова немцы, стрелявшие по нам из амбразур, устроенных в заложенных кирпичом окнах. На третьем этаже снова мирные жители, а на чердаке стоял пулемет, бивший с высоты на выбор, поэтому его надо было снять в первую очередь, иначе роту не поднять. Вначале послали троих ребят, но они все погибли. Тогда ротный посылает меня и еще одного парня. Пошли не прямо в лоб, а долго огибали. Помню, какаую-то трубу, наверное, канализационная, но сухая. Проползали по ней пробираясь в тыл к этому дому. Моим напарником был главстаршина Данилин из Белоруссии, которому было уже тридцать шесть лет. Я знал, что срочную он служил на флоте, а после начала войны был призван снова во флот. Сперва, служил на корабле, а потом в морской пехоте. Мы знали его страшную историю. Когда немцы ворвались в их село и увидели в доме на стене его портрет в морской форме, то его жену и двоих детей повесили на воротах их дома… И когда, в 44-м ему пришло письмо с описанием их смерти… После этого, когда ребята брали пленных, он просил их отвести и по дороге уничтожал. Думаю, понять его можно…

В общем, когда мы подобрались сзади к этому дому, Данилин заметил железные скобы, вбитые в стену на углу здания и ведущие на крышу. Поскольку я был полегче, то полез первым. Забрались на крышу, а там чердачная дверь. Приготовили гранаты, открыли дверь и кинули их туда. Как заранее договорились, он шагнул вправо, а я влево. Но он сразу наступил на мину, рядом с которой была какая-то емкость с бензином. Она, конечно, рванула, и как он кричал… Весь горел, и спасти его я не мог, но что-то меня толкнуло. Кинулся к нему и все… Больше я ничего не помню…

Когда очнулся, то первое, что увидел, это сидевшую рядом красивую, красивую, светловолосую, голубоглазую девушку. Она улыбалась и гладила меня по голове. Палата была на двоих, и рядом лежал, кажется, азербайджанец. Вошел доктор и говорит: «Все в порядке?.. Ну, вот тебе подарок», и отдает извлеченные из меня осколки. Смотрит на меня и продолжает: «Ну, Альтшуллер, твою еврейскую кровь испортили. Вот она дала свою польскую кровь, эта католичка». Повернулся к другому и говорит: «Ну, а ты мусульманин не знаю, как и разбираться теперь будешь. Вот сейчас придет та, которая давала тебе кровь. Она ведь полунемка. Понимаешь ты? Полунемка!» Девчонки дали нам свою кровь. Когда, уже после войны я оказался в Гданьске то ходил, искал этот дом. Облазил все вплоть до порта, но не нашел. Но пробыл я в этом госпитале недолго. Вскоре погрузили в поезд и привезли в Ленинград. И снова в госпиталь, расположенный в здании пединститута имени Герцена.

Тогда люди были те же, что и сейчас, но они пережили много горя, и поэтому честность у них была в крови. Наша палата находилась на третьем этаже, и ребята лежали в основном молоденькие. Кому-то хотелось конфеток купить, кому-то папирос и поступали так: на шпагате из окна спускали спичечную коробочку с деньгами и просили прохожих сходить в магазин и купить нужное. И через полчаса тебе все приносили. Не было случая, чтобы кто-то взял деньги и не принес.

А 9-го мая в госпитале началось что-то невообразимое. Кто-то достал припрятанные пистолеты и начал палить из окон в небо. Все перепились, и только Сара ходила и упрашивала: «Не надо. Тебе много нельзя. У тебя сердце не выдержит». Но какой там… И госпиталь не приходил в себя наверное неделю. Несмотря, что при входе в него стояла охрана, к нам приходили люди. Пожилые, молодые, приносили водку что-то еще. Ну, понять же всех можно. Выжили же, ну, в таком аду уцелеть… Какая там медицина… Всплеснулось, бессознательное, звериное в лучшем смысле этого слова чувство. Уцелели, уцелели! Война кончилась! Все! Ну, и казалось, что впереди только «рай» нас ждет, и все будет в порядке…

После госпиталя, меня к моему удивлению направили в свой родной полк. В июне 1945 года наш корпус возвращался в Ленинград, и дислоцироваться он должен был под Выборгом. Туда отправили всю технику, а войска пешим маршем вошли в Ленинград. Дивизии входили с трех сторон, а по пути стояли построенные деревянные арки. На месте нынешних «Московских Ворот», которые тогда были демонтированы и где-то хранились, стояла деревянная триумфальная арка, на которой было написано «Слава Победителям!» По проспекту шли колонной по восемь человек в ряд. Потом перестроились по шесть, потом по четыре, потом маленький ручеек, потому что всех солдат расхватали ленинградцы.… И что удивительно для того времени, по радио несколько раз в день в течение, наверное, недели звучали примерно такие объявления: «Уважаемые товарищи гвардейцы 30-го гвардейского корпуса. Вернитесь в свою часть! Для этого надо прибыть на Финляндский вокзал и бесплатно доехать до Выборга». Причем все это говорилось без всяких угроз.

Интервью и лит. обработка: А. Чупров

Правка: А. Момот

Надолько Николай Дмитриевич

Как в деревне жилось перед войной?

Нормально. По тем нашим меркам, по нашим понятиям, вполне благополучно, достойно. Еда была, одежда тоже. Люди дружно жили. Старались работать. Работали в колхозе. Достаток был, во всяком случае. Никакой роскоши, телевизора, холодильника, радио не было. Швейные машинки были редкостью, у нас ее не было. Тогда была система трудодней…Ты поработал, и тебе записали 1–2 трудодня. И на эти трудодни давали зерно, мед, арбузы и все остальное, что производил колхоз. Кроме того, и свои огороды соток по 70 были.

Все выращивали чин по чину. Но приходилось работать и у себя, и в колхозе. Я в эти годы, еще до армии, работал на пароконной бричке, это такое корыто, два коня запрягается, и от комбайна на ток возил зерно.

К комбайну подъезжаешь на ходу, а иногда останавливаешься, с бункера выгружают, насыпают полную, разворачиваешь, едешь на ток. Сгрузил и опять пошел.

И так вот конвейером, несколько пацанов возили. Приходилось работать. Работал и на конюшне еще до армии.

Тут работа была потруднее. И кормить, и убирать, ночью дежурить, иногда роды принимать. Присматривали. Если что, то вызывали специалиста.

Вы из раскулаченных?

Нет. Мои предки, дедушка, бабушка – добровольно переехали. Тогда поветрие было на свободные земли ехать. На Украине земель было мало, а здесь свободные земли. Переехали. Села и деревни, в основном, такие переселенцы обосновали. К раскулачиванию это никакого отношения не имеет.

Вы пишете, что 22 июня вы приняли без паники…

Совершенно правильно. Все было спокойно. Взрослые люди считали, что врага разобьем на его же территории. Финляндская война прошла, слава богу, более или менее коротко. По аналогии с этим люди считали, что ничего страшного нет. А вот когда пришло сообщение, выступление Сталина 3 июля нам только в газетах досталось, вот тогда люди немножко переосмыслили и поняли, что предстоит нелегкая судьба. А где-то через месяц-полтора начали двигаться эшелоны с эвакуированными. В основном из Москвы и Московской области. В том числе приехали и в нашу деревню. Было распределение: в такую-то деревню – столько, в район – столько. Приехали городские жители. Мы их встретили, разместили. В основном, еврейское население. Правда, они себя выдавали за украинцев.

Почему?

Не знаю. Фриды всякие были и так далее. Видно же.

Отношение к ним какое было?

Очень хорошее. Никто ни в чем не ущемлял. Эти люди не приспособлены были к сельскому хозяйству, потом они освоились. Стали зерно веять, пересыпать, на прополку ходили. Они должны были на себя заработать. Хотя на первое время колхоз дал им продукты, кров, разместил по хатам.

У вас тоже жила семья?

Нет. Не знаю, может быть, потому что мой отец в 1937-м году был председателем колхоза, и его тогда чуть не посадили, за то, что колхоз собрал большущий урожай, а он, вопреки установкам, раздал колхозникам на трудодни по многу зерна. У него в этом плане были неприятности. Хотя он был беспартийным. Но таскали и в райком, и в исполком. Но обошлось, слава богу.

Как вы переживали неудачи первых месяцев? Какое было настроение? Ведь перед войной была пропаганда: малой кровью…

Вообще, эта информация до нас, пацанов, доходила слабо. Не знаю, как до взрослых. Мы периодически из газет узнавали: оставили такой-то город, ведут тяжелые бои там-то. Но это уже как раз подтверждало, что будет затяжной характер войны. Тут начали призывать. Мой отец ушел вскоре в армию. Все остальные тоже. А до подростков дошла очередь чуть попозже. Меня призвали в 1943 году, мне было 17 лет, до 18 оставалось три-четыре месяца.

Учебные заведения работали в это время?

Мы не знали, куда из деревни податься. Дело не в том, что не хотели оставаться в деревне, а в том, что надо было чему-то научиться. Некоторые шли в ФЗО. Одна односельчанка, она окончила медицинский институт в Уфе, посоветовала: «Коля, там есть медицинский техникум». И я по ее совету пошел в Башкирский медицинский техникум.

Первые годы после начала войны, в 41–42-м, голодно было?

В это время я уже жил в Уфе, на частной квартире, был студентом. Я не сказал бы, что было голодно, но стало хуже, конечно. Мужчины ушли, остались женщины, подростки, работать стало некому. Хороших лошадей тоже забрали. Трактористы пошли в армию. Техника остановилась. Возможности сократились. Конечно, стало хуже. Но я бы не сказал, что был голод, мор, все было сносно, терпимо. Я же еще из Уфы приезжал в выходные дни домой, набирал рюкзак продуктов.

В городе голодно было?

Там уже сложнее было, там карточная система была. Карточка студента: 400 гр. хлеба и остальной набор, надо было дополнять. В городе жилось тяжелее. Со второго курса этого техникума, в 1943 году (я поступил в 1941 году), меня призвали в армию. Там никакой брони не было.

Вам пришла повестка?

Да. Проходишь формальную комиссию, руки-ноги есть, глаза видят – и вперед! Оттуда, после призыва, я попал в Западно-Казахстанскую область, станция Ковтубановка, 14-я окружная школа снайперов. Отсюда пошел мой воинский старт.

Какие там были бытовые условия?

Первое. Утром встаешь, думаешь, как бы поесть. И вечером ложишься, тоже очень хочется кушать. Кормили нас скудно. Бегали, покупали семечки. 40 рублей стакан семечек. Это тогда были деньги. С кормежкой было плохо, бытовые условия ужасные. Размещались в полузаглубленных землянках, рота целая помещалась, большие землянки, света нет. Вместо освещения коптилочка стоит у дневального посередине казармы. В этой коптилке в качестве горючего использовалась щелочь, предназначенная для чистки столов. Кусок портянки замочат, утром встаешь – одни зубы блестят, все остальное черное. Откашливаешься – чернота сплошная. Отопление было: две буржуйки стояли, дрова были. Когда люди живут трудно, тяжело, то вши одолевают страшенно. Тогда в армии существовала форма осмотра номер 20. Это осмотр на вшивость. Бывает, до того тряхнешь на эту печку – ужас как они трещат.

Говорят, что на фронте их не было?

Там была санобработка, прожарка, там было легче. А тут или не успевали, или не могли, не знаю. Жили мы в лесу, кругом лес, а за дровами ходили километров за 7–10. Готовили на котлах. Роту по графику, часов в 5 поднимают, чтобы успеть до занятий сходить за дровами. Нас 100 человек, каждый по бревну – 100 бревен несем. Сначала не поняли маневра, таскали, тяжело. Потом ухитрялись: берешь два небольших бревнышка, одно по пути бросаешь. Когда это разоблачили, то все уловки наши пресекали. Никаких машин, повозок, лошадей в интересах быта не использовалось.

Обмундирование?

Шинель, ботинки, обмотки, шапка, теплое белье давали. Как сейчас помню. Утром позавтракали, учебных классов нет, все учебные классы на улице. Командир взвода выводит взвод, выстраивает. Читает газеты или говорит – это была политинформация. Занятия были очень напряженные. В основном учили стрелять. Стреляли много. Там было три школы снайперов – 12, 13, 14.

На стрельбище пешком. Туда идем. Снег глубокий, зима.

Командует командир, по ходу движения отрабатываем действия при налете авиации и прочее. Командует: «Самолеты! Воздух!» Мы должны разлететься во все стороны вдоль дороги, а там по грудь в снегу, пока туда идем, нас вымотают до… не знаю, как сказать, хочется упасть в снег и не вставать, умереть, и не надо больше ничего. Отстреляли упражнения. Разные упражнения были. В основном по целям малогабаритным. Голова показывается из блиндажа на короткое время, в считаные секунды ты должен ее поразить. И не дай бог, если взвод стрелял плохо, то на обратном пути этого «воздуха», и «танки справа, танки слева» – было, хоть отбавляй!

Дистанция стрельбы какая была?

Разная. В зависимости от упражнения. Сначала упражнения более простые. Грудная, бегущая, ростовая мишени. Потом все усложняли и усложняли. Самое трудное – это было метров на 300–400 стрелять по головной фигуре, которая появится из амбразуры. У нас был такой несчастный случай. Смена изготовилась на огневом рубеже. Все ждут. Смотришь через оптический прицел, когда появится… Руководитель стрельбы с кем-то заговорил, потерял темп стрельбы. Сейчас мишени поднимаются автоматически, а тогда солдатик сидел, ему по телефону говорят: Поднять. Он – раз! Убрать. Показать! Убрать. Он сидел-сидел, что-то по телефону долго не звонят. Взял и выглянул в эту амбразурку, снайпер лежал, ждал, хлоп! И мозги навылет. Убили парня.

Были разбирательства?

Этого руководителя, офицера, убрали на фронт сразу же.

Офицеры были с фронтовым опытом?

Нет. Без фронтового опыта. По-моему, не знаю, на сколько это так, но за эту школу они держались, чтобы закрепиться. Но офицеры были опытные, грамотные.

Маскироваться учили?

Маскхалатов не было. Но, в принципе, была наземная маскировка, например, как в снегу замаскироваться, в осенне-летний период травкой, дерном. Этому учили. Это неотъемлемое качество для снайпера. Терпению учили. Надо ждать, ждать, терпеть, не кашлять. Воздерживаться, во всяком случае, от этого.

Учили с деревьев стрелять?

Не учили. И не стреляли мы.

Кроме стрельбы, какие были занятия?

Строевая подготовка. Рукопашный бой, это изнурительные занятия. Винтовка «трехлинейка», со штыком. Коротким коли, длинным коли, вправо отбей, влево отбей, вниз направо отбей. Один нападает, а ты отбиваешь. Нападает он не с оружием, а ты отбиваешь. Тактике учили, перебежкам, переползанию, окапыванию. Перебежал, плюхнулся и сразу же отодвигайся вправо или влево, сразу надо было уйти с этого места.

Смешные, запоминающиеся эпизоды из этого времени вспоминаются?

В этом 21-м запасном полку, который был в этом гарнизоне, был случай, когда убили одного офицера. Периметр этого гарнизона охранялся. Ограждение проволочное. Вдоль ограждения ходил часовой. К этому офицеру приехала то ли мать, то ли жена. Этот офицер может быть 21 день, потом его отправляют на фронт. Это какой-то переформировочный пункт. И этот офицер на радостях, что к нему приехали, не пошел через контрольно-пропускной пункт, а напрямик, через забор. Часовой крикнул: «Стой! Стой, стрелять буду!» Тот, наверное, не поверил, что стрелять будет. Стал преодолевать. Часовой выстрелил на поражение. Убил. Это печальный случай.

Хочу еще отметить, что среди нас, солдат, офицеров, сержантов, мы все были примерно одного возраста, плюс-минус полгода, в отношении друг друга не было никаких физических насилий, ущемлений, ничего такого не было. Со стороны сержантов тоже не было. Со стороны офицеров тем более. Если не считать всех этих тренировок, мягко говоря. Но это считалось в рамках нормы. Таких издевательств, надругательств, ущемлений – тогда даже понятия не было «дедовщина». То, что сейчас процветает, того раньше не было. Причем сержанты, хотя чуть старше нас были, но опытнее – делали уже не один выпуск – учили, и как обмотку намотать, и другие добрые советы давали, относились по-отечески. Ничего не скажу.

Винтовки были личные?

Закрепленная за каждым винтовка. И оптический прицел надо приноравливать под себя. Я уже знал, на какое расстояние, на какое отделение что поставить.

У вас были ПЕ прицелы?

Марку не знаю, но самый, что ни на есть, простой. Там поправка на боковое движение, и плюс-минус, вверх-вниз. Вертикальная поправка.

Винтовка Мосина была обычная?

Да. Совершенно правильно.

СВТ были с оптическим прицелом?

У нас не было. Эта винтовка на фронте не очень практичная. Чуть песочек попал, земелька – она заедает и не работает. А та все выдерживала.

Сколачивали пары сразу в училище?

У нас была индивидуальная подготовка. Уже на фронте в паре. И, как правило, к более опытному подставляли желторотиков, молоденьких.

Сколько учились в этой школе?

С ноября 1943 года и по конец августа 1944 года. 9 месяцев. Основательно, хорошо нас готовили. Тогда уже обстановка на фронте позволяла не посылать туда сырое мясо. Готовили основательно.

После училища вам присвоили звание?

Нет, рядовой. После окончания школы были сформированы маршевые роты, погрузили нас в эшелон. И вперед! Вагоны – теплушки. Не помню, на какой станции, где-то то ли в Куйбышеве, то ли чуть дальше, мы уже встретили раненых из предыдущих выпусков, из других школ. Ехали раненые в эшелоне. У раненых настроение хорошее было. Во-первых, он едет в глубокий тыл, лечиться. Ребята молодые.

У вас какое было настроение?

Если, предположим, тебя одного послали, мог что-то думать. А тут чувство коллективизма, много каши с ними съел в снайперской школе. Ребята все веселые, компанейские.

Какие шутки были?

Уже забыл. Есть разные люди, угрюмые, неразговорчивые. А есть балагуры – типа Василия Теркина, с ними всем окружающим хорошо.

Тогда знали о больших потерях в пехоте и вообще на фронте?

Откровенно говоря, о больших потерях, окружениях, провалах операций не знали. Знали то, что нам командиры взводов на политинформации читали, а тогда и газеты писали сдержанно. Это сейчас смакуют всякие…

Когда вы приехали, вас распределили в полк?

Мы где-то под Ровно, городок в Западной Украине, спешились с эшелона, дальше эшелон не шел. Были разрушены и дорога, и город. Где-то в лесном массиве недалеко от Ровно был формировочный пункт, какие-то войска пополнялись. Там я попал как раз в 585-й полк 213-й Новоукраинской стрелковой дивизии. Дивизия была сформирована новая. Там мы побыли некоторое время. Шел процесс боевого сколачивания, или слаживания. Там нас уже встретили офицеры, которые имели фронтовой опыт. Они рассказывали, показывали, демонстрировали, как в той или иной ситуации надо поступать. Вот отсюда, по сути, наверное, и начался отсчет нашего пребывания в действующей армии. Это уже был глубокий армейский тыл, где шло пополнение свежими силами.

Здесь вас распределили в роту?

Совершенно правильно. Здесь я уже знал свой взвод, свою роту. Но сейчас, убей меня, не знаю…

Вы были ротного подчинения снайпер? Или взводного?

Ротного.

На роту пара снайперов. Пара у вас была опытная?

Звать его было Володя, точно помню. Фамилия Чуриков или Чумиков…

С этого пункта формирования к линии фронта мы совершили довольно продолжительный пеший марш. Шли, в основном, ночами. Чем ближе к линии фронта подходили, тем больше нас прятали. На Западной Украине хуторская система поселения. Хозяин хутора имел «клуни» – большие навесы практически без стен, где сушили зерно, хранили сено. Вот рота пряталась в эту «клуню», а по ночам шли. По ночам нас частенько обстреливали бандеровцы. Один солдатик самовольно вышел из строя и зашел в хату попросить напиться или еще что-то. Рота пошла, а он так и не вернулся. То ли остался, то ли ухлопали за винтовку. Рота вооружена была в основном винтовками, а в батальоне была рота станковых пулеметов. Дорога там песчаная, разбитая, войска же все время по ней идут. Вокруг сосновые леса. Сделаешь шаг вперед, полшага назад отползаешь. Идти очень тяжело. Я как-то ночью смотрю, близко командиров нет, и вышел на обочину. А тут, как назло комбат на лошади объезжает свою колонну. Он меня и прихватил. В наказание дали станок от «Максима» нести. Я его вез за собой. Его тянешь и за тобой весь белый свет тянется! По-моему, мне его дали на час, так я не знал, когда этот час кончится, но больше я уже не осмеливался выходить.

Что несли в вещмешке?

Котелок, белье, туалетные принадлежности. Правда, зубных щеток не было, бритвенных приборов не было.

Кружка, ложка; правда, ложку таскали за обмоткой. В кирзовый сапог она проваливается, а за обмоткой хорошо держится. Сухих пайков на марш не выдавали, кормили по ходу. Малая пехотная лопатка на ремешке. Большой лопаты не было. Фляжка на поясе или в мешке. Обязательно противогаз, в обоз его не сдавали, заставляли носить с собой. Патронов и гранат у нас не было, их получали по прибытии.

А как же с бандеровцами разбирались?

Назначалось головное и боковые охранения. Они шли с оружием и полным БК.

Так мы шли около месяца. Точно недели три. Дошли мы до Вислы. Ночью-то особо не пойдешь, да и засады мешали. На привал остановишься – упал и уснул. Мокро, грязь – все равно. Вот такое изнеможение.

Когда пришли на фронт, видимо, произошло уплотнение обороны. Часть, которая занимала оборону до нас, сдвинули вправо или влево, а мы сели уже на подготовленную оборону. Это было в конце сентября – начале октября. Это было в районе Сандомирского плацдарма, но только на восточном берегу Вислы.

Начались будни обороны. Продолжали совершенствовать оборону. Рыли блиндажи, укрытия, подготавливали запасные огневые позиции. Прятались от частых обстрелов. Атак со стороны немцев или нас не было. Вели борьбу с пулеметчиками. Ведь огонь ведут только дежурные огневые средства. Вот одна из задач была подавить пулеметчика, который нас постоянно терроризировал. У него было несколько позиций, которые он искусно менял. Головы не давал поднять. Командир говорит: «Надо его одолеть». Мы с напарником выдвинулись чуть вперед по ходам сообщения. Оборудовали себе огневые позиции. Сначала мы просто наблюдали в оптические прицелы, когда солнца нет, чтобы не демаскировать себя. Когда мы определили расположение его огневых позиций и схему перемещения, начали охотиться. Напарник, как правило, наблюдал, а я пытался вызвать огонь. Либо каску поднимал, либо при солнце винтовку с оптическим прицелом шатал. Он, конечно, стрелял по моей позиции. Напарник выстрелил, и больше этот пулеметчик не появлялся. Был ли он ранен или убит, не знаю. Нам объявили благодарность. Еще был эпизод. Появился снайпер. До этого он нас не беспокоил. Точно таким же методом выслеживания и вызова огня удалось снайпера подавить.

Когда в паре работали, всегда рядом располагались?

Огневые позиции располагались в 15–20 метрах одна от другой. Бывало и ближе.

Винтовка фиксировалась в одном положении?

Нет. Идет поиск. Конечно, если я знаю расположение цели, то тогда она фиксировалась. Если же это охота – тогда поиск.

Где была позиция?

Выдвинута немного на нейтральную, но недалеко. Выходили затемно. Нам разрешали отойти, если это было возможно сделать скрытно, а если нет, то сидели дотемна.

Как часто ходили?

На конкретные задания ходили до тех пор, пока не ликвидировали. На охоту ходили каждый день.

Перед тем, как мы пошли в наступление, меня отозвали в тыл и отправили в училище. Ночью я отдыхал в блиндаже, посыльный командира роты нашел меня и сказал, что вызывает командир роты. Пришел к нему в землянку. Там были ребята и с других взводов. Командир роты поспрашивал нас об образовании, настроении, здоровье и отправил нас на КП батальона, а там переправили на КП полка. Уже в штабе дивизии мы прошли мандатную комиссию. Нам сказали, что мы отправляемся в тыл. Вопроса хочешь – не хочешь не стояло. В армейском тылу нас погрузили в эшелон и отправили на Родину. Ехали ребята бывалые. Толовую шашку мылом натрут со всех сторон и бабкам на еду или самогон поменяют. Обмундирование продавали.

На выпуске из школы вас переодевали?

Да. Нас переодели и на фронт отправили в хорошем обмундировании.

Какой у вас личный счет?

Снайперских книжек у нас не было, но я так думаю, что человек пятнадцать я уложил. Трудно проверить, то ли ранен, то ли убит. Скорее, можно говорить о попадании.

Как подтверждали?

Не было подтверждений. На честное слово.

Дистанция стрельбы?

300–500 метров. Это наиболее эффективная дистанция стрельбы.

Сколько выстрелов делали с одной позиции?

Это не лимитировалось. Пока чувствуешь, что тебя не засекли – стреляешь. Бывало, что чувствовал, что меня засекли, и тогда надо быстро ретироваться.

Деньги получали?

В школе что-то получали, а на фронте, вроде, нет. А на что их тратить? Курево давали.

Когда первый раз поняли, что попали, какое было ощущение?

Не из приятных. Все-таки убил человека, может, он просто подневольный человек. Какой-то осадок на душе. А потом привыкаешь. Так же, и когда у нас ранят или убьют кого-то. Сначала очень сильно переживаешь, а потом привыкаешь и к гибели, и к ранениям. И уж, конечно, злорадства никакого не было.

Интервью: Артем Драбкин

Лит. обработка: Игорь Солодов

Калугина (Пантелеева) Клавдия Ефремовна

Меня зовут Калугина Клавдия Ефремовна. Я 1926 года рождения. Война началась, когда мне было 15 лет. Я пошла работать на военный завод «Респиратор» в Орехово-Зуево. Война началась – карточки нужны рабочие. Давали хлеба – 700 грамм. Работала я там, вступила в комсомол. По выходным комсомольцев отправляли на «всевобуч». Нас подготавливали. Потом, когда «всевобуч» кончили, сказали, что открылась снайперская школа. Очень многие пошли добровольно, пошла и я в 17 лет. Это июнь 1943-го. В школе я была самая молодая. Всем по 18, а мне 17. Думали, вернуть меня или не вернуть? Решили, если буду успевать за всеми, то оставить.

Начали рыть полигон. Я – из небогатой семьи. И дрова рубила, и воду носила, я, привычная к этому делу, работала хорошо. Меня оставили, даже дали увольнительную домой. Когда начали учить стрелять, у меня не получалось. Я стреляю, и все – в «молоко». Тогда Баранцева Зинаида Андреевна, наш командир отделения, стала заниматься со мной отдельно. Научила меня очень хорошо стрелять. И школу я закончила, а кто хорошо школу заканчивал, тому давали американские подарки. Снайперская пара у меня была Маруся Чибенцева. Из Ижевска Удмуртской АССР. Мы с ней дружили. И вот, нас, очень много девушек, отправили 1 марта 1944 года на фронт.

Эта школа была сформирована в 42-м году?

Да, ЦК комсомола организовал эту школу. Успенская все наши документы в ЦК комсомола отдала. Колчак – Герой Советского Союза, начальник школы. А Никифорова – политработник. В списках все учащиеся были, а внизу написано с кем живет, личные сведения.

Получается, обучение – чуть больше полугода, девять месяцев?

Да. Потом, ехали мы в телячьих вагонах, с печками. Не довезли до фронта, высадили. И была такая пурга, нам дали машину грузовую, чтобы привезти нас на фронт, поближе, в запасной полк. Машина! Мы ее всю дорогу на себе тащили. Столько было снегу. Пришли. Я не помню, сколько шли – день, два, три… Давно было. Дали нам маскировочые костюмы. Винтовки мы забинтовали бинтами. Рано утром нас покормили и с собой дали бутерброды: хлеб и американскую колбасу. Весь обед! И мы пошли в траншеи. Все занесло – все ходы и выходы. Нам пришлось ползти. Нас, наверное, было человек 12, и вот Надя Логинова (ее потом ранило) поползла в сторону немцев на нейтральную полосу, а нейтральная полоса вся заминирована. Еще только первый день – мы так боялись! Крикнули погромче: «Надя! Надя! Сюда, сюда!» Она вернулась, и мы поползли. Приползли в эту траншею, она вся в снегу. Снег шел, наверное, несколько дней. Немцы чистили открыто траншеи. В этот день можно было хоть десяток немцев убить. Но, понимаете, убить человека в первый раз! У нас разные люди были, одна из партизан была – Зина Гаврилова, другая секретарь комсомольской организации – Таня Федорова. Мы с Марусей Чигвинцевой только смотрели. Мы так и не смогли нажать на курок, тяжело. А они открыли счет. И когда мы вечером пришли в землянку, начали впечатлениями обмениваться, мы ничего с Марусей не могли сказать и всю ночь ругали себя: «Вот трусихи! Вот трусихи! Для чего же мы приехали на фронт?» Ну, нам стало обидно, почему они открыли счет, а мы нет? И вот, следующий день. Там бруствер был и амбразурка для солдат, а для пулемета – стол. И вот немец «чистил» эту пулеметную точку. Я выстрелила. Он упал, и его стащили туда за ноги. Это был первый немец. Потом и наши, и они чистили ночью снег. Он быстро растаял, потом тепло стало.

В одном месте было озеро. Немцы ходили умываться, даже в нижнем белье бегали. Так вот Зина Гаврилова стрельнула, убила. И немцы не стали ходить туда умываться. Мы уже стояли, это было уже лето, не то июнь, не то май, и уже не каждый в своей амбразуре, потому что у немцев никакого движения не было, и у нас не стало. Мы стояли днем, а солдаты стояли ночью, днем спали. И вот мы с Марусей поставили винтовки в амбразуру и наблюдали за немецкой обороной. И вот я наблюдала в свою очередь (потому что устают глаза), и вот Маруся говорит: «Давай, я теперь встану». И она встала, а солнечный день был, и, видно, она шевельнула линзу. Только встала – выстрел, и она упала. Ой, как я заплакала! 200 метров немец был от нас. Я кричала на всю траншею, солдаты выбежали: «Тише, тише, сейчас откроют минометный огонь!» Ну, где там тише. Это первая моя подруга. Мы до вечера сидели, а я все плакала. Потом мы ее хоронили. Я помню, цветов было много полевых. Под Оршей это было, 3-й Белорусский. Сейчас ее могилку перенесли в деревню Ботвиново Могилевской области, там ее Родина. Потом у нас еще Надю Лугину ранило, а у меня вторая снайперская пара тоже Маруся была, Гулякина.

Мы стояли в обороне все лето: кругом все фронты наступали, а у нас такая крепкая оборона. И, как-то (я не помню число, но не август: не то – июнь, не то – июль) нас рано услали на передовую. Была артподготовка – «Катюши». Когда «Катюша» стреляет, аж гимнастерка сзади колышется на спине. И пошли солдаты. Разведчики разминировали все проходы. Солдаты пошли в атаку, а мы таскали раненых. Вот, я помню, взяли одного какого-то офицера, а у него чемоданчик. А мы с четырех утра не спавши, не евши. Говорю: «Брось чемодан», ну что там у него в чемодане? Тяжело же таскать! «Не брошу, не тащите меня, если не хотите с чемоданом». Ну, потащили, что с ним делать. Уже после войны я узнала, что у него в этом чемоданчике была маленькая скрипка. И он не хотел ее бросить. Это уже при встрече выяснилось.

Уже дело к вечеру, а немцев никак из их траншей не выбьют. Давайте, говорят, девчата, и вы туда. И всех ездовых туда собрали, жителей. Зачем? Мы зашли в траншею – ничего не можем сделать – уже темнеет. А людей осталось мало-мало, почти одни девчата да ездовые. Берите, говорят, раненых, кого сможете унести, и возвращайтесь в свои траншеи. Мы взяли не всех, потому что не унести всех. А потом немцы добивали тех, кто остался, они так кричали, так кричали! – их штыками добивали. И поставили нас на ночь в нашей траншее. Перед нами все разминировано. Я стою – ничего не видно. Еще кто-то стоит, еще кто-то стоит – не видно. А в 4 часа устаю – уже все. У нас был лейтенант, командир взвода Менкулевян, и вот он от одной девушки до другой ходил. От одной к другой. Контролировал. А мы все превратились в слух. Раньше были минные поля, потом проволочные заграждения – всяких консервных банок навешивали, если пошевелится – банки гремят. Слышно. А тут ничего не слышно. А вдруг ночью немцы пойдут?

Потом утром – подкрепление – белорусов прислали. Опять – артподготовка, и пошли все в атаку. Подошли к немецкой траншее, а она пустая. Их так потрепали, что они ночью ушли. И мы их еле-еле догнали у Днепра. Еле за ними успели. С одной стороны – мы, с другой – танки. И с одной стороны, где рожь и бугор большой был, били пулеметчик и снайпер, не давали головы поднять. Командиром нашего полка Леонид Ердюков был.

А какой полк?

1156-й полк 33-й армии. 344-й стрелковой дивизии. Тогда Ердюков говорит: «Уничтожить». Нас было человек 12, прицелились и, конечно, уничтожили. И наши солдаты смогли пойти, перешли на ту сторону. Мы последними на лодке переплывали, лодка перевернулась, и мы в воду окунулись. Нам еще говорят: «Девчата, давайте, мы винтовки вытащим!»

Нет, я еще не все рассказала. Вот этот бугор. Пошли в атаку. Залегли, потому что там снайпер-пулеметчик. Около меня был начальник штаба нашего полка Алексей Титаев. У него была фуражка с ярким околышком. В него сразу стрельнули. Он посинел, завалился. Нас после боя попросили вытащить раненых. Я подползла к одному раненому, а у него – ранение в живот. Стала поднимать, а у него кишки, как на квасе, сразу вылезло все. Я не знаю, как с этими кишками поступать. Говорю: «Я сейчас санитара позову». И уползла к другому раненому, потому что я с ним ничего не могу сделать.

А жара была! Он уже чернеет. Уже потом на встрече Зина Гаврилова рассказывала: «Я подползла к одному раненому, а у него кишки все наружу. Он меня схватил за руку и костенеет. Я думаю – я руку не вытащу. А он, наверное, скажет: одна уползла и вторая теперь меня тоже не возьмет. И он умер, я потом ползла со следующим, – а он тоже умер». Переправились мы на ту сторону. Наш командир полка Ердюков бьет одного здоровенного немца, молодого парня. Мы говорим: «Вы чего его бьете? А он говорит: «Это – мой сосед, это – власовец». Он его убил. Федорову ранило, Ирину Грачеву ранило – многих девчат, я уже забыла имена, многих. Нас очень мало осталось. Марусю Гулякину снова ранило. Меня контузило, но я не пошла к санитарам, потому что кругом – кровь, у меня вся гимнастерка пробита, как горохом, и глухая я. Чего, думаю, я пойду, чего они мне сделают? Там кругом без ног, без рук, в крови, а чего я пойду? И не пошла.

Ну, потом мы пошли дальше. Очутились на территории Польши и попали не в окружение, а «в подкову». Мы выходили тихонечко из этого окружения. У нас лопаты были, котелки, мы все обмотали тряпками, чтобы не гремели. Вышли из окружения и нас перебросили на Ленинградский фронт. Я не могу сейчас сказать, сколько километров, но очень долго мы шли. Немецкие самолеты бомбили. Над нами один раз такой был воздушный бой! С неба осколки летели!

Спать негде, спали на земле, на снегу. А постель – мы с Марусей стелили телогрейки. Замерзали все. Гармонист говорит как-то: «Давайте все пляшите, чтобы согреться».

Как-то один раз нашли какой-то дом, совершенно пустой. Все раз-раз, и улеглись – мне места нет. И там было корыто, такое маленькое – капусту рубить. Или —

на улице, или – второй этаж, или это корыто И я легла в корыто: я меленькая (у меня рост 157 сантиметров) и худенькая. А оно – неудобное. Я ногой поверну, кто-то пихается, рукой поверну – кто-то пихается. Сна нет, а спать-то все равно хочется. А утром кто-то стал уходить, я – нырк на это место. Чуть-чуть поспала – и подъем.

И пришли мы к Балтийскому морю. На море горел пароход. Он долго-долго горел. Немецкий. Немецкая оборона прямо по Балтийскому морю шла. А наша – здесь, нейтральная полоса. Наши ходили в наступление, первыми шли штрафники. Их уложили на все поле. И когда ветер дул с поля, дышать нечем. Потом было наступление под Кенигсбергом, взяли Кенигсберг. Мы стояли в обороне. Здесь в бою не участвовали, только в обороне. Снайпер вообще должен только в обороне быть. В конце войны, нас уже не брали.

Потом кончилась война, несколько дней шли пленные немцы. Строем шли. А мы пока в траншее были – ничего не делали. Нас кормили. Несколько дней они шли. Я сейчас уже не знаю, сколько дней шли. Потом завели нас всех в лес, там тоже была дисциплина: рано утром подъем. А делать нечего, и нас заставили в лесу расчищать дорожки, бордюрчики делать, чтобы целый день были заняты.

А чему учили в школе?

Учили тактике, стрельбе, как маскироваться. И баллистике учили. Как пуля летит. Здесь она летит, здесь она не задевает – сейчас я уже все забыла.

Пара формировалась прямо в школе?

В школе. Как пришли еще в гражданском, как стали с Марусей Чигвинцевой рядом, так мы с ней парой и остались.

И тренировались вы парой? Парой.

Получается, всю группу отправляли на один участок фронта? Или как?

Нет. Нас выпускали очень много, сейчас не могу сказать, сколько, но отправляли на все фронта.

Но все равно группа держалась? Сколько у вас, шесть пар было?

Человек 12, шесть пар. Одновременно. Отделение 10 человек, но у нас побольше было.

Сколько всего у вас немцев убитых?

Я не помню, в бою убитыми немцы не считаются, только в обороне.

Как засчитывали убитых?

Командир, в чьей траншее мы находились, записку писал. А мы приносили бумажку.

Ну не очень понятно, допустим, вы его только ранили?

Да, может быть. А мы считали убитым.

То есть упал – убит. Да. А как проверить?

Какая обычно дистанция для стрельбы? В школе или на фронте?

На фронте.

И 1200 метров и 200 метров было. Наша оборона шла очень близко. Один раз немцы пошли в атаку на нашу траншею и забрали девчат в плен, и там поубивали. Убили Клаву Монахову. Один солдат только спасся, там была такая земляночка заброшенная, скорей ямочка в земле просто, накрытая плащ-палаткой, занесенной снегом, он туда спрятался. Немцы продержались сутки, так он так и лежал там сутки.

А стандартная дистанция, с которой стреляли? Или, скажем, оптимальная?

Ну, как сказать? Винтовка на два километра по прямой стреляла. А так на 800 метров наблюдение могло вестись. А школе мы стреляли и на 200, и на 300. И ночные стрельбы были. Всякие стрельбы были.

И ночные тоже были?

И ночные были. А как же?

А на фронте стреляли ночью?

Нет.

И при лунном свете тоже?

Нет. Чуть светает – мы шли на позицию, чуть стемнеет – мы шли обратно. Мы были не в траншее, а при КПКП – командном пункте командира полка.

А с одной позиции сколько выстрелов делали?

Один надо. Разве можно два?

Иначе тебя убьют?

Конечно!

То есть, фактически получается, один выстрел в день.

Да, если убьешь, а то и одного нет.

А пара всегда рядом находилась или?..

На расстоянии вытянутой руки. Все время вместе. Некоторые выходили за оборону, но мы не выходили. Почему? Потому, что чтобы выйти за оборону, надо разминировать поля. А это очень сложно и опасно для жизни саперов. Потом мы стояли как солдаты, днем, пока солдаты отдыхали. Вот траншея и там пятьдесят человек солдат. Солдат 10, не больше, стояли ночью.

Боевое охранение?

Да.

То есть вы стреляли из окопов солдат охранения?

Да.

А в атаке не засчитывали убитых?

Не засчитывали. Да мы и не должны были быть в атаке. Но мы были.

А с тем снайпером как-то разобрались, который убил вашу напарницу, вашу пару?

А как там разберешься? Ведь это тут же наступление началось. Мы ее похоронили, и началось наступление. Может, и разобрались, но что-то не до этого было. Я так переживала, так тяжело это было.

А что еще важно, кроме отличной стрельбы, для успеха?

Маскироваться! Очень хорошо замаскироваться надо. Нас в школе из-за этого так гоняли. Иногда – раз, сядешь, и вся на виду. Надо так замаскироваться, чтобы тебя не было видно. Под природу. Когда мы приехали в снегу, нам костюмы дали специальные.

А летом? Вам поменяли камуфляж?

Зеленый. Тогда не было пятнистого. Зеленые брюки дали, зеленую гимнастерку. Мы все время в брюках были, не в юбках. Зимой в зимних, летом в летних.

Вы бинокли использовали?

Нет. Только оптический прицел.

Но у оптического прицела угол не очень большой?

800 метров видно очень хорошо. Сидишь, не шевелясь, а если шевельнешься, значит, тебя уже засекли. Снайпер – он лежит спокойненько и видит на два километра, и ширина 800. Он все обозревает. Когда я уже устаю, я говорю «Маруся, я перестаю», – она начинает наблюдать. Потому что задача снайпера уничтожать командный состав, пулеметные точки, каких-то связистов, которые бегают. Их тоже надо уничтожать. Солдат не обязательно, а в основном – офицерский состав, командиров. Сделаешь один выстрел, винтовку немножко опустишь и лежишь. Ждешь, когда напарница выстрел сделает. Когда уже темно становилось, тогда мы уходили с позиций.

У вас были гранаты?

Были, были. Обязательно на поясе две гранаты. Одна для фашистов, другая для себя, чтобы не попасть в фашистский плен. Это обязательно.

Вы стреляли при боковом ветре?

Стреляли, нас учили. И по движущимся мишеням. По-всякому. Одни стреляли, другие крутили эти мишени. У нас в школе одни траншеи были хорошие, большие, а другие маленькие, и, не дай Бог, туда назначат, целый день лежишь в снегу. Придешь, аж портянки от ног отрываешь. У всех ноги болели.

Потому что приходилось в снегу лежать?

Да. И на фронте тоже в болотах лежали. Да, под Ленинградом – там одни болота. Там кони пройдут, под копытцем водичка. Ею умоешься, и даже попьешь, из этого копытца.

У вас мосинская была винтовка? Обычная?

«Трехлинейка» со штыком. Обыкновенная. Со штыком обязательно и с оптическим прицелом.

А штык зачем?

На всякий случай, если в атаку идти. Лопата, котелок, две гранаты, патроны, перевязочный пакет.

А наиболее дальняя цель, которую вам удалось поразить?

Под Днепром, пулеметчика и снайпера.

Сколько там дальность была?

Через поле, они в сарае сидели. Километр, наверное. Если не больше. Но до двух километров поражала.

Касательно вашего прикрепления. Вы были прикреплены к полку? Это отделение снайперов прикреплялось к стрелковому полку?

К полку. И закреплялась за нами траншея. Это место, где мы все время ходили, пока наступление не началось. В определенном месте.

А в чем смысл? Ведь нельзя же занимать одну и ту же позицию.

А там места полно. Там можно двигаться, 500 метров, а мы вдвоем.

Вас могли перебросить из одного полка в другой? Или таких случаев не бывало? Всегда с одним полком?

Были. Нас сначала в один полк всех запихали, в 52-й, тридцать с чем-то человек. Потом 12 осталось в 52-м, 12 в 54-м и 12 в 56-м. Перебросили нас по отделениям.

Скажите, во взводах стрелковых были штатные снайперы?

Вы знаете, только один на Ленинградском фронте под Кенигсбергом, я его запомнила – Алексей (фамилию даже не помню), один мужчина. Нас привели, он один. Нет, еще был один – грузин, и еще один, не смоленский ли? Четверо мужчин было под Ленинградом.

Это были штатные снайперы полка?

Да. Самоучки.

Как к вам относилось местное население?

Мы Неман перешли. Идем с девчонками. Тогда мне казалось старые, а сейчас я бы сказала молодые, лет 50-ти, идут навстречу муж с женой, несут молоко. И показывают – пейте. А девчонки говорят – не будем. Вдруг отравлено? А мне так неудобно, что они с душой нам предлагают, а мы отказываемся. И я говорю: «А я выпью». И выпила молоко, и ничего со мной не случилось. А под Кенигсбергом пригласили нас и угощали, стол хороший нам накрыли, угощали нас. А потом одни нас приглашали: чернику с молоком ели. Девчонок приглашали.

Брали ли вы трофеи?

Про трофеи я расскажу. Под Смоленском вечером выйдешь, гарью несет и одни печные трубы торчат. А днем, жарко было, в июле, летом, лошади все потные от жары, и повозки, и тут тряпье лежит. Мы снимаем сапоги, выбрасываем свои потные, грязные портянки, выбираем что подходящее, навертываем и идем дальше.

Тяжело нести, сами-то еле идем, какие тут трофеи? Нам разведчики шоколад иногда давали. Не только давали, они накрыли целый стол: какого только не было шоколада. Они на какой-то склад напали. И нас пригласили.

Вот мы объелись тогда шоколада этого.

А какие-то были приметы, предчувствия на фронте?

У моей Маруси Чихвинцевой были предчувствия. Не хотелось ей на оборону идти. «Не хочется мне, я не могу сегодня идти». Но она не пошла к командиру отпрашиваться. И ее убили. Я теперь живу за нее.

Интервью: Артем Драбкин

Лит. обработка: Артем Драбкин

Щербаков Виктор Гаврилович

Начнем, да? Родился я в 1926 году, 26 октября, в Оренбургской области, Новопокровский район, поселок Старосаратовский, в семье крестьянина. Отец и мать работали в колхозе, я у них был один. Окончил семь классов сельской школы и уехал в город Орск, то есть родители отвезли, в индустриальный техникум. Оттуда меня призвали с первого курса в армию.

Вы сами захотели учиться или это вас отец отправил?

У меня было желание учиться, но, в основном, конечно, родители.

Насколько хорошо семья жила?

Я помню, как создавался колхоз, хоть и был еще мальчишкой. Люди ожили, начали улыбаться, стали собираться в компании, но были и помехи. Колхоз был небольшой, около ста дворов всего. Население нашего поселка в основном состояло из оренбургских казаков. Каждый служил в кавалерии, и у моего отца было седло, шашка, вся сбруя. Лошадь, которая была за ним закреплена, находилась в колхозном стаде, но эксплуатировали кавалерийских лошадей только на легких работах, в разъездах, как тягловую силу не использовали. Мы знали этих лошадей, ходили, подкармливали.

Конечно, голод, который в 1933 году был, ощутили очень хорошо, питались, можно сказать, травой. Я и другие ребятишки тогда воровским способом лазили в колхозную конюшню, где мякина после молотьбы лежала. Уцелевшее среди мякины зерно под своей тяжестью осыпалось на самое дно, мы нагребали его вместе с землей и несли домой. Мамка разбирала это зерно и добавляла в еду. Тогда было очень строго с этим, с расточительством колхозного добра, как говорится…

Как говорят, за «колоски» реально можно было загреметь под статью?

Нет, это преувеличение. Вот мой пример того, что действительно было – но это уже война была, правда. Вернулся с фронта друг моего отца, колхозный бригадир – без руки, комиссованный вчистую, по инвалидности. И вот мы как-то с его сыном пошли на колхозное поле набрать гороха. Налущили стручки за пазуху и в штаны, и тут бригадир едет на лошади верхом. Увидел нас. Мы бежать, а он нагнал, кнутом отстегал, как следует, высыпал горох в сумку. И, главное, и сына своего, и меня – без поблажек. Мать дома увидела рубцы, пошла к нему: «Что ты делаешь, Василий?» А он говорит: «Я делаю все правильно, никому не позволено – значит, никому». И все, разошлись, и ничего никому больше не было.

Другое, что я уже там начал, было вредительство, и оно ощущалось настоящим образом. Колхоз получил ГАЗ-АА, полуторку первого выпуска, и трактор – такой, с металлическими колесами и шипами на них. Закончили посевную, трактор очень здорово помог – такое увеличение производительности! А в ночь его подожгли, и трактор сгорел. Село плакало о нем, понимаете? Или семенной хлеб. Тогда хранилища были какие? Амбары. Хотя и сторож был, вроде – тоже сожгли его вместе с зерном. Было такое…

Или, что сам видел, но это уже во время войны – едем, хлеб везем сдавать на элеватор, он от нас находился где-то километрах в восьми. У каждого лошадь, до десятка мешков зерна. Не доезжая, может, километра полтора, увидели человека на крыше элеватора – уже все просматривалось, он здоровый, его издалека видно. Говорим друг другу: «О, смотри, кто-то там лазает на крыше!» Тут же появился огонь, и, когда мы подъехали, уже все горело…

Расскажите еще про довоенную жизнь. Патефон, радиоприемник, велосипед – что-то из этого в семье было?

Патефон был в деревне только в одной семье, у нас граммофон был. У меня был велосипед, родители купили. Еще когда я еще в школу ходил, мне сшили кожаные сапоги – большая роскошь по тем временам. В городах не у всех обувь нормальная была, в основном какие-то ботиночки. За эти сапоги, помню, тоже досталось хорошо от матери – как раз заморозки были, и я им испытание устроил, колол лед. Они, соответственно, вид потеряли, ободрались. Потом родители купили мне гармонь – все-таки, единственный сын! Жить стало намного лучше – я говорю, стали уже собираться компаниями, гулять, отмечать все праздники. Перед войной, я бы сказал, уже жили хорошо.

Мясо на столе было? Молоко, овощи? Корова была в семье? Что из скотины в семье еще было?

Молоко никогда не пропадало, яйца тоже. Корова была, куры, овцы – барашка прирезать имели возможность. В колхозе тоже кормежка была – в обеденный перерыв все съезжаются на полевой стан, и там людей кормят очень сытно, вдоволь. Хлеб сами пекли – была хозяйка, которая на всех пекла, у нее хорошо получалось, и ей все доверяли.

Понятно. А приближение войны чувствовалось, говорили об этом что-то? Советско-финская война, Халхин-Гол – какие-то известия доходили?

Я бы не сказал, что среди родителей и других взрослых были разговоры, что ожидается какая-то война, что надо готовиться. Хотя наши кавалеристы устраивали сами для себя скачки в праздничные дни – выезжали на своих конях, на столбах вешали лозу, соревновались, кто больше срубит. Демонстрировали свои навыки.

То есть, в школе у вас начальной военной подготовки не было, и о том, что воевать скоро придется, не знали?

Не знали. Может быть, родителям что-то и было известно, но до нас не доходило такое.

На 22 июня 1941 года вы как раз, получается, успели год в техникуме отучиться? Чем-нибудь этот день запомнился?

Я почти год отучился, и нас с началом войны из техникума сразу перевели на завод, который откуда-то был эвакуирован. Токарные станки были установлены в старой заброшенной церкви, и мы на них работали, точили стаканчики для мин. Если честно сказать, 22 июня ничем не запомнилось особенно. Разве что, слезы пошли из глаз у матери. Где-то дня через три после объявления войны приехал из райцентра какой-то представитель военкома с одной на всех казаков повесткой, и все сели на коней. Попрощались, расцеловались, и мы еще долго бежали за ними вслед. На этом и конец, как говорится – больше мы отца не видели. Получили всего одно письмо от него, со сборного пункта, откуда-то из-под Оренбурга – сейчас не помню точно, где он там располагался. С фронта писем мы не получали, но вот тот казак, которого я упоминал, который без руки вернулся, рассказывал: «Отец твой, Гавриил, был жив, когда я ушел в госпиталь». Мать получила похоронку, когда я уже на фронте был, и все. Где, чего – я писал после войны по инстанциям, пытался узнавать, но результата никакого не получил.

Когда вас призвали? Хотели на фронт попасть, нет?

Призвали 15 октября 1943 года, за несколько дней до семнадцатилетия. Что-то не припомню особого такого желания попасть на фронт, повоевать, отомстить за отца и прочее, но и страха или паники какой-то не было, призвали – значит так нужно. Нас человек шесть из села было призвано, моего возраста. Направили сразу на станцию Колтубановка, в знаменитый Бузулукский бор – там размещалась 12-я окружная школа отличных стрелков снайперской подготовки, 12-я ОШОССП. В лесу были построены казармы из сосновых бревен – по сути, были большие землянки, длиной около 80 метров, выкопанные наполовину в земле, обложенные бревнами. Окна были как раз на уровне земли, сверху бревенчатый накат, перекрытия засыпаны землей, мхом и травой.

Размещались в казармах по 250 человек – двухъярусные нары, четыре печки-буржуйки на каждую казарму для отопления.

Вас кто-то спрашивал о желании стать снайпером или просто, куда ткнули – туда и ткнули?

Никто не спрашивал, куда везли – туда везли, хочешь – не хочешь, как солдатиков оловянных. Выполняли то, что нам говорили, и все, больше ничего не знали. В этой школе я проучился почти шесть месяцев. Некоторые, правда, пораньше были отправлены, но меня придержали там.

А почему придержали? По возрасту?

Нет, по способностям – я помогал новичков, которые позже прибывали, обучать. У командира отделения был помощником.

Что вы изучали? Какое оружие?

Нас обучали только снайперскому делу. К примеру, изучаем тактику – и тактика тоже с уклоном в снайперское дело. Допустим, если часть обороняется, я должен выдвинуться на нейтральную полосу в ночное время, выкопать себе окоп и замаскировать его так, чтобы никто не видел. Этот наблюдательный пункт я занимал с наступлением темноты и покидал его обязательно тоже в темноте. Вел журнал наблюдения: что видел, во сколько, по каким ориентирам. Или, к примеру, действия снайпера-«кукушки» – тоже отрабатывали. Зимой 1943–1944 года морозы сильнейшие были, а мы в ботинках с обмотками…

В целом, хорошо обмундированы были, нет?

Плохо, особенно в отношении зимней одежды. Все обмундирование с фронта приходило или из госпиталей, чиненое, снятое с убитых и умерших – все это мы надевали на себя. Обмотки метр шестьдесят – метр восемьдесят, ботинки кожаные, но старые – подметки у них летели.

Перебью вас. Извечный спор, что лучше – ботинки или сапоги?

Я считаю, что сапоги все-таки лучше. Обмотки неудобно надевать, особенно по тревоге. Что еще? Примерно через месяц в казарме уже некого было класть на верхний ярус, многие в штаны мочились…

Почки застужали?

Да. Обмотки можно было просушить, только положив на ночь под себя. Хотя буржуйки день и ночь топились и кое-как помещение прогревали, но посушиться не подойдешь – масса народа такая! Питание тоже очень плохое было. На стол, на десять человек, давали шайку, банный тазик такой. За каждым столом сами выбирали старшего, который разливал еду по мискам, вылавливал из тазика помидоры, – там их 2–3 штуки попадалось, – резал кусочками, чтобы по равной доле каждому бросить в миску.

На крупе баланда какая-то?

Совершенно верно – немножко крупы, которая совсем незаметна. Еще 100 граммов хлеба давали, которые сразу не ели. Сначала все выхлебаешь, потом уже берешь этот кусочек хлеба пожевать, чтобы почувствовать, какую-то иллюзию, что ты сытый.

Многие говорили, что мечтали попасть из учебки на фронт именно для того, чтобы наесться?

Совершенно верно, рвались на фронт. Мне тогда было очень обидно, когда ребята, что со мной были, уехали, а я остался. На фронт, только на фронт! Стрелок из меня уже был очень хороший.

Инструкторы у вас были с фронтовым опытом?

Я как раз хотел сказать, что все офицеры и сержантский состав были фронтовики, списанные со строевой службы. Преподавали очень грамотно, и нас не жалели – на войне еще хуже, там еще страшнее. К примеру, я, как снайпер-«кукушка», должен был сутки, от темноты до темноты, просидеть на дереве, и когда снимали меня, у меня ноги ничего не чувствовали. Мало того, я должен был записать, что и кого видел, и отчитаться. Не отчитался – получил взыскание, иди картошку чистить или еще что-то…

Не мечтали попасть на кухню картошку чистить?

В наряде на кухню за нами надзор был большой. Сырую картошку есть не будешь, а вареной никто не даст. Но я раз отсидел трое суток на гауптвахте за картошку. Рядом с кухней было хранилище картофеля, бурт, заваленный снегом. Оттуда уже все выбрали, но кто-то из наших узнал, что какие-то крохи остались. Полезли мы с ним вдвоем за этой картошкой, набрали – на вид твердая, хорошая картошка. В казарме к буржуйке положили – она растаяла и расплылась. Потом, за то, что лазили, трое суток гауптвахты получил.

Какое оружие изучали в школе? «Мосинку», СВТ? Прицелов было два основных типа – ПЕ и ПУ, какой из них изучали?

Только снайперскую винтовку – обычная трехлинейка со снайперским прицелом. Какой был тип прицела, если честно, не помню.

Стрелять много довелось до того, как попали на фронт? Можете оценить, сколько примерно выстрелов вы сделали?

Много стреляли. Количество не могу сказать, но, во всяком случае, два раза в неделю мы на полигоне стреляли. Начинали стрельбу с головной мишени, которая выставлена на 100 метров, потом грудная на 200–250 метров, потом поясная на 300–350 метров, и в конце ростовая на метров 600–800.

Вы считаете, что подготовка была достаточная? Потом, на фронте, вам было о чем сожалеть, что чего-то недодали в школе?

Когда я уезжал на фронт, я был готов. Что мне чего-то недодали – такого не приходило в голову.

Фронтовой опыт о снайперской тактике противника вам какой-то передавался?

Нет.

Хорошо. Через шесть месяцев подготовки вас все-таки отправили на фронт. Как это происходило, куда попали?

Приехали представители фронтовых частей, погрузили нас в эшелон, и поехали. Куда, чего? Было понятно, что в сторону фронта, на запад едем – и все. По окончании школы мне присвоили звание ефрейтора, специальность – снайпер-истребитель. Снайперы выходят на позиции вдвоем: снайпер-наблюдатель постоянно ведет наблюдение за противником, а снайпер-истребитель отдыхает. Как только наблюдатель что-то стоящее заметил – сообщает истребителю, тот выходит. Позиции были на расстоянии 5–6 метров друг от друга, шепотом разговаривали и слышали друг друга.

Перед отправкой на фронт переобмундировали?

Да, переобмундировали, во все новое одели. Ботинки новые, обмотки тоже. Оружие пока не выдавали. Ехали долго, как потом выяснилось – в сторону Румынии. Это был июнь 1944 года, наши уже перешли границу. Прошел слух, что нас хотят в морской десант определить. Потом команда: «Встать и разгружаться». Я даже не знаю, где мы разгружались, но после вдоль линии фронта шли на Сандомирский плацдарм почти полтора месяца. Во время этого марша нас укомплектовали, и когда пришли, у меня уже снайперская винтовка была, боеприпасы и сухой паек. Днем идти нельзя, и мы шли ночью. Костры запрещали разжигать круглые сутки – ночью видно огонь, днем – дым. Авиации боялись. Вспышки орудийные, осветительные ракеты мы постоянно просматривали – фронт был где-то недалеко. Проходили за ночь по многу, и на ходу спали – трудно поверить, но это факт. Идешь-идешь, ушел в сторону, в кювет кувырнулся, подняли – дальше пошел… Или в соседа лбом уткнешься – так вот и шли.

Вас зачислили снайпером в какое-то пехотное подразделение?

Да, я был снайпером при командире батальона, в его подчинении, а числился во взводе автоматчиков, питался у них. Кроме того, положено было в каждой роте еще пару снайперов иметь, но нас постоянно не хватало – где-то в ротах снайперы были, где-то нет.

Вопрос такой – вы сказали, что винтовку выдали при зачислении в часть. Чем-то еще ваша экипировка от экипировки обычного пехотинца отличалась? Маскхалат, допустим, бинокль?

Нет, ничего этого не было – винтовка и пачка патронов, 100 штук.

Где вы вступили первый раз в бой? На Сандомирском плацдарме? Я прочел ваш наградной лист на медаль «За Отвагу», там написано, что 12 января в бою за населенный пункт Шидлув ефрейтор Щербаков уничтожил пулеметный расчет и шестерых пехотинцев.

Да, 12 января 1945 года, было мое, как говорится, боевое крещение. Этот день я очень хорошо помню. Однако, прежде, чем перейти в наступление, мы на плацдарме заняли исходные позиции и сидели на них где-то около месяца, в окопах. Дождь, грязь – почва там глинистая, шинели на нас колом стояли. Жили в «лисьих норах», вырытых в стенках траншеи, греться ходили в маленькую крытую землянку, в которой ночью разжигали костер, не просматривавшийся с немецкой стороны. Только там можно было немножко просушиться. Перекрытия были настолько низкими, что мы туда не заходили, а заползали полусогнутыми.

Выходит, несмотря на то, что фронт стоял достаточно долго, условий никаких не было?

А какие могут быть условия? Не было возможности создавать условия, противник находился в 400 метрах от нас, все просматривалось. Сосредоточено было столько наших войск там, особенно артиллерии, что потом уже я узнал – 250 орудий на один километр фронта! Когда перед наступлением пошла артподготовка, Вы не представляете, что было – я не чувствовал, что шапка у меня на голове. Непонятно, на чем она держалась, волосы дыбом – страх! Над головой огонь, летит и летит, сплошные снаряды. Особенно «катюши» страшно били. На немецкой стороне земля кипела, как бурлит вода в котле. В первый день мы прошли примерно 20 километров, не имея почти никакого сопротивления. Когда мы преодолевали первые траншеи, а потом и вторые, и третьи позиции противника, то там, мне кажется, и людей-то не было – или перемешало их там всех? Во всяком случае, я видел от силы пару убитых там.

Или немцы с первыми залпами просто оттуда удрали?

Может быть, их заранее вывели. Жертвы у нашей пехоты были только от разгильдяйства, гибли те, кто не шел по колее танка. Нас через минные поля вели танки, и мы шли только по их следу – так нас предупреждали командиры. У меня до сих пор осталось в глазах, как один узбек подорвался на противопехотной мине, и все узбеки гурьбой побежали к нему, и тоже начали подрываться. Я не знаю, чем это вызвано, – традиции у них такие, что ли… Думаю – ни за что погибают же!!!

Я не знаю, откуда вы взяли сведения про то, будто я уничтожил пулеметный расчет – я и сам не знаю этого. Дело в том, что после продвижения без боя танки оторвались, и пехота осталась одна, не считая сопровождающей полковой артиллерии. Заняли сгоревшее село, а за ним на подъеме траншея оказалась, в которой немцы устроили пулеметную засаду – огневые точки на расстоянии 250–300 метров друг от друга по фронту начали поливать нашу наступающую пехоту. Я при командире батальона немножко был сзади, шел за ротами. Начались большие жертвы, роты остановились и залегли. Командир батальона дал мне с напарником и ротным снайперам задание – занять позицию и взять на прицел немецких пулеметчиков. Мы нашли одноэтажный домик, разобрали черепицу на крыше и начали наблюдение. Засекли одну точку, вторую. Как только немец пошевелится, поднимется – выстрел. Через какое-то время все затихло, наши роты поднялись и снова пошли в наступление – снова ожили немецкие пулеметчики. Они стреляют, и мы стреляем. Убили мы их или нет, но замолчать заставили, и батальон прошел эту траншею. Я потом ходил посмотреть, куда стрелял, сектор обстрела примерно 250–300 метров у меня был – так вот, два немецких пулемета остались на бруствере, а уж убил я их, ранил или чего – не знаю. Вот такой военный эпизод был, показывает, что снайпер тоже какую-то роль имеет.

Снайперская книжка у вас была? Сколько уничтоженных немцев на вашем счету?

У меня была снайперская тетрадь, в которой я вел свой учет – где, когда, что. Так положено было. Сколько я убил – я не могу сказать. Учтено 21, но утверждать, что точно убил, могу от силы в пяти случаях. Остальные – упал и упал, больше не появился. Как, что, чего – не знаю.

А кто и на основании чего их вам засчитывал? Только на основании ваших докладов?

Никто, я докладывал лично командиру. Моими задачами были наблюдение и уничтожение офицеров и перебежчиков.

Перебежчик – это тот, кто от врага к нам бежит, или наоборот?

Нет, это тот, кто перебегает из одной траншеи в другую, связной – мы их называли перебежчиками. Просто так солдат бегать не будет. Командир батальона лично ставил мне задачу: сегодня вести наблюдение за противником там-то и там-то. Кроме того, нас предупреждали, когда и на каком участке будут переходить линию фронта наши разведчики, и так далее.

Был у меня в Германии такой случай. Заняли мы половину села, разделенного насыпной грейдерной дорогой. Два ряда домов по обе стороны насыпи, по одну сторону мы, по другую – еще немцы. Заняли мы позиции, и командир батальона мне говорит: «Возьми вот этот участок под наблюдение». Вижу их траншеи, и вдруг оттуда офицер появляется, голову видно. Я взял его на прицел, сделал выстрел, он упал. Оказалось, что это был манекен, а я не разобрался, и немецкий снайпер меня тут же обнаружил. У меня была позиция в поленнице дров, из середины которой я вытащил несколько поленьев, и получилась амбразура с метр глубиной. Я ничего не подозреваю, продолжаю наблюдение, вожу своей оптикой, и только слышу, по дровам – шлеп! Мы знали, что у немцев снайпера хорошие, нам это говорили. Я понял, что выстрел снайперский – все, надо менять позицию. Как потом оказалось, немец сидел на кирпичной водонапорной башне, но я не засек, откуда был выстрел. Побежал в траншею, пока делал перебежку – снова выстрел. Думаю: «Все, он не остановится!» Забежал за дом, но оттуда же не видно ничего, и я побежал дальше – как сейчас все это помню, очень хорошо. Метров пять я пробежал, и попалось деревце с руку всего толщиной, сеткой обмотанное, чтобы зайцы не грызли. Я мордой в эту сетку упал, и тут же снова выстрел – пуля ударила прямо в дерево и срикошетила. Мне щепки в лоб полетели под нижний срез каски. Даже не скажу, как я опять шарахнулся и укрылся за забором, и он меня потерял. Теперь уже я начал за ним охотиться, следить – где же он? И обнаружил, все-таки – по блеску оптики между кирпичами водокачки. Выбрал момент, сделал выстрел – опять-таки, не знаю, уничтожил я его, или он сменил позицию, но, во всяком случае, больше мы с ним не встретились.

А при каких обстоятельствах вас ранило?

Ранило меня при форсировании Одера. Переправа была организована следующим образом: из бревен сделаны плоты, через реку натянут металлический трос, к которому те, кто сидят на плотах, цепляются при помощи досок с прорезью и тянут. Плот не один, а много – через каждые 20–30–40 метров. Стали переправляться, и немцы начали минометный обстрел. До чего точно у них было это отработано! Одер неширокий, по берегам деревья высокие, мина летит, цепляет ветви – взрыв, сверху сыплются осколки. На плоту укрыться негде, разве что винтовку над головой поднимешь. Вода была почти красная, трупы один за одним плыли по течению.

Сошли с плотов, нас продолжают обстреливать. Вижу – наш убитый лежит, чисто выбритый такой, полный, сильный мужчина средних лет. Я под него подлез. Понимаешь, он холодный уже, я боялся браться за него, дрожал – мертвый человек! Перестали немцы стрелять – мы побежали дальше. Когда снова начали стрелять, я упал за дерево, но мина разорвалась где-то рядом. Прилетевший осколок пробил мне ботинок, перебил кость в щиколотке и застрял. Я почувствовал удар, полез туда и обжег руки, потом через полу шинели вырвал его, этот осколок – он был большим, сантиметров 12.

Видимо, повезло – осколок на излете в Вас попал? Иначе такой большой осколок просто разметал бы вас…

Совершенно верно. После этого я был отправлен в полевой госпиталь, опять на ту же переправу, на санитарной повозке, снова нас обстреливали те же минометы. Привезли меня в Ченстохову – там знаменитый костел находится.

Монастырь с известной иконой Божьей Матери Ченстоховской.

Именно. Монастырь на горе стоит, а ниже него, под горой – всякие вспомогательные постройки, и в них расположился полевой госпиталь. Там мне наложили гипс, причем, выше колена, да еще и пояс, чтобы разгрузить ногу, и она не отекала. Лежали на соломенной подстилке, и через пару недель меня начали донимать вши. Это жуть, просто съедают ногу, так все чешется! Потом нас перевели в освободившиеся казармы – фронт ушел вперед, и нас определили туда. Помню, попросишь, ногу поднимут вверх, палкой залезешь под гипс, и вши оттуда сыплются – крупные, нажравшиеся. Пожаловался врачам, а они: «Ничего-ничего, снимать гипс нельзя!» Через 20 дней сняли гипс, нога вся в язвах была. Попромывали, замазали какой-то мазью, и снова отправили на фронт.

Вы опять попали в свою часть?

Нет. Сгруппировали команду, 12 человек, во главе с каким-то старшиной, и приказали догонять такую-то стрелковую дивизию в таком-то направлении. Что значит догонять? Ни транспорта, ничего – на попутках, пешком. И вот что мы придумали – набрали себе велосипедов. В Германии сухо в это время, асфальт чистый и все такое. Добрались до Дрездена – тут нас комендатура и схватила. За что схватила? Я-то пацан, мне по хрену, а были у нас старички, которым выпить хочется. Вскрыли погреб в одном генеральском доме, а там вина коллекционные, 1812 года – ну, и напились, соответственно. Патруль нас сцапал, и в комендатуру, а утром посадили на машины и отправили в часть.

Мои боевые действия завершились в Чехословакии, освобождением города Лиса-над-Лабем под Прагой.

Хотя война кончилась, как известно, 9 мая, мы еще 12 и 13 мая вели бои с власовцами. Жертв было много, у них задача была прорваться к американцам, и дрались они хорошо.

В Чехословакии мы оставались почти до конца 1945 года. Я не скажу точно месяц, но осенью нас перебросили в Австрию, в знаменитую 13-ю Гвардейскую стрелковую дивизию под командованием генерал-майора Комарова. Расположились мы в казармах в военном городке на северо-западной окраине Вены. Здесь мы обосновались, как говорится, привели себя в порядок, стали заниматься боевой подготовкой. Однажды на построении дивизии зачитали приказ и начали отбирать людей для парада.

Это парад был в честь первой годовщины окончания войны?

Парадов было не один, а два, и о втором я вообще нигде не слышал. Первый был 13 апреля 1946 года, в день взятия Вены, а второй 9 мая, в первую годовщину Победы.

Расскажите тогда по порядку и подробнее – про подготовку, про экипировку, про проведение парадов…

Дело в том, что воевать, может быть, мы и умели как-то, а вот строевой подготовкой не занимались, вообще не знали, что это такое. Поэтому нас начали тренировать. Я уже был в звании старшины в то время и был старшиной роты. Обучение начали с индивидуальной подготовки каждого человека. Отрабатывали строевой шаг, для чего плац расчертили весь и занимались шесть часов в день – четыре часа до обеда и два часа после. Правда, в эти шесть часов входили еще и ружейные приемы. Люди даже не хотели на обед идти, лишь бы только прилечь где-нибудь и отбитые ноги задрать кверху. Четкость ружейных приемов, все эти «на руку», «на плечо», «на караул» – мы отшлифовали до инстинкта. А ведь ни в одной армии нет таких четких оружейных приемов, как у нас, у них все более свободно! Такой подготовкой около месяца занимался весь личный состав, потом начали подбирать три коробки, 10 на 10 человек. Я со своим ростом 1 метр 69 сантиметров был правофланговым в последней шеренге.

К параду только ваша дивизия готовилась или весь венский гарнизон? Какие силы были на парад наряжены, не знаете?

Была только наша дивизия, и, в основном, те два полка, которые стояли в наших казармах. Почему? У нас большая площадь была. Изначально плац небольшой был, а потом его расширили специально, снесли подсобные постройки, специально для того, чтобы разметить такую же площадь, которая должна была быть на параде. Обмундирование перед парадом было выдано новое. Уже тепло было, летняя форма – каски, гимнастерка с наградами, брюки и сапоги-кирзачи. В первой шеренге шли сержанты, командиры отделений, с автоматами на грудь. Вторая шеренга – пулеметчики с ручными пулеметами Дегтярева, тоже на грудь, а остальные уже шли с винтовками с примкнутым штыком.

Со штыками строй достаточно свободный должен быть?

Да ну, как он свободный? На вытянутую руку, штык над ухом соседнего товарища. Маршал Конев принимал парад, а командовал командир дивизии Герой Советского Союза Комаров.

Парад был только советских войск?

Нет! И американцы, и англичане, и французы – все были. Комаров командовал парадом, а генералы союзников дублировали его команды. Они все вчетвером обходили строй. Перед трибуной еще отдавали почести погибшим солдатам. Наши шли первые, за нами шли американцы, англичане, французы. Каждый со своим духовым оркестром, у каждого своя музыка. Наш оркестр сильный был, тоже хорошо подобранный. Когда мы прошли трибуну и вышли на улицу, которую мы дальше должны были проходить, оказалось, что она полностью забита австрийцами. И такие аплодисменты нам были, за наши оружейные приемы, за выправку – это вообще что-то! Мы шли еще квартала за три, не поднимая винтовки, так что руки онемели и ничего уже не чувствовали, понимаешь? Штыки положили на плечи друг другу. Вот так было.

Чем второй парад отличался от первого?

А вот чем. Немного призадумались наши союзники, что австрийцы так нас встретили, и начали готовиться ко второму параду. Наши тоже. Строевая подготовка не изменилась, а что еще сделать? Нам привезли хромовые сапоги вместо кирзачей, кители и галифе офицерские. На касках спереди нарисовали большие красные пятиконечные звезды с желтой окантовкой, сбоку, над ушами – гвардейские значки, и покрыли все лаком, чтобы блестело. Всем выдали самозарядные винтовки СВТ, причем, все металлические части были никелированные. Теперь, на сапоги набили морозки – знаете, что это такое?

Подковки, нет?

Нет, подковки – это на носок и пятку, а это в подошву вбивались, шипы восьмигранные, штук 20 на каждый сапог. Подковки, как вы назвали их, немножко откручивали, чтобы они звенели, у винтовок накладки на затыльнике приклада тоже ослабляли немножко, чтобы они звон давали, когда ими об асфальт били: «Не жалеть винтовки!» Музыканты были одеты тоже очень красиво, с эполетами, с красными нашивками на мундиры, как в старой армии.

У американцев ничего особо не изменилось, только выдали обмундирование из какого-то нового сукна, чувствовалась солидность. Что за материал – не могу сказать. Англичане приволокли своих шотландцев – в юбках и чулках, на голове пилотка, в пилотке перышко. Что самое интересное, у них был козел. Настоящий козел, который стоял в строю рядом с командиром – талисман, символ. Французы прибыли в новой синей форме. Музыканты у них были виртуозы, посмотреть на них – просто диво! Флейту подбрасывает, она вращается, он ее на ходу ловит и дальше играет. Над ружейными приемами их мы все смеялись – топ-топ, два прихлопа. Вот они тоже, сделают, а потом ногой постучат, понимаешь. Не разберешь, там что.

Ну, что? Когда начали марш мимо трибуны, опять мы оказались на высоте. Нам аплодировали очень сильно, а американцам только изредка, более сдержанно. Англичанам аплодировали сильнее, но мне кажется, больше не им, а козлу, как диковине. Как им управляли – не знаю, но он шел, как положено, бодая в такт головой. Надо поворачивать мимо трибуны – он поворачивает. У самих англичан строевого шага не было, только равнение да отмашка руки. Что еще запомнилось – у французов еще флажки были красочные, с какими-то их знаками. Не знаю, что они означали, но хорошо смотрелись, очень здорово.

Когда парад закончился, история повторилась. Мы пошли до казармы, а это где-то километра четыре, и все улицы были забиты людьми. Австрийские газеты писали о том, что на парад приезжала сталинская гвардия, и корреспонденты двое суток специально дежурили у наших казарм, чтобы зафиксировать отъезд. Такие вот были парады…

Понятно. До какого времени вы в армии прослужили?

До 1971 года. Когда я находился в Австрии, нас отобрали, молодых, с семилетним образованием, и отправили в Баден, там были ускоренные курсы по подготовке лейтенантов. Год там отучились, присвоили нам лейтенантские звания, и я уехал служить в Венгрию, в город Секешфехервар, на должность командира стрелкового взвода. Так все время и шел дальше по строевой – не какой-нибудь штабной работник, а все время с людьми до самого командира части.

С каждой должности в запас ушли?

Я ушел с должности командира полка, но в звании подполковника. На этой должности я пробыл всего четыре месяца, и меня списали по болезни в неполные 45 лет. Почему списали? Я два раза съездил со своей частью, которая была отдельная и подчинялась только Москве, на целину, на уборку урожая. Целина довела меня до такого состояния, что после второй поездки меня списали вчистую по состоянию здоровья.

Почему? У меня в подчинении было 500 рейсовых грузовых машин, еще сколько-то подсобных. Рота от роты были разбросаны где-то в пределах 150–200 километров, из командиров только замы у меня были военные, а остальные – резервисты. Водители все призванные с автобаз, а какой начальник пошлет хорошего шофера на целину? Лишь бы права имел, и все. Люди все разного возраста, от 23 до 50 лет – ЧП за

ЧП, пьянка, гулянка и прочее. Спал я 2–3 часа в день, и то, в основном, в дороге – два водителя посменно возили меня. В итоге я по Оренбургской области из 12 аналогичных частей занял первое место и был награжден орденом «Знак Почета» и пуховым платком – это, говорят, для жены тебе!

Кроме того, я был на испытаниях атомной бомбы в 1956 году в Семипалатинске, в оперативном отделе по охране зоны взрыва. Ежедневно перед испытаниями на вертолете облетал три раза периметр запретной зоны, чтобы там не оказалось людей или скота. Командовал почетным караулом при встрече Хрущева, когда он приезжал на открытие нашей Волжской ГЭС. Пять караулов готовил округ, чтобы его встретить. Может быть, слышали о таком генерале Штеменко?

Конечно.

Он был начальником Генерального штаба, потом его Хрущев снял и заместителем командующего округом к нам направил. Штеменко на просмотре определил мой караул лучшим, и, когда Хрущев приехал, мои люди у трибун везде стояли.

Вы в запас вышли здесь, в Куйбышеве, и так здесь и остались?

Да, с 1971 года.

У меня по ходу беседы вопросы кое-какие возникли. Предельная дистанция снайперской стрельбы по мишеням разного типа: головная мишень, грудная и так далее. На каких дистанциях их можно было поражать, помните?

Да. У нас были специальные снайперские упражнения.

Допустим, головную мишень показывают, на 100–150 метров, а ты должен сам определить расстояние, восстановить прицел, внести поправки на ветер и прочее. Грудная мишень на 250–300 метров, поясная – на 400–500 метров, ростовая – на 700–800 метров.

На 700–800 метров вам на фронте доводилось стрельбу вести? Основная рабочая дистанция какая была?

Нет, на 800 метров не стреляли, в основном, работали до 400 метров.

А дальше 400 метров уже не стреляли?

Ну, почему, стреляли, но результат уже не тот. Когда я выполнял упражнения в школе, я попадал, но там полигонные условия – спокойная обстановка, есть время сосредоточиться.

Кроме офицеров, связистов и пулеметных точек, по каким еще целям приходилось стрелять? Допустим, бронетранспортеры или какая-то другая техника?

Я уже говорил вам – могу утверждать наверняка, что человек пять за мной есть, грешен в этом деле. В том числе, я снял офицера, хотя, может, он и не офицер был – из танкового люка вылез и через броню наблюдал. Его я точно снял, других подобных случаев у меня не было.

Тактика зимней снайперской войны чем-то отличается от летней?

Я зимой не воевал, зимой 1945 года слякоть была в Европе. В основном, ничем она не отличается, кроме маскировки в белый цвет – надевается халат и так далее.

Вы на фронте какую-то экипировку сами себе делали или средства маскировки?

Кроме того, что местной травой и ветками застилали амбразуру, да еще под каску совали – нет.

На позицию в каске постоянно ходили, не в пилотке?

Да, постоянно в касках были.

Ночью работали? Возможно, использовали стрельбу при лунном свете? Учили ли вас этому в школе?

Нет, и не учили. Приспособлений для ночной стрельбы у нас тоже не было.

Сколько выстрелов делалось с одной позиции? Не было такого, что сделал 3–4 выстрела – уходи, меняй позицию?

Тут видите как. Я же вам рассказал, как меня засекли – тут все понятно, что надо обязательно менять позицию, а просто так я не могу ее менять. Если, допустим, часть находится в обороне, я нахожусь впереди, у меня только одна позиция, и я ее не могу сменить. А в наступлении – тут какая может быть позиция?

То есть, при наличии у противника достаточного количества снайперов Вы были бы достаточно уязвимы, да?

Понятное дело.

Какие-то приемы обмана противника использовались? Похожее на то, как вас на куклу поймали?

Нет, у нас ничего не использовалось. Бывало, что я надевал каску на палку и ее из-за укрытия в стороне от себя шевелил, чтобы проверить, наблюдает за мной кто или нет – такое бывало.

Пристрелочные патроны у вас использовались, которые при попадании разрыв давали, фонтанчик? Бронебойно-зажигательные, трассирующие?

Трассирующие не использовались, только обычные. Брали еще бронебойные, одну пачку, 20 патронов. Я не знаю, откуда могли разрывные взяться, откуда у вас такие сведения? Может, в настоящее время – это дело другое, а тогда мы даже не слышали о таких боеприпасах.

Чего-то Вам не хватало из снаряжения? Вот вы говорили, что бинокли не применяли…

Бинокль восьмикратный был у снайпера-наблюдателя, у меня только оптический прицел. Напарник у меня постоянный был, мы вместе школу заканчивали и могли друг друга заменять. Вооружен он был винтовкой, обычной, не снайперской.

На фронте какой-то обмен опытом происходил? Какие-то семинары, возможно, или там не до этого было?

Нет, ничего подобного и не слышал даже.

Трофейное снаряжение какое-нибудь использовалось? Допустим, бинокли – цейссовская оптика всегда славилась?

Лично я не использовал ничего, а так, конечно, многое брали – сапоги, к примеру, с немцев снимали. После войны испытывали их оружие – винтовки, пулеметы.

Вопросы бытового характера, которые тоже на войне немаловажны. Сто граммов «наркомовских» выдавали?

Выдавали ежедневно. Перебои бывали в наступлении, но там мы и кухни не видели, отставала она. Я не пил – молодой был. За нами очень хорошо следили старшие, взрослые мужики, которые нас детьми считали. Те 100 граммов, которые нам положены, они между собой делили, а нам сахар свой отдавали. На фронте я не курил, начал уже после войны.

Питание. По прибытии на фронт оправдались ожидания, что вас наконец-то накормят?

Да, нас кормили хорошо, во всяком случае – сытно.

Суп, каша, лапша или что-то еще подобное, кусочек мяса.

Даже на марше было нормально, с нами кухни двигались.

Банно-прачечный вопрос. Вы рассказали про вшей в госпитале, в окопах их наверняка было не меньше. Доводилось в бане побывать на фронте?

Нет, понятия не имели, даже не умывались. Какое умываться там? Когда умываться? Все время на марше. Как привал будет, намочишь полотенце, давно уже грязное до предела, оботрешься – и все.

От вшей прожаривали одежду?

Только после войны. На передовой ничего такого не было, надо время иметь для этого – остановиться где-то на неделю. Это уже не военные действия, это уже тылы – в тылах прожаривали одежду, да.

Отношения с особистами как складывались? Побаивались?

Вы знаете, я сейчас смотрю фильмы, отвратительные – в них одна кровь и грязь! Не знаю, как вы к этому относитесь, особенно к нашему знаменитому режиссеру Михалкову, но я бы его, еж его мать… Это же вообще позор! Не видел я особистов и понятия о них не имею. И разговоров никаких о них не было, даже между собой. Пусть я пацан деревенский был, не соображал – но вокруг-то были люди взрослые, я же с ними общался. Ни разу не слышал, чтобы кто-то сказал: «Смотри, Особый отдел прихватит», или что-то подобное.

А замполиты? Тоже мнения разнятся, кто говорит – отец родной, который всеми бытовыми вопросами занимался, кто говорит – балаболка…

Я так скажу: все зависит не от должности, а от человека – кто он есть, отец родной, или балаболка. У меня сколько их, замполитов побывало после войны – и в роте, и в батальоне, и дальше. Другой раз замполит у тебя – помощник настоящий, а иной только знает, как побежать и доложить чего-нибудь, продать своего командира.

Отношения с местным населением как складывались в Польше, в Чехословакии, в Австрии?

В Польше я был, по сути, только по ранению. Как только у меня гипс сняли, я на костылях ходил в эту церковь знаменитую в Ченстохове. Оттуда выходили верующие люди, кланялись нам. Потом пришли служители, священники – пригласили нас, показали все, провели небольшую экскурсию. Больше с поляками я не сталкивался. В Германии я по отношению к нам не видел агрессии, а Чехословакия – это вообще… Портреты Сталина кругом, подбегают и подарки какие-то суют в строй, цветы бросают – очень здорово нас встречали. В Австрии я служил – общались с австрийцами, все замечательно было, никаких претензий.

Все говорят, что немцы и австрийцы дисциплинированные, раз проиграли – значит, проиграли…

В Чехословакии бывало, все-таки русские есть русские. Там велосипеды стояли везде свободно, смотришь – по радио передают: русский там-то и там-то украл велосипед. Командиры спохватываются, сразу искать. Нашли любого велосипедиста, его, не его – везут, хозяевам отдают.

Я как раз хотел спросить про борьбу с мародерством. Жестко было, до расстрелов доходило?

Очень жестко боролись. Про расстрелы не знаю, но, к примеру, в Венгрии уже, когда я там служил после войны, офицеров не то что за мародерство, а просто за нетактичное поведение в баре или еще где-то, в 24 часа высылали в Союз, а там разбирались уже, что и как. Очень строго было.

Посылки домой разрешали посылать?

Может быть, и разрешали – я не посылал никаких посылок, мне нечего было посылать.

Вена – открытый город. Отношения с союзниками на бытовом уровне как складывались?

Я тебе вот что расскажу. Вена была разбита на четыре оккупационных зоны, и была центральная комендатура, которую через месяц по очереди возглавляли коменданты от всех армий. Причем, смена коменданта была торжественной, целая церемония. Смешанные патрули по городу ездили на «додже» американском, по четыре человека – представители каждой из наций. Их называли «сердца четырех» – у нас фильм такой был довоенный, «Сердца четырех». Я тоже ездил. Водитель был обязательно из той армии, которая возглавляла комендатуру. Вот, к примеру, я увидел нашего солдата или офицера, говорю водителю: «Останови». Выхожу к нему, а остальные сидят в машине, не вмешиваются – со своими разбирались только свои, но когда случался какой-то конфликт, то там уже все вместе улаживали, оказывали друг другу помощь. Чтобы кто-то кичился «я русский» или «я американец» – такого не было, но, если честно – американцы вели себя нагло, надменные были люди. Заходишь в ресторан, – хотя наши мало когда в ресторан ходили, не на что было, – все сидят, ноги на стол, с бутылками в руках… Чтобы было что-то серьезное – я не припомню.

То есть крупных происшествий не было? Доводилось слышать, что пытались воровать людей друг у друга, и перебежчики какие-то были из зоны в зону – всякие детективные истории. Вам не доводилось сталкиваться?

Не приходилось, нет. Может быть, и было это, кто-то и перебегал, но информация проходила по какой-то секретной линии. Я не знаю.

А мероприятия какие-то совместные, кроме парадов, были? Вечера танцев, допустим?

Нет, такое устраивали только на уровне высшего командного состава, допустим, маршал Конев приглашал в гости австрийского канцлера или еще что-то подобное. В этих случаях охрану усиливали, нас в патрули ставили. Вот уже когда я в Венгрии служил, там венгры вечера какие-то устраивали, приглашали офицеров и солдат. Что я хотел бы еще подчеркнуть – в Венгрии армейское питание по норме здорово скрашивалось местными фруктами, ежедневно приезжал небольшой рефрижератор и бесплатно их привозил. Началась черешня – черешню везут, на стол ставили солдатам вазы, сколько хочешь – столько и ешь, с избытком. Пошел виноград – виноград, абрикосы – значит, абрикосы. У них свиней даже кормят фруктами…

Снится война?

Снится, особенно последнее время, даже вскакиваю. Почему – не знаю, нервишки стали уже не те, наверное. Все лица помню, с которыми встречался где-то, и при хороших обстоятельствах, и при плохих. Снится.

Страшно на войне было? Вы про артподготовку рассказали – было ли это самым страшным эпизодом, или были какие-то вещи и страшнее?

Если сказать, что не было страшно – это будет вранье. Страшно было, и страшнее того артобстрела не было. В остальном – человек постепенно со всем свыкается. Что-то там взрывается, пули свистят – вроде уже так и надо, понимаешь ли. Но все равно, страх был, и инстинкт самосохранения был, и думаешь: «А как его найти, где он, как перехитрить его – или он меня, или я его».

Отношение к немцам какое было? Была ненависть или было отношение как солдата к солдату?

Ты знаешь, я затрудняюсь ответить на такой вопрос. Почему? Я считал немца врагом, я должен был его уничтожить.

Ну, допустим, увидев пленного, желания оторвать ему голову на месте не возникало?

Вот этого точно не было.

То есть, скорее это было все-таки тяжелой работой?

Да, скорее так – я должен был это делать, и все.

Похоже, иссякли вопросы – спасибо, Виктор Гаврилович.

Интервью и лит. обработка: А. Пекарш

Бондаренко (Катаева) Мария Дмитриевна

Я родилась 23 февраля 1925 года в селе Костино Кирово-Чепецкого района Кировской области. Папа у меня умер, когда мне было 4 годика, так что мои первым детским воспоминанием оказались похороны: отца отпевал батюшка и церковные певчие. При этом папиного лица совершенно не помню. Окончила шесть классов и стала работать в колхозе. 22 июня 1941-го мы узнали о том, что началась война, пошла тяжелая тыловая жизнь. Трудодни зарабатываем: ничего не получаем, выдают одну солому да сено, а хлеба даже одного грамма не выдавали. Нужда пришла.

В 1942 году пошла в военкомат и заявила: «Я пойду на фронт, на снайпера учиться». Естественно, меня в мои семнадцать лет никуда не хотели отправлять. Военком напрямик заявил: «Идите и в куклы играйте, никакой войны». Во второй раз пошла, в третий. Помогло то, что во время моего последнего визита за столом сидел какой-то полковник, вернувшийся с фронта, он не выдержал и говорит: «Подпишите ей заявление». Да еще и я заявляю: «Не подпишете заявление – уеду на подножке поезда или на крыше!» Очень хотела попасть в Центральную женскую школу снайперской подготовки, которая была расположена в городе Подольске. В 1943-м году наконец-то вручили повестку, тут же пришла к председателю колхоза, объяснила ему, что иду на фронт, попросила муки. Выдали целый пуд. Мама смогла хотя бы хлеб испечь, ведь мы ели одну картошку. Приехала в военкомат, гляжу, собираются девушки, довольно многие пришли, есть и дамочки лет по 25. Их тоже в снайперскую школу направили. Приехал за нами сопровождающий, поехали с ним. В итоге я попала во второй набор.

В сентябре 1943-го приехали в Подольск, в поселок цементного завода. Школа располагалась в пятиэтажном здании. Ходили на полигон, занимались строевой, ползали по-пластунски. Учились стрелять лежа, с колена и стоя. Били из винтовок Мосина со снайперским прицелом. Большое внимание уделялось методам маскировки. Окончили курсы в марте 1944-го. Сделали выпускной вечер, в столовой угощали, но скудно. Трудное время было.

Начали направлять по фронтам. Попадаю на 1-й Белорусский фронт, затем воевала на 1-м Прибалтийском. 40 девушек со мной приехало, а всего в распоряжение начальника штаба 1-го Белорусского фронта было направлено 85 выпускниц. По прибытии на передовую нас встретили, показали, что будем жить в отдельных землянках. Начали в первые дни ходить на передний край. Сначала только наблюдали. Затем, когда уже освоились на фронте, стали прикреплять к различным стрелковым частям.

Однажды вечером предупредили, что утром начнется наступление. Мне как снайперу нужно рано утром встать, прийти на передний край, занять заранее подготовленную позицию на дереве, и ждать, когда пехота заорет: «Вперед! Ура! За партию и за Сталина!» Хорошо помню, что свой первый пост заняла на высоте в восемь метров на дубе. Первым делом должна уничтожить расчет пулемета, а дальше выполнить простой приказ: «Убить фрица», то есть стрелять во всех врагов, кто покажется из окопов. Мы всегда ходили по одной на позицию. Всю войну использовала СВТ-40. Это великолепная 10-зарядная винтовка. Стреляла очень точно.

Помню первого убитого врага. Немолодой мужчина, стрелявший из пулемета. Когда нажимала на курок, никаких эмоций не ощущала. После выстрела стала плакать, скорее даже рыдала. Долго плакала, размазывая слезы по грязным щекам. Знаете, чего я так разревелась? Первой мыслью было: где-то дети страдают, папу ждут, а я убила. Нам с собой давали по 40 грамм спирта для смелости. Выпила одним залпом, горло обожгло, и в голове все прошло. Больше никогда не плакала после того, как убила врага. И больше никогда не пила спиртное.

Через пару дней нашу наступающую силу пехоты выбили, и мы встали в оборону. Дня четыре ждали, пока пришлют пополнение. В это время мы ходили, как называлось, «на охоту». Сначала приходим на передний край, становимся в траншею, которая вырыта зигзагом. Делаем амбразуру в первом колене, маскируем окошечко и винтовку, потом во втором колене такую же амбразуру делаем. И в третьем. Меньше трех никогда не делала. Потом начинаешь ждать, пока не покажется зазевавшийся немец, только в первого врага выстрелила, тут же перехожу во вторую амбразуру. В обороне за нами всегда наблюдали немецкие снайперы. И вот так целый день меняю амбразуры.

Когда части пополнялись, мы снова шли в наступление. Там вот и работали на фронте. Осенью 1944-го мне присвоили звание сержанта, стала командовать отделением девушек-снайперов. К тому времени мы уже воевали в Прибалтике. При прорыве обороны противника артиллерийская стрельба была сильна, много людей погибло. Оттуда вошли в Восточную Пруссию. В январе 1945 года за бои в составе 259-го стрелкового полка 179-й Витебской Краснознаменной стрелковой дивизии мне вручили медаль «За отвагу». Уже в марте получила первый орден Славы 3-й степени приказом по 530-му стрелковому полку 156-й стрелковой дивизии, вторым орденом Славы наградили в мае 1945-го.

В Прибалтике тяжело приходилось – почва болотистая. Там меня первый раз ранило. Переживала сильно. Немецкий снайпер бронебойно-зажигательной пулей разорвал сапог и стопу на левой ноге. Второй раз получила в правую руку легкое касательное ранение трассирующей пулей. Опять же постарался немецкий снайпер. Они постоянно охотились за нами. У них только мужчины снайперами воевали. Но и мы не оставались в долгу: я лично убила четырех немецких снайперов. Обнаруживала их с помощью бинокля, и никогда не ждала их выстрела, всегда сама била. Когда видишь, что снайпер поражен, всегда чувствуешь внутреннее удовлетворение.

Третье ранение получила, когда мы стояли в обороне в Восточной Пруссии. Рядом с амбразурой, с которой я как раз вела наблюдение из бинокля, разорвался снаряд, осколок врезался мне в правую щеку. Зубы вылетели, все лицо скосило, в панике думаю: «Никто меня замуж не возьмет, такую косоротую!» В дивизионном санбате все восстановили безо всякого госпиталя. Рот встал на место. Знаете, война – это страсть Господня, там не то что воевать, там посидеть на пенечке страшно.

Мы дошли до Кенигсберга. Там были очень тяжелые бои. Трудно пришлось. И здесь остановились. Всего за войну я убила 28 немцев. Это подтвержденные в штабе данные. 9 мая 1945-го года, когда узнали о конце войны, была большая радость. В штабе провели митинг, сказали что-то перед строем. Только мы встали на отдых, как видим, что по большаку идут фрицы, сдавшиеся в плен. Целыми дивизиями топали. Кто-то гордо идет, кто-то хромает и неотрывно на землю смотрит. Господи, кому нужна эта война?! Что я почувствовала, когда узнала о Победе? Облегчение, что больше не нужно никого убивать.

Какой оптический прицел вы использовали?

ПУ с 3,5-кратным увеличением. Всегда стреляла с максимальным увеличением – так лучше можно прицелиться.

Видели немецкие снайперские винтовки?

Ни разу не видела. Да и не интересовалась ими.

Какова предельная дистанция стрельбы из СВТ-40 с оптическим прицелом?

Я старалась бить на расстояние до 500 метров, но бывало, и на 800 стреляла. Но такое случалось крайне редко, в наступлении. Вот в голову могла поразить противника до 50 метров, в другой раз на 100 стреляла, но не больше. Фигуру уже дальше можно разглядеть.

По амбразурам доводилось стрелять?

Нет, ни разу такого даже и не видела на передовой.

Сколько вторых выстрелов по цели было необходимо?

Обязательно стреляла во второй раз, благодаря СВТ-40 быстро делала второй выстрел.

Кто командовал снайперами на передовой?

Я как командир отделения распределяла посты для 10 снайперов-девушек. А вот уже командир стрелкового полка определял наши задачи.

В ночных атаках участвовали?

Нет, ни разу. Всегда днем воевали.

Зимой, особенно на снегу, было проще целиться или сложнее?

Конечно же, сложнее. Немцы ведь не дураки, одевали на голову и плечи белые тряпки, в окопе его не разглядишь. А уж когда снег или дождь идет, вообще трудно целиться, но все равно стреляли.

На вражеских офицеров охотились?

А как определить, кто из врагов офицер?! Это только в современных фильмах командиры в фуражках и погонах бегают, а на передовой офицера от рядового трудно отличить, потому что все стараются одеваться одинаково, в обычную полевую форму.

Как вы считаете, какое еще необходимо умение снайперу, кроме меткой стрельбы?

Маскировка – это первое дело. И нельзя засиживаться на позиции – ее нужно вовремя сменить.

Ваша любимая позиция в наступлении?

На дереве. Нас в снайперской школе учили прятаться под сгоревшей техникой, броневиками или танками, но я не любила там сидеть, потому что видимость плохая.

Использовался ли вами бинокль?

А как же, я использовала стандартный 6-кратный полевой бинокль, потом нашла трофейный хороший немецкий бинокль, также с шестикратным увеличением. А вот телескоп для наблюдения я никогда не использовала: слишком тяжелый и громоздкий, бинокль намного лучше.

В вашем отделении были большие потери среди снайперов-девушек?

Часто убивали девчат, особенно снайперов.

В какой форме вы воевали?

Обычная полевая форма: гимнастерка и брюки, в холодную погоду – шинель. В современных фильмах о войне показывают одну брехню, все не так было.

С разведчиками часто встречались?

А как же, мы же находились при штабе полка, и если ребята идут в разведку, то обязательно подходят к нам, и обнимают за плечи со словами: «Девочки, как жить-то хочется!» А замполит наблюдает со стороны: вдруг разведчик девушку поцелует. Если только подтянет и поцелует, то тут же следует приказ: «А ну, иди сюда, подпиши пожертвования своего оклада на танковую колонну, танки на фронт нужны». Сволочь. Ребята даже в щечку боялись поцеловать. Мы их с добрыми напутствиями отправляем. Но разведка дело опасное, часто случалось так, что идет трое ребят, а возвращается один. По 18–19 лет было мальчишкам…

Вы использовали трассирующие патроны?

Да. Но насчет их эффективности скажу одно – корректировать огонь они не помогали. А вот пристрелочные патроны мы вообще не использовали. Также не приходилось стрелять и зажигательными патронами.

При боковом ветре приходилось брать поправку?

Обязательно. На глаз все делали.

Были ли какие-то рекомендации по стрельбе по подвижным целям?

Ну что вы, все делалось на глаз.

Как подтверждали убитых врагов?

Когда мы идем с переднего края, до КП полка доходим, там на специальной доске написано: ориентир один, ориентир два, сектор наблюдения такой-то. И в этом секторе убито три фрица. А мы записываем себе в блокнот тех, кого мы убили. За нашей стрельбой всегда наблюдали штабисты со стереотрубы.

Больше всего уничтожали врага в наступлении?

А как же, тогда стреляешь часто.

Какое было отношение к партии, Сталину?

Мы всегда говорили, хотя бы он к нам приехал, верили в него.

Как поступали с пленными немцами?

Видела их много, всех отсылали в тыл. Не издевались над ними.

Как к вам относилось мирное население?

Мирное население относилось к девушкам-снайперам неплохо. Придешь на постой – и покормят тебя, и хлеба печеного дадут, и молочка от коровки. Все хорошо было, даже мирные немцы нас отлично встречали. Вообще же, с ними нормальные были взаимоотношения.

Трофеи собирали?

Нет, я не собирала. И домой посылки никогда не отправляла.

Что было самым страшным на фронте?

Когда идешь в наступление. Немцы нас из орудий бьют, а мы их. Думаешь, вот-вот убьют. На фронт мама мне написала письмо: «Ты бы дочка вышла замуж, некоторые девочки приезжают с фронта с ребенком, и живут в тылу, а тебя там убьют». Я в ответ написала: «Мама, не жди меня такую, жди или с грудью в крестах, или головой в кустах». Сильно расстраивала маму. Она меня отправила на фронт с иконкой Божьей Матери. Я эту иконку принесла с собой с фронта. Бережно хранила.

Вши были?

Нет. Откуда им взяться, если волос не было, мы все были подстрижены под мальчика. На передовой девушек с длинными волосами никогда не было. Еще в училище нас так подстригли.

Как кормили?

Приезжает повар на передовую, начинает раздавать еду. Больше всего давали гречку. Не особо было вкусно, зато хлеба наелась вволю.

Как вы относились к немцам?

Они не виноваты в войне. Им хочется жить, в тылу ведь остались семьи и дети. Но злость в сердце жила. У меня двух братьев убили на советско-финской войне 1939–1940 годов. Поэтому я добровольцем и пошла в армию.

Какие-то деньги на руки получали?

Да, «целых» 11 рублей. Кроме того, регулярно получали махорку. Я не курила – отдавала ребятам. Приду в батальон на передовую, раздам: «Берите, курите!» Еще нам, уже под конец войны, стали каждый день давать с собой по 50 грамм спирта. Я в бутылочку солью свою порцию, и несу пехоте. Мне всех ребят было жалко. Но чтобы меня кто-то обнял или поцеловал – такого не было.

С ППЖ на фронте сталкивались?

Саму хотели ППЖ сделать. Когда меня только-только сделали командиром отделения, ночью в два часа приходит ординарец. Дежурная кричит: «Катаева, на выход!» Недоумеваю, что такое случилось, ведь глубокая ночь. Выхожу к ординарцу, спрашиваю, в чем дело, оказалось, что меня к себе вызывает командир полка. Надо идти. Топаем по шоссе с ординарцем. Приходим, в штабной землянке накрыт стол, чего только нет. Я рапортую: «По вашему вызову старший сержант Катаева явилась». Комполка говорит: «Будьте свободны, руку опустите». Сажусь на стул, спрашиваю: «Наверное, утром в наступление пойдем, раз вызвали так срочно?» Командир полка рассмеялся и заметил, что никакого наступления не будет, а я должна жить с ним. Тогда я встала со стула и четко ответила: «По вашему вызову явилась, но старший сержант Катаева не для этого приехала на фронт. У меня одна цель: стрелять и убивать фрицев, иначе для чего на меня государство тратило средства?! Для того учили, чтобы я билась за Родину, а вы хотите, чтобы под вас ложилась. Вам за пятьдесят, а мне восемнадцать. Где это видано, я должна домой вернуться нетронутой». Комполка покрутил у виска пальцем и говорит: «У вас не все дома». Ответила: «Может быть, и не все дома, но когда я вернусь в родное село, меня муж будет на руках носить». Назад возвращалась уже сама, без ординарца. Шальные пули летят, я пригибаюсь, и при этом уверена, что для меня пуля еще не отлита. В расположении девчонки стали расспрашивать, зачем меня вызывали. Рассказала все как на духу. И тогда москвичка Катя, которой было 28 лет, заявила: «Ну и дура». В итоге она вышла замуж за этого комполка. Что ей было лечь под человека. Катя не воевала, а ездила на штабной машине, рядом с ней мы пешком идем. Все время были на ногах. Зато когда я вернулась домой, то вышла замуж за Сергея Бондаренко, и он меня на руках меня носил. Люди в Кстинино судачили, мол, не бери ее в жены, она с фронта пришла в орденах, наверное, под кустом с кем-то лежала. Так Сережа на второй день свадьбы белье с кровью показывал по всему селу.

С власовцами доводилось воевать?

Ни разу не имела с ними дела. Про «лесных братьев» тоже не слышала.

С замполитом сталкивались?

Да, был такой, политинформацию нам читал.

Интервью и лит. обработка: Ю.Трифонов

Солдатов Петр Сергеевич

Я родился 13 июня 1925 года в селе Большие Алгаши Шумерлинского района Чувашской АССР. Родители мои были обыкновенными землепашцами, отец участвовал в Первой мировой и Гражданской войнах, служил рядовым солдатом. В 1929 году пошли в колхоз, были в селе и раскулаченные, ссылали их при всем народе, я, несмотря на маленький возраст, хорошо это запомнил. До войны я окончил семь классов, это считалось серьезное образование по тем временам, мои сверстники имели максимум четыре класса. В колхозе с шести лет начал лошадей пасти, крестьянский труд тогда для всех ребятишек рано начинался.

22 июня 1941 года мы в поле боронили, помогали взрослым. И тут прискакал взмыленный гонец и сообщил о том, что началась война с Германией. Собрались старики курить и начали рассуждать, что же будет, гадали. Один говорит: «Ой, она долго протянется». Не знаю, но старики как-то верно все почувствовали. Запомнился мне этот разговор. Даже на меня показывали: «Еще и им попадет воевать». Так оно и пришлось.

Пошла повальная мобилизация. По селу начались слезы и рев, куда там. Всех забирали. Я начал с пацанами убирать урожай, ведь и пахать надо, и сеять. Одни бабы остались, довелось самим налаживать плуги. Пахали на лошадях, а потом и телят стали запрягать, потому что лошадей тоже забирали в кавалерию. А ведь надо урожай выращивать, и самим кормиться, и армию кормить. Осенью 1941-го у нас появились эвакуированные жители из Москвы, в нашем доме две семьи с детьми поселились. В одной семье были девочки-двойняшки, такие тихие и маленькие, все стреляли вокруг глазками. Эвакуированные вместе с нами пошли работать в поле. Дома сидеть без дела никому не приходилось.

Меня призвали в армию в октябре 1942 года. Добровольно пошел в снайперы. Попал во 2-ю Московскую окружную школу отличных стрелков снайперской подготовки. Она располагалась в городе Кулебаки Горьковской области. Нас готовили грамотные и толковые офицеры. Учили снайперскому делу: как ползать, как занимать позицию. Но больше всего стрелять учили, надо уметь метко бить, а это не так-то просто. Знакомили и с немецкой снайперской винтовкой. Я все время учился на десятизарядной винтовке СВТ-40, с которой и на фронте воевал. Это была хорошая винтовка, только много с ней возни, надо постоянно чистить. Если простую винтовку Мосина хоть в грязи валяй, то в СВТ-40 нужно старательно ухаживать за поршневой системой, там постоянно нагар образуется. Если много раз стреляешь, то чистить без конца надо.

На стрельбище каждый день водили. В первый раз на огневой рубеж нас привели, мишени стоят в 400 метрах. Приказывают вести огонь по мишеням, нас четверо, каждому определили свою мишень. После пяти выстрелов раздается команда: «Отбой!» Дальше надо бежать к мишеням, чтобы проверять, кто как попал. Но сразу не подходишь, сначала командир учебного взвода смотрит результаты стрельбы. Если не попал, то тут же раздается команда: «Кругом! По-пластунски на рубеж!» И ползешь туда. Второй раз после такого ползания обязательно попадешь!

Учили и маскироваться, это же первое дело на передовой. С особенным тщанием рассказывали и показывали, как в бинокль или стереотрубу определять дистанцию до цели. Знакомили даже с ротным 50-мм минометом, как из него стрелять. Говорили, что в случае чего придется бить из него на передовой.

Выпустили из школы в октябре 1943-го. Мне, как отлично сдавшему все экзамены, присвоили звание «младший сержант», благодаря чему на фронте стал командиром отделения. Попал в 332-ю Ивановско-Полоцкую имени Михаила Васильевича Фрунзе стрелковую дивизию. Стояли мы под Оршей. Если считать время, проведенное на передовой, то я фактически был в бою только 13 дней, остальное время до ранения проводил на отдыхе и переформировке.

Как прибыли на станцию, нас, снайперов, сразу пригнали на передовую. В этот же день надо было наступать. До сих пор первый бой снится каждую ночь. Пока шли к траншеям, немецкая артиллерия вела беспокоящий огонь, изредка снаряды свистели над нашими головами. Был ясный день. Подошли к траншее, спрыгнули вниз, батальонный писарь положил свои бумажки на бруствер, и переписывает нас. Вдруг снаряд летит: воет, значит, будет перелет. А если слышишь «фур-фур-фур», то жди разрыва неподалеку. Только мы закончили переписку, как наша артиллерия начала бить, артподготовка началась. Ох ты, били изо всех орудий, а ротная санинструктор-девушка выбралась на бруствер, пританцовывает на нем, да еще и кричит: «Сегодня будем в Орше ночевать!» Как бы не так! Наши только стали заканчивать артподготовку, и немцы оттуда как начали лупить изо всей силы. Ой, господи, спаси и сохрани. Укрылись в окопах, прижались к земле. А писарь остался на бруствере: так я увидел первого убитого. После того как немного затихло, мы его тело вниз стащили, перевернули на спину и увидели, что небольшой осколочек попал в левый висок. Ох ты, настроение тут же пропало. Все осознали, что попали на настоящую войну.

И тут началось наступление. Из своей СВТ-40 как снайпер я стрелял по немецким каскам, мелькавшим в окопах. Тем и спасся, потому что атаковавшую пехоту почти всю выбило. При стрельбе пытался выискивать офицеров. Это нелегкое занятие. Определял их по жестам и властному виду, ведь на расстоянии форму трудно разглядеть. Настроение после боя было пакостное, ведь снайпер в прицел четко видит того, кого убивает, это не то, что пехота в атаку пошла. Минометы и артиллерия повсюду бьют. Страшно в бою. Сейчас много о героях войны говорят. Герои все в земле лежат, это они в атаку первыми поднимались. И первыми гибли. Какие там мы герои, молодые ведь были, по 18–19 лет. Шутишь, что ли.

Из-за больших потерь нас отвели на отдых для переформировки дивизии и приема пополнения. И в начале 1944 года сунули под Витебск, где меня и ранило. А как получилось? Решили ночью с 8 на 9 января провести разведку боем, для чего укрепили взвод полковой разведки добровольцами, всего 50 человек. И какой-то умник в штабе решил подкрепить атаку отделением снайперов, и мы, восемь ребят, заменив ненужные ночью снайперские винтовки на автоматы ППС (оставил я свою СВТ-40 на бруствере), вышли на передовую. Зачем там понадобились снайперы, не понимаю, в ближнем бою ночью только автомат эффективен. Рядом с усиленным взводом разведки залегли. Командовал нами какой-то капитан. Только здесь нам тихонько соседи рассказали, что пока мы будем атаковать, двое ребят из дивизионной разведки должны к немцам в тыл пробраться. Видел я их мельком – настоящие звери. Но не успел приглядеться, дали сигнал к атаке зеленой ракетой. Встали по команде капитана: «Встать! Вперед!» Вперед так вперед, а немцы как оттуда дали из пулемета, и всех выкосили.

На месте убило моего друга Рябова. Рядом командира взвода полковой разведки также убило. Капитан-то только встал и выкрикнул, пистолетом в руке помахал, а дальше лег в траншею. Ему только поднять нас надо в бой. Чуть-чуть прошел вперед, и тут для меня кончился бой: ранило осколком в правую руку, разрывными пулями немец бил. Так больно стало, и при этом растерялся, боязнь свое дело делает. Стою, кричу: «Капитан! Ранило меня!» Он отвечает из траншеи: «Ложись, дурак!» И матом загнул. Только повернулся, чтобы упасть на землю, как пуля в левую ногу во внутреннюю поверхность бедра угодила. Кость перебило, пока поворачивался, следующая пуля угодила мне в правую ногу, под коленку. И все на этом. Разворачиваюсь, чтобы ползти к своим, а ноги у меня возле ушей болтаются. Понял, что они перебиты, какое тут ползти. Кое-как заполз в воронку. Оттуда не вылезешь, кричу: «Кто-нибудь, ребята, ну подсобите в окопы добраться!» Никого рядом нет, только пули свистят, поэтому ползком-ползком до траншеи стал перебираться. Там уже сидят насмерть перепуганные ребята из последнего пополнения. Затащили меня, посадили у стенки. У каждого индивидуальные перевязочные пакеты есть. Когда я почти дополз к своим, то решил поглядеть на ноги, приподнялся на руках, и тут же пуля чиркнула по левой скуле, да еще палец срезала. А шапка-ушанка была распущена, одно ухо напрочь оторвало. Кровь из скулы пошла, ведь ноги не чувствуешь, как там кровь бежит, а тут за воротник целый ручей течет. Тру ее, тру, тру, а она не останавливается. Поэтому в траншее попросил солдата перевязать меня, а он молодой совсем, стал отнекиваться: «Ой, да я не могу, боюсь». Молодежь, что с них возьмешь. Тогда сказал ему: «Ну, давай мне вещмешок». Все время таскал его за плечами, с ним не расстанешься. Дали вещмешок, пакет достал и сам себя стал перевязывать. К тому времени бой окончательно затих, после чего немецкий самолет-разведчик летит, и вывешивает, как мы их называли, «люстры», осветительные фонари на парашютах. Светло стало, как будто днем. Говорю ребятам: «Ну, теперь давайте в укрытие, а то сейчас артиллерия начнет х…чить». Капитан кричит: «Убрать раненых». А в то время было такое правило, что только санитары имели право собирать раненых, солдатам это было строго запрещено. Что сказать, капитан раненых своим приказом спас, меня двое ребят положили на плащ-палатку, и волоком потащили в тыл. Оставили в каком-то поле. Пока тащили, боль в ногах была страшная, вцепился зубами в воротник шинели, чтобы заглушить ее. И терпел.

Оставили меня, я говорю новобранцам: «Теперь идите назад». Лежу, замерзаю, ведь январь месяц, уже ног не чувствую. И тут слышу, как по снегу хруст раздается, значит, что кто-то идет. Стало страшно, ведь по лесам все еще прятались недобитые полицаи и власовцы, которые в тылу нападали на наши обозы и пристреливали раненых. Думаю: «Кто бы ни шел, а надо кричать, звать на помощь, иначе насмерть замерзну». И стал кричать из последних сил: «Ребята! Братцы! Подойдите!» Они подходят, аж от сердца отлегло: наши. Спрашивают: «Что, раненый?» Я говорю: «Потопчите мне ноги, я их уже не чувствую». Они растерли их, и выяснилось, что это были артиллерийские разведчики, которые на передовой корректировали орудийный огонь. Такие высокие мужики, как сейчас помню. И один другому говорит: «Давай его отнесем, нам все равно мимо медсанбата идти». А как забрать? Первый наклонился ко мне, и предложил: «Бери меня за шею». Я когда его взял, он только начал распрямляться, ноги начали опускаться, и терпения нет, пронзила все тело страшная боль. Никакого сладу, закричал от боли, и говорю: «Нет, ребята, все, оставьте меня, я так не вытерплю, пристрелите, чтобы не мучился». Но ребята говорят: «Нет, мы тебя вытащим». Опять на плащ-палатку погрузили и поволокли вдвоем. К счастью, на дороге встретился наш санитар, тащит за собой «лодку»: санки для перевозки раненых. И что-то у него там наложено, а все санитары в основном были из стариков. Молодежь-то воевала на передовой. Увидел дедок нас, и говорит, мол, если я из 1119-го стрелкового полка, то он возьмет. По-крестьянски рассуждал. Услышал такое дело и кричу ему: «Да я из вашего полка!» А артразведчики санитара слушать не стали, взяли у него санки, без разговоров все барахло скинули на землю, меня положили и втроем быстро поволокли.

Притащили в медсанбат. А там уже столько раненых, что в землянку настоящая очередь. Чувствую, что не дождусь. Оттуда из землянки выходит один солдат, сразу же тащат другого на перевязку. И снова артразведчики меня спасли, подходят к медсестре и говорят: «Давай нашего без очереди, вам один хр…н, кого перевязывать, а этот парень погибает уже». Ну что же, затащили меня, тепло в землянке, хорошо. А вокруг врачи ходят, хирурги в кровавых халатах. Кровь повсюду разбрызгана, как на бойне. Принюхался, а запах-то страшный, кровавый. Положили меня на операционный стол. Снимать начали валенки-катанки, туда столько крови натекло, что пришлось и штаны, и обувку разрезать ножницами и снимать. Как взглянул: ноги синие, господи. Страшно. Один врач кричит: «Быстро, наркоз!» Что-то вкололи и сказали считать до пятнадцати, но я сразу же вырубился и уснул.

Проснулся, смотрю, меня перевязывают, а в миске рядом набросана куча осколков, которые вытащили из моего тела. Врач усмехается и спрашивает: «Может, на память себе какой осколок возьмешь?» Юмор был на фронте. И шутили часто, без этого нельзя. Бинтами буквально всего запеленали. Ни гимнастерки, ничего на теле не осталось, одни бинты.

После в палатку отнесли, где на носилках к перекладине подвесили. Бочка из-под керосина стоит, ее под печку сделали, топится, тепло. Принесли жрать мяса кусок, целый мосол. Красота. С аппетитом поел. На фронте ведь кормили одной овсянкой.

Теперь тяжелораненых надо дальше везти. Приходит санитарный автобус, привезли нас в Смоленск. Как сейчас помню, там какая-то церковь стояла на бугре, туда нас натаскали. Сколько было народу, ведь даже в проходе койка к койке стояла. Потом тем же автобусом привезли на станцию, погрузили на поезд в телячьи вагоны. Прямо с носилками клали на нары, застеленные соломой и одеялами из верблюжьей шерсти. Только загрузили, паровоз не гудел, а свисток как милиционер давал. Услышали его, немного успокоились, что в тыл едем, и тут налет вражеской авиации.

Повсюду взрывы, паника, свист бомб. Ходячие мгновенно разбежались, а мы лежим и ждем, ни встать, ни скинуться. Поезд, чтобы уйти от бомб, начал маневрировать, то вперед как дернет, то назад резко поедет, и мы с нар вместе с носилками полетели. А немец бомбы покидал, и давай из пулеметов бить. Только слышно, как пули по крыше цокают. Кончилась бомбежка, засвистел паровоз, все бегут в вагоне, медсестры забежали и увидели, что мы на полу валяемся. Девки, они и есть девки, плачут и визжат. Давай нас опять на нары затаскивать.

Утихло все, и попер нас поезд. Пошел, и пошел, и пошел. С перепугу или еще с чего-то, но у тяжелораненых, в том числе и у меня, открылся страшный понос, стало невозможно, течет из тебя и все, как вода. Такой запах стоял, что невозможно в вагоне находиться. Так что до Москвы, как собирались, нас не довезли, разгрузили в Вязьме. Там уже встречал санитарный автобус, на него тяжелораненых сняли с состава. И я там в госпитале шесть месяцев пролежал. Причем по приезде решили мне ноги ампутировать. И опять посчастливилось. Как раз смена медсестер была, когда уже назначили ампутацию. А тут привезли кинопередвижку, поставили ее в седьмую палату, что ходячие выздоравливающие лежали. Все туда кинулись, меня один ходячий солдат спрашивает: «А ты?» Ну как я доберусь, тогда ребята решили меня с кроватью, она была на колесиках, довезти. Закатили меня первым, потом второго, третьего. А ведущая сестра не проверила, где я нахожусь, она сменилась, и не отметила, что меня назначили на операцию. Все фильм смотрят, а я плачу, мне не до кино, ведь ноги отнимут. Тогда тот самый солдат говорит: «Чего ты переживаешь, ноги у тебя шевелятся, поэтому ни в коем случае не давайся им». Ну как ты тут не дашь?! Приходят врачи, кричат, давайте Солдатова в операционную нести. К счастью, меня взять никак нельзя было, кровать к кровати стоят, с носилками не подберешься. Так и оставили до утра. На следующий день приходят, я кричу, что не дам отнимать ноги. И плачу. Санитары ушли, что делать, не знают. Тогда приходит сам ведущий хирург, женщина, и приказывает санитарам: «Что вы его слушаете, кладите на носилки и несите в операционную». Меня положили и туда притаскивают. Ох ты, врачей стоит кругом масса. Думаю, в чем же дело, что такое, отчего их так много. Оказалось, что в это время приехал с инспекцией профессор. С меня все повязки сняли. Обычно это делали санитарки, а тут сама ведущий врач снимала, а я все равно продолжаю кричать, что не дам ноги отнимать. И тут профессор подошел, как глянул на хирургов, на меня развернулся, спрашивает: «Как это, кто тебе сказал, что будут ноги ампутировать? Ну-ка давай-ка я рефлексы проверю». И после говорит: «Что ты плачешь, ты еще бегать будешь!» У меня слезы на глазах, отлегло от сердца. Инспектор приказал загипсовать меня, и давать лекарства. Но ведущий хирург не сдается, начала апеллировать к тому, что раны не закрываются, может быть заражение крови, а там и гангрена пойдет. Но профессор говорит: «Ничего не случится, давайте гипсуйте». У меня еще и здесь, в Крыму последние три осколка вышли с левой ноги. А ходил после выздоровления спокойно. Вот такое мучение в госпитале перенес.

В июне 1944-го нас давай из госпиталей отправлять в тыл, потому что надо их освобождать, впереди планировалось большое наступление. Я чуть-чуть начал подниматься на костылях, поэтому меня дальше в тыл отправили. Одиннадцать дней ехал, у меня зарубцевались раны на ногах. Все время на перевязку в поезде ходил, это, по всей видимости, и помогло. А скула долго не заживала. Она же страшно чесалась, нет-нет, и руками коросту сдеру. Отправили в Сибирь, еще полтора месяца пролежал в Красноярске. После в госпитале решили мне назначить где-нибудь отдых в санатории, чтобы поправиться и подкормиться, ведь в Вязьме не ел ничего. Но я отказался, попросился домой. Удивленно спрашивают: «А что дома-то, повсюду голод, в санатории гораздо лучше кормить станут». В селах и деревнях тогда даже кору с деревьев ели, листки и сучки разные варили. Плохо было. Но все равно, коровка-то у матери имелась, а мне молока надо было.

Так что я домой попал ближе к концу лета 1944-го. Списали по ранению. Прибыл в деревню. На костылях еще ходил. Председатель колхоза приходит и говорит матери: «Надо какую-то работу ему придумать, пусть созревший горох охраняет». Тогда сильно воровали на полях голодающие из других деревень. Даже рожь ножницами стригли. Ну что же, я лежал у костра, ребятишек к себе приманил. Они около меня стручки себе собирали, и следили, чтобы никто по полю не ходил. Еще один демобилизованный по ранению в руку вернулся: ему доверили рожь охранять. Трудодни шли.

Весной 1945-го меня направили на курсы пчеловодов в райцентр Шумерля. 9 мая как раз пчел выставили в лесу, и я шел на пчельник через леспромхоз, там у вырубки небольшой поселок образовался. Гляжу, что такое, около конторы мужики собираются с красными флагами. Радио во всю мощь работает. Столько радости на лицах. Оказалось, день Победы. Ой, ты Господи. Радовались ли? Какой там, как не радоваться, ведь с 1941-го по 1945-й вытерпел народ. Такую тяжесть вынесли.

Как относились к девушкам-санинструкторам на передовой?

А где они были? При штабе батальона или полка, да в медсанбатах. Пример маленький приведу. Рядом с комбатом, капитаном, на НП сидела санинструктор. Жили они вместе. А как в бой идти, она заболела тут же. Хр…н его знает, заболела она или нет, но главное то, что капитан берет сумку санинструктора, и вешает на первого же солдата, мол, ты будешь санитаром. Давайте говорить по-простому: это только в кино хорошо смотреть, какие люди на фронте смелые. А в реальности каждый жить хочет, ведь обыкновенные люди воюют. Каждому умирать не хочется.

На «свободную охоту» как снайпер ходили?

Нет, не успел, слишком мало побыл на передовой. При подготовке к наступлению мы находились на батальонном НП и наблюдали за противником в стереотрубу. А потом передавали данные дальше в полковой штаб.

Как целились из снайперской винтовки во врага?

Под каску. Лицо примерно угадывал. В бою трудно прицелиться, ведь враг только показался, как ты тут же стреляешь.

Что было самым страшным на войне?

Страшно все было: и самолеты, и артиллерия, и минометы. Все могло тебя убить.

Со вшами сталкивались?

Нет, вот чего не было у меня, то не было. У других имелись насекомые, видел.

После Победы в своем колхозе, а затем в Сибири как переселенец пятнадцать лет занимался пчеловодством. В Крыму у меня дядька жил, в селе Молочное Сакского района, и однажды мы к нему с женой приехали в гости. В Крыму что ты, тепло, не сравнить с Сибирью. Понравилось тут. И дядька, который уже свой дом построил, предложил и нам переехать. Приехали в село Хуторок Штормовского сельсовета Сакского района, и отсюда больше никуда не передвигались. Работал в совхозе на разных должностях. Завел своих пчел, до сих пор их держу.

Интервью и лит. обработка: Ю.Трифонов

Чечетов Михаил Фомич

Я родился 20-го декабря 1926 года в Курской области. Мое родное село Любимовка в ту пору было очень большое – дворов на тысячу, наверное. Несколько школ работало, а главная улица километров на десять тянулась.

Пару слов, пожалуйста, о довоенной жизни вашей семьи.

Наша семья по тем временам была совсем небольшая. Нас было всего четверо: отец, мама, сестра Мария и я.

Знаю, что до коллективизации наша семья относилась к середнякам. Землю имели, лошадь, корову, курей много. Дом неплохой, железом крытый, в то время это большая редкость была. К тому же отец и его два брата еще и чумаковали – возили в Крым зерно, а оттуда соль. У них была целая артель подвод на десять. И семья со стороны матери, они Скомороховы, тоже не на последнем месте была.

Но где-то в 1930 году, то ли из-за коллективизации, то ли еще из-за чего, не знаю, отец уехал на заработки в Каменское, так тогда назывался Днепродзержинск, и устроился слесарем на знаменитый металлургический комбинат «имени Дзержинского». И всю жизнь он там портальные краны монтировал.

Когда отец забрал нас к себе, то мы поначалу кочевали. Жили то на одной квартире, то на другой, пока отцу не дали комнату в бараке. Но это звучит мрачно – барак, а соседи были хорошие, и жили мы дружно. Сказать, что в материальном плане мы жили очень хорошо – нет. Много чего не хватало в магазинах, даже самых необходимых вещей. Но то предвоенное время я все равно вспоминаю с удовольствием. Потому что постоянно чем-то занимались, ходили в кино, театры. Жили пусть и небогато, но дружно, весело, спокойно, почти никакой преступности. За свою работу отец в большом почете был, и ему часто давали билеты в театр. Я до сих пор помню, как мы ходили. Постоянно отмечали какие-то праздники, ходили на демонстрации, а нас, детей, еще и возили на машине по городу. Причем, Днепродзержинск в ту пору был очень многонациональный. Помимо русских и украинцев там жило много поляков, поэтому и костел был, и даже польский клуб работал.

Голод 1932–1933 годов вашей семьи коснулся?

Мы не очень голодали. Отцу на заводе выдавали талоны и по ним мы получали кое-какие продукты. Но я помню, что по улице идешь, а там лежит готовый…

Как в школе учились?

Не очень. Усидчивости, наверное, не хватало. Но некоторые предметы мне нравились, особенно рисование. У нас был красивый Дворец пионеров, и я вначале там занимался в струнном оркестре, на мандолине играл, а потом стал ходить в изостудию. У нас был прекрасный преподаватель, он постоянно возил на экскурсии по музеям, рассказывал просто замечательно, и так нас этим делом заразил, что я уже подумывал стать художником.

Что-нибудь говорило о том, что приближается война?

Такого, чтобы кто-то прямо так сказал: «Скоро будет война!», я не слышал. Но я бы сказал, что было какое-то общее ощущение этого. Ведь сколько было разных инцидентов на границе, шпионов, и недаром Советский Союз постоянно готовился к отпору. Да и песни, и фильмы, и спектакли в театрах в какой-то степени готовили к войне. Поэтому когда она началась, это лишь в какой-то степени оказалось неожиданным, но в целом этого и ждали.

Как вы узнали о ее начале?

По-моему, по радио услышал. Кругом ведь репродукторы висели. Но если родители пережили и революцию, и Гражданскую войну, и знали, что это за горе, поэтому сильно расстроились, то мы, подростки, где-то даже обрадовались. О подвигах мечтали. Поэтому когда уже в конце августа оказались в оккупации, для всех нас это был полный крах… Тут уж мы в момент повзрослели.

Люди как-то обсуждали неудачи начального периода войны?

Я помню разговоры, мол, слишком неожиданно все началось, внезапно. А я списывал это на слабое вооружение. Ведь сколько войск мы ни видели, но я, например, ни разу не видел наших танков. Только пехота или кавалеристы.

В эвакуацию не думали уехать?

У отца на комбинате еще чуть ли не до войны начали готовиться к эвакуации, поэтому все четко было организовано, и он даже уехал с заводским эшелоном. Но они успели проехать километров пятьдесят, застряли где-то по дороге, а немцы уже стороной обошли, и он вернулся домой.

Вас привлекали к каким-то оборонительным работам?

А как же. Мы с западной стороны города копали противотанковые рвы. С той стороны много балок, а мы рыли так, чтобы соединить их в один непрерывный ров. Но немцы пришли со стороны Днепропетровска и почти без боя заняли город.

Мы тогда уже на Украинской улице жили. Отцу от завода выделили в двухэтажном доме двухкомнатную квартиру. Так мужчины нашего дома устроили в подвале и на чердаке места, где можно было спрятаться. И когда немцы уже заняли часть города, семь мужиков и я прятались на чердаке.

Пришли в наш двор, курей похватали, собаку застрелили. Но нас не искали, не знали видимо. Мы посмотрели на них, а они считай все пацаны совсем, большинству по восемнадцать-двадцать лет. Рукава закатанные, бляхи на груди… Вроде и не страшные с виду, а потом как пошли слухи: там кого-то расстреляли, там кого-то повесили, тут мы и увидели, какие они изверги… Конечно, мы их боялись.

А потом я на них и вблизи насмотрелся, когда они у нас на квартире жили. У нас же до войны только половина дома была жилая, а во второй работал детский сад. Так, когда немцы пришли, они в этом крыле расположили какой-то штаб, а в некоторые квартиры определили на постой офицеров. К нам, например, подселили двоих. Но это случилось, когда их уже погнали на Кавказе и они злые были как собаки. В комнате, где они жили, была полка с учебниками. Хочу зайти, взять, а меня иной раз даже не пускают: «Век!» А однажды с фронта приехали офицеры, злые как черти, так они свою собаку на меня натравили. Но я успел выскочить в спальню, а один швырнул бутылку в дверь…

А шофера, кстати, у немцев были наши пленные. Во дворе постоянно стояли их машины, мы с ними познакомились и они рассказывали всякие подробности. Где наши войска, где что, как информбюро одним словом. Хорошие хлопцы.

Чем жили в оккупацию?

Время было тяжелое. Не хватало хлеба, да всего, даже соли. Но как-то выкручивались. Мы еще до войны завели свое маленькое хозяйство. Кур, свинок выкармливали, и что-то с него осталось и на войну. Как многие пробовали ходить по деревням и менять продукты на одежду. Но откуда столько вещей взять? Потом отец стал делать на продажу крупорушки, что-то меняли на рынках. Но там было опасно чем. Постоянно ходили полицаи, а они обязательно что-то да заберут себе. И немцы забирали. Теплую одежду в основном. А вот к мадьярам даже специально ходили что-то менять на папиросы. Они ничего не отбирали.

Но главным нашим добытчиком в войну была мама. Она у нас была прекрасный портной, и могла перешить все что угодно. Мне рассказывали, что еще в юные годы она работала в какой-то артели, которая что-то там шила для царского двора. Но потом вышла замуж и стала работать уже дома. И вот наша мама все время шила. Причем настолько хорошо, что когда ее в деревню приглашали, прямо целая очередь собиралась. А я по хозяйству работал. Но иногда удавалось что-то и на каких-то складах подворовывать. То уголь, то соль.

Вас не должны были отправить на работу в Германию?

Меня дважды в облавы ловили и выписывали предписания явиться на медкомиссию. В первый раз я попал в облаву в кинотеатре. Вышли с позднего сеанса и человек пять нас задержал патруль. Привели в комендатуру, выпустили, но выписали повестку. А вначале ведь нужно пройти медкомиссию, которая в здании 3-й школы располагалась.

Так я накануне натер чесноком глаза. Они покраснели и постоянно слезились, но зато немцы определили у меня трахому, а это же заразная болезнь, а с такими в Германию не посылали. Потом, правда, долго пришлось лечиться, поэтому во второй раз я перед медкомиссией проделал уже другой трюк.

Исколол себе руку обычной иголкой и натер все тем же чесноком. А наутро не узнал руки – настолько опухла да еще сильно болела. И как только я ее показал немецкому доктору, он меня сразу прогнал – «Век!», и я бегом домой…

Но я дважды бывал на станции Баглей, откуда и отправляли в Германию. Я видел, какой там плач стоял, ужасно смотреть…

Про партизан что-то слышали в оккупацию?

Конечно. У меня ведь были приятели, с которыми мы откровенно говорили. И некоторые ребята рассказывали, что за Днепром и у нас в городе есть подпольщики. А сам я видел на улицах расклеенные листовки.

Среди тех, кто стал сотрудничать с немцами, были ваши знакомые?

Ну, так чтобы полицаями, таких не было. Но у мамы была одна знакомая, у которой муж служил в НКВД, причем, в высоком звании. Но он на фронте, а на нее кто-то написал донос, и она скрывалась. А потом ее поймали, и она вынужденно стала с ними…

Вообще, с немцами много девушек гуляло?

Много. Таких ругали, конечно. А после освобождения их куда-то забирали, разбирались.

Как проходило освобождение?

У нас все прошло относительно нормально. Пришлось, конечно, прятаться, но главное, что все обошлось без больших неприятностей и мы наконец-таки дождались своих.

Когда вас призвали?

Днепродзержинск освободили 25-го октября, сразу началась мобилизация, и уже на третий день я тоже пошел в военкомат и попросился в армию. Но мне тогда даже семнадцати лет еще не исполнилось, поэтому призвать меня не могли. Это мне и спасло жизнь. Ведь все кто постарше сразу попали на фронт и фактически все погибли у Днепропетровска… Это, конечно, была грубейшая ошибка руководства. Разве можно неподготовленных людей сразу кидать в самое пекло?!

Отказать-то мне отказали, но меня включили в состав истребительного батальона, который состоял из гражданской молодежи. Но там я пробыл совсем недолго. Вскоре написал рапорт и упросил-таки, чтобы меня взяли добровольцем на фронт. На этот раз военкомат дал «добро», и уже 28-го ноября меня призвали…

Сам принес домой повестку, родители, конечно, и плакали и переживали, но приказ есть приказ. Утром, когда уходил, отец с матерью подошли ко мне и на старинный манер благословили. Мама вручила мне крестик и еще небольшой оберег. До этого у нас с ней произошел такой случай.

В начале войны мы в деревне помогали убирать помидоры, огурцы, и во время уборки, у речки что-то не то запищало, не то заплакало. Глянули, оказывается, змея схватила лягушку и уже начала скручиваться вокруг нее. Но мама пожалела лягушку, и палочкой освободила ее. А она была набожная женщина, знала многие приметы, традиции, и из той веточки, выточила маленькую, сантиметра на четыре, палочку, которую мне и вручила: «Храни его – это твой оберег!» Мне и верилось и не верилось, но послушался маму. И считаю, что материнское благословение мне помогло. На фронте я в крутых переделках бывал, но как видите, остался жив.

Куда вы попали служить?

Таких добровольцев как я набралось человек пятьдесят, причем было много ребят с нашей Украинской улицы. Но сейчас только одного из них помню – Толя Лапшин. (По данным ОБД-Мемориал, командир отделения 3-го стрелкового батальона 83-го Гвардейского полка 27-й Гвардейской стрелковой дивизии гв. младший сержант Лапшин Анатолий Павлович 1926 г.р. погиб в бою 14.01.1945 года. Похоронен в братской могиле у перекрестка дорог на северной окраине дер. Липе Радомской губернии Келецкого воеводства. Извещение было отправлено матери – Лапшиной О.Я. по адресу г. Днепродзержинск, ул. Украинская, 18/3.

Посмертно был награжден медалью «За отвагу»: «В наступательном бою 14.01.45 при прорыве сильно укрепленной и глубокоэшелонированной линии обороны противника в районе с. Ясенец, находясь в первых рядах наступающих, личным примером отваги и мужества увлекал вперед остальных бойцов. Ворвавшись в траншею, рассеял и обратил в бегство группу солдат противника» – www.podvignaroda.ru)

Всю нашу команду отправили в Харьков. Когда из военкомата вышли, моя мама пошла рядом с нами. Помню, шли по улице Широкой, она над Днепром идет, а мы все веселые, песни пели. Но чем дальше – все тише и тише. Несколько раз я выходил из строя: «Мама возвращайся, тебе же далеко придется идти!» – «Ничего сынок, я дойду!» А когда на ночлег расположились в церкви в Синельниково, тут уже все молчат. Куда мы идем?.. У меня на глазах даже слезы выступили – что там будет впереди…

А сопровождающим у нас был капитан – фронтовик после ранения. Интересный оказался мужик. Дорогой все время нам рассказывал фронтовые истории. Помню, рассказывал, что его танкетку немецкая болванка прошила насквозь, так он дырку паклей заткнул и все равно пошел в атаку. И дорогой он все время нас успокаивал: «Сынки, я вас, где попало не оставлю. В хорошую часть определю!»

Из Харькова нас отправили в Богодухов, там стоял 52-й запасной полк 1-го Белорусского фронта. Недели две побыли, но нас там в основном на работы гоняли: то зерно разгружать, то еще что-то. А из боевой учебы только с оружием знакомили. Причем, эти занятия даже не офицер проводил, а один разбитной парень из нашей команды. Он оружие знал и нас учил. Еще запомнилось, что в этом полку плохо кормили. В котелок наливали на двоих, и кто сколько успеет.

В общем, недели две-три мы пробыли в Богодухове, но в один день выстроили весь полк и скомандовали: «Чьи фамилии сейчас зачитаем – два шага вперед!» И человек до восьмидесяти нас вызвали. Мы обрадовались, думали, что нас на фронт пошлют…

Опять пошли пешком и дня три добирались до Ахтырки. А на ночевки всякий раз останавливались на сахарных заводах. Их в тех краях много. Где сахар помогали грузить, где древесину в вагоны, где кочегарами в котельных работали, – одним словом, просто так без дела не сидели.

Наконец к вечеру пришли в Ахтырку. Оказался красивый городишко, черные леса, речка. Причем разрушений было мало, но зато в лесу осталось много сгоревших танков. Рассказывали, что там произошел большой танковый бой. Подвели к 3-этажному зданию, смотрим, а оно вроде даже как светится. Оказалось, там располагается 30-я окружная снайперская школа, в которой нам и предстояло учиться.

Помыли нас, но переодели в форму только дня через три. Да и то в б/у. И стали нас готовить на снайперов. Сколько учились, уже не вспомню, но по документам я на фронт попал только в сентябре 44-го.

Расскажите, пожалуйста, про школу подробно. Как учились, в каких условиях жили.

Когда мы пришли, то там никаких кроватей не было, мы сами в лес ходили, приносили жерди, и строили нары. А вместо постелей сена накидали. Но зато кормили хорошо, по 5-й норме.

Подъем в 6:00, все выскакивали. Каждое утро пробежка до полигона, это метров пятьсот, а там с препятствиями: и ползком, и бегом. Потом занятия в классах по разным дисциплинам: теория стрельбы, тактика, маскировка, изучение уставов, строевая подготовка. Все преподаватели – фронтовики. У нас, например, взводным был капитан – танкист, командиром роты – майор, а непосредственно по стрельбе были отдельные инструктора.

Считаю, обучение было на уровне. Больше всего нас тренировали без выстрелов – как правильно прицелиться, как правильно надавить на курок. Но и стреляли часто. Может даже каждый день. И боюсь сейчас соврать, но, по-моему, всегда стреляли на одну дистанцию – сто метров. Но зато старались научить так, чтобы каждый из нас мог дважды подряд попасть в одну точку. Это считалось признаком класса. А я до этого из винтовки никогда не стрелял, поэтому пришлось выкладываться на все сто. Постепенно результаты становились все лучше, лучше, лучше, так и научился. И не только я, все хорошо стреляли.

Учили и каким-то хитростям. Учили подмечать малейшие изменения на местности. Было это вчера или нет? Окопались, замаскировались, тут появился знак – пулеметчик или что-то еще. Фиксируем в тетрадь. Через какое-то время он меняет позицию, мы опять фиксируем.

Часто поднимали по ночам на тактические занятия. Помню, незадолго до выпуска подняли часа в три ночи, и отправили в марш-бросок на тридцать километров. Так мы еще до рассвета добрались туда и окопались. Комиссия пришла, проверила. Так что учили хорошо, но, конечно, тяжело было. Я за неделю гимнастерку по два раза стирал, но вид у меня был еще тот. Но главное – такая напряженная учеба давала результат.

За время обучения мы дважды сдавали экзамены. Как-то из Харькова приехал сам командующий округом Курочкин и лично принимал у нас экзамены. Так почти все сдавали на «отлично». А школа ведь была большая, два учебных батальона, и насколько я помню, почти все одногодки – 26-й год. Было много сумских ребят. Хорошие хлопцы, пели красиво. Так у нас перед выпуском ходили разговоры, что начальник школы писал письмо наверх, чтобы нашу школу отправили на фронт одним полком. Только чтобы добавили артиллерии, других частей.

Где-то летом нас выпустили и всю школу отправили на 1-й Белорусский фронт. И если не ошибаюсь, весь наш выпуск распределили по частям 8-й Гвардейской армии. А я попал в группу, которую зачислили в 236-й Гвардейский полк 74-й Гвардейской стрелковой дивизии. В нашей полковой группе было человек пятнадцать, но все по разным батальонам. Я, например, попал в 4-ю роту. Командиром нашей полковой группы был старший лейтенант, не помню фамилии. Он нас собирал в неделю пару раз – обменивались новостями, отвечал на вопросы, проверял наши книжки. Нам же по две снайперские книжки выдали. Одна называлась – «На охоту». В нее мы записывали, какого числа, где находились, и если уничтожали, допустим, немецких пулеметчиков, то командир части, на чьем участке это случилось, должен был расписаться. А вторая книжка была для наблюдений. Если засекли, например, блиндаж, пулемет, или еще что-то, то записывали в нее и докладывали об этом командирам.

Винтовки вам, где выдали?

Весь наш выпуск, все до единого получили винтовки еще в школе. Но у нас в группе было пару человек не из нашей школы, так они получили винтовки только на фронте.

Какие винтовки, кстати?

Только «мосинки», СВТ у нас не было. Они хорошие, но для снайперов не годятся. Легко засоряются, ведь приходится много ползать.

Свои первые впечатления на передовой помните?

Конечно. До Вислы мы не доехали километров двадцать. Пешком пошли к передовой, через понтонный мост перешли на магнушевский плацдарм. Там, кстати, находилось много польских частей, и когда немец узнал, что там поляки стоят, то стал особенно остервенело бомбить и обстреливать. На нейтральной полосе перед нами лежали трупы поляков, так мы их по ночам вытягивали.

Но еще по дороге туда произошел один эпизод. Как-то под утро нас остановили. Построили весь полк и выводят двух человек. Оказывается, дезертиров поймали. И пока зачитывали приказ, они стояли, словно мертвые. Ужасная картина… Тут же их расстреляли и все сразу поняли – шутки закончились, мы на передовой…

А я почему-то шел на фронт безо всякой боязни, и о плохом не думал. Может, потому что на немцев вблизи уже насмотрелся? Во всяком случае, совсем не переживал, останусь ли живой или погибну. Поэтому в первый же день на передовой вызвался дежурить в боевое охранение.

В одном взводе нас была тройка снайперов: я, Гриценко что ли, тоже из нашего выпуска, и еще один парень из Тернополя. Сашей вроде звали, но он был из другой школы. Вечером взвод построили – стали распределять кого куда, и я сам вызвался пойти в боевое охранение. Со мной еще вызвался этот парень из Тернополя, а старшим с нами назначили старика – старшину, который воевал еще под Сталинградом.

По колено в воде, места же болотистые, выдвинулись вперед метров на пятьдесят. Там большая ячейка была вырыта, а по бокам карманы. Приготовили оружие и всю ночь наблюдали. Признаюсь, было жутко, ведь немцы совсем рядом. Слышали, как они по грязи чвакали. И слыхали, как власовцы рядом прошли. Тень прошла метрах в тридцати от нас. Но мы не стреляли, чтобы себя не выдать, и все прошло нормально. И только потом началась наша жизнь снайперов.

Вначале мы только наблюдали. Чуть ли не месяц каждый день выдвигались на позиции и наблюдали, что увидели, записывали. Один наш товарищ долго так наблюдал, и заметил замаскированную траншею у хаток, которые стояли перед ним где-то в километре. И обратил внимание, что там вечно какое-то движение. Решил, что там штаб какой-то и стал стрелять по соломенным крышам зажигательными патронами. Все-таки поджег одну, немцы кинулись что-то выносить, а потом как начались взрывы… Тут уже поняли, что там находился какой-то небольшой склад.

Но после этого немцы всполошились и, видимо, прислали своих снайперов, потому что наши позиции стали постоянно обстреливать. Мы втроем жили в отдельном блиндаже и как-то в один день решили его усилить. Сделать еще накаты. Ушли на полкилометра в тыл, подобрали нужные стволы, но пилы-то у нас не было. Зато нам на троих выдали один ППШ. Так мы из автомата очередь по стволу дадим и опрокидываем. А с нами пошел один пожилой солдат, и когда мы с этими бревнами уже возвращались, его чуть не убило. Пулей пробило шинель, но его самого не задело. И вот так все время.

А мы стояли на стыке двух частей, и получилось, что слева от нас располагалась штрафная рота. Отъявленные такие ребята. И как-то один из их взводных, старшина, нам пожаловался: «Немецкие снайпера не дают покоя!»

Прежде всего, выбрали удобное место, чтобы площадь обзора была как можно больше и стали наблюдать. И через какое-то время заметили, что те кусты лозы, которые идут по берегу речушки одного цвета, а один ряд – другого. Вроде как желтее. Стали наблюдать за тем местом и заметили ход сообщения и даже дымок.

Ночью зашли на нейтральную полосу метров на пятьдесят. Прямо в болото, еще не так холодно было. Замаскировались. Я – впереди, за мной – из Тернополя, а еще дальше Гриценко.

Когда утром стало светать, заметили, что из зарослей травы дымок идет. Значит, точно какое-то движение будет. Первым выстрелил тот, что за мной, и эта стена зелени прямо опрокинулась. А до нее было совсем близко – метров 75–100. И только она завалилась, я заметил шевеление в кустах и сразу выстрелил туда. Но был такой неправильный момент. Мы расположились недалеко от приметного ориентира – небольшой березы, и после первого же моего выстрела в нашу сторону полетели гранаты. У немцев были такие простые гранатометы, которые крепились на стволы винтовок. Я ползком по воде начал оттуда уходить, и только маленький осколочек зацепил мне переносицу.

Вернулись на позиции, тут навстречу этот старшина-штрафник, и как погнал на нас матом: «Ползаете здесь… Я не разрешаю вам больше…» А оказывается, что. Еще когда мы там наблюдали, мне запомнился один штрафник – Борис. Парень лет двадцати пяти, крепкий такой, но он не воспринимал всерьез опасность от снайперов: «Да, это говорят только, что убивают…» Но когда я выстрелил, он подхватился: «О, попал!», и в это время ему прилетело… Не знаю, ранило или что, но забрали его, поэтому старшина и погнал нас оттуда. Вот это была моя первая стычка.

Но вы сами как думаете, попали или нет?

Думаю, что попал, потому что даже этот старшина-штрафник нам потом говорил: «Пока снайперов не слышно!» А то бывало, идем, место ищем, шапку на палке поднимешь, сразу пулей сбивало… И мне этого снайпера даже в снайперскую книжку записали.

После этого мы каждую ночь заползали на нейтральную зону, метров на двадцать пять. Маскировались и почти целый день лежали и наблюдали. Тяжело в том, что целый день приходится лежать без движения. Затемно возвращались, а на рассвете опять на нейтральную…

Но после нашей вылазки немцы попритихли, и подходящего случая чтобы выстрелить больше не было. К тому же нам сказали: «Меньше стреляйте, а больше наблюдайте. Записывайте где у немца огневые точки», и мы так поняли, что вскоре нам предстоит идти в наступление. Стали записывать, где, что, а я как художник даже эскизы делал.

Но во время наблюдений я несколько раз засекал пулеметную точку и в одну ночь, все ж таки решился сделать выстрел. Когда я выстрелил, он сразу замолк. Скорее всего, попал, и они поменяли место, потому что с этой позиции больше не стреляли. А так мы старались себя не раскрывать и стрелять с одного места всего лишь раз. Немцы ведь тоже наблюдают. Как сделал выстрел, старайся быстрее улизнуть на запасную позицию. Но бывало, уходишь, а тебя уже обстреливают. Один раз даже из минометов обстреливали.

Потом участвовал в прикрытии вылазки разведчиков, но она прошла неудачно. Вечером перед выходом разведчиков я уничтожил пулеметную точку. Выстрелил, пулемет замолк, но убил или ранил как узнаешь? А ночью они всемером пошли, но их обстреляли и одного ранило.

Потом я уничтожил пулеметную точку в прикрытии разведки боем. Видимо, шла подготовка к расширению плацдарма и командование решило провести разведку боем. Пустили штрафников вперед, но там оказалось минное поле, да еще и стрельба поднялась хорошая, так что погибших было много… И вроде на том участке не пришлось больше стрелять.

Вскоре после этой разведки боем нас перебросили на правый фланг – километров на пятьдесят, наверное. Но там мы стояли во втором эшелоне, и даже на охоту не ходили. Только местность изучали.

А в январе однажды утром земля как задрожала… После артподготовки мимо нас на собаках повезли раненых, а там уже и мы двинулись. Вначале наступали во втором эшелоне, а потом перешли в первый. Тут уж настрелялись вволю…

Но как таковых больших боев вначале не было, потому что фронт рухнул, и немцы побежали. Впереди нас всегда шла танки 5-й Гвардейской танковой армии, но они отрывались километров на двадцать, и мы только следы от гусениц считай и видели. Так что это они громили, а мы за ними только подчищали. Помню только, у какого-то моста немного задержались. До самого вечера просидели в окопах и потом пошли в атаку.

Меня как снайпера прикрепили к полковым разведчикам, и я с ними шел в боевом охранении. Запомнился их командир, старшина – такой боевой парень. (Судя по всему здесь идет речь о командире отделения полковой разведки 236-го Гвардейского стрелкового полка старшине Быстрове. В апреле 1945 года за отличие в боях по освобождению города-крепости Познань, старшина Быстров Василий Александрович 1922 г.р. был удостоен звания Героя Советского Союза. – Прим. Н.Ч.) Мы шли чуть впереди от своих, потому что немцы оставляли после себя заслоны – два-три человека с пулеметом, и я вот таких несколько уничтожил.

Помню, в одном месте идем, вдруг услыхали, что впереди что-то тарахтит. Спрятались, вдруг выезжает кухня на конной тяге. Мы выскочили, взяли этих пожилых немцев в плен, а они даже и не поняли, откуда мы взялись. Или заблудились или чего.

Отправили их в тыл, прошли дальше, а там слева была посадка из небольших сосенок. Густоватая такая, поэтому мы сразу подумали, что там может оказаться засада. Идем, вроде все спокойно, и вдруг оттуда по нам пулемет как пошел бить… Залегли на вспаханном поле и укрылись между этими большими валами земли, а тут еще миномет стал бить. Что делать? Стали ползком и перебежками пробираться между кустами, тихонько подобрались с тыла и накрыли их. Подошли, а из шести в живых осталось только трое. Причем, оказались поляки в немецкой форме. Они упали на колени, начали объяснять, что это офицер – немец заставлял их стрелять. Даже жалко рассказывать… Тут минометчики шли, на себе минометы тащили, и замполит полка заставил, чтобы поляки их взяли и понесли. Какое-то время прошли так с нами, а потом в одном месте, вроде как у реки, наткнулись на несколько домиков. И вдруг из одного выходят немцы с пулеметами. Взяли их в плен, но куда их девать? Надо же искать где тылы, а когда этим заниматься? Тоже повели с нами.

А с этими поляками беседовали, допрашивали, но они такие противные оказались, что замполита прямо зло взяло. И когда этих немцев взяли, он приказал отдать минометы им, а полякам говорит: «Вперед идите!» Они пошли, а он их сзади расстрелял из пистолета. Даже противно было смотреть… Вообще, этот майор был неплохой командир, но тут на него что-то нашло. А может и знал что? Ведь нас предупреждали, что бывали случаи, когда поляки и убивали наших солдат, и травили. Так встречают, вроде все хорошо, но на самом деле держали камень за пазухой.

Какой у вас боевой счет?

Я считаю только тех, которых убил как снайпер. Двенадцать у меня в книжке числилось. По-моему, три пулеметные точки, а остальные так. А те, что в бою в наступлении, мы даже и сами не считали.

Что-то чувствовали, когда стреляли?

Конечно, чувствовал. Особенно поначалу. Но я себя сразу настроил – я на фронте защищаю Родину! И как снайпер защищаю не только себя, но и своих товарищей. Не должен дать их убить.

Насечки на прикладе делали?

Нет.

Из «ваших» немцев есть какой-то самый памятный?

Да, один особенно запомнился… Лодзь мы взяли, можно сказать, без боя. Только на окраинах немного постреляли. А проходили по городу, так в некоторых местах даже свет горел, и поляки нас встречали кофем: «Кава! Кава!» Но ближе к окраине был лесок, а за ним какие-то здания. Оказалось, там располагалась военная школа. Туда направили взвод, и все эти курсанты сдались без боя.

Так вот когда мы входили в Лодзь, а может и после, не помню уже, случился такой эпизод. Только мы вошли в уличные бои, освободили пару кварталов, как на пути у нас оказался какой-то заводишко.

Зашли в длинный цех, стали смотреть, оказалось, там из картошки делали вроде как патоку. Цвета меда, сладкое такое, и вот с этим добром прямо большие деревянные бочки стояли. Тут вдруг пули как засвистели. Мы за бочки попрятались, но я успел заметить, что в слуховом окне дома напротив кто-то сидит.

Я между бочками пролез к забору, и оттуда с первого выстрела этого стрелка снял. Стрельба прекратилась, и наши разведчики сразу кинулись к этому особняку. До него всего ничего было, метров пятьдесят от завода. Заскочили и сразу наверх. И вытащили оттуда немца с обычной винтовкой.

Лет восемнадцати, но рослый такой. И рыжий, прямо красный. Куда он был ранен, не помню, но я видел у него на шее кровь, и плечо так повисло. Пришел майор, хотел с ним поговорить, но этот пацан вдруг с таким возмущением стал кричать, мол «я вас русских много убил…» Но он как пьяный уже был, рукой все кровь стряхивал на землю, и прямо на глазах ему все хуже, хуже и умер…

Вам хоть на секунду стало его жалко?

С чего это? Он же сам только что в нас стрелял! Да и времени там не было на жалость. Сразу после этого мы пошли вперед. Заскочили в кварталы, и все удивлялись. В домах такая чистота, как будто только что убирались. И только лошади в конюшне на нас удивленно смотрели.

А в одном из дворов встретили пять полячек. Показывают нам на дверь подвала: «Нимец!» Спустились, а там три немецких офицера прямо на мундиры надели гражданское.

Но самые тяжелые бои начались еще на подходе к Познани. Помню, в одном месте заняли дома по одной стороне улицы, а по другую немцы. Так тут налетели наши У-2, и прямо над улицей летали и из пулеметов по окнам били. Хорошо помогли.

Перебежали эту улицу, и в одном дворе обнаружили немецкую санчасть. Пустая, только в коридоре на стуле сидел раненый немец и бредил. Доходил. Старшина его и пристрелил, чтоб не мучился…

Дальше проскочили, а там в большой комнате столы составлены, а на них и закуска и питье. Я себе сыру отрезал – НЗ сделал. Тут из подвала вытащили поляка. Он на колени упал: «Я ни при чем, это все немцы!» Старшина подвел его к этому столу: «Отравленное?» – «Нет, пан, можно есть!» – «Пробуй!» Но тот не захотел, и только под пистолетом начал есть. Тут уже и я немножко попробовал.

Потом вышли к железной дороге, идущей на Познань. Три колеи, за ними бруствер, а дальше чистое поле. Перешли через эти пути, смотрим, там несколько домов впереди стоят. Такие большие, хозяйские видно, а к ним пристроены всякие постройки, которые создавали вроде как забор.

Атаками захватили эти дома, но когда посчитались, а от нашей роты из 117 человек осталось меньше тридцати. Кого ранило, кого убило, а четырнадцать человек отправили в батарею «сорокапяток». Главное из офицеров совсем никого, а за старшего только старшина – мордвин.

На ночлег устроились там, но немцы ночью вдруг подтянули какие-то пушки и пошли в атаку с криками «Ура!» И видно автоматная рота атаковала, потому что такую ураганную стрельбу открыли…

Тут мне дали пулемет «дегтярева», я его в окне установил, дал несколько очередей, и в это время пушкарь, с нами была одна «сорокапятка», выстрелил на звук атакующих. И видно, снаряд разорвался прямо в гуще, потому что и крики сразу прекратились и стрельба почти стихла. Я сделал еще одну или две очереди и все закончилось.

Но тут с тыла подошел ротный связной и передал приказ – отойти до железной дороги. Вышли за строение, человек пятьдесят нас набралось, не только мы, но и соседи. Стали перебежками отходить, но в этот момент немцы открыли сильный огонь. Тут у меня на винтовке цевье пулей сбило и по ноге чуть не задело. Все-таки добежали до траншеи, но на бруствере я ногами запутался в проводах и полетел прямо вниз головой. Рядом оказались два наших старика, оба из Днепропетровска, мы считались как земляки, и подняли меня.

А на рассвете, не помню уже точно как, но мы эти домики отбили. (Судя по всему именно этот бой описан в наградном листе, по которому командир отделения автоматчиков 236-го Гвардейского стрелкового полка гв. старший сержант Жуков Борис Андреевич 1918 г.р. был награжден орденом Богдана Хмельницкого 3-й степени: «27.01.45 подразделения полка выбили немцев из с. Лубонь и ворвались в г. Познань, заняв при этом две улицы. Противник трижды переходил в контратаки, и в напряженный момент боя, под ударами численно превосходящих сил противника левый фланг дрогнул, и бойцы стали отходить. В этот момент тов. Жуков с автоматом в руках встал на пути отходящих и своим личным мужеством остановил пехоту.

Когда вражеские самоходные пушки прошли в тыл нашим подразделениям и высадили десант, гв. сержант Жуков не растерялся, организовал и поднял бойцов, в результате чего немецкий десант был уничтожен и тем самым положение на ранее занятых рубежах было восстановлено…»

А вот, что говорится в наградном листе, по которому командир 236-го Гвардейского полка гв. подполковник Шулагин Филипп Алексеевич 1901 г.р. был награжден орденом Кутузова 3-й степени: «…Во время наступления, полк, находясь во 2-м эшелоне, неоднократно участвовал в боях с разрозненными группами отступающего противника.

Перейдя в первый эшелон 24.01.45 на подступах к г. Познань полк встретил сильное сопротивление противника. Но благодаря умелому командованию гв. подполковника Шулагина, сопротивление врага было сломлено и развивая наступление полк освободил от немецких захватчиков до 10 населенных пунктов и ж.д. станцию Лубонь…» – Прим. Н.Ч.) Я поставил пулемет в окно, приготовился, а ребята пошли проверить помещения. И вдруг в одной комнате за диваном обнаружили нашего старшину. Видимо, он выпивший был, поэтому не успел убежать, а немцы его за этим диваном и не заметили. Его сразу в СМЕРШ, но потом оставили в покое.

Опять посчитались, а нас еще меньше, человек семнадцать… Надо атаковать дальше, а кем?! Тут из штаба полка появился младший лейтенант – комсорг батальона.

Привел с собой человек двадцать, – все, что осталось от роты автоматчиков, а сам ушел.

А впереди этих домиков открытая местность, и вроде как на кладбище – бугорки такие. Справа березовая роща, слева шоссе и железная дорога. Впереди метрах в пятистах немецкая траншея, а уже за ней трех- и четырех этажные дома.

И когда пришли эти автоматчики, какой-то сержант скомандовал: «Перебежками вперед!» Пошли, но немцы открыли сильный огонь. Тут, помню, я сразу накрыл пулеметную точку, к тому же услыхали, что за леском подошли две «катюши» и дали залп по городу. Это нас немного подбодрило, тут я и подхватился на «Ура!». И справа сержант поднялся, а у него оказалось знамя полка. Тут уже все закричали: «Ура!», бросились вперед, а немцы засуетились, побежали из траншей, и я стал стрелять по ним с колена.

Но мы их упустили. Они из траншеи успели добежать до домов и прямо из окон стали бить из крупнокалиберного пулемета. Вот здесь меня и накрыли…

Вначале даже не понял, отчего так голова закружилась. Потом чувствую, со лба кровь струится. Перевязку сделал и опять вперед перебежками. Потом, то ли мина разорвалась, то ли шрапнелью стали бить, и меня ударило в левое бедро. Я и не понял, что ранен, только поднялся – второй осколок в ту же ногу попал… Отполз под столбы высоковольтной линии. Туда «сорокапятку» как раз притянули, и она стала хорошо помогать.

Сознания я не терял, полежал немного, ногу себе перетянул, но чувствую, что не очень. Особенно бедро сильно разболелось. И когда увидел, что наши пошли вперед, стал по снежку отползать в тыл.

Смотрю, солдат лежит на спине, руками и ногами машет, словно воздух хватает, а с шинели дым идет. Видимо, в него попала зажигательная пуля и шинель вспыхнула… Подполз, а это оказался связной командира нашей роты…

Тут санитары подползли, потушили его, положили на носилки, а меня спрашивают: «Можешь ползти?» – «Могу!», и уже сам пополз по их следу.

Дополз до какой-то ямы. Но там, то оттепель, то похолодание, все во льду, и меня в нее затянуло. Сам выбраться не могу, скользко, стал кричать: «Санитары!» Минут через двадцать они вернулись. Но вначале забрали еще одного раненого и только потом вытащили меня.

Принесли в санбат, нормально перевязали, но когда накрывали шинелью, вот тут я удивился. Полы шинели прямо как решетка – все в дырках… (На сайте www. podvig-naroda.ru есть приказ, по которому Михаил Фомич за свой последний бой был награжден медалью «За отвагу»: «Наградить снайпера 4-й роты гв. ефрейтора Чечетова, за то, что при штурме пригорода Лубонь гор. Познань он проявил себя храбрым и решительным воином. В критический момент боя он заменил командира отделения, повел его на штурм одного из домов и первым ворвался в него, уничтожив находящихся там немцев». – Прим. Н.Ч.)

Вывезли в госпиталь, есть такой польский городок Наленчув. Там до войны, видимо, какой-то пансионат располагался, потому что стояли два четырехэтажных корпуса. А чуть в сторонке от них озеро, обсаженное деревьями. Как весна началась – красота неописуемая.

В военном билете мне потом написали «легкое ранение», но я шесть месяцев лечился. Голова нормально зажила, а вот бедро и икра до того гноились, что я долго не мог ходить. Хотя я уже через месяц на костыли встал. Главврачом там был немец – Альберт Густавович. Старичок, но до чего же умница. На абсолютно любой вопрос мог ответить. Худощавый, бородка такая. На оперативке сидит, словно спит, но все слышит и где надо – сразу говорит. Все его, конечно, очень уважали. (Судя по всему здесь упоминается Кнеплер Альберт Густавович 1886 г.р., на которого в базе данных www. podvig-naroda.ru есть наградной лист, по которому он был награжден орденом Красной Звезды: «Майор медицинской службы Кнеплер А.Г. служит в эвакогоспитале № 2771 начальником отделения и ведущим хирургом с сентября 1943 года. За это время проявил себя как активнейший, преданный делу работник, отлично выполняющий свой долг перед Родиной. Когда нужно, не считаясь с трудностями, работает день и ночь, тем самым показывая замечательные образцы трудолюбия и самоотверженности. Проявляет большую любовь к раненым и здоровую деловую тревогу за их судьбу. Будучи крупным специалистом, работает отлично и обучает работе врачей и сестер. Лично подготовил для хирургической работы семь молодых врачей и организовал обучение многих сестер. За восемь месяцев работы в 1944–45 годах произвел 867 операций, процент выздоровления составляет – 96,7.

Во время бомбежки госпиталя 6-го, 8-го и 9-го июля 1944 года, проявив мужество, организовал хирургическую помощь пострадавшим, в то время когда всего в двухстах метрах поблизости в горящем эшелоне рвались снаряды.

Тов. Кнеплер обладает замечательной скромностью простого советского человека и по праву пользуется любовью и уважением раненых и персонала». – Прим. Н.Ч.)

Как поковыляю на перевязку, Альберт Густавович мне сразу: «Брось костыли!» Я брошу, но падаю… – «Ой, батенька, лечись!» И вылечил.

В этом госпитале я и встретил конец войны. Утром во дворе вдруг поднялась такая стрельба, крики… Даже перепугались вначале, ведь иногда случалось, что на госпиталь нападали польские бандеровцы. А тут слышим, что и музыка играет, и потом кто-то крикнул: «Победа!» Тут опять стрельба…

Все кто мог ходить, сразу высыпали на улицу. А место красивое, весна в разгаре. Наш гармонист вышел, стал играть, сразу танцы с сестрами, весело было. Тем более по сто граммов всем выдали. Тут поляки подошли, какие-то подарки дарили. А потом и руководство госпиталя пошло по палатам всех поздравлять. Тоже какие-то подарочки дарили.

А я на почве такого возбуждения обжег деревяшку и на стене у своей койки нарисовал портрет Сталина, и приписал: «Победа за нами!» И когда эта комиссия пришла, такое дело увидели, подходит замполит госпиталя. Фамилия его была Заплюсвичко, чернявый такой, густые брови придавали суровость лицу, и его все побаивались. Увидел мой рисунок: «Чья работа?» – «Моя». – «Хорошо-то хорошо, вот только на стенке не нужно рисовать!»

Прошло несколько дней и меня вдруг вызывают к нему. Ну, думаю, ругать будет…

А я подружился там с одним пожилым солдатом из Ростова-на-Дону. Он очень переживал, что его сын под конец войны перестал отвечать на письма, и поэтому относился ко мне как родной отец. И он мне говорит: «Не бойся, я с тобой пойду!»

А канцелярия располагалась в красивом домике на бугре за этим озером. Пришли туда и замполит стал меня расспрашивать, откуда родом, где учился, где научился рисовать. Потом спрашивает: «А лозунги сможешь писать?» – «Конечно, смогу!» – «А тебе не тяжело будет?» – «Нет!» Тут дверь в кабинет приоткрывается и этот старик говорит: «Я ему помогать буду!»

Вот так я стал госпитальным художником. Но краски не было, кистей не было, бумага только рваная, так я придумал натереть красный кирпич в пыль, а кисти решил сделать из грив лошадей. Сделал и стал рисовать транспаранты, а старик мне помогал.

Потом заведующий клубом меня как-то спрашивает: «А диаграммы сможешь нарисовать?» – «Смогу, а что надо?» И он мне рассказал суть дела. Оказывается, госпиталь должен сдавать отчет, а к нему нужны диаграммы – сколько процентов того, другого. Я сделал пробный вариант, старший лейтенант показал его главврачу, а тот возмутился: «Как вы могли? Это же совсекретные данные!» – «Я за него ручаюсь!» А уж после этого мне стали давать задания и медсестры, и некоторые врачи, я всем что-то писал, помогал.

Прошло время, и госпиталь стал готовиться к переезду. Ходячих больных сразу отправили кого куда, а меня зачислили в команду выздоравливающих, но никуда не отправляли. Ведь я и художник, и киномеханик, одним словом, на все руки мастер.

Вначале переехали в Ланусберг – это красивый городок перед Одером. И уже там объявили, что на основе нашего госпиталя сформируют центральный госпиталь группы войск в Германии.

Потом перевезли в Берлин, и в районе Карлхорст разместили в немецком госпитале «Элизабет госпиталь», где монашки раньше обслуживали. Два отличных 4-этажных корпуса, шикарное место, все в зелени, в общем, идеальные условия. Там даже роддом работал.

Вот там я и долечивался. А как выздоровел, меня оставили в госпитале вроде как по болезни, и я там прослужил до 1950 года. Оттуда и демобилизовался.

Госпиталь по праву считался лучшим, и как-то нас четверых отправили, чтобы мы привезли заболевшего немецкого премьер-министра. Но что удивительно, там не было случая, чтобы привезли раненых после нападений немцев. Видимо, нападений совсем мало было. Только больных привозили.

И даже американцы к нам приезжали. Мы с ними познакомились как-то в Трептов-парке. Один негр и один белый. Хорошие ребята, дружественные. Причем этот белый имел корни из Днепропетровской области, и он нам пообещал: «Мы приедем к вам!» И действительно приехал, привез конфеты в банках. А еще по фронту мне запомнились американские банки с сосисками. Очень вкусные, но там комбижир, а он нам крепко надоел.

Вообще, как кормили на фронте?

Когда в наступление перешли кухня за нами не успевала. Иногда по двое-трое суток никаких продуктов не получали. Только сухой паек – черные сухари и сало, которое желудок только расслабляло. Но в наступлении нам и трофеев хватало, так что не голодали.

Особенно запомнился немецкий 5-годичный хлеб в промасленной бумаге. Вроде как черствый, но не сухой и настолько вкусный, просто удивительно. Если попадался, то каждый его набирал побольше. Еще галеты у них вкусные, а вот селедку они делают сладкую, на любителя. А в домах в подвалах попадались целые полки с закрутками, но мы тогда и не знали, что это такое. Так что в вещмешках всегда было что поесть. Бывало, догоняет кухня, так повар чуть не плачет: «Берите вы с кухни, черти! Там же с мясом!» А все и не голодные.

«Наркомовские» 100 граммов часто выдавали?

Зимой обязательно. Я выпивал, но когда курево выдавали, старшина так шутил: «Он еще молодой, табак ему не давайте! Лучше еще сто граммов налейте!»

И перед атакой наливали. Я считаю, с этих ста граммов вреда нет. Тем более водка была настоящая. Хлебная, ароматная насколько помню, так что я и не пьянел.

Патронов хватало?

У меня в вещмешке всегда было две пачки обычных патронов. И еще брали разных патронов, потому что иногда трассирующими указывали «Илам» немецкие позиции.

Многие бывшие пехотинцы признаются, что пехоте иной раз «перепадало» от «Илов».

Нет, под свои самолеты мы не попадали, а вот под «мессеров» постоянно.

Немецкое оружие использовать приходилось?

Как-то попробовали пулемет, расчет которого я ликвидировал. Сделали небольшую очередь по отступающим немцам, но он сразу заклинил.

А снайперские винтовки?

Попадались. Мне показалось они получше наших. Как-то удобнее держать в руках и точнее что ли. Нам ведь свои винтовки чуть ли не каждую неделю приходилось пристреливать.

Были у вас какие-то трофеи: часы, бритва, пистолет?

Одно время у меня был пистолет, но наш, и потом я его выбросил. А из немецкого совершенно ничего не имел. Я брезговал брать что-либо с убитых, а некоторые наши солдаты не то что обыскивали, а снимали с немцев даже форму и шинели, потому что свое все истрепалось. Сверху плащ-палатку накинул, так и ходили.

Некоторые ветераны вспоминают, что многие наши солдаты охотились за немецкими сапогами.

Я все время отходил в своих ботинках, и считаю, что они лучше, чем сапоги. Ползком ведь много приходилось ползать, но в сапоги вечно набьется или снег, или грязь. А в обмотках и сухо и тепло, даже ветер не продувает.

Какие люди вместе с вами служили: по возрасту, национальности?

У нас полк был многонациональный. Командиров наших я конкретно уже и не вспомню, но помню, что взводами командовали младшие лейтенанты. Так один из них был армянин, а другой казах. Казаха в горло ранило, и мы с ним в госпитале потом встретились. Были даже евреи. Помню, когда на построении зачитывали их фамилии, так весь полк поворачивался посмотреть, какие они есть из себя. А так, конечно, в основном славяне. Помню, когда к нам с пополнением прибыли сибиряки, крепкие, коренастые, мы сразу почувствовали силу. Особенно запомнился один из них.

Когда на плацдарме нас перевели на правый фланг, то мы втроем там устроились в отличном погребе. А у комполка тогда был телефонист, старший сержант что ли, лет тридцати, здоровый такой парень, который все время с ним ходил. Так этот связной был просто потрясающий рассказчик. Почему я знаю, потому что как только свободная минутка выдается, офицеры: комполка, замполит, другие, все сходились в наш погреб. Поговорить, в буру поиграть, а он в это время рассказывал. То ли сказку вроде «Тысяча и одна ночь» пересказывал, а что-то и сам придумывал, но такое ощущение, что вроде как сам книгу прочитал.

Как запомнились политработники, особисты?

Никого уже не помню, есть только общее впечатление, что все командиры у нас были нормальные. И политработники были хорошие. Постоянно приходили, выступали. А особисты – допытливые. Кто, чего, как? Но меня ни разу не вызывали.

Мне несколько ветеранов, которые, как и вы пережили оккупацию, признавались, что из-за этого они даже на фронте чувствовали к себе определенное недоверие.

Нет, недоверия я не чувствовал. Наоборот, чувствовал, что мне доверяют. Меня, например, перед самым наступлением приняли в комсомол.

В таком случае хотелось бы узнать о вашем отношении к Сталину.

Самое положительное. Считаю, если бы не Сталин, мы бы не выдержали эту войну. Поэтому когда я поднял ребят в атаку, крикнул: «За Родину! За Сталина!»

Но вы ведь знаете, что сейчас именно его принято винить, что в войну у нас людей не жалели. Вы, кстати, согласны с точкой зрения, что в нашей армии людей не берегли?

Мы знали одно, что мы на войне и обязаны выполнить приказ! А о том, что надо как-то похитрее – я об этом не думал. Об этом думали наши командиры. Но иной раз офицера и упрекнешь: «Не так надо было…» Но у кого не бывает ошибок?!

Почти все настоящие окопники признаются, что на фронте они чувствовали себя настоящими смертниками и совсем не надеялись остаться живыми.

Я об этом как-то не думал. Иногда только приходила мысль – а жив ли останусь? Но в атаку безо всякого поднимался и бежал.

Как вы считаете, что вам помогло выжить в таком пекле?

Судьба, наверное. И родительское благословение меня берегло, и талисманчик, наверное, тоже помог… Я ведь его в армии все время носил в кармане, никто и не видел. Только уже после ранения, когда в госпитале у нас забрали гимнастерки, он в кармашке там и остался.

Некоторые ветераны вспоминают, что на фронте многие верили в какие-то приметы, суеверия. Как-то чувствовали, что их скоро ранит или убьет.

У меня ничего такого не было, но перед тем, как меня ранило, был такой момент. Когда мы выбили немцев из траншей, они побежали, то мы их стали просто расстреливать. И когда я последнего убил, видел, как он упал, как у него с вещмещка дымок пошел, у меня вдруг мелькнула мысль. А может, и не надо было?.. Пусть бы шел себе… Вот спрашивается, с чего бы это?..

Как сложилась ваша послевоенная жизнь?

Когда вернулся домой, стал работать киномехаником, но потом устроился в строительный трест. Вначале определили экономистом в плановый отдел, но там работа такая сухая – с цифрами, мне не понравилось, и я попросился нормировщиком в стройуправление. Вот там работать мне было очень интересно. С год проработал, а потом трест меня направил на учебу в техникум. Окончил его, и вернулся в свой трест уже мастером.

Работать было очень интересно – строили доменную печь на металлургическом заводе. Потом предложили поработать в Казахстане, но сразу предупредили: «Будет очень трудно!» Но жена у меня настоящая декабристка, всегда говорила – «Куда ты, туда и я!» И мы не побоялись и с двумя маленькими детьми поехали. Там большая стройка шла – строили обогатительный комбинат в городе Зыряновск. Вначале мастером работал, потом прорабом. Четыре года там проработали, нас уговаривали остаться, но мы уже очень соскучились по родине и вернулись.

А на пенсию я вышел в 87-м году с должности замдиректора цементного завода по капитальному строительству.

При слове война, что сразу вспоминается?

Всякие ужасы… Но вспоминаю и хорошее и плохое. Она дала такую закалку на всю жизнь, большая школа… Конечно, вспоминать надо, но лучше и не начинать…

Интервью и лит. обработка: Н. Чобану

Никитин Николай Егорович

Родился 14 октября 1926 года Московская область Михневский район деревня Кравцово. У меня было 4 сестры они жили в Москве, с мамой жил один я. В семье я был самым младшим. Мама работала на скотном дворе. Я ей помогал, у нас всегда было свежее молоко и сметана, все молочные продукты. Учился я в школе, 4 класса кончил в Калянине, а в 5 пошел в Хатунино (за 4 км). Мой отец умер когда мне было 7 лет, он работал на заводе в Москве. После школы я попал в ремесленное училище. После училища я попал на 569-й завод в Загорск (Сергиев Посад). Затем меня призвали в армию в октябре 1943 года. Мне прислали повестку, хотя у меня была бронь, и я работал на военном заводе. Завод выпускал дымовые шашки для ВМФ. Жил я в общежитии, рядом с заводом, в комнате нас было 4 человека. На заводе я проработал года два. Бронь с меня сняли и сказали, что надо защищать родину. Мне было 17 лет.

Как вы узнали о начале войны?

По радио объявили. Как и все.

Я так понимаю, что в вашей жизни мало что изменилось?

Да, жили как жили мне было 15 лет.

Проводились с вами на заводе военная подготовка?

Мы так были заняты на заводе, что не проводилась. Все время работали. Может, нас не приглашали, я не знаю.

Что произошло в военкомате?

Я приехал в Михнево к маме, домой. И там нас стали отбирать в разные команды. Меня отобрали в Горьковскую область в город Кулебяки, в снайперскую школу (2 Окружная Школа Отличных Стрелков Снайперской Подготовки. – Б. Г.). Сказали, что буду снайпером.

Сколько человек отобрали вместе с вами?

В группу попали ребята с нескольких заводов. Со мной с нашего завода было 4 человека. Дома я попрощался с семьей. Мама у меня была очень хорошая женщина, верующая, перед отправкой в военкомат она мне дала Живые Помощи. (Пояс с молитвой, широко распространен в среде православных и старообрядцев – Б. Г.). Нашу группу сопровождал капитан, очень хороший и обаятельный человек. Все нам рассказывал, как будет. – Вот приедем, и всех сразу переоденут в военную форму. Как приехали нас разместили в казармах и стали готовить к войне.

Как учили в школе?

В первую очередь «всеобуч». Начальная подготовка. В 6 утра подъем, завтрак и на стрельбище. У нас был тренер, он давал упражнения для стрельбы, а мы и занимались. Затем возвращались в казарму, обедали. Кормили нас по норме 9. Завтрак, обед и ужин всегда вовремя. Очень хорошо кормили.

Если сравнить с тем, как кормили на заводе?

На заводе мы сами питались. После смены, что-то, купишь и разогреешь на плиточке, вот и вся еда. Но ничего нормально наедались.

Из какого оружия стреляли в школе?

Магазинка наша мосинка с оптическим прицелом.

Изучали другие виды оружия? СВТ, ППШ? Нет, у нас такого не было.

Кроме стрельбы, что еще изучали?

Учились ползать, маскироваться. Все то, что нужно хорошему стрелку.

Был ли норматив?

Стреляли хорошо или не очень. У нас старались стрелять хорошо. Нами были довольны командир и тренера. Построит нас после стрельбы и скажет: «Молодцы хорошо стреляли, объявляю вам благодарность».

Сколько в школе было курсантов?

Две с половиной тысячи. Пятиэтажная казарма у нас была. Курсанты были распределены по взводам. И во взвода отбирали по росту. 4 взвода в роте. Во взводе было 32 человека. Я был в 4-м взводе.

После войны общались с однокашниками? Как у них сложилась судьба?

Нет, не довелось пообщаться. Не искал их. Не знаю. На фронте были вместе. Кое-кого, я помню, а после ранения уже потерял их след. Визуально я их помню, а по фамилиям не помню.

Какие у вас были преподаватели?

Хорошие все были обстрелянные, попавшие с фронта, а кто после ранения. Они были опытные и нам преподавали военное искусство. Был у нас сержант из Мордовии, всегда шутил. Заставлял нас все время двигаться. Что устали? А ну давай вперед. Мы были молодые, он выставлял нас детьми. Хорошее было отношение. У преподавателей были офицерские звания, у нас был капитан, он был ранен на фронте, все рассказывал и всем с нами занимался. Нашим взводом руководил сержант. Он все время был с нами. А капитан жил на гражданке, и к нам приезжал.

Были курсанты, прошедшие фронт?

Нет, все были призваны с гражданки.

Сколько вы проучились в школе?

Десять месяцев.

Как происходила отправка на фронт?

Было построение. Был нам зачитан приказ за подписью наркома Вооруженных сил, в котором было сказано, что завтра нас отправляют на фронт.

Отправляли сразу всю школу?

Нет по этапам. Всех сразу нельзя было. Поехал наш взвод.

Сержант командир взвода с вами поехал?

Нет, он остался в школе. Нам на смену должны были прислать молодежь, и он должен был их обучить.

Сколько с вами было отправлено курсантов?

Несколько вагонов.

Как добирались до фронта?

Я точно не могу сказать. Приехали в Минск, его летом освободили, а мы поехали дальше добивать врага. Помню, как нас яблоками угощали. Поезд остановился и мы выскакивали. У всех были деньги, и мы у местных покупали продукты. Ехали мы не везде, бывало, приходилось идти пешком. Немцы уничтожали дороги или мосты и приходилось идти пешкодралом.

Что произошло в пункте прибытия?

Помню фамилию командира подполковник Хомура (украинец). Он с нами занимался. Вот речка или переправа, он говорил надо преодолеть, переправиться. Противник отступает, а мы должны следовать за ним. Когда пришли к линии фронта, там были блиндажи. К нам в блиндаж пришли командиры и стали объяснять какие действия мы будем делать, что будет происходить. Это была уже территория Восточной Пруссии. Там были очень жестокие сражения. Наши войска прижали противника к морю, и им было некуда отступать. У нас были «катюши», танки, пушки, а я попал в разведку. В полковую разведку.

Сколько ваших однокашников попало в полк вместе с вами?

Да почти все. Мы долго общались. Ходили друг к другу в гости, я к ним, они ко мне. Служили мы в разных ротах.

Как была устроена группа полковой разведки?

Группа захвата, группа обеспечения, группа поддержки. В группу захвата меня не взяли, немцы крупные здоровые, а я был маленький, так что я попал в группу поддержки. В группе захвата были здоровые ребята, вот они немца возьмут и потащат, а противник как чувствует и начинает стрелять. Если мы побежим, они могут нас расстрелять. Наша группа начинает по ним стрелять, в это время группа захвата благополучно уходит. Через несколько минут, немцы понимают, что ничего с нами сделать нельзя и стрельба прекращается. Мы уходим в траншею и уже далеко.

Как вы охотились на немцев?

Я сидел один в траншее со снайперской винтовкой и наблюдал за немцами. При удобном случае стрелял. Перед этим надо долго наблюдать за противником, я записывал все интересное на бумагу. Противника надо было уничтожать, а он не дурак, он сам хочет тебя убить. Чаще всего за немцем уходили рано утром. В это время они расслаблялись, теряли бдительность, мы этим пользовались.

Каким оружием приходилось пользоваться в разведвзводе?

У меня была моя снайперская винтовка, но иногда брал автомат ППШ. Все определяла задача, которую надо было решить.

С каким оружием вы предпочитали работать?

С автоматом удобнее было работать. Укрыться было проще, незаметнее, боезапас больше.

Трофейное оружие использовали?

Я не помню. У нас было достаточно своего.

Был ли план по захвату языков? Сколько надо было захватить в месяц?

Зависит от того, сколько времени мы были в обороне. Мы не всегда брали языка, иногда приходилось докладывать начальнику разведки только то, что мы увидели у противника, кто перед нами есть, какие силы, танки, сколько солдат. Эти данные докладывались нашему командованию.

Как происходила повседневная работа разведчиков на фронте?

Надо было брать языков, собирать данные о противнике. Языков надо было провожать в штаб дивизии, а это несколько километров в тыл. Ходили напрямик зачастую без дорог. По лесу или полям, а языка надо было привести в целости и сохранности и сдать в штаб дивизии. Противник отступал, его пехота отходила, оставляла свои позиции, траншеи. Там могла остаться засада. Мы шли впереди и проверяли. Однажды наш капитан сказал, что ему нужен человек. Кто со мной пойдет? Вызвался я. Он говорит, есть данные, что здесь немцы – надо проверить. Были у них разбросаны банки, зацепишь ее, она сильно гремит, и немцы сразу начинают стрелять. Мы прошли, а немцев уже не было, они ушли. Был у нас такой разведчик капитан Маякин. Смелый, бестрашный человек. Бывают люди, которые ничего не боятся. Никогда его не забуду. В это время немцы занимали новую линию обороны. Наш капитан говорит нашему командованию нужно знать, какие силы противника, где они расположены. Нам нужен язык. Он собирает нас в блиндаже и ставит задачу. Мы захватываем языка и отправляем его в штаб. Там он рассказывает, какие части против нас, сколько пушек и пулеметов.

Старались захватить офицера?

В траншее не узнаешь кто офицер, а кто рядовой. По форме не разберешь, форма была скрытая. У немцев были каски и телогрейки. У нас был очень хороший капитан. Он хорошо планировал все задания. У него было развито чувство интуиции.

Собирали у убитых немцев документы, солдатские книжки, для установления частей с которыми приходилось сражатся?

Нет, этим мы не занимались. Убитых не было. Они отступали, всех своих хоронили.

Какие были взаимоотношения в разведвзводе? Сколько было офицеров?

Разведка была сама по себе. Обособленно. Офицеров, я не помню, чтобы были. А потом, зачем офицеры…

Кроме капитана были командиры, сержанты например?

Да были. Несколько человек.

Обычно разведвзвод располагался недалеко от штаба полка, обособленно от других стрелковых подразделений. Как было у вас?

Да у нас также было. Располагались всегда рядом с штабом. И у нас была задача охранять знамя полка. Были случаи, когда возникала угроза захвата знамени. Но разведка всегда предусматривала. Знамя сворачивали и укрывали. Самое главное было сохранить знамя. Еще у нас была задача по охране штаба полка и командира полка.

Как был устроен быт на фронте?

Все было, банно-прачечные дни, кухня всегда приезжала, сто грамм выдавали. У нас все было общее, все выкладывали на стол. В разведке по-другому нельзя.

Пользовались тем, что оставлял противник? Продукты питания, скотина?

Вот этого я не могу подсказать, не помню.

Когда полк наступал, то часто тыл отрывался от наступающих подразделений, как осуществлялось снабжение?

Питание было не регулярным. Бывало так, что кухня не могла проехать. Мы это понимали и не жаловались. Такая была обстановка. Потом это компенсировалось.

Какие транспортные средства были у вас во взводе?

У нас была своя повозка. Старшина наш этим хозяйством заведовал. Он занимался тем, чтобы ничего не пропало. Когда заходили в оставленные дома и если не было хозяев, нам разрешали кое-что брать. Все это отдавали старшине, он этим распоряжался. Мы про это забывали. Это были трофеи.

Что изменилось когда ваш полк перешел границу СССР и вступил на территорию Восточной Пруссии?

Местное население выходило из своих домов и нас встречали. Это были немцы. Я не знаю, почему так происходило. Может быть, они нас боялись. Я не знаю.

Какое отношение было у наших солдат к населению Германии? Были случаи погромов, уничтожения имущества, преступлений против мирного населения?

Я слышал о таких случаях, но в нашем полку такого не было. С этим было строго. Наше командование отдавало специальные приказы, предупреждали, что будет строгое наказание. Нам говорили, что мы должны достойно себя вести на этой земле. Чтобы не было грабежей, пьянства, там часто встречались заводы спиртовые.

Как проводили свободное время?

Сидели в блиндаже, отдыхали, общались, разговаривали. Обстановка была фронтовая. Все контролировалось. Знали, что, где и как.

Приходилось ли видеть публичные расстрелы за дезертирство?

Нет такого в нашей части не было.

На фронте приходилось сталкиваться с сотрудниками Особых отделов?

Да были люди, они опрашивали, интересовались.

Как происходило подобное общение?

Это происходило, когда мы были в обороне. Во время наступления не до этого. Есть блиндаж, там находится сотрудник. Он интересуется, какие разговоры, как вам нравится в полку, боитесь. А я был молодой, совсем ничего еще не соображал, ну а чего бояться. Немец отступает, а мы занимаем территорию. Бежит немец, чего его бояться.

В полку были политработники, представляющие партию и комсомольскую организацию. Как складывались у вас с ними отношения?

Я в партию вступил уже после войны в Большом театре, а тогда состоял в комсомоле. Обычно собиралась в блиндаже много людей не только нашего взвода, и проводили собрания.

Что происходило на этих собраниях?

Нам рассказывали, как надо защищать родину, надо не бояться противника. Мы эти идеи принимали как должное. Мы же приехали на фронт защищать родину. Не боитесь. – Нет. Все. Они руководили, отвечали на вопросы, разъясняли обстановку.

Был ли штатный политработник в вашем взводе?

Нет. Они приходили и уходили. Присылали их.

Что вы думали тогда о партии, Сталине и изменилось ли ваше мнение со временем?

Там была одна задача за Родину за Сталина. Когда поднимались в атаку кричали его имя. Это нашей родины вождь. И неважно, что говорят, он кого-то уничтожил, жалко конечно. Но он был руководитель, победитель, он занимался защитой Родины.

Как складывалась ваша служба в разведке?

Я получил ранение.

При каких обстоятельствах?

Во время очередного поиска. Началась беспорядочная стрельба, в этот момент я получил пулю в ногу. Три месяца я лежал в госпитале. Ранение было не тяжелое, в кость не попало, но сильно разорвало мякоть.

Где располагался госпиталь?

На территории Восточной Пруссии. Недалеко от линии фронта километров 15–20. Привезли меня и еще несколько человек. Когда меня грузили в машину, в ней уже было несколько человек. В госпитале мне сделали операцию, перевязки, все что надо. Тяжелых ранений не было.

Что вы можете вспомнить о этом госпитале? Где он располагался, в каком помещении?

Сам то я хоть родился в деревне, но много прожил в Москве, а хирург в госпитале был москвичом. Он мне говорит, будем вас резать, оперировать. Пуля прошла, но в ране осталась грязь, часть одежды, это надо убрать, что бы заражения не произошло. Надо будет потерпеть. Кроме него было еще несколько врачей. Операцию сделали очень хорошо, последствий не было. Ко мне очень хорошо отнеслись. Сначала ходил с палочкой, а потом уже без палочки. На перевязки ходил по расписанию, мне говорили когда. Госпиталь располагался в доме. Хороший, одноэтажный дом. В доме было все подготовленно для лечения раненых. Были специальные столы, освещение, кровати.

Сколько человек размещалось в вашей палате?

Новые раненые постоянно поступали, другие вылечившись выписывались. Текучка была. В палате размещалось 5–7 человек.

В госпитале не встречали своих однополчан?

Да приходили к нам, но из других рот. Мы с ними разговаривали, общались, а так чтоб близкого, нет не довелось. Хотя был один парень, тяжело раненный, мы с ним еще в школе были. Но его от нас потом перевели.

В госпитале кормили лучше, чем на фронте?

Да вы что. Все было хорошо.

Как вы проводили свободное время в госпитале?

Ходили, беседовали друг с другом. У нас в основном лежачая палата была. Тем более врачи говорили, что лежать лучше всего.

В госпитале были книги, газеты, самодеятельность, приезжали артисты?

Нам приходили письма. Незнакомые девушки писали бойцам, давали обратные адреса, им можно было отвечать. Сам я этим не занимался. Писал домой маме только.

Как отмечали в госпитале праздничные дни?

Нам вручали подарки. Запомнился мне День Победы. Такое было торжество у людей, был необычайный подъем, обнимались, целовались. Передать эти чувства невозможно. Кончилась война. Выписали меня уже после Победы, и я вернулся в свой взвод. Потом к нам пришли 2–3 человека и стали отбирать людей для службы в Германии, в город Бранденбург. Прослужил я в этой части недолго. Потом меня перевели на Украину.

Интервью и лит. обработка: Г. Букланов

Бородкина (Махлягина) Антонина Васильевна

Из какого города вы приехали в Подольскую школу?

[Имеется в виду Центральная женская школа снайперской подготовки, которая функционировала под Подольском в 1943–1945 гг.]

Я из Краснотурьинска Свердловской области, оттуда еще была Валя Вострикова. С нами приехали еще Аня Замятина, Аня Григорьева – она была чуть постарше, а так всем почти по восемнадцать, были почти все одного возраста. Только мне еще не было 17-ти. Все были незамужние: второй набор, кажется, все были не замужем. Все душой горели.

Я соврала, что я 1925 года, на самом деле 1927-го. И меня тут же призвали. До Москвы ехали суток семь. В школу взяли не всех: попала я и еще пять человек, среди них Аня Замятина и Галя Ершова – а вместе ехали человек восемь. Поезд был не товарный, обычный пассажирский. А мне только что сшили костюмчик черный с белой блузочкой. Одежду гражданскую оставили в школе.

Расскажите о своей семье.

Мамы у меня не было, мы остались с бабушкой Натальей Львовной, брат и я. Бабушка была из порядочной, богатой, видимо, семьи, и она спасла нас от смерти. Еще тетя Галя помогала, они спасли от голода. Когда был голодный 33-й год, каждому из нас давали по кусочку булки, больше давать боялись – что будет заворот кишок. И больше не просить. И укладывали спать. «У вас будут болеть животики». Я потом жила у дяди Паши. Семья у него была средняя, но хлеб был – видимо, мукой распоряжался и что-то ему доставалось.

Нас было два брата и две сестры. Сестра живет в Туле. Один брат был маленький, годика четыре, когда мама умерла, а мне было лет семь-восемь. Отец женился, она оказалась стерва. Мы были для нее никто, у нее была своя дочка, Зоя. Нас обделяли хлебом.

Где вы учились до ухода в армию или вы работали?

В школу я пошла в Краснотурьинске. Планов как-то не строила. Закончить десять классов. После войны я сразу пошла работать. Работала курьером в горисполкоме, разносила почту. Видят, что я толковая, оставили на работе в горисполкоме. Там я работала лет восемь.

Как получилось, что вы поехали учиться на снайпера?

Когда призвали на фронт, я сначала не знала, что еду в снайперскую школу – просто набирали девочек и отправляли в Москву.

Какие воспоминания у вас остались о снайперской школе?

В школе кто-то из девчонок фотографировались, а я – нет, денег же ни копейки не было. Какие деньги давали – например, дали на фронте, когда война кончилась – я отправляла домой. Когда уезжали на фронт, дали по 200 рублей, и я сестренке и братишке оставила.

В школе старшина у нас был порядочный, еду не воровал, хорошо обращался с нами.

Когда вы попали на фронт и где служили?

В июне [1944 г.] мы уже были на передовой. Я была в 48-й Армии. Вскоре меня ранило и контузило.

Как это произошло?

Это было где-то под Бобруйском. В десяти метрах от меня разорвался снаряд, я ничего не могла понять. Грохот стоит, канонада, я вдруг потеряла сознание. На носилках оттащили и оставили меня одну. Не могу понять, почему оставили. Вдруг подходит ребенок лет восьми. «Тетя, вам плохо?» – «Плохо, детка, плохо». Берусь – у меня сумка, там продукты – дать ему, чтоб помог. «Нет, я не возьму, это вам надо. Я сейчас побегу к маме, они на носилках принесут вас домой. Мы живем в хате. Правда, хата у нас плохая. У нас течет сильно, но мама топит печь, у нас тепло». Я говорю: «Не надо, ты лучше побудь со мной немножко, поговори». Я боялась, что он меня оставит одну. Пришла его мать, и меня забрали. В этот момент было немецкое контрнаступление. Так что меня подняли на сеновал и сеном забросали. Говорят: «Только не стоните». Это потому, что сюда немцы приходили. «Будете стонать, немцы услышат и вас приколют. Если только пошевелитесь, солома сразу даст понять. Нас не подводите». Стонать нельзя, а боль дикая в голове. Потом наши подошли и меня забрали в госпиталь, долго там лежала. В госпитале были медсестры Тая и Зина. Очень хорошие девочки, так ухаживали. Пить водичку давали, воду подслащенную. Потом говорят: «Ну а теперь вы можете опять идти воевать».

У меня еще было ранение потом.

У вас была снайперская пара?

Снайперская пара у меня была тоже Тоня, Братищева. Она была из Челябинска. Она была черненькая, а я светлая, а так мы были похожи как сестры. Она была очень симпатичная. Добрая. Мы с ней долго переписывались.

В снайперском искусстве, как вам кажется, девушки не уступали парням?

Женщина любая более собранная, выдержанная, чем мужчина. Стреляли мы неплохо, стреляли вообще отлично. Когда учились, у нас были стрельбы. Мы были на Силикатной, а мужчины – в Вешняках, и мы заняли первое место, когда у нас с ними были соревнования. Мы были выдержаннее. Когда стреляешь, надо быть спокойнее. Идет человек, поднимает мишень и идет с ней, по ней надо стрелять. И по бегущим стреляли. Пулеметчики тоже были нашей целью. Мишень на щите. Пулемет – у него два расчета, про это всегда надо помнить. Расстояния были разные – и 200, и 800 м. Бегущего ведешь винтовкой, и потом стреляешь чуть вперед. Стрелять хорошо мог не каждый.

«Мама Катя» [комиссар ЦЖШСП Екатерина Никифорова] провожала ваш выпуск на фронт?

Нас Никифорова привезла на передовую. Прошла по линии, траншее. «Ну что ж, придется нам с вами прощаться, набор следующий уже набран».

Расскажите о своем приезде на фронт.

Приехали, землянки уже готовы. Ночью же мы приехали, спать хочется, нам показали: это ваша землянка, эта – того взвода. Зашли, и быстро по нарам.

Где находился ваш фронт, 1-й Белорусский, когда вы приехали?

Я была в 48-й армии, в 755 и 217-м стрелковом полку.

На фронт мы попали где-то под Оршей. Началось наступление, в наступлении тоже девчонки наши погибли, пять человек. Под Барановичами это было, они погибли от пули. Их хоронили завернутыми в плащ-палатку.

Какова была ваша роль во время наступления?

Мы наступали вместе с пехотой, как простые солдаты. По нам стреляли. Помощь в бою мы оказывали сами, санитаров не было, я не помню санитаров на поле боя.

Расскажите о первом немце на вашем снайперском счету.

Снайперский счет я открыла со слезами: немец был немолодой, я подумала: «Вдруг у него дети?» Я открыла счет первая, Тоня наблюдала. В траншее смотришь в бинокль. Увидела человека – стреляю. Вижу цель, нашла, стреляю. Только один раз стреляю, потом надо менять позицию.

Если я нашла цель, я уже настроена только на эту цель. В книжку снайперскую записывали и раненых, и убитых.

Какие моменты больше всего запомнились?

Нам случалось попадать под такой огонь! Но тут же берешь себя в руки, сжимаешься и терпишь. У нас была девчонка, тоже Тоня, она зажимала голову: «Девчонки, я не могу!» И садилась в траншею. Мы с моей Тоней ей говорим: «А ну-ка вставай, винтовку направляй!»

Вы приехали на фронт с косами?

Я на фронте все время стриглась. Как иначе, завшивеешь сразу!

Сохранились ли ваши письма с войны?

Да что вы! Родным мы особых подробностей не писали, только что живы-здоровы. Писали, например, что «Было жаркое время, вспотели, но живы». Бабушка мне писала: «Крепись, ты пошла сама, добровольно, а теперь нельзя сдаваться».

Одно письмо я получила и читать не могла (все цензура вымарала). Читать нечего там было. Письмо от сестры, как они живут – видно, очень тяжело. Я попросила увеличительное стекло у одной девчонки и кое-что смогла прочитать. И мне так было больно.

Случалось ли пользоваться другими видами оружия на войне?

Только гранатами. Граната – это просто, только выдернуть кольцо.

Помните ли первого немца на вашем счету?

Я ревела, когда первого убила. «Я человека убила!» Меня говорят: «Ты убила немца». – «Но я убила первая, он должен был еще жить». Убить человека – это не так просто. Руки тряслись. Это только легко сказать. Девчонки мне говорят: «Чего ты ревешь, ты же убила фашиста!» – «А вдруг у него дети, что будет с детьми?» – «Какая твоя забота?»

Это было в 48-й армии. Командир мой говорил: «Какой я счастливый, что у меня такие девчата боевые». Нас 30–40 человек было у него, снайперов. Командир был в возрасте уже.

Командир взвода?

Нет, командир роты стрелковой, он нас хорошо понимал. Он был из-под Москвы, культурный, обаятельный, старший лейтенант. Войну он пережил, не убило. Наших-то девчонок ближе к половине погибло.

Когда под огнем ползешь – тоже были убитые. Тоню Братищеву тяжело ранило осенью [1944]. Она мне тогда сказала: «Ты лежи, а я поползу». Я приползла к ней сделать перевязку. Видимо, ее ранило в вену, кровь хлещет, я тугую повязку сделала, иначе бы она истекла кровью. Я ползу, а меня заметили, стреляют. Я сразу с Тоней в траншею.

Когда вы вернулись домой?

С собой с фронта я везла продукты в мешке. Приехала домой, там дети голодные были. Ничего у них не было. Я распечатала мешок, и дала печенье сестре и брату, они с жадностью набросились. Я скорее начала еще что-то доставать. Еще отрезы были с собой. Туфли тоже были, так нас отправляли из Чехословакии. Стол накрыли, сидели, пили за победу. С будущим мужем я познакомилась на вечеринке фронтовиков.

Интервью и лит. обработка: Л. Виноградова

Жукова Юлия Константиновна

Как вас отпустили с завода на фронт?

Не знаю, как это оформлялось. Потому что тогда я пошла не записываться на курсы, а сразу на их первое занятие.

Что перед этим делала – не помню. И вообще я удивляюсь, потому что в военкомат тогда направилась, прогуляв половину рабочего дня. И – ничего…

За это могли и…

…под суд отдать. Я же еще была членом заводского комитета комсомола!

Что вы можете вспомнить о подготовке в школе по военной специальности?

Главным образом, нас учили стрелять. Мы через день ходили на полигон и стреляли до потемнения в глазах и до синяков на плече. Сначала сами этот полигон оборудовали, вырыли траншеи – и из них появлялись разные мишени. Такая, такая [Показывает: головная, грудная, поясная], в полный рост, неподвижная, в движении… Там внизу кто-то бежит – и эту мишень тащит. А мы – стреляли. Могли стоя, могли с колена. То есть – не могли, а все это делали. И из окопа стреляли, и на бегу.

Никаких военных планов мы не разрабатывали. Мы не изучали тактику целиком, как науку. Только какие-то ее элементы. Нам давали приказ – мы его выполняли. «Тактические занятия» – называлось.

Нас учили правильно ориентироваться на местности, окапываться. Окопы нас учили рыть – в полный рост. Копали и одиночные окопы, и ложные (тоже глубокие). Учили маскироваться. Маскировали – все: важно было создать видимость у противника, что это подлинный окоп. Земли мы перекопали нашими саперными лопатками – многие тонны, наверное.

Нас учили четко, не раздумывая, выполнять приказы. Один раз я этого не сделала, когда мне командир приказал упасть в лужу. Тогда он подробно разобрал, в чем была моя ошибка. Сказал, что я замедлила действие, сделав лишний шаг. А должна была упасть мгновенно, беспрекословно – у нас до автоматизма все отрабатывалось. «На виду ты была несколько мгновений – это точно. Убить тебя могли – это точно». Вот на таких примерах нас учили.

По-пластунски ползали мы классно. Я помню, когда начинали, командир говорил: «Ну задом-то не виляй, видно же его. А его не должно быть видно». Так что вот именно распластаться, чтобы ни пятки, ничего у тебя не было видно: как пластуны были раньше в казачьих войсках, так и нас учили по-пластунски пробираться. Нас всему учили. Мы часами иногда должны были лежать, не двигаясь, и наблюдать за целью, потом подбираться к ней…

Поиску цели – тоже обучали, обязательно. Потом – чтобы была твердость руки, чтобы рука даже не шелохнулась. Очень большое значение придавали физической подготовке. Потому что без физической подготовки, без выносливости – ничего сделать было невозможно. Вот держишь час – полтора, вот так вот [Показывает.] – и она у тебя дрожать начинает, трясти винтовку. Но она дрожать не будет, если постоянно заниматься. Это не учеба, это тренировки. Но, конечно, всему этому нас сначала научили.

Понимаете, это ведь не просто «прицелился и выстрелил». Вот сегодня – ветра нет, ясная погода. А завтра – сильный ветер. Но мы должны были всегда, определив цель, за какие-то мгновения понять направление ветра, узнать его силу, рассчитать, какую сноску надо сделать, чтобы пуля не отклонилась от цели. Учились стрелять при боковом ветре и при любой погоде. Вот пурга: еле-еле видна цель. Все равно стреляли, потому что на фронте и такое может быть.

Что мне на экзамене досталось – это ужасно! Замаскированная амбразура, а оттуда – дуло пулемета. Не все даже, не весь ствол, а только его часть торчит из этой амбразуры. И я должна была это найти и поразить.

Не учили стрелять при лунном свете?

По-моему, нет. Но нас и на задания ночью не посылали. Во всяком случае, мне этого не приходилось. Но, может быть, кому-то и это пришлось.

После школы вы могли уверенно поразить головную цель на какой дистанции?

Двести метров, может быть. Понимаете, я уже не ориентируюсь в расстоянии. Если бы мне показали сейчас на местности – я, наверно, приблизительно прикинула бы, могла ли я тогда поразить. Ведь даже когда пулемет я этот на экзамене поражала – я ведь бежала. Мне дали команду и засекли время – Вы думаете, я там при этом должна была точный расчет сделать? У нас глазомер особо развивали, чтобы мы могли расстояние до цели навскидку определить. Думаю, что тогда нас не ориентировали на то, чтобы мы знали числа: это – на сто, это – на двести, это – на триста… Мы сами при каждом выполнении задания должны были чутьем это определять. Может быть, я не права.

У вас были какие-то стандартные упражнения. На какой дистанции они выполнялись? 400 метров? 800?..

800 – я не помню, а 400–500 – по-моему, были. Я думаю, что на очень большие расстояния мы не стреляли. Наверно, 400–500 метров максимально. Но – могу и путать. Тогда оптика была другая, простая совсем. Прицелов было два. Один – на ножке, короткий, трубочка такая. И был – с широкой ножкой, длинный прицел, вот такой примерно. [Показывает.]

Вас, снайпера, после лечения перебросили вообще в другие войска, совсем не по специальности. Как же так получилось, если вас столько готовили, столько в вас вложили сил и средств?

Я и сама думала над этим. То ли уже снайперы не нужны были, то ли кто-то позаботился меня в более безопасное место направить. Не знаю. Но – в армии приказ не обсуждают. Может быть, тот, кто меня направлял – он даже не очень вникал, кто я. Я же – из госпиталя… хотя красноармейская книжка у меня – была. Были ли они вообще в курсе, что я снайпер или нет?

Нас столько готовили, столько денег в нас вложили – это да, но я знаю, что потом еще некоторых девчат использовали вообще не по назначению. Может быть, распределяли по подразделениям не очень грамотно. А может быть, командиры возиться не хотели, может быть, не доверяли – не знаю.

Какова была численность группы, которая с вами прибыла в Сувалки?

Отделение. Человек десять-пятнадцать, очевидно. Хотя, если пятнадцать, то это больше отделения.

А дальше вас отправляют в 88-ю дивизию?

Да. И оттуда в полк – опять же целиком. Мы прибыли отделением снайперов. Я знаю такой случай: это был второй выпуск, по-моему, когда там чуть ли не взвод – а это тридцать-сорок человек! – сосредоточили в одном месте. И их посылали оттуда на разные задания, чтобы не распылять силы, чтобы можно было снайперов использовать более рационально там, где они могут быть полезнее.

Кто у вас был командиром отделения?

Командиром отделения у нас была Поплетеева Любовь Фроловна. Она не заканчивала нашу снайперскую школу. Это была жена начальника штаба полка. Не «полевая», настоящая жена. Но ни я, никто из наших девчат ее не помним. Тоже не знаю, почему. Вот это – парадокс. Возможно, она нам ничем не мешала и не помогала. Но она – очень славная женщина, не из тех жен, которые прячутся за спиной мужа. Я уверена, что она не злоупотребляла своим положением: просто по характеру она такая, по натуре. Ее к нам назначили, уже когда мы прибыли.

А звание у нее какое было?

Не знаю. Можно ее спросить, наверное.

А она жива?

В Москве живет. Только ей не дозвонишься: она не слышит ничего.

Вам приходилось подолгу дежурить на позиции, ждать по несколько часов. О чем вы думали в это время?

Мы все были сосредоточены на одном: следить, наблюдать, не упустить. Я думаю, когда люди пишут о том, что вот, мол, снайпер охотился и в это время вся жизнь у него прошла перед глазами – это все-таки не очень правдиво. Потому что, как я помню, всегда думаешь только об одном: вот там посмотреть, туда посмотреть, а может быть, он там – а может быть, он там… А какая сила ветра? И вот лежишь, стоишь – и все время думаешь об этом, потому что все время какие-то перемены: другое направление ветра – это надо учесть, солнце вышло, стало слепить глаза – это надо учесть. Понимаете? И я не могу сказать, чтобы я каким-нибудь воспоминаниям или лирическим размышлениям поддавалась. Полная концентрация. Для снайпера крайне важно полностью сконцентрироваться на работе. Нас этому тоже учили. Не отвлекаться ни на что.

Кто была вашей напарницей в «охоте»?

У меня не постоянная была пара, нам меняли. Нас всех выстраивали, давали задание и говорили: пойдет на задание такой-то и такой-то.

Как обычно распределялись роли в паре? Чаще вы стреляли, а кто-то наблюдал – или наоборот?

Я не могу сказать, кто чаще стрелял. Конечно, и напарница когда-то стреляла. Но я помню только тогда, когда я.

Бинокли были у обеих?

Обязательно! Но когда я знала, что должна стрелять, то им не пользовалась, потому что, если наблюдаю в бинокль – то потом его опущу, потом возьму винтовку – и цель точно потеряю. Я наблюдала в оптический прицел до рези в глазах. Они уже слезятся, а закрыть их – нельзя, потому что можно упустить цель.

Кто подтверждал ее поражение?

Тот, кто при этом присутствовал. Солдаты, которые были посторонние, не снайперская пара.

А бывал ли с вами командир, который, так скажем, курировал «охоту»?

Нет. Я этого, во всяком случае, не видела. У меня этого не было.

Вам командир роты как-то вынес благодарность…

Да. Вы знаете, это же было событие! Всегда выстраивали, благодарность объявляли. Это не просто в отделение пришли и тихо поздравили, это – чтобы все знали.

Вам поставили задачу уничтожить вражеского снайпера. Какой командир?

Не командир отделения – это точно. Потому что это задание было общее, а не нашего отделения. Это не мы решали, что мы его должны уничтожить. Это командование решило, и оно выбирало, кто пойдет. Я – стреляла великолепно. Просто отлично. У меня командир отделения еще жива, она помнит. Проблем никогда не возникало, я никогда не мазала.

На ваш выстрел – с той стороны был ответный залп? Из чего?

Да. Любой мог быть. У них это немедленно было. Могли стрелять из пулеметов, могли из минометов. А знаете, почему? Снайперский выстрел – он чем-то всегда отличается от обычного одиночного выстрела. Я не знаю, чем. Но – безошибочно определяли, что это снайпер. Какой-то особый звук, что ли. Выстрел немецкий или наш – любой. Одиночный выстрел любой солдат сделает и сделает снайпер – снайперский отличается. Мы отличали. И вот выстрелишь, бывало, и сразу пулеметная очередь – бабах! Или несколько ружейных, там, или из автоматов залп. Обязательно откликались они. Иногда наши скажут: «Фриц». Он кричит: «Что, Иван?» Так и здесь.

Ходили – только парами?

Парами. Еще пара – могла где-то недалеко быть. Но никогда нам не говорили: «Ты, ты, ты, ты», или про цель для двух снайперских пар. Каждая получала задание персональное.

Вам хотя бы примерно нарезали какие-то сектора?

Может быть, в то время, когда мы с напарницей уничтожали немецкого снайпера – там и другая снайперская пара на другом участке имела такое же задание.

Потому что он хоть и появился тогда на нашем участке, но каждый день менял позицию. И правильно делал.

Может быть, и в других секторах его тоже кто-то еще выслеживал.

Сколько до него примерно было?

Не очень много, 250–300 метров. Он был впереди своих. На нейтральной полосе, но ближе к своим окопам все-таки. Не в окопах, там какой-то с их стороны растительный рельеф был, и вот он – в одном из этих кустов. А я думаю – у нас и у них между окопами было метров пятьсот, не больше… может быть, четыреста: потому что мы слышали, как они разговаривают, а они слышали, как мы разговариваем. Поэтому, если он впереди окопов, то 250–300. Ну, максимум – 400.

Сколько вы могли сделать выстрелов с одной позиции?

Один. И все, больше не разрешалось. Когда я первого немца убила – от волнения подумала, что промахнулась, и выстрелила второй раз. «Исправляла» мнимую ошибку – но этим же ошибку и допустила, причем грубейшую. Снайпер больше одного выстрела с одной позиции делать не имеет права. Нам запрещали это. Потому, что могут засечь (я ж говорю – выстрел снайпера чем-то отличался). Поэтому – только один.

Вы сами стреляли с нейтралки?

Нет, мы на нее ходили, лежали там, но мне оттуда бить так и не пришлось. Наблюдала, но, очевидно, цели подходящей не обнаружила. Наши с нейтральной полосы стреляли, знаю. Так же, как и немцы. Только снайперу всегда очень опасно стрелять с нейтралки.

Отойти невозможно?

Да. Поэтому, может быть, нас, девчат, и берегли. Надо сказать, к нам очень бережно относились. Это не значит, что у нас были какие-то особые отношения с командирами. Просто было очень хорошее командование, которое нас не обижало, в обиду другим не давало и по возможности старалось нас обезопасить. Потому что мы молоденькие были все.

Жили вы – далеко от линии фронта?

Ну как «далеко»… может быть, с километр. Может быть, меньше немножко. Не в землянках, не в окопах, не рядом.

С точки зрения свободы перемещения – вы были ограничены или нет?

Конечно. Только в расположении своего отделения. Если надо, так обращаешься за разрешением. Самовольно, извините, даже в туалет не разрешалось. И в школе так было.

Но, получив разрешение, можно было куда-то отойти?

В расположении части. В пределах того ограниченного места, где мы находились. Потому что это ведь – войсковая часть, там часовые, дозоры, охранение и так далее. За пределы расположения – не разрешалось. Если бы была острая необходимость – то разрешили бы, наверное. Ну, если бы, например, заболел кто.

Снайперы и разведка – не строем идут, не со всей ротой или полком. Это часто два-три человека. Иногда вообще один идет. И льготы у нас были свои. В первую очередь водку – им и нам, горячее питание – им и нам.

И обмундирование, и маскировочные халаты в первую очередь – им и нам. Остальным – потом.

Вы подчинялись напрямую командиру полка – или кому? Кто вам отдавал приказы?

Вы думаете, мы знали, от кого исходит приказ? Это бывало по-разному. Нам важно было, кто его нам передавал. Если что-то очень важное, то это был какой-то более высокий командир: чтобы придать значительность, все объяснить, настроить. А если нет – так мог быть и командир отделения.

Но ведь мы выходили и просто на «охоту». Нам не рекомендовали просто так стрелять, но я стреляла и без задания. Моего первого немца, например, я так и убила. Было такое: ну почему не убить противника, если есть возможность? Даже удается офицера, или пулеметчика, или снайпера. А потом, уже в наступлении, нам никто ограничений в этом плане не давал. Стреляй.

Но в наступлении же не подтверждалось количество убитых?

Да. Вот вы – пулеметчик, она – автоматчик, я между Вами – снайпер. Мы все стреляем вперед: в тех, кто от нас обороняется. Ну кто там что может подтвердить? Мне одна говорит, не очень давно: «Ну что же ты, сосчитать не могла?» Я говорю: «Могла, наверное. Но ты мне подтвердила бы, если бы там стреляли я, ты и еще много кто?» – «Да, – говорит, – не знаю».

Некоторые очень ревностно каждого считали, даже когда в атаку шли. Мне же – это неважно было. Отметили в снайперской книжке, нет – мне все равно. Понимаете, я немножко романтик и немножко идеалист, девочки это знали. И я всегда такой была. Мне важно было, что я честно делаю свое дело. Поэтому я не могла себе насчитать. Хотя так и приписывали некоторые. Я могла бы – но мне это не нужно.

Какие-нибудь случаи приписок потом разбирали?

Нет. Я сейчас вам скажу, откуда я узнала. Была у нас через тридцать лет встреча. Одна выступает, не из нашего выпуска. И говорит, сколько она немцев убила. Стоит женщина, которую мы тоже не знаем, и говорит: «Что она врет? Я же снайперской парой у нее была». Я ахнула. Вот так и узнала, что приписывали.

У вас на счету – восемь побед, а в книге описано, по-моему, три или четыре…

Я остальные, наверное, не запомнила. Не знаменательны были для меня. Первый немец – сперва запомнила, но потом забыла. Это хорошо, что письмо про него нашла. А запомнился мне второй и запомнился снайпер. Второй – потому, что я очень сильно переживала. Может быть, какие-то сопутствующие обстоятельства были, не знаю. Ну, а снайпера – это просто редко кому удается. Запомнилось. А остальное – нет. Какие-то рядовые случаи. Кто-то – все помнит. Я – нет.

Восточная Пруссия – первая, так сказать, немецкая территория. Политработа какая-то перед ней проводилась?

Вот этого у нас в недостатке не было. Нам все рассказывали, и о Восточной Пруссии тоже говорили, что это такое. Но самое главное – с нами беседовали о том, как себя там вести, как относиться к мирному населению, к военнопленным, и наказание за нарушение этого было – вплоть до расстрела. Нам зачитывали этот приказ. Через шестьдесят два года трудно вспомнить подробно. Я только знаю основное: нам говорили, что мы не должны ронять достоинство и честь советского солдата. Это точно. Что мы не должны мародерствовать, мы не должны самоуправство учинять, мы не должны вести себя как бандиты. Мы должны помнить, что мы солдаты великой Советской страны. Никаких самовольных расстрелов, никаких грабежей, никаких насилий, ничего.

А месть?

Не может каждый лично мстить, кому ему вздумается. Месть – это когда мы воюем, уничтожаем врагов, но при чем тут мирные немцы? Это нам тоже говорили. Вот мне недавно задали вопрос: сохранилась ли у меня ненависть к немцам? Я говорю: «Так у меня ее к ним и не было. Я ненавидела фашистов и тех, кто пришел на нашу территорию с оружием в руках».

Все это нам внушали постоянно, и не случайно в Восточной Пруссии ни виселиц не было, ни Бабьих яров, хотя в ней немцы воевали будь здоров! Это был последний их оплот надежды, и они даже мысли не допускали, что мы Восточную Пруссию возьмем. Я тогда этого не знала, только недавно прочитала.

Но ведь вся война же шла под лозунгом «Убей немца!»…

Врага.

Были статьи, стихи и все такое: типа «как увидел его – так и убей, сколько раз увидел – столько раз и убей».

Нас и в школе, и в армии на фронте учили: убить – врага, но – не немца. Врага именно, да. Во всяком случае, я это больше всего помню. Это очень соответствовало моему характеру. Я сама не стала стрелять в мирных немцев. И мальчика одного я же там не стала ногой колошматить или там об стенку головой бить, как делали это у нас немцы. Ну вот понимаете, для меня он был – не враг. И женщины, и старик парализованный в кресле – они для меня не были врагами. И даже для офицера, у которого немцы всю семью уничтожили. Едва ли он стал бы стрелять, хотя у него и другое отношение к ним было. Если бы он стал в них стрелять – если бы это стало известно – его могли бы самого расстрелять.

Потому что в этом отношении – во всяком случае, в нашей части – был очень строгий порядок.

На марше вы передвигались вместе с отделением?

Нет. Я вообще не помню, чтобы шла вместе с отделением. Всегда вместе с какими-то ребятами, которые то вещмешок мой несли, то винтовку помогали нести… все-таки все мы на мужчин опирались. Это же жуткий был переход, мы же тогда километров пятьдесят-шестьдесят за раз прошли! До сих пор помню ощущение, как на мне все мокрое, что я вся в воде. Знаете, мне казалось, что даже деревянный приклад весь насквозь промок: вот такая была промозглость, сырость. Март, снег рыхлый, под ним вода… Привал объявят – мы ложимся в этот снег хоть на немножко. Что с нами было! Конечно, там мужчины держали все.

Тогда было еще вот что. Вы знаете немецкие фургоны? Большие такие, покрытые тентами, как цыганские повозки. И – в них запряжены тяжеловозы. Я таких лошадей больше нигде не видела. И они шли и шли нам навстречу. Мы – на запад, а они – на восток. Мужчины, женщины – в цивильном платье все… что это было, я не знаю. И чех какой-то подошел и сказал, что среди них много переодетых гитлеровцев с оружием. Ну что я – пойду проверять? Да я еле шла. Что потом делали, я не знаю. Только единственное могу предполагать: они же шли к нам в тыл, и, когда нас окружили – может быть, они тоже в этом участвовали, а может быть, и нет.

Вы знаете, сколько нам навстречу народу шло? И те, кто при приближении Советской армии эвакуировался (как мы говорили – «бежал»), а потом, когда увидел, что мы освободили их местности и не безобразничаем, стали возвращаться. И немцы тоже. Но больше всего это были те, кого немцы угнали: и французы, и итальянцы, и югославы, и русские, и кого там только не было. Потоками шли! С ручными тачками, с телегами, с узлами, просто безо всего… И мы так очень спокойно на этот обоз смотрели. Ну, я, по крайней мере. Помню, даже мысли не допускала, что это может быть что-то другое. А может быть, уже от усталости соображать перестала. Но после войны на одной из встреч кто-то про это рассказывал, а мы с нашими девчатами рядом стояли.

Цитата из вашей книги: «…на подступах к Ландсбергу разгорелся тяжелый затяжной бой. Мы понесли крупные потери». Что-нибудь про этот бой можете добавить?

Ничего не могу сказать. Наверное, потому, что, когда мы брали Ландсберг, снайперы в атаку не ходили. По бесполезности, очевидно. И слабосильные все, и снайперская винтовка без штыка.

Тот бой был что-то долго, что-то все там кричали, стрельба – в общем, это потом уже мы узнали, что он был тяжелый, с большими потерями с обеих сторон. И потом же я узнала, что Ландсберг был очень важный стратегический пункт для немцев, там сходились железная дорога и шоссейная. Мне было восемнадцать лет, я ни во что это не вникала.

Когда мы были в окружении – я оглянулась в окопе, посмотрела налево, направо: никого нет. Наши ушли в атаку, а я осталась одна в траншее первый раз. Меня такой ужас обуял! Мне казалось, что меня все бросили и что сейчас немцы сюда хлынут и заберут меня в плен. И я от отчаяния, от ужаса поднялась и побежала с нашими. Ну, хорошо – кто-то увидел, что я бегу…

По боям вообще мне нечего добавить. Во-первых, не везде может добавить даже тот, кто сам шел в атаку и дрался. А у нас могли быть какие-то конкретные задания. Может быть, и были, я уже не помню. У снайперов все-таки особое положение. Мы же не участвуем непосредственно в таких сражениях.

Какие лично у вас на фронте складывались отношения с мужчинами?

Из моих рыцарей я очень симпатизировала Василию Столкову. Хотя у меня и не было уж такой влюбленности. Но я не могла показать даже того, что я ему симпатизирую. Потому что, если бы я показала это – все тридцать парней, которые жили со мной в одной комнате, меня извели бы. Они бы меня просто изничтожили! Они бы меня презирали и постоянно демонстрировали бы мне свое презрение. Когда много девчат в одном месте – это одно, а когда ты один, когда ты один – и все…

Когда однажды капитан пришел и раздвинул эти мои занавески, я говорю: «Ну, товарищ капитан!» На следующий день Петя Чирков выходит следом за мной – и говорит: «Ну, товааарищ капитан!» Вот такая интонация. Представляете, что было бы, если бы я что-нибудь себе позволила?!

Кому было сложнее: вам в восемнадцать – или тем девушкам, кому было лет двадцать пять и более?

Вы знаете, я думаю – дело не в возрасте. Дело в характере. Конечно, в восемнадцать лет, может быть, сложнее в том смысле, что еще жизненного опыта никакого нет, и сразу – в это вот, в этот омут. А в двадцать пять – сложнее в том смысле, что уже более реально понимаешь, что ты можешь потерять. Я помню, у меня тогда даже жизненных планов никаких не было. В каждом возрасте – свои проблемы, свои трудности.

На одной из послевоенных встреч разговаривали с девчатами. Я-то думала, что у нас все добровольцы, а мне одна и говорит: «В нашем отделении была только одна такая дурочка – это ты». А одна девушка на встрече узнала, что я и институт после войны закончила, и что у меня так все хорошо сложилось – и говорит: «Так я не удивляюсь: ты же у нас была самая правильная».

Я делала свое дело. И многого поэтому, наверное, не помню. Я правда видела войну сквозь оптический прицел снайперской винтовки. А все, что по бокам – меня не касалось. Наверное, так не правильно…

Ну, почему? Это – позиция.

После взятия Ландсберга мы в доме обнаружили подвал. И от пола до потолка – полки, и все заставлено банками: вареньями, соленьями, маринадами. Мы ни банки не били, ничего не портили. Взяли столько, сколько могли съесть – и все. Нас тогда поразило такое изобилие. Но – не безобразничали, а взяли две или три штуки. Варенье, еще что-то – и огурцы. Такая высокая банка, огурцы разрезаны на дольки, расположены так стоймя. И они какие-то необыкновенно вкусные, сладковатые такие были! Может быть, это был маринад – не знаю. Я не знала, что так маринуют. И мы с ними пошли на хутор отдохнуть. Мы ели – эти огурцы хрустели.

Всего-навсего.

Зачем же они полезли к нам, если так жили?

Нам объясняли, зачем они к нам полезли. По тем временам – во-первых, это что Гитлер хотел завоевать весь мир и, во-вторых, уничтожить славянские народы. Кстати, Гитлер сам об этом говорил. Я перечитывала эту книгу, Полторак написал: «Нюрнбергский процесс» называется.

Интервью: А. Драбкин

Лит. обработка: А. Рыков

Романенко Александр Николаевич

Расскажите, пожалуйста, о своем детстве, о семье, учебе и предвоенных годах.

Мы жили в Сталинградской области, в Красноармейском сельском районе, сейчас это Красноармейский район города Волгограда. Жили в Больших Чапурниках. Там был центр этого района, а когда немцев выгнали из Сталинграда, то этот район Чапурников не стали восстанавливать. Был он разрушен здорово! И всё это передали в Светлоярский район.

Когда немец подходил уже к Сталинграду, то всем нам, молодым, и родителям нашим, местные руководители предлагали уходить за Волгу. Был приказ – уходить всем за Волгу, и мы эвакуировались. Когда немцев окружили и погнали отсюда, то переехали уже в Светлый Яр.

Почему немец пошел именно на Сталинград, а не на Москву? Когда немцы подошли к Москве, то их там наши войска остановили и отогнали на 100–150 км. Гитлер был очень злой на Сталина. Он дал команду идти на Сталинград и, как прямо написано в его приказах, уничтожить этот город, чтобы он никогда не был восстановлен!

С кем вы эвакуировались?

С родителями. У меня отец был, мать и младшая сестренка Тамара, она несколько лет как умерла.

Брат Василий, который старше меня на 2 года, был уже на фронте. Погиб он 20 апреля 1945 года под Берлином. Был подполковником в танковых войсках, заместителем командира танкового корпуса. Мой брат похоронен в Германии. Нам прислали лишь извещение, а отец долго везде писал после войны, хотел знать, что случилось с сыном. Наконец, ему прислали ответ: оказывается, их танки прошли вперед, а на штаб командования корпуса совершила нападение небольшая немецкая часть, которая осталась в нашем тылу. Спаслись всего три человека, они смогли спрятаться, а остальных немцы уничтожили, и документы все тоже.

В какой школе вы учились?

Я успел закончить 6 классов. Потом, уже после войны, здесь заканчивал вечернюю школу. Учился заочно 5 лет в техникуме ещё.

В нашей Чапурниковской школе я занял 1-е место по стрельбе, почему я и попал в снайперы. И хоть война уже шла вовсю, но все равно занятия у нас были, с молодежью плотно занимались. Стреляли из малокалиберных винтовок.

Потом занял 1-е место по всему району, из 16 школ соревновались со мной ребята. Я даже очень этому сам удивился, чтобы из 50 выбить 50 очков. За это был награжден значком «Ворошиловский стрелок».

…И вот когда мы из-за Волги возвратились в Светлый Яр, то нам объявили, что идет призыв 1925-го года. А мы все были 1926-го года рождения, в первом полугодии как раз. Я сам родился 25 февраля 1926 года, недавно мне было 93 года…

Мы собрались с друзьями, и пошли в военкомат. Решили сказать, что мы с 1925-го года. Пришли в военкомат, а там искали-искали нас в списке и говорят: «Да нет, ну нет вас тут. Ещё молодые! Идите-идите, успеете навоеваться. Будут документы, тогда не имеем права вам отказать».

Что нам делать? Предложил попробовать ещё один вариант: тогда мода у пацанов и девчонок была колоть на груди всякие безделушки. Перед войной это началось. И мы решили наколоть с товарищами на руке «1925 год». Сделали наколки себе, подождали дней десять и пошли опять в военкомат. А военкома как раз не было, он в Сталинград уехал. Пошли тогда к его заместителю. Пришли и молчим, что уже были у них. Он посмотрел опять документы и говорит, что нас нет. Как нету?! «Так и нету. А вы хотите? Давайте документы», – снова повторяет. «Какие документы? Все документы пропали в эвакуации. Вот, смотрите, у нас наколото ещё до войны – 1925 год», – мы ему поясняем. Он улыбнулся и говорит: «Вы что, действительно хотите?» А мы поясняем, что если бы не хотели, мы бы не пришли. Дает нам тогда бумаги и образец, чтобы написали по образцу заявление. Мы написали, и прошло несколько дней, как пришла повестка из военкомата. Военком устроил нам первую встречу, рассказал, что через несколько дней поедем и что надо взять с собой – одежду какую, на три дня еды…

6 апреля 1943 года в возрасте 17 лет меня призвали добровольцем в армию на защиту Родины. Нас погрузили на машины и привезли в Сталинград, в Красноармейский район, где старинная мельница была на окраине. Все разрушено кругом было, и в одном только здании начальство находилось.

Подогнали вагоны без окон и без дверей, погрузили нас и повезли в Саратовскую область, в город Пугачев. Там на окраине города был сборный пункт, и мы жили в землянках, их около ста там было. На второй день, как мы приехали, туда прибыли представители военного училища младших командиров города Вольска, построили нас, сталинградцев, и стали набирать по специальностям. Шли человек 6–7 офицеров и набирали людей в группы артиллеристов, пулеметчиков, разведчиков и снайперов. Спрашивали по желанию.

Я попросился в группу снайперов, предъявив лейтенанту свой значок «Ворошиловского стрелка» и удостоверение к нему. Сначала не хотели брать, был очень маленького роста, это я потом подтянулся, но после того, как предъявил значок, не имели права отказать. Так меня зачислили в снайперы.

После набора нас повезли в город Вольск. Училище это было эвакуировано из Белоруссии вместе с преподавателями. Учили на разные специальности, у нас там была рота снайперов. 1 мая 1943 года мы приняли присягу и одновременно нас приняли в комсомол. Учились мы там без малого почти шесть месяцев. Занятия проходили очень плотно и упорно, не менее десяти часов в день.

Расскажите, пожалуйста, о бытовых условиях в училище?

Нас, как только прибыли, сразу повели в баню и сказали, чтобы оставляли свою гражданскую одежду. Выдали нам форму и ботинки. И все, пошла начальная подготовка. У нас командир роты хороший был, капитан, старой закалки, еще царский офицер. К сожалению, не помню его фамилию.

В основном занимались стрельбой, причем очень много. Учились определять расстояние до цели, какой силы ветер и с какой стороны. Мы уходили из училища и поднимались рядом на одну высоту метров на 150–200, там были хорошие площадки, где мы занимались.

С каких дистанций вас обучали поражать цели?

У нас минимальная была 800 метров и разрешенная до 1100 метров. Расстояние 200–300 метров мы даже не считали, это рядом. Прибор (оптика) приближал 1 к 7, а до этого были 1 к 4. И вот до цели 800 метров, а ты смотришь, и она кажется рядом перед тобой. Винтовки у нас были обыкновенные, боевые, после войны нам специальные прислали, но нам не довелось их использовать.

Ночью учили вас работать?

Ночью учили так: стреляешь и впереди тебя какое-то освещение, окна, например, светят в доме. Тогда видно, а если так, в темноте, то прибор ничего не дает.

У нас не было таких больших расстояний для стрельбы, стометровка, вся стрельба на учебе, в основном.

Гоняли нас – дай Бог! Утром мы поднимались на ту высоту, занимались практикой, приходили после обеда, дальше занимались в классе. Учили наблюдению, маскировке и ложным сигналам – подготовка была всесторонняя.

У нас была рота, а в ней три взвода. В каждом взводе было по 30 человек, у каждого взвода была своя комната и трехъярусные нары.

Моим напарником с училища и всю войну был Нариман, татарин. Фамилию уже забыл я. Нас в конце войны осталось всего три снайпера из восьми: троих убило, двоих перевели в другие части, а троих ранило, и меня, в том числе…

В начале октября 1943 года мне было присвоено звание младшего сержанта. Объявили приказ: готовиться ехать на фронт. Через несколько дней нас погрузили в вагоны и двинулись на запад, на украинское направление.

Ехали быстро и прибыли южнее Киева, недалеко от Великого Буктына. Мы попали во 2-ю танковую армию, в 8-й танковый корпус, 28-ю мотобригаду. Наш корпус уже форсировал реку Днепр, бои шли очень жестокие. Немцы хотели отбросить наши войска за Днепр.

Мы построились, нас встретил командир 28-й бригады полковник Пивнев. Узнал, что есть снайперы, и дал команду создать при роте автоматчиков группу снайперов из 8 человек, затем оставить прибывших на левом берегу реки, чтобы помогать переправлять грузы на правый берег. Добавил еще от себя: «Успеете, еще навоюетесь!».

На левом берегу выгружали и выставляли фанерные макеты танков, немного дальше от берега – макеты самолетов. Надо отдать должное создателям камуфляжа: они сделали все настолько мастерски, что воздушная разведка противника так и не раскрыла ложных позиций.

6 ноября 1943 года Киев был освобожден, а 10 ноября 1943 года мы, новое пополнение, переправились на правый берег и приняли участие в боевых действиях: с автоматами, с десантниками на танках, освобождали территорию Украины.

В конце ноября наш 8-й танковый корпус вывели на формирование, место стоянки был город Дарница – предместье Киева. Наш корпус передал остаток боевой техники другим частям, остался лишь личный состав. Немного отдохнули, а ночью нас подняли по тревоге. Приказ: с оружием выдвинуться вдоль шоссе к реке и занять оборону. В бригадах насчитывалось по 150–200 человек. Воевать танкистам было нечем, а враг рвался на прорыв. Приказ был дан выстоять. Бой был короткий, но жестокий. Подошли наши резервы, и враг вскоре отступил.

Мы приступили к нормальной армейской жизни. Получили новые снайперские винтовки и начали их осваивать.

При каких обстоятельствах вас ранило?

29 февраля 1944 года нас подняли по тревоге. Команда была взять автоматы, гранаты и по машинам. Личный состав роты бегом на машины, ехали часа полтора и видим: идет бой, но мы не знали тогда, что командующий фронтом генерал Ватутин 29 февраля с группой штабных офицеров совершал поездку на передовую. В пути мы подверглись нападению противника, это группа немцев осталась в тылу наших войск. Тот первый бой, в котором принял личное участие генерал армии Ватутин, уже шел, и личный состав роты сразу вступил в бой с противником. Немцы были хорошо вооружены автоматами и пулеметами, но поняли быстро, что попали в ловушку, стали сдаваться в плен.

Приказ был в плен не брать, и мы шли на уничтожение. Я бежал за автоматчиком по небольшой лощине. Вдруг впереди автоматчика появился немец и бросил гранату в 5–6 метрах от него. Прогремел взрыв, мы оба упали на землю. Я попытался встать, но не смог, ноги не держали. Вскоре к нам подошли другие автоматчики и медсестра. Автоматчик, попавший под гранату, был сильно покалечен, а у меня осколками были ранены нижние части ног, была контузия суставов колен. Нас раненых и еще двух убитых, погрузили в машину и повезли в санчасть. Бой продолжался до полного уничтожения противника. По неофициальным данным, их было около 100 человек – солдат и офицеров.

Меня привезли в медсанчасть, надеялись, что контузия скоро пройдет. После трех суток лечения я стоять не мог.

3 марта меня увезли в Киев, в госпиталь. В этом госпитале уже находился генерал армии Ватутин. Он лежал там, где лечился офицерский состав, а я – где рядовой состав. Корпуса были рядом и мы уже знали, что случилось.

Целую неделю я находился на излечении, но улучшений не было, ноги не держали. Лечащий врач поручил выздоравливающим солдатам помогать мне тренироваться, стоять и ходить. И через неделю я начал понемногу ходить.

21 марта прибыли из нашей части и забрали нас – 7 человек и медсестру Катю, которая за нами ухаживала.

Потом я узнал, что 15 апреля 1944 года Ватутин скончался. В течение нескольких дней и ночей лучшие наши медицинские специалисты боролись за его жизнь, но сделать ничего не смогли.

…В начале мая 1944 года наша часть полностью сформировалась, и был приказ войти в состав 1-го Белорусского фронта под командованием К. К. Рокоссовского. Мы принимали участие со своей частью в освобождении 16-ти городов, от Белоруссии и Польши до Восточной Пруссии…

В период боевых действий в Белоруссии наш 8-й танковый корпус вошел в состав 2-й танковой армии генерала Богданова.

Несколько дней отдыха и приказ – приступить к освобождению Польши. Шли с боями по направлению на город Люблин. Немцы не думали, что советские войска войдут в Польшу. Наступление начали очень хорошо и успешно, сутки потребовалось, чтобы выйти в район Люблина. Командование поставило задачу взять город за сутки.

Почти каждый дом в городе был превращен в крепость. Гитлеровцы держали в городе очень значительные силы, собрали даже бандеровцев и всякую шваль, всех, кому деваться было некуда. Дрались они с упорством и жестокостью обреченных.

Нам, снайперам, была дана команда по уничтожению пулеметчиков. Я лично уничтожил двух пулеметчиков, а напарник Нариман одного офицера и автоматчика. Квартал за кварталом, дом за домом отбивали у немцев, т. к. было запрещено производить бомбардировку с самолетов, еще и артиллерии наносить удары по жилым домам, чтобы город сохранить.

В конце второго дня боев за Люблин к нам в часть прибыл генерал Богданов, и вел наблюдение в бинокль из бронетранспортера. Впереди нашей передовой была центральная площадь, на противоположной стороне огромный костел (или церковь). Немецкий снайпер выследил и произвел выстрел. Богданов был ранен в плечо, его быстро увезли. Дали приказ нашему командиру роты послать снайперов и уничтожить немецкого стрелка. Командир роты отдал приказ мне и моему напарнику выследить и уничтожить снайпера.

Мы прошли на нейтральную полосу, добрались до четвертого этажа подходящего здания, поднялись на чердак жилого дома, раскрыли понемногу черепичную крышу и стали по очереди наблюдать из бинокля за костелом. Нариман наблюдал, а я отдыхал. Через несколько минут он сообщил, что обнаружил снайпера и дал его расположение. Я через оптику поймал его и выстрелил. И сразу мы перешли в другое место чердака.

Стало совсем темно, и мы решили перекурить. У нас всегда с собой в вещмешке были патроны, гранаты и еда. Минут через двадцать услышали шаги идущего по лестнице на чердак. Мы затаились, смотрим – на фоне чердачного окна появился человек с винтовкой, подошел к окну и смотрит. Мы заметили, что форма немецкая и винтовка снайперская. Я толкнул Наримана и дал команду сделать выстрел. Нариман выстрелил и тот упал.

Мы сидели очень долго, тихо, как на иголках. Мы опасались, что еще придут на чердак немцы, но никто не появился.

Утром опять совпало наблюдать Нариману, и он обнаружил снайпера, о чем сообщил мне. Я быстро его нашел и сделал выстрел. Через несколько минут загрохотали танки и орудийные выстрелы. Наши войска двинулись вперед на врага. Мы забрали у убитого немца винтовку и документы, вышли и пошли к костелу. Поднялись наверх, нашли убитых снайперов, забрали их документы и винтовки.

Пришли, доложили командиру роты, сдали трофеи. Здесь присутствовал замполит, который объявил нам благодарность за удачный улов: «Вот так охота, вот так добыча! Молодцы!».

Таким образом, эти две победы были у меня на нейтральной полосе, больше мы на нее не заходили.

Нас направили на отдых, а Люблин был освобожден 24 июля 1944 года.

И еще у меня был случай интересный. Дали нам приказ двигаться по направлению города Нове Място. В город рано утром ворвались наши танки и автоматчики, бои, как обычно, были жестокие, но короткие – немец с упорством, но отступал. В этом городе я уничтожил одного пулеметчика.

Это было так. Командир стрелковой роты попросил уничтожить пулеметчика, который не дает подняться нашим автоматчикам. Выбрали наблюдательное место с Нариманом, расстояние было около 700 метров. Я быстро подготовился, и когда застрочил пулемет, сразу произвел выстрел. Пулемет замолк, но очень быстро опять заговорил. Даю еще выстрел, пулемет замер навсегда. Наши продвинулись и освободили квартал и этот дом, где были пулеметчики. Мы поднялись на третий этаж и обнаружили одного убитого пулеметчика, а второго раненого в грудь, но еще живого.

К вечеру 17 января 1945 года Нове Място был взят.

Особенно мне запомнились бои в Данциге. 27 марта 1945 года передовые подразделения нашей части вступили на окраину города. Наши танкисты и автоматчики штурмовали первые дома, а нам, снайперам, пока работу не давали. День подходил к концу, наши автоматчики с танкистами двигались по улице, очищая дома от фаустников. Фаустник – это самый опасный враг для танка. Если попадало в мотор, то танк сразу выходил из строя. Как правило, стреляли со 2-го или 3-го этажа. С боями стали переходить канал. Автоматчики оказались в центре моста, и в этот момент пуля попала в грудь нашему лейтенанту Ильину. Он был убит. Когда доложили командиру роты о случившемся, он вызвал меня и Наримана и дал очередное задание выследить и уничтожить снайпера.

Мы изыскали место для наблюдения и ведения стрельбы. На противоположной стороне улицы в четырехэтажном доме заняли комнату и приступили к наблюдению. До вечера успели осмотреть через оптику все окна в многоэтажных домах. Подозрительного ничего не обнаружили. Решили подождать до утра. Утром при восходе солнца мы обнаружили на верхнем этаже здания, которое было напротив нас в соседнем квартале, что в окне появился блеск стекла и шевеление шторы, был виден ствол винтовки. Я дал команду и дуплетом, одновременно с Нариманом, выстрелили.

Потом наши повели мощный артобстрел, танки с десантниками двинулись вперед. Мы спустились, подождали, когда наши танки и автоматчики прошли тот дом, по которому велась стрельба, и поднялись на четвертый этаж с двумя автоматчиками (мы помнили, какой подъезд и этаж были).

Александр Николаевич Романенко, 1945 год

Двери были открыты, у окна стоял столик и около него на стуле сидел убитый снайпер с винтовкой. Рядом лежал еще убитый снайпер с винтовкой в руках. Это было так, видимо: снайпер за столом наводил винтовку на цель, а второй стоял сзади сидящего, и мы одним выстрелом убили обоих. Забрали винтовки и документы. Прибыли и доложили командиру роты.

30 марта 1945 года приказом Сталина объявлена благодарность всем участникам боев за Данциг, и мне, в том числе.

Как вы подтверждали свой снайперский счет? Сохранилась ли снайперская книжка?

У нас командир роты, когда давал нам задание, то приказывал приносить после его выполнения какие-то доказательства: если убил снайпера, значит, принеси снайперскую винтовку; если пулеметчиков, то что-нибудь от пулемета и обязательно всегда – документы противника.

Случаев приписок себе в счет или присвоения себе чужих побед у нас не было, я такого лично не знал.

У нас каждого была своя снайперская книжка. Их нам выдали уже после войны, после ареста командира нашей роты автоматчиков.

К сожалению, у меня она не сохранилась. После войны, перед демобилизацией, я стал уже старшиной автомобильной роты при нашей части. У меня был свой кабинет, где хранились солдатские вещи. И вот мы выехали на крупные учения, а в это время снайперскую книжку и другие вещи украли из моего чемодана.

Согласно полученным благодарностям я потом все заново восстанавливал. Я получил шесть благодарностей от Верховного Главнокомандующего Сталина. Их присылали к нам в часть, а уже наше командование решало, кому их дать. Последняя благодарность – за Кёнигсберг, но она потерялась на почте, т. к. я все их отправлял домой к матери. Так у меня семь благодарностей было бы.

Вы как-то отмечали на прикладе винтовки свои победы, насечки делали?

Нет, у нас были снайперские книжки, а так мы же приносили подтверждающие документы убитых.

С 1943 год по 1945 год я был только снайпером. В операциях по разведке или атаках мы не участвовали.

Наша основная задача была уничтожение пулеметчиков, снайперов и офицеров. Если видели одиночного солдата, то не стреляли, потому что можно выдать себя. Немецкий снайпер мог нас засечь. Выстрел сделал, сразу меняй место – это закон!

У меня подтверждено 29 убитых, из них 6 снайперов. Всех я их своими глазами лично видел и приносил доказательства – оружие, документы. Были случаи – выстрелили, потом приходим на это место, а оно пустое. Или мы промазали, или его свои забрали вместе с оружием. Так что за эти 29 я уверен.

БОЕВОЙ ПУТЬ И СЧЕТ РОМАНЕНКО А.Н. (из личных воспоминаний ветерана):

Самое большое расстояние, на котором вы поразили противника, какое было?

Самое максимальное расстояние, на котором я поразил цель, это было, когда стреляли дуплетом вдвоем с напарником, это где-то было около 800 метров. А так обычно стреляли на 350–500, иногда 700 метров. Мы ведь в основном воевали в городских кварталах.

Все мои победы были дневные, ночью мы не стреляли.

Позывной был у вас какой-то?

Нет, мы не использовали на фронте позывные.

Ученики как у снайпера у вас были? Нет, не успел.

Какие у вас были любимые позиции для наблюдения или маскировки? Расскажите какой-нибудь интересный случай.

Задача нашей части была идти на город Прага-Варшавская. Двигались с короткими боями и через двое суток, 11 сентября 1944 года, подошли к предместью города. Это был сильный оборонительный пункт в Польше. Много бетонных (старых) домов и других сооружений. Нашим частям его брать пришлось более трех суток. Очень много было пулеметных точек, а значит, была работа и для нас, снайперов.

Меня и Наримана направили в стрелковый батальон для помощи по уничтожению огневых точек противника.

Командир стрелковой роты пояснил нам обстановку на передовой. Мы тщательно обсудили её и выбрали чердачное место одного трехэтажного дома. Вскрыли небольшое отверстие в кровле и приступили к наблюдению и уничтожению пулеметчиков. Это было в конце первого дня боев за город.

Я уничтожил одного пулеметчика и одного снайпера. Когда я произвел выстрел в пулеметчика, в это время меня заметил немецкий снайпер. Я в отверстие крыши выставил ствол наружу, а он сделал выстрел и попал в ложе винтовки. В это время я опустился вниз.

Это был первый случай, когда меня заметил немецкий снайпер. Я осмотрел винтовку: поломок для стрельбы не было. Перешел на другое место, нашел трещину в части кровли и в бинокль стал наблюдать, быстро обнаружил снайпера. Взял винтовку и, высовывая ее наружу, сделал выстрел.

Стало темнеть, бои стали затихать, и мы с Нариманом пришли к командиру стрелковой роты и доложили о выполнении задания.

На следующий день наша часть овладела полностью городом Прага-Варшавская. Мне пришлось за день уничтожить еще одного снайпера и одного пулеметчика. Это было спецзадание. Немецкий снайпер выследил одного штабного работника и убил при выходе из машины, а я уничтожил его.

14 сентября 1944 года, вечером, наша часть покинула город.

Какой-то психологический отбор проводили при наборе в снайперы? Или брали просто тех, кто хорошо стреляет?

Нет, ничего не проводили, брали только желающих. Именно надо быть желающим, а не идти из-под палки. Такой мог просто пойти, просидеть и пролежать. Так что только желающих!

Так же было дело и при наборе в разведку, в пулеметчики. Знаете сами, что если человек желает, то результат будет. А во время учебы была уже цель научить практически нас делу. Конечно, смотрели на способности в стрельбе еще.

Специального обучения на фронте по обмену опытом, по тактике немецких снайперов у нас не проводили.

На ваш взгляд, какие самые важные качества должны быть у снайпера?

Самое важное качество снайпера – это терпение! Иногда ведь нам по двое суток приходилось сидеть и наблюдать на одном месте. Был один бинокль на двоих.

У моего напарника Наримана был один недостаток – он минут 20 посмотрит в бинокль, и на слезу глаза пробивало, уставали они у него. Я дольше его выдерживал. Так мы и менялись.

Иногда пользовались только оптикой. Стереотрубой не пользовались.

О чем вы думали в такие моменты ожидания?

Думали, как выследить и выполнить задание, уничтожить врага. И себя сохранить, не лезть напоказ.

Ваша самая запоминающаяся победа? Какое у вас было чувство?

Конечно, это в Люблине, когда сразу двоих убили, дуплетом.

У меня было чувство радости. Мы были в восторге! Выполнили задание. Ради этого шли.

Какое у вас мнение сложилось о немецких снайперах? Может, были какие-нибудь особенности.

У них были очень сильные снайперы. Уровень подготовки был высокий, мы были хуже их подготовлены. Я лично убил 6 немецких снайперов. Засекали и мы их, и они нас. У нас тоже были потери от их снайперов, мы собирались и обсуждали все это в роте. Они тоже охотились на наших снайперов, офицеров.

Женщин-снайперов, как у нас, я у них не видел. Наших девушек-снайперов на фронте тоже не встречал, может они были на других участках фронта.

Как вы считаете, кто лучше как снайпер, мужчина или женщина?

Мне кажется, что одинаково. Есть и женщины настойчивые, хорошо стреляющие.

Как складывались отношения с женщинами на фронте? Были ли романы и браки?

Не знаю, может быть у командования и были. У нас 2–3 медсестры были в нашей роте, так же и у остальных. В то время не было такого. Сначала служили в армии, а потом с девушками знакомились. Может у командиров, у старших возрастов там что было.

Трофеи брали? С трофейным снайперским оружием воевали?

Нет, не брали. Оружие сдавали в роту, а куда оно потом шло, я не знаю. Мы привыкли к своему оружию, зачем нам немецкое. Особо их и не пробовали, сразу сдавали.

Есть у меня трофейная серебряная ложка, немецкая. Я ею и ем за столом на протяжении уже 75 лет! Вот это единственный мой трофей с той войны. Ее взял мой напарник Нариман и отдал мне на память. Одну вот эту и одну поменьше – сестренке Тамаре.

Какое у вас было отношение к немцам как к противнику?

Варварское было отношение! Злые были на них, за то, что убивали наших родных. Мне что, с ними нянчиться или целоваться?! Они сами к нам пришли добровольно убивать, мы их не звали. Они хотели нас уничтожить и захватить нашу землю, каждый получит свой кусок земли. Сам Гитлер им это обещал.

Скажите, пожалуйста, как хоронили погибших во фронтовых условиях? Куда вещи отдавали, брали ли что-то на память? Вообще, потери были большие?

Да, потери были большие. Зачастую самолеты и своих бомбили. Артиллерия, если было надо, била и не жалела ничего, когда надо было прорываться. Жертв было очень много! Нас в конце войны осталось всего трое снайперов из восьми: троих убило, двоих перевели в другие части, а троих ранило, и меня, в том числе…

В нашей бригаде была похоронная команда. Хоронили так (мне тоже приходилось это делать дважды): вырывали яму по колено и клали их, заворачивая в плащ-палатку. Затем зарывали и ставили какую-нибудь фанерку или палку, и писали, кто здесь лежит. Потом из роты сообщали в бригаду, где и при каких обстоятельствах погиб человек. Специальные команды ехали за нами и этим занимались.

Вещи погибших на память не брали. Только брали, у кого были документы и награды, чтобы потом сдать их куда надо. Иногда даже домой погибшим по почте высылали. Специальные службы потом писали их семьям, где погибли.

Смертные медальоны мы выкидывали, даже не заполняли никогда.

Если снайпер погибал, вы могли взять себе его винтовку как запасную?

Винтовки у нас в запасе были. Вот у нас, когда двоих ранило, то их винтовки у нас остались. У командира роты была хорошая американская машина, на ней в ящиках хранилось все наше оружие, запасы патронов.

Страшно было на войне? Как вы со страхом боролись?

А как же, конечно, страшно. Прятались только тогда, когда уже чувствовали, что нас засекли. Старались сразу сменить позицию и уничтожить противника.

Как на фронте быт был организован? Как вас кормили?

Кормили на фронте хорошо, но бывало, что и по двое-трое суток кормили абы как, потому что кухня не могла к нам добраться из-за боев. А в основном мы воевали по городам и крупным населенным пунктам. Мелкие населенные пункты наши танки обходили.

С санитарными вопросами как обстояло дело, с баней? Вши были?

Один раз всего на одной остановке делали баню. А так брали бак с водой, дрова и палатку. Одежду всю снимали и вывешивали. Однажды получилось, что случайно от этого бака вспыхнула наша одежда, как будто бензином подожгли. И смех, и горе было! Пришлось нашему старшине выдавать нам гимнастерки и штаны. Конечно, были вши, куда без них.

Обмундирование какое было?

Мы носили ботинки, а сапоги нам дали уже после войны. Зимой носили ватные брюки, телогрейки, шинели и теплые шапки. Мы не замерзали, но однажды, в конце 1944 года, на задании я даже отморозил себе ухо, до сих пор последствия этого чувствую. Пришлось пролежать до темноты часа два на снегу, нас обнаружили и обстреливали так, что головы поднять нельзя было.

Камуфляж нам не выдали, потому что не было необходимости.

Расскажите о своей встрече с маршалом К.К. Рокоссовским, о которой вы упоминали ранее.

Это было в конце 1944 года, в Польше. Мы были на отдыхе тогда, готовились идти уже по территории Германии.

Однажды утром семь солдат и один офицер стояли у штабной машины и слушали радио – новости из Москвы. Тут видим: подъехали броневики и легковые машины. Вышедший из машины подошел к нам. Наш офицер дал команду: «Смирно!». Он доложил, что слушаем последние известия из Москвы. Подошедшим к нам оказался маршал Рокоссовский. Он поздоровался с каждым за руку, поинтересовался, как настроение, какая готовность идти бить фашистов в их же логове. Один из нас громко сказал: «Русские прусских всегда бивали!» Рокоссовский улыбнулся и сказал: «Верно, русские прусских всегда бивали». Затем он обратился ко всем: «А какие еще слова Суворова следовало бы сейчас помнить?». Произошла среди нас заминка. Тогда Рокоссовский подсказал: «Каждый воин должен знать свой маневр боевых действий». Рокоссовский снова пожал нам руки и пожелал успехов в боевых действиях на территории Германии.

Вы знали о приказе «Ни шагу назад!» № 227? И ваше отношение к нему?

Мы знали, что этот приказ есть. Это был приказ Сталина под Сталинградом – за Волгой земли у нас нет! Очень правильный был приказ. Если бы он был с самого начала войны…

Вы лично слышали что-нибудь о штрафниках, заградотрядах?

Штрафников у нас не было.

А заградотряды это были спецчасти, только когда наши отступали. И то, в единичных случаях. Когда наши наступали, и люди уже были воодушевлены, то необходимость в них отпала.

Лично я со случаями предательства и дезертирства не сталкивался. Ну как же так, мы ведь в армию добровольно шли, прибавив себе год. Что же мы, прятаться будем?

У вас на фронте была политработа, выдавали газеты? Письма писали?

Корпусная газета у нас была. Информировали нас очень хорошо. Когда было время, то центральную газету давали одну на роту. Политработник ее почитает в свободное время или расскажет что-нибудь про положение в Советском Союзе.

Письма из дома получали, и сам домой писал.

Цензура работала хорошо, и всё, что нельзя было, зачеркивали. Замполит предупреждал, чтобы ничего о том, где находимся и сколько нас – не писали, ничего про технику, расположение частей. Пишите, что жив-здоров, воюю. И всё.

Как вы относились к политработникам? К особистам?

Были, были, хорошо относились. Замполит как-то даже поздравил нас с хорошим уловом. Я комсомолец был, у нас в районе была комсомольская организация, так я был ее председателем. Как какая остановка, соберемся, расскажут нам об обстановке.

В партию вы на фронте вступили?

В партию я вступил уже в марте 1950 года, после окончания службы в армии. Мы всего семь лет отслужили, потому что не было смены нам. Техники было много, а обслуживать ее некому было. Я женился, заехал к жене, мы там отметили свадьбу, а потом мы поехали ко мне домой.

Какие национальности были в вашей роте? Были ли конфликты на национальной почве?

Снайперы, в основном, были русские, только мой напарник Нариман был татарином. А у автоматчиков были русские, украинцы, белорусы, узбеки. Конфликтов никаких в роте не было по этой теме. Никогда такого не встречал!

Вообще, у нас стариков мало было, в основном 23, 24, 25-го годов рождения.

К вам на фронт артисты приезжали выступать?

Один раз всего было. У нас как раз перерыв был где-то неделю в лесу, подготовка перед наступлением. Приехали, побыли час-полтора, выступили хорошо, песни пели. Больше не было.

В основном мы шли с боями, редко был когда перерыв, обычно день-два.

Наркомовские 100 грамм выдавали, табак?

Знаменитые сто грамм и табак нам выдавали постоянно, но я редко когда курил, не баловался этим делом до армии. В училище при входе ребята покупали себе табак у продавцов, нам давали немного денег. Покупали помидоры, огурцы, махорку, потому что курево в училище не выдавали.

На фронте я курил и бросил уже после войны. Нашу часть перебросили тогда под Минск, там же я познакомился в банке с хорошей девушкой. Я с товарищем пришли получать туда деньги за награды: за медаль «За отвагу» платили – 5 руб., за орден Красной звезды —15 руб. Так и познакомились с ней. Мы стали встречаться, но потом мы ездили куда-то на учения, а когда вернулись в часть, то я узнал, что она уехала работать в Минск. Так наше знакомство прервалось, адрес она не оставила.

Расскажите, как для вас закончилась война?

После освобождения Данцига наш 8-й танковый корпус временно был выведен в резерв фронта и сосредоточился недалеко от города. Для нашей части перерыв оказался хорошей передышкой, но короткой. Через 6–7 дней был приказ совершить марш в район вблизи Берлина, город Пренцлау. Части двигались за наступающими войсками 2-го Белорусского фронта. Шли без боевых действий, переправились через Одер, сосредоточились в Пренцлау, что от Берлина в 70 км примерно, и ожидали приказа идти на штурм Берлина. Вечером 2 мая 1945 года получили информацию, что Берлин взят.

Когда наши войска только взяли Берлин, то командир роты приказал нам съездить в него и получить

Александр Николаевич Романенко. Апрель 2019, Дубовка

кое-что из продовольствия, еще и выпивки достать. Поехали на немецких машинах, было нас человек пять. В Берлин заехали, и останавливает какой-то мужчина. А у нас парень был из Белоруссии, который хорошо говорил по-немецки. Он спрашивает его: «Где склады?» Он согласился показать. Заезжаем на эти склады, а там охрана, еще и нижние его этажи были залиты водой. Решили поехать дальше, нашли еще склады, но там тоже стоит в морской форме охрана. Мы договорились с охраной, что они закроют свои глаза на один час, и с местными жителями, чтобы они нам помогли загрузить наши машины. Мы обе наши машины набили хорошей закуской, выпивкой, всё равно там бы всё растащили.

А немец этот предложил нам к себе заехать, мы согласились. Оказывается, он тоже искал, где бы что раздобыть. Поехали на окраину, около его дома встали, поставили у машин охрану. Зашли в дом, там женщины нас встречают немолодые уже и спрашивают: «Вам что, девочки нужны?». Нам парень наш переводит. Мы так удивились… Сели, по рюмочке выпили, дали этому немцу кое-что из съестного, потом приехали к себе в часть, командиру роты всё сдали, распределили.

Вскоре после этого появляется в нашей части один немец, который говорит, что знает, где хранятся в банковских ячейках ценности фонда защиты Германии. Командира роты, старшего лейтенанта Уварова, вызвали и приказали взять под охрану эти ценности. Выехали на место, и нашли этот банк. Все было разбито, завалы разобрали, и нашли эти сейфы внизу, в подвалах. Взяли все здание под охрану.

Я сам там не был, мне напарник все это рассказывал. Нашли там ломы и открыли два сейфа. А вечером приехало на машинах начальство, на легковых и грузовых машинах, вместе с хозяином банка. Обнаружили вскрытые сейфы.

В середине ночи к нам в роту и нагрянули, вещи стали проверять. Потом, как я узнал, уже находясь в России, за кражу некоторых ценностей из банка был осужден на восемь лет и лишен всех наград командир нашей роты, а одного сержанта отпустили, он как подчиненный команды его выполнял. Если бы война продолжалась, то командира бы расстреляли как собаку.

За это командир корпуса прозвал нашу роту «золотодобытчиками». 30 миллиончиков хотели прибрать.

Помните, как 9 мая 1945 года встретили?

День Победы встретили в Пренцлау. Ночью легли, как обычно, спать, ведь информации никакой еще не было, бои еще шли. А потом началась ночью стрельба из автоматов и ракетниц. Все кричат: «Победа! Победа!!!» Рады были очень! Отмечали хорошо. Вспоминали погибших товарищей, ведь потери у нас были большие…

На второй день Победы мы вчетвером, друзья-однополчане, ходили по Пренцлау. Время было уже к обеду, и мы решили перекусить, нашли скамеечку, уселись, налили по 100 грамм фронтовых, выпили за Победу и стали закусывать. Недалеко от нас подошли и остановились немецкие ребятишки. Надо заметить, что немецкие дети с первого дня мира не проявляли какой-то боязни перед русскими военными. Видно, сразу почувствовали добрую натуру нашего солдата. Нариман сказал: «Не худо бы дать ребятам конфет!». Стал обшаривать свои карманы, а наш сослуживец, Николай, возразил: «Да к чему им конфеты? Видите, как у них глаза горят от голода?». Позвали мы их, первую фразу сказали по-немецки. Они улыбнулись, надо было проще сказать, что «ком», т. е. подходите… Дети подошли, мы им отдали все, что было у нас. Не жуя, они проглатывали еду. Поклонились и пошли от нас, довольные.

Что вам больше всего запомнилось во время войны?

Победа! Потому что очень ее ждали, когда ехали, чтобы участвовать в боевых действиях в Берлине. Прошли больше 400 км для штурма Берлина.

Вы верили в Победу?

Когда мы пошли с боями по Украине, то, конечно, чувствовали, что Победа будет за нами. Немец стал с боями отступать под нашим натиском к границе. Основные бои шли за города и крупные населенные пункты.

Даже когда в первые годы войны наши войска отступали, то мы все равно верили в Победу! После Москвы и Сталинграда стало уже ясно, что враг проиграл войну.

Как вас встречали в Польше и в Восточной Пруссии?

В Польше нас встречали очень хорошо! Называли нас всех братьями и камрадами. Всегда предлагали с ними выпить.

В Восточной Пруссии большинство местного населения успело убежать. Там мы, в основном, много встречали на фермах нашу молодежь: русских, украинцев, белорусов, угнанных туда на работы.

Случаев насилия над местным населением я лично не видел, так же как и не слышал про наказания за них.

Довелось увидеться с войсками союзников в Германии?

Нет, не пришлось. Даже особо и разговоров про второй фронт не припомню.

Встречались вам пленные румыны, венгры, чехи?

Встречались, особенно когда мы пошли по немецкой территории. Они были рады, что так все получилось, называли нас «камрадами». Они ведь шли под винтовкой все в бой. Более снисходительное отношение было к ним.

Сам я лично в плен не брал никого, языка не приводил.

Что-то вас удивило за границей? Что сильно отличалось от России?

Я жил в Больших Чапурниках, а рядом были Малые Чапурники, там одни татары жили. Все были обычные селяне, поэтому за границей поразили хорошие дороги, каменные дома, чистота кругом. Разница, конечно, с нами была большая. Русский человек вообще привыкает ко многому.

Скажите, пожалуйста, за что вы получили медаль «За отвагу»?

Я получил медаль «За отвагу» за боевые действия при освобождении городов Польши: г. Люблин, г. Минск-Мазовецкий, г. Прага-предместье Варшавы, г. Цеханув, г. Нове Място, г. Дзялдово.

А орден Красной звезды?

За боевые действия при взятии городов Восточной Пруссии: г. Дойтш-Айлау, г. Заальфельд, г. Гнев, г. Старогард, г. Кёнигсберг, г. Данциг.

А еще одну «Красную Звезду» оформляли, но я ее не получил. Мы уже под Берлином стояли, как выяснилось следующее: наши наградные повезли в штаб корпуса на машине, а она попала на мину. Все наши наградные документы сгорели. Там в багажнике было несколько канистр запасных с бензином, поэтому ничего не осталось.

В мае 1945 года нашу часть перекинули в Белоруссию. Началась сразу демобилизация. Командир бригады и начальник штаба сразу ушли. Пришли совсем новые офицеры, которые с нами в войну не служили, нас не знали. Мы писали в наградной отдел в Москву, но ответ пришел, что помочь ничем не можем, ищите своих командиров, чтобы возобновить подачу документов. И на этом все закончилось.

Еще у меня медали «За освобождение Белоруссии», «За взятие Кёнигсберга», «За победу над Германией», орден Отечественной войны 2-й степени.

Вы обмывали свои награды?

Да, конечно, в котелке человек на восемь. Так мы обмывали свои медали «За отвагу». Выпили весь котелок, взяли медали и пристегнули на гимнастерки, а номера их не посмотрели, поэтому медаль эта у меня перепутанная так и осталась.

Награды нам вручали так: если стоянка, то всех собирали вместе и вручали в торжественной обстановке. Приезжали специально из штаба для этого офицеры. Выдавали награды и документы к ним.

Расскажите, пожалуйста, как сложилась ваша жизнь после войны?

Наша часть простояла в Германии до 22 мая 1945 года. Потом приказ – по вагонам, и мы на железнодорожном транспорте прибыли в город Брест, там своим ходом перебрались километров за двадцать в леса, строили землянки.

Смены нам не было, техники осталось много, а людей нет. В основном, наш год призыва и оставался. Служил я после войны в Белоруссии, на Украине только в период войны участвовал в боях, но для ликвидации бандеровцев нас после 1945 года не привлекали.

В конце 1946 года мы переехали в город Новогрудок, в военный городок. В апреле 1947 года перебрались в город Пуховичи, тоже в военный городок. В октябре 1947 года я был назначен старшиной автомобильной роты, а через год получил водительские права. 25 марта 1950 года демобилизовался, прослужив без 12 дней семь лет в армии.

Как вы оказались в Дубовке?

Получилось так, что после Сталинградской битвы моего отца забирают в Москву, там он проходит подготовку за несколько месяцев, учит латышский язык, и ему предлагают ехать работать в Латвию. Он забирает семью, и они едут в Латвию. Я к ним после войны ездил в отпуск. Дали документы, билеты, деньги и мы поехали. После окончания там срока работы, мой отец работал уже директором элеватора в Новоаннинском районе нашей области. Мы с женой после окончания службы приехали к нему. Жена моя работала там, где я служил, заведующей аптекой военного госпиталя. У нас работы ей не было, тогда она поехала в Сталинград, ей дали направление в несколько банков, в том числе в Дубовку. Она приехала, приняла банк здесь. Отец сразу взял перевод в Сталинград и перевелся. Нашли квартиру. Я тоже взял и перевелся сюда на элеватор в 1952-м году.

Сначала работал электриком, потом механиком – энергетиком, почти 20 лет главным инженером, а последнее время работал директором хлебоприемного предприятия.

Имею трудовые награды: медаль «За трудовую доблесть», медаль «Ветеран труда», есть серебряная медаль ВДНХ СССР (за изобретение).

Мне присвоено звание «Лучший рационализатор Волгоградской области» в 1982 году и «Лучший рационализатор Советского Союза» (у меня 15 удостоверений на рационализаторские предложения – по устройствам на отгрузку и разгрузку зерна, переработке грузов, забивке свай и др.). Ко мне приезжали посмотреть на мои изобретения из 58 предприятий страны, работающих с зерном.

В 2004 году мне присвоено звание «Почетный гражданин г. Дубовки».

Вы встречались со своими однополчанами? Ездили по местам боев?

А как же, в Киеве был два раза, в Москве, в Минске. Последняя встреча была в Москве. Никого уже не осталось из них. Я последний.

Войну иногда вспоминаю. Бывает, что приходят моменты, особенно, если начинаешь разговаривать о ней.

Со своим напарником Нариманом вы поддерживали отношения после войны?

Поддерживал, я предлагал ему приехать на встречу нашего корпуса в Минске, в Москву. Он работал заместителем начальника районной почты. Однако переписка наша прервалась давно, не знаю, что с ним.

В Москве встречался еще со своим сослуживцем Шкурко Виталием. Он приезжал ко мне в гости с сыном, а я бывал в гостях у них в Москве.

Ваше отношение к партии и Сталину, тогда и сейчас?

Все время мы шли в бой со словами: «За Родину! За Сталина!».

У нас в парке, в Дубовке, в братской могиле похоронено 189 погибших. Сейчас я борюсь за установку на Аллее Героев в Дубовке бюстов И.В. Сталину и Г.К. Жукову. Но пока власти отказали в этом из-за Сталина.

До этого добился оформления самой Аллеи Героев в парке (оформили стелы, посадили тополя, разбили цветник).

У нас в Дубовке за всю войну было десять Героев Советского Союза и двое полные кавалеры ордена Славы (уроженцы города и района). Это мы выяснили совместно с местным военкоматом.

Я читала, что у вас проводятся соревнования на Кубок имени снайпера А.Н. Романенко среди школьников по стрельбе?

Да, с 2016 года проводятся городские соревнования по стрельбе из пневматической винтовки среди школьников на Кубок моего имени.

Я туда хожу как гость, благодарю победителей и вручаю подарки.

Ученики звонят мне и поздравляют. Снега вот когда много выпало, то приходили и помогали по хозяйству мне.

Что вы хотели бы пожелать молодежи?

Быть умными детьми и хорошо учиться, всегда учиться! Не быть безразличными и главное – держать себя в руках. Не пить и не курить. Заниматься спортом. Найти себя в жизни и дело по себе! Чтобы ваши дети с вас пример брали.

Спасибо Вам, Александр Николаевич, за интересный рассказ, за такие хорошие пожелания, за вашу активную жизненную позицию. Недаром дубовская поэтесса Г.А. Василистова посвятила вам такие строки:

Слиток золота у нас —

Снайпер Романенко!

Соколиный острый глаз

И встаёт раненько.

Хоть в быту, как на войне,

Всяких бед хватает,

Всем напастям скажет: «Нет!»,

Хвори отметает.

Ветеран, что монолит,

Прочен он и строен —

Как пример всем молодым,

Славы он достоин.

Разве дашь ему года,

Что несет он строго?

Пусть живёт солдат до ста

И ещё немного!

При подготовке интервью использовались личные воспоминания ветерана.

Интервью: А. Пименова.

Лит. обработка: А. Пименова и Н. Мигаль (стенография).

Автор выражает глубокую признательность Ю.Е. Чиликиной за организацию встречи с ветераном, а также Н.С. Мигалю за помощь в подготовке к проведению интервью.

Корзанов Василий Афанасьевич

Я родился 9-го мая 1926-го года в селе Семцы Почепского района тогда еще Орловской области. Мой отец, Афанасий Демьянович Корзанов, родился еще в 1899 году. Когда началась Гражданская война, он в таком же, как и я, возрасте, или же немного постарше, призывался в только что созданную Красную Армию. Кажется, это произошло в 1918-м году. Воевал он на деникинском фронте.

Чем вам запомнилась довоенная жизнь?

Я ее провел в деревне. Надо сказать, именно это обстоятельство меня и закалило на очень многие годы. Сегодняшнему поколению трудно себе представить, что такое ходить босыми по лесу. Но мы во время летних каникул ходили по лесу и собирали там ягоды и грибы. Особенно много росло земляники. Такая шла у нас, подростков, жизнь. А если корова давила копытом землю, оставляла след, в котором собиралась дождевая вода, то мы ее от жажды частенько пили. Но от этого никто у нас не болел и ничем не страдал.

Мне часто в иной раз вспоминается моя довоенная жизнь в деревне. Помню, у нас в селе стоял большой колхозный двор. Мы от него жили совсем недалеко. Там при входе располагался колхозный клуб. Дальше шел коровник, потом – одна, другая, третья кладовые, в которых хранились зерно, мед и прочее. Затем следовали овчарня и несколько конюшен. Посреди самого двора стоял колодец, из которого поили скот. Тут же находились телеги и повозки. В расположенной рядом кладовой лежал различный сельскохозяйственный инвентарь. Так вот, в середине того самого колхозного двора располагался небольшой домик. При входе там стояла мазаная печь с котлом, в котором варили картошку и прочие продукты для скота. Но всех, как говорят, не накормишь. Поэтому кому-то давали сырые продукты, кому-то – вареные. Как сейчас помню, в этом самом доме находилась маленькая комнатка, метров на шестнадцать, в которой у нас собирались местные мужики. У нас ее называли сторожкой. Собираясь, они рассказывали, как участвовали в войне, что им рассказывали их деды, которые участвовали в заграничных походах вместе с нашими главнокомандующими и пробыли сколько-то в других странах, вспоминали, какие там имеются обычаи. Одним словом, всех их в основном и больше всего интересовала военная тема. Затрагивали они и интимные вопросы. Гражданская война тоже обсуждалась, но не так активно, как заграница и всякие скабрезные истории. Порой мужики допускали матерщину. Они, конечно, не хотели моего присутствия там и из сторожки выгоняли. Но я забирался наверх и не дыша их подслушивал. В качестве «вознаграждения» за это я стал приносить домой клопов. Ведь они, бывает, натопят дом, становится тепло и туда сбегаются эти паразиты. Ведь чтобы натопить большой дом, требовалось очень много дров. А для такого домика много было не нужно. Эти клопы там обильно водились. Но в нашем доме их почему-то не бывало. Хотя мой отец участвовал в Гражданской войне, он туда не ходил. А эти мужики часто вспоминали не столько за себя, сколько за старика, который где-то в свое время бывал и им что-то рассказывал…

Работать вам приходилось в колхозе – помогать родителям, выполняя какие-то легкие работы?

Только во время каникул. А потом что-то очень быстро у нас началась немецкая оккупация.

Как для вас началась война?

В воскресенье, 22 июня 1941 года, наши деревенские жители, как обычно, отправились на рынок в районный центр – город Почеп, с тем, чтобы что-то продать и что-то купить. Но ведь на этот рынок приходили люди не только с нашего села, но и с других деревень и населенных пунктов. Естественно, что люди делились друг с другом информацией. И вот, как сейчас помню, возвращаются с района наши люди и сообщают всем нам страшное известие: «Война!» Уже потом в нашем селе установили громкоговоритель, по которому передавали знаменитое выступление Молотова. Потом всех мужчин, кого успели, забрали в армию. Но я об этом еще расскажу. При этом особо отмечу, что из 44 моих односельчан, призванных в армию и отправленных на фронт, вернулись домой только шесть человек. Остальные остались там. В основном они числятся без вести пропавшими.

После этого прошло какое-то время. Однажды в маленькое гречишное поле прямо на моих глазах упал советский самолет. Мы позвали двух мужчин спустить фонари, чтобы все это можно было рассмотреть. После того, как я увидел трупы двух наших летчиков, я несколько дней не мог заснуть. Такое впечатление на меня произвел этот горький запах смерти. Вот так мы были подготовлены к войне. Мы были, можно сказать, мальчишки.

Вскоре после того, как началась война, у нас стали призывать людей в армию (тех, которые не были призваны ранее, еще до войны). Это случилось 16-го августа. Так как в то время начались бомбежки, призывников записывали не в городе, а в лесу, где у нас размещались призывные пункты. Так вот, когда всех наших колхозников-мужчин забрали в армию (село наше было большое, в него входило несколько колхозов), то мне, 15-летнему пареньку, пришлось их сопровождать на пункт призыва. Для них я запрягал лошадь. Они клали туда свои сумки с сухарями и прочим, а я должен был их отвезти и потом вернуть лошадь. Что интересно: когда мы проезжали по лесу, отец рассказал мне такую историю. Он сказал: «Знаешь, в 1914-м году я 15-летним мальчишкой точно так же сопровождал наших мужиков, которые были призваны на Первую мировую войну». Он их до самого леса по этой же дороге, по которой ехал теперь и я, сопровождал в сторону города Трубчевска. Мужики, которых он сопровождал, были тогда уже стариками. Пока находились в пути, они между собой спорили. Одни говорили: «Пока мы доедем до места, наверное, и война кончится». Другие, наоборот, оспаривали это мнение. А один мужик показал на моего отца и сказал: «А знаете что, мужики? В этой войне и он будет участвовать». Так он предсказал ему судьбу. Ему пришлось воевать в Гражданскую. И точно такая же история повторилась и со мной. Ведь мне тоже в течение почти двух лет пришлось участвовать в боях.

От себя добавлю, что в ту пору служба в армии считалась очень почетным делом. С этим, кстати говоря, были связаны многие деревенские поверья. Они, конечно, были очень странными. Расскажу об одном таком случае. У нас еще до революции в нескольких километрах от села работал ликеро-водочный заводик. Когда в 1917 году началась революция и везде стали кричать о том, что все, что когда-то принадлежало помещикам, теперь считается народным достоянием, у нас один мужик набрал на этом заводе спирта или водки. Пока возвращался домой, помалу набрался и в пути Богу отдал душу. После этого проходит много лет. Наступает пора, чтобы кому-то жениться. А раньше с этим было как? Собираются родственники и говорят: «Пойдем сходим к той или той». Но у тех – свои правила. Говорят: «Нельзя, дедушка от водки отпрягся». Тогда они идут в другие дома. Там им говорят: «Нет, не отдадим. Раз в армию парня не призвали, значит, у него какой-то дефект». И сватам жениха ничего не оставалось, как идти в следующие дома.

В том же 1941 году у нас началась страшная жизнь под немцем, которая продолжалась где-то два года.

Расскажите о своей жизни на оккупированной территории.

Из жизни в оккупации мне вспоминаются многие моменты. Так, когда советские самолеты налетели колонну немцев бомбить, рядом проходила одна очень красивая девушка. Так она погибла. Перед тем, как к нам пришли немцы, около нашего села развернулись самые настоящие бои. Между прочим, тут же, прямо на месте, хоронили убитых наших бойцов. К примеру, на окраине нашего сада был похоронен один боец. Хоронил его наш сосед-мужчина. Это случилось уже после того, как немцы пришли к нам. Они заявились к нему и сказали, чтобы он похоронил лежащего у них в окопе бойца. Тогда сосед затащил его во двор и отдал ему последние земные почести. Сам погибший оказался родом из Смоленской области. Об этом я узнал благодаря находившимся при нем документам. Я их оставил себе. Но они, к сожалению, у меня не сохранились. Ведь мы два года находились в немецкой оккупации, была сплошная партизанщина, мы жили какое-то время в погребах. Короче говоря, все это пропало.

Как у нас началась фашистская оккупация? Все это я прекрасно помню. Еще когда немцев не было, а через деревню проходили наши войска, в нашем доме разместилась группа советских разведчиков. Мама подслушала их разговор и все мне передала. Они говорили о том, что между нашим районным центром городом Почеп и нашим селом (на этом расстоянии проходил километров на семь лес, а перед самым селом протекала речка, через которую был мост), у немцев что-то разместилось. Прошло какое-то время, и однажды вечером над нашим селом начали рваться снаряды, которые называли шрапнелью. Они, помню, летели в воздухе с таким поросячьим визгом и взрывались. После этого мы побежали в лес, но не в тот, в котором стояли, как нам говорили, немцы, а в противоположном направлении – за поселок Красная гряда, где был наш тыл. Как только наступило утро, мама вспомнила об одной важной вещи. Дело в том, что когда отец уходил в армию, он маме говорил: «Если будет угрожать какая опасность и вы будете вынуждены покинуть село, покидая родной дом, раскрывайте во всех сараях двери. Это нужно для того, чтобы не сгорел скот». А мы, как назло, оставили в селе все закрытым.

Ночью с некоторыми своими товарищами я ушел в село. В то время в селе уже находились немцы. Куда ни пойдешь, тебе говорят – «Стой!» И на каждом шагу останавливают. Но я все же пролез огородами к своему дому. Там я взял свою корову. Мои товарищи тоже взяли своих коров. Но тут приключилась новая напасть: нас не выпустили из села. Но огородами мы все же ночью из него вышли. Днем я смотался снова в село, а когда вернулся в поселок Красная гряда, то свою маму и трех сестер не застал. Дело в том, что когда я в первый раз пришел в село, на нас налетели немецкие самолеты. Я в это время находился в селе, в крытых окопах, которые мы сами делали, и насчитал на небе 36 немецких самолетов. В результате этого загорелся колхозный ток, на котором молотили пшеницу и рожь. Все это горело. Оттуда я убежал ночью и отвел коров.

Днем, оказавшись снова в селе, я вновь попал под бомбежку. Тогда я прибежал в поселок Красная гряда, но не застал там своих родных. Они убежали в лес. Почему? Расстояние от нашего села до этого поселка составляло каких-то полтора километра и никак не больше. Для самолетов, бомбивших село, развернуться и нанести удар по поселку не составляло проблемы. Для них это была ерунда. И так как над их головами нависла опасность, то они пошли дальше. А потом они оттуда вернулись в деревню. Поэтому когда я вслед за ними побежал в лес, то их уже не застал. Но там я застал своего дедушку по отцу – Демьяна Корзанова. Что же касается дедушки по матери Мартына, то он остался в селе и был убит у себя во дворе. Когда мы вышли на дом лесника, то там нам сказали: «Твои мама и сестры действительно были здесь, но еще вчера ушли в село». Через какое-то время в этих местах появилась женщина, искавшая свою сестру. Она нам сказала, что в селе уже находятся немцы. Мы с дедушкой решили возвращаться в село. Подходя к своему селу, увидели на улице маму, брата и трех сестер. Как только я к ним подошел, мама сразу же расплакалась. Они считали, что я попал под бомбежку и пропал. Появился немец, стал спрашивать: «Что это такое?» Ему показали на плачущую мать и объяснили: «Это муттер, муттер. Она плачет, что увидела своего сына». В то время, как я уже тебе говорил, немцы располагались в нашем доме.

Одним словом, после боя за деревню, который шел всю ночь и день, деревня оказалась занята немцами. Забегая вперед, отмечу, что в течение двух недель на наших полях проходила линия переднего края. Потом все-таки немцев выбили из села и фронт переместился на семь-девять километров. Это продолжалось где-то полтора месяца. Но потом наша армия снова отступила. Мы снова оказались под немцем, но на этот раз надолго: на два года.

Поскольку мужчин в деревне осталось очень мало (их забрали в армию и отправили на фронт), нам приходилось все делать самим. Сначала, как я тебе только что рассказал, немецкие самолеты сожгли село, в том числе и колхозный ток, где было сложено много скирд с урожаем. Потом начались бои. По этому полю стали ездить танки. Все это вдавило землю. Но некоторые колоски нашим все же удалось собрать, хотя что-то и осыпалось. Надо сказать, во время оккупации мы поступили таким образом: разделили землю по числу душ в каждой семье. Мне попал участочек, на котором был посеян овес. Сам он осыпался, а весной взошел. Мы успели собрать этот овес. Потом его обменяли на что-то. Затем сами стали что-нибудь сажать. Стоит отметить, что уйти далеко от села нам не предоставлялось никакой возможности, потому что немцы за это нас преследовали. Ведь рядом находились наши партизаны. Мы пахали и сеяли. Во время этих работ мне самому приходилось быть специалистом по посеву. Бывало, приходили солдатки, так у нас называли солдатских жен, мужья которых или погибли, или находились на фронте, и просили меня где-то вскопать, вспахать и посеять пшеницу и рожь. К сожалению, пахать было нечем. Лошадей не хватало. Помню, летом мы убрали картофельные поля и нормально перезимовали. Короче говоря, оказались полностью обеспеченными продуктами на следующий год. А потом наступила продолжительная весна. Никаких налогов немцам мы не платили.

У меня было три сестры (одна старшая и две других помоложе) и младший брат, появившийся на свет ровно через десять лет после меня. Вместе мы долгое время скитались по погребам. Немцы почти все село сожгли, но наш дом каким-то образом сохранился. Продолжительное время около нас стоял фронт. Потом немцев выбили из села. Но они все равно находились в 7 километрах от нас и посылали нам свои снаряды. Потом они снова пришли. Со временем, еще при немцах, мы вернулись в село. В результате всех этих скитаний мой брат Николай, видимо, простудился и перед самым приходом советской Армии умер. Ему было семь лет.

Немцы в самом начале полностью сожгли ваше село? Где вы жили?

Село Семцы почти все сгорело. К счастью, наш кусочек улицы каким-то чудом все же сохранился (осталось два-три дома). Впрочем, во время пожаров при бомбежке такие вещи бывают обычным явлением: почти вся улица выгорит, а несколько домов все равно стоят. У нас семьи тех людей, дома которых сгорели, стали жить в специальных погребах, которые, как правило, находились немного в стороне от дома. Делались они по следующему принципу. Вырывалась яма, которая обставлялась по бокам и сверху бревнами. Наверху ставили такой, как у нас говорили, дуб: так в деревне называли дубовые пластины. В таких погребах или же в землянках наши люди и жили во время немецкой оккупации. Помню, когда во время бомбежки мы с моим дедушкой прятались в лесу, оказалось, что там уцелели какие-то колхозные постройки. Мы с дедом что-то от них притащили и построили в деревне жилой домик. В этом доме в конце войны мой дедушка уснул и не проснулся. А до того, как умереть, он мне еще писал на фронт письма.

А в лес жить не уходили от немцев?

А куда ты там денешься? Если ты там окажешься зимой, то непременно замерзнешь. Собственно говоря, мой братишка Коля потому и умер, что жил в подвале. Там он простудился, получил воспаление легких и в возрасте шести-семи лет ушел из этого мира. А самая старшая сестра скончалась совсем недавно: три года тому назад. Стоит отметить, что наша местность, по сути дела, являлась партизанской. Дело доходило до того (это началось после 1942 года), что ночью в деревне находятся партизаны, а днем – немцы. Веселое было время. Рядом находился поселок. Так его так и называли – партизанский поселок.

Из жизни в оккупации мне, например, помнится и такой эпизод. В октябре 1942 года, когда у нас стали появляться партизанские отряды, а мы жили в это время в погребах или землянках, шел дождь со снегом. И однажды часов в 11 вечера, в довольно-таки темное время, мы увидели такую картину: вспыхивает ракета, за ней – пулеметная очередь, потом поднимается вторая ракета и за ней вновь следует пулеметная очередь. Через какое-то время все это прекратилось. А утром местные полицаи стали ходить по нагим домам и что-то искать. Оказалось, что накануне немцы зашли в деревушку, которая располагалась на опушке леса, и пригнали туда за восемь километров женщин, стариков и детей. Всех этих жителей они расстреливали в эту слякотную погоду под вспышки ракет у канавы. Утром они спохватились, что у них не хватает одной головы. После окончания войны я узнал, что единственной выжившей оказалась семилетняя девочка, которая прошла два километра через улицы нашего села. Она пришла к своей тете, которая ее и спасла.

В полицаи шли ваши местные жители?

От них толку было мало. Честно говоря, я бы не стал злобствовать по поводу полицаев. Как правило, у нас чаще людей вынуждали идти в полицию. Мне, например, и моему товарищу повезло в том отношении, что наш возраст не позволял становиться ими. Ведь когда нас освободили от немцев, нам только исполнилось по 16–17 лет. А у тех возраст от нашего сильно отличался. Они, между прочим, прямо всем заявляли: «Кто не с нами – тот против нас».

Часто немцы выгоняли наше население на работы. Как только наше село заканчивалось, за ним шел поселок. В этом месте дул обычно сильный ветер. Так немцы приказывали нам эти места очищать лопатами от сугробов. Делали они это так. Тебе, положим, отводили участок и говорили: «Ты должен столько-то на дороге очистить от снега, чтобы по ней могли проехать солдаты немецкой армии». Кроме того, они отправляли у нас людей на принудительные работы в Германию. Один раз как-то, помню, отправили партию людей. У нас даже и не знали, что это такое. Потом отправили во второй раз. На дороге в это время взорвалась мина. Погибла одна молодая девчонка. Потом ее одежка долго болталась на деревьях. На второй день немцы собрали наше местное население и тем людям, которые держали у себя лошадей, приказали запрячь бороны и бороновать эту дорогу. Потом был еще случай, когда они попытались угнать у нас группу людей. В это время из леса их обстреляли партизаны. Они не успели никого и увидеть. Полицаи с немцами тут же разбежались кто куда, люди – тоже…

Расскажу об одном случае из жизни в оккупации, который мне надолго запомнился. У нас в деревне жил бургомистр, который считался старостой нашего участка. При нем все время находился переводчик, немец. Его у нас все почему-то называли «пан Толмач». Однажды проходит он мимо нашего дома со своей свитой, останавливает меня (а мне тогда было лет шестнадцать, не больше) и спрашивает: «Мать дома?» Говорю: «Дома!» «Позови мать!» Я, конечно, ее позвал. Они подошли к ней и попросили, чтобы она принесла бутылку самогонки. От таких приказов нашим местным было никуда не деться. Они прекрасно знали, что все у нас гонят эту самогонку. Даже у меня это дело получалось. Ведь в то время советские деньги не имели никакой ценности. Немецкие деньги тоже не шли. Они, конечно, были, но практически никто их не видел. Поэтому в большинстве случаев договаривались кто зерном, кто чем. Самогонка же считалась самой хорошей «монетой». За нее можно было хоть соль приобрести. В таких условиях мы жили. Короче говоря, мы добывали себе продукты или еще что-нибудь путем обмена.

Мать, как только они это ей сказали, пошла за самогонкой. А деревенская жизнь была, знаешь ли, таким образом устроена, что мы всегда знали, кто сегодня выгоняли самогонку. Помню, когда я ее делал, я только выводил ее, чтобы она забродила. А потом из всего старался взять хоть кружку браги. В то самое время, о котором я говорю, самогонку в нашем селе выгоняла соседка Варвара. Мать ее попросила, и она ей принесла. Они сели за стол, стали разговаривать и прихватили еще с собой меня. Ведут они всякие разговоры, а меня не отпускают. Один из них говорит: «Пан Толмач, вот скоро победа, скоро те-то и те-то побегут…»

Все это было в 1943-м году. К тому времени уже рухнул Сталинград, приближалась Орловско-Курская битва, а они так распелись насчет своей победы, что я, как говорят, не выдержал и бузнул. А дело в том, что у нас в городе Клинцы издавалась немецкая газета на русском языке. Как-то раз мне попал на руки один из ее экземпляров. Там говорилось о том, что после того, как окончательно завершилась Сталинградская битва, состоялось выступление Гитлера. В нем он говорил о том, что во время этих боев немецкие солдаты вели себя достойно, что почти никто не пошел и не сдался в плен, но Паулюс сдался со своей армией в плен. А заканчивалось опубликованное выступление Гитлера такими словами: «В этой войне не будет ни победителя, ни побежденного, останутся только пережившие да погибшие». И когда кто-то из них начал говорить «о, пан Толмач», как только разошлись после того, как «клюнули» самогонки, я им сказал: «Да, вы больше Гитлера знаете». Они меня – сразу в оборот. Я взял и процитировал эту статью. Они стали приставать к бургомистру: «Пан Толмач, пан Толмач!» Они думали, что за такие слова пан Толмач сразу же меня прикончит. Почему они так думали, я после скажу. А пан Толмач ответил: «Да, фюрер так сказал!» Через какое-то время так сложились обстоятельства, что ночью они уходили из нашего села.

Конечно, им некогда было читать газеты, этот вопрос их особенно не интересовал, и поэтому ничего о выступлении Гитлера они не знали. А почему они могли меня расстрелять, я сейчас расскажу. Однажды, откуда-то возвращаясь, они подошли к дому мужика по фамилии Кажорин. Он, кажется, вышел из окружения. Жил он на конце улицы. У себя он держал лошадь. А бургомистру как раз для того, чтобы куда-то поехать, понадобилась лошадь. Заходят они к нему, говорят про лошадь, а он сидит и никак на это не реагирует. Потом он стал жаловаться на то, что лошадь у него больна, повреждены копыта и прочее. Пан Толмач сел. Сзади дома был заборчик. И вот, прямо над этим заборчиком взлетел петух и закричал «ку-ка-ре-ку». Тогда пан Толмач встает и чуть ли не в упор расстреливает этого петуха из пистолета. Посыпались только перышки. После этого, не говоря ни слова, пан оставляет этого мужика в покое, поворачивается и идет к себе, а за ним плетется его свита. Так вот, они думали, что пан Толмач сделает мне так же, как и этому петуху, и спрашивали его: «Пан Толмач, пан Толмач!» А пан Толмач им ответил: «Да, Гитлер так сказал».

После этого прошло какое-то время. Я стал от немцев скрываться. Вдруг ночью у кого-то во дворе гусь закричал. Потом еще послышался шум. Оказалось, что немцы стали покидать наше село. Они размещались в школе. Так вот, уходя, фашисты подожгли за собой деревянный мост. Все эти полицейские и старосты остались в селе и никуда не ушли. Когда к нам пришла Советская Армия, четырех из них повесили как предателей, остальных куда-то забрали. Меня призвали в армию. Проходит много времени. Я уже какой-то период находился на фронте. Вдруг подходит ко мне командир роты и говорит: «Корзанов, пройдите по этой тропиночке метров пятьдесят. Вас там ждут». Я пошел по ней. Смотрю: на пеньке сидит какой-то незнакомый мне капитан. Я ему обо всем доложил. Он начинает меня о том-сем расспрашивать. Про себя я, помню, тогда же подумал: «Это что, вербовка какая-то?» Через какое-то время вдруг он меня спрашивает: «А кому вы сказали, что в этой войне не будет ни победителей, ни побежденных?» «Товарищ капитан, – сказал я ему, – если бы вы мне сказали, кто вам это сказал, я не знаю, как был бы вам благодарен. Понимаете, я вполне могу предположить, что бургомистр или староста во время допроса как-то на меня показали и проговорились: мол, этот пацан больше знал, чем мы…» Но у меня по поводу этого были, впрочем, свои мысли. Я полагаю, что этот пан Толмач являлся нашим разведчиком. Капитан, конечно, не назвал своего информатора. Да и откуда он мог что-либо знать? Это все уже, как говорят, пошло по разным инстанциям.

Как началась служба в армии?

22 сентября 1943 года наша местность была освобождена от немецкой оккупации. Не успели мы от этого как следует и опомниться, как у нас в районном центре организовался райсовет. Вскоре начал свою работу военкомат. Он располагался в том же самом здании, что и раньше. Его сумели каким-то образом сохранить. Через этот военкомат нам прислали повестки для призыва в армию. Меня досрочно призвали в ряды Красной Армии 9 октября 1943 года. Что характерно, ровно два года спустя, 9 октября теперь уже 1945 года я был демобилизован из армии (как имеющий три ранения).

Сначала меня хотели направить в военное училище. Мне прямо так тогда и сказали: «В военное училище!» Но из-за того, что я находился в оккупации, это решение, видимо, отменили. Вместо этого я оказался в учебно-пулеметном батальоне в Брянске или, как его называли, учпульбат. Должен сказать, что все сорок четыре – сорок шесть ребят, призванные вместе со мной, оказались в запасных полках. Итак, я попал в учпульбат. По сути дела, пулеметом мы там занимались очень мало. В основном или изучали техчасть (как говорится, знакомились с пулеметами), или же работали на очистке аэродрома, куда в ночное время прилетали наши самолеты. По ночам нас бомбили немецкие самолеты. Что мне еще запомнилось из того периода – 6 ноября, накануне праздника Октябрьской революции, у нас проводилось торжественное собрание воинских частей. На нем я выступал как делегат от своей части. Помню, я говорил там тогда такие слова: «Сегодня наши доблестные войска 1-го Украинского фронта освободили город Киев!» (Город Киев был освобожден утром 6-го ноября). В этот день на улице было тепло, хотя шел дождь.

Однажды ночью, это случилось в конце ноября 1943 года, вдруг нам объявили тревогу и отдали приказ: «Шагом марш за семь километров!» Нас отправили пешком на станцию Бежица. Надо сказать, пришли мы туда еще в гражданской одежде. В самой Бежице мы пробыли до утра, находясь в очень плохих условиях. Город к тому времени оказался разгромленным. Там располагались сталелитейный завод и паровозно-строительный завод. Оба предприятия, хотя и находились в Бежице, считались брянскими. Затем нам подали эшелон. Нас в нем набралась уйма людей. Он оказался полностью переполненным. В таком виде мы отправились на восток через Москву и Волгу.

В одном из таких мест наш поезд остановили. Прозвучала команда: «Выходи строиться!» Мы вышли, посмотрели на обстановку. Кто-то из наших сказал: «Ребята, тут уже на Октябрьскую выпал снег!» Это было связано с тем, что когда мы выезжали из Брянска, там еще только шел дождь. Оказалось, что мы прибыли в город Мелекесс Ульяновской области. Город был пустынным. Война есть война. Кругом – лозунги: все для фронта, все для победы. Когда мы проходили через какой-то рынок, кто-то из наших разведал и сказал: «Ребята, пудель 16 килограмм стоит четыре тысячи рублей». Нам было голодно и холодно. Пройдя через весь город, мы остановились в лесу. Там, как сейчас помню, стоял небольшой холмик, в одну сторону дороги располагался дом, в другую – баня. Впрочем, баня оказалась домом лесника. Вдруг оттуда выходит франтоватый капитан и смотрит на наш строй. Рассматривает каждого. Берет одного, другого, и отдает приказ: выходи. А нас же было в Мелекессе несколько тысяч. Наконец очередь дошла и до меня. Капитан подходит ко мне, спрашивает: «Ваше образование?» Говорю: «Семь классов!» – «Зрение?» – «Нормальное! Не жалуюсь». «Выходи!»

Так этот «покупатель» выбрал среди нас 250 человек. Напомню, что на фронте покупателями звали тех людей, которые приезжали отбирать людей для пополнения своей части. Отобранных бойцов снова построили и повели дальше в лес. Там стояла землянка, в которой находилось пять человек. Нас туда привели. Появился сержант, который весь наш состав записал. Как только нас записали, сделали построение. Самых высоких поставили первыми, чуть пониже ростом – следующими, и так далее, в порядке убывания по росту. Распределили по взводам. Затем, когда вся эта процедура была окончена, нам объявили: «Вы зачислены в снайперскую роту!»

В снайперскую роту попала в основном молодежь 1926 года рождения. Численность нашей роты составляла 250 человек. Командовал ротой капитан Сахаров. Также у нас было три младших лейтенанта, занимавшие должности командиры взводов, и девять человек сержантов – командиров отделений. Вот, как говорится, и все наше командование.

Начались дни нашей учебы. По сути дела, весь наш преподавательский состав в снайперском деле ни хрена не смыслил. Поэтому изучали мы в основном материальную часть оружия. В нашем случае это были старые винтовки-трехлинейки образца, если я не ошибаюсь, 1898 года. Честно говоря, вся наша учеба не имела для нас никакого значения. Ведь за все время пребывания в этой учебке мы не сделали ни одного выстрела и не истратили ни одного патрона. Больше всего времени уделялось строевой подготовке. Как говорится, выше ножку и так далее. Кроме того, у нас проходили занятия по тактике. Фактически эта тактика ничего из себя не представляла, кроме постоянного шастанья по лесу. Что же касается снайперской тактики, то ее мы практически и не видели. Как сейчас помню, занятия по этому предмету у нас проходили следующим образом. Тебе дают винтовку и ты целишься. Товарищ с укладочкой стоит около листа с дырочкой. Когда ты целишься, то ему говоришь: ниже, выше, левее, правее. То есть, ты наводишь винтовку так, как будто ты поражаешь эту дырочку. Этот товарищ отмечает все данные карандашом. Бывало, смотришь на дырочку, он что-то отмечает, а ты его корректируешь: «Нет, ниже, нет, выше, нет, немножечко еще чуть сюда». И если таким путем ты попал и он поставил точку, если, как говорится, разброд получился небольшой, уже считалось, что ты снайпер и что у тебя есть владение прицельным огнем. Никаких оптических прицелов у нас тогда не было.

Все это время мы усиленно рвались на фронт. Нам настолько надоели голод и эти бесполезные занятия по тактике с их «выше», «левее» и «правее», что стали звучать такие высказывания: «Лучше бы отпустили домой на неделю, а потом – сразу на фронт». В такой обстановке я, как самый «умный», имевший опыт в написании писем, написал от себя и от нескольких товарищей рапорт, где было сказано: «Просим нас досрочно отправить на фронт». Рапорт этот передали куда следует. В то время в армии существовал такой порядок. Значит, когда ты обращаешься с какой-то просьбой к высшему начальнику, ты не должен это делать поверх голов. Сначала ты отдаешь рапорт своему командиру отделения, сержанту, тот передает командиру взвода, взводный – командиру роты, ротный – командиру батальона, и так далее. И все же мой рапорт дошел до высокого начальства. Вдруг меня вызывают в землянку и спрашивают: «Что, это вы писали рапорт?» Я смело отвечаю: «Я». Мне тогда говорят: «А что, вы умнее, чем командование? Вы, стало быть, умнее командования? Вы думаете, командование не знает, когда вас нужно отправить? Трое суток ареста!»

После этого я в течение троих суток отсидел на гауптвахте, в специальном помещении. В это время я ничего не делал, ни с кем не общался и все время находился под охраной конвоя. С питанием были проблемы. Если только, бывало, что-нибудь принесут товарищи, это как-то выручало. И так нам в учебке было голодно, а здесь – еще тем более. Правда, пока мы находились на гауптвахте, нас, таким образом наказанных солдат, гоняли за несколько километров в лес тащить дрова. Если где-то было сваленное полено, нам следовало его подобрать и притащить на речку Черемша. Стоит отметить, что на этой речке всегда находилось отделение наших солдат. Там была прорубь. Так они для того, чтобы там не замерзала вода, где наши солдаты брали воду, постоянно жгли костер.

Весной 1944 года наша учеба наконец закончилась. Утром, где-то в девять или десять часов, нас погрузили в эшелон и повезли. Помнится, с нами тогда ехал такой сержант Милашкин, который к нам попал после ранения. Его вместе с нами тоже отправили в маршевую роту. Так вот, как только мы оказались в вагоне, он прочитал свое стихотворение. Я запомнил такие из него строки:

Прощайте горы,

Прощай лес,

И ты, проклятый Мелекесс.

Это стало неким подъемом для всех нас. Стали читать стихотворения другие. Я запомнил последние строчки из еще одного выступления:

И тогда поймут все бабы,

Как с военными гулять.

Они сядут и уедут.

Их им больше не видать.

Конечно, ни у кого из наших курсантов не было никаких связей с женщинами. Мы только грезили этим делом. Тем более, ходить в город оказывалось не так-то просто…

День стал дольше. Проехали мы сколько-то времени, как вдруг днем нас снова останавливают. Никакой станции там не располагалось. Это был просто мелкий лесок. Нам подали команду: «Выходи строиться!» У всех от этого как-то испортилось настроение. Мы вышли из вагонов, прошли через сосновый лес и оказались в военном городке. Там уже стояли землянки. На улице были скамейки. Нас завели в чистую и очень хорошо досками обделанную казарму. Через некоторое время повели кормить. Кстати говоря, кормить здесь нас уже стали по девятой норме, а это было намного лучше, чем в учебке – там у нас была 3-я, голодная норма.

Ну и чем же все это закончилось? Опять нас на фронт не посылают. Начальство, вероятно, почувствовало, что мы недовольным своим положением, и написало объявление: «Сегодня состоится вечер проводов наших товарищей на фронт». Начинается вечер. Мы приходим на него и размещаемся по скамеечкам. Выходит заместитель командира полка по политчасти (попросту говоря, замполит) и говорит такие слова: «Уважаемые товарищи! Сегодня мы провожаем своих товарищей, которые отправляются на фронт. Многие из них отдадут за Родину свои жизни и никогда не увидят родную землю». Получается, что он нас уже заранее оплакивал. Потом был концерт.

Наступает следующий день. До нас доходят слухи о том, что нет вагонов для того, чтобы отправить нас на фронт. Для нашего брата опять организуют вечер проводов на фронт. Выходит тот же самый замполит и опять говорит то же самое: мы провожаем, мол, на фронт своих товарищей, которые отдадут свои жизни за нашу страну и никогда не увидят своей родной земли. Такие вечера и замполитские выступления повторялись у нас три или четыре раза. Потом нам все-таки подали вагоны и мы поехали. Всю дорогу мы спали.

Через какое-то время я действительно попал в действующую армию, в состав 380-го стрелкового полка 171-й стрелковой дивизии. Фактически мы на фронт прибыли неподготовленными. Спасло нас то, что прямо на фронте заместитель командира дивизии подполковник Бакеев организовал для нас курсы снайперов. Руководил ими капитан Пирогов, который впоследствии командовал нашим батальоном и стал мне близким другом. Должен сказать, что я до сих пор «молюсь» на Бакеева: именно благодаря ему я смог сохранить себе жизнь на фронте. Надо сказать, он был очень активен в проведении подобных мероприятий – сборов. Когда я только прибыл в дивизию, он организовал вот эти сборы снайперов. После этого проходит какое-то время, как снова объявляют: «Бакеев организовывает сборы младших командиров». В основном такие сборы проводились в то время, когда на переднем крае образовывалось какое-то затишье. Хотя, когда мы находились на сборах, через нас порой пролетали вражеские снаряды. Нам тогда было кому 18 лет, кому – чуть побольше. И с нами, таким молодняком, занимались старослужащие. Короче говоря, «деды», которые сейчас в армии унижают молодых солдат, делились с нами своим фронтовым опытом. Их собрали со всей дивизии. Среди них встречались как действующие снайперы, так и бездействующие. Если бы не они, то наши дни на передовой были бы сочтены. Сборы проходили в течение нескольких дней. Деды делились с нами своими умениями и просили о них не забывать. Мы, будучи недоучками, их с огромным вниманием слушали.

С каждым из них, в том числе и с известным в нашей дивизии снайпером капитаном Ивасиком, можно было встретиться и поговорить. Кроме того, нам предоставлялась уникальная возможность послушать рассказ бывалых снайперов: о том, как действуют немцы, и прочее.

Где проходили ваши первые бои?

В боях под Старой Руссой мне, конечно, участвовать уже не довелось. Первые бои, в которых мне пришлось бывать, проходили в районе Идрицы, Себежа, Пустошки. Как я уже говорил, в первый раз на передний край я прибыл в качестве снайпера. Когда это точно было, я не помню. Могу только сказать, что было это весной. Помню, наши солдаты тогда уже ходили в валенках. Мы тогда стояли в обороне. Особенно мне запомнилось, что сразу после прибытия на фронт мне навязали трассирующие пули, которые стреляли разными цветами. Поначалу я очень их боялся. Думал: а вдруг они не подойдут? Но они подошли. Этими пулями я впервые спровоцировал немцев на бой. Я видел, что они около небольшого лесочка, состоявшего из нескольких деревьев (в нашем понимании это очень походило на кладбище), немцы крепко держат оборону. И они в открытую и нагло ходили и занимались своими делами. Я по ним выстрелил и они все разбежались. Утром гитлеровцы решили отплатить мне за мой «героизм»: они устроили за мной охоту в кустах на полпути от того места, где я находился раньше. На помощь пришли артиллеристы, которые стали мне говорить: «Снайпер, снайпер, скорее сюда». Я скорее по траншее подбежал к ним. Они все кричали: «Там немец, немец!» Я им сказал: «А что вы, немца никогда не видели?» Потом им сказал: «Есть ли у кого-нибудь что-нибудь блестящее и светящееся?» – «Ну а что?» – спрашивали меня бойцы. «Ну, например, зеркальце». Нашелся такой солдат, который мне и в самом деле предложил зеркало. Я его спросил: «Не жалко?» «А что?» Говорю: «Если я по неосторожности его разобью?» После этого мы все засели в траншее. Я этим ребятам сказал: «Не высовываться». После этого на палочке тихонько поднял за бруствер зеркало. Прозвучал выстрел, от зеркала посыпались стекла. Все обошлось, смерть меня миновала.

А первый и, по сути дела, серьезный бой произошел у нас в районе реки Великой. У нас тогда как раз началось наступление. Оно проходило в лесистой местности. Прошло после этого какое-то время, как вдруг я услышал команду: «Справа немецкие танки! Всем выйти из леса». Я тогда еще подумал: пристрелить бы того, кто отдает такие команды. Ведь и в самом деле, как можно давать во время боя такую команду – выйти из леса? В таких случаях, пожалуй, говорят наоборот – найти себе от танка укрытие в лесу. Кроме того, у нас были противотанковые гранаты, которыми мы могли в случае чего воспользоваться. Ведь это же удобный был случай! Так вот, когда некоторые из наших все же вышли из леса, ими почему-то стала командовать группа штрафников. Штрафники кричали: «Вперед, вперед!» Одним словом, они командовали уже обычными бойцами. Один из штрафников бросил гранату то ли через голову, то ли снизу. В результате он и еще один оказались убиты. Они были без погон и без звезд. Так я в своей жизни в первый раз увидел штрафников.

Дальше проходила река Великая, за которой находилась высота, которую мы, солдаты, называли Лысая гора. Она несколько раз переходила из рук в руки. Штрафники в дальнейшем форсировали реку и брали эту высоту. Короче говоря, она стала нашей. Фактически это был один из моих первых боев. В то время я исполнял обязанности снайпера.

Потом мы стали воевать в Прибалтике (в Латвии). Стоит отметить, что с местным латышским населением мы, как правило, проблем не испытывали. Зато были у нас неприятности с местными русскими староверами. В связи с этим мне вспоминается следующий случай. Когда мы воевали в местечке Таконандани, нас, несколько человек, уже потрепанных в тяжелых и изнурительных боях, придали артиллеристам. Считалось, что мы их как будто бы охраняем. Это были мои ровесники – ребята 1926 года рождения. Чтобы мы как следует после боев отдохнули, нас разместили в одном доме. Там же я встретил латыша, который мало, но все же говорил по-русски. Мы с ним затронули религиозную тему. Точнее говоря, он мне об этом говорил. Как сейчас помню, он мне сказал следующее: «По нашей религии предсказывается, что Россия еще будет воевать и в таком-то году эту войну закончит». Этот разговор на меня, конечно, очень сильно подействовал. Однако не успел я с этим латышом разговор закончить, как вдруг ко мне подбегают ребята, называют меня по имени и говорят: «Вася, слушай, вот в этом доме (и они показали) фашисты живут! Самые настоящие фашисты. Давай гранату». Я им говорю: «Ребята, подождите меня. Я сейчас приду. Но не смейте без меня ничего предпринимать». Собственно говоря, там получилась такая вещь. Один из наших солдат решил у этих людей от углей печки прикурить. Они его из своего дома вытолкали. Тогда, видя, что у них есть вода, он попытался напиться из колодца. Так они не дали ему и попить: тоже оттуда с силой прогнали.

После этого я мигом отыскал того самого латыша, показал на дом, в котором случилась эта неразбериха, и спросил: «Кто в таком-то доме живет?» Этот латыш мне сказал: «А там – староверы живут». А все дело в том, что от своего деда я многое слышал о староверах. Мой дед был очень религиозным человеком. Именно у него, а не в школе, я впервые научился читать. Правда, не на русском, а на церковно-славянском языке. При всем при этом мой дед по принципиальным соображениям не посещал церковь. Сами мы жили совсем недалеко от церкви. Так вот, когда на Пасху проходил крестный ход и колонна людей проходила мимо нашего дома, дед вскакивал и демонстративно закрывал калитку и говорил какие-то, хотя и цензурные, ругательства. Причиной его столь необычного поведения являлось то, что когда у него в свое время умер отец, священник за отпевание и за похороны потребовал от него что-то очень много денег. Дед за это на него рассердился. Но, во всяком случае, дед религию знал очень хорошо. И про веру старообрядцев (или староверов) он мне тоже рассказывал очень много чудных вещей. Поэтому я, как только узнал, что это староверы, своим солдатам сказал: «Ребята, не смейте туда соваться. Там живут староверы. У них есть свои религиозные убеждения. На вас они напали на религиозной почве. Вы ни в коем случае не смейте туда соваться. Это будет неприятность, выйдет скандал на всю матушку Россию…»

Конечно, война в определенном смысле на меня очень сильно повлияла, прежде всего – психологически. В ней всегда были события, которые не забудутся никогда и ни при каких обстоятельствах. Например, мне очень памятен такой эпизод, произошедший под городом Резекне. Когда мы воевали еще на нашей земле, наш батальон, можно сказать, погиб. От него осталось только 12 человек. Прошло после этого какое-то время, и мы вступили на территорию Латвии. Нас передали новой армии. Вернее сказать, тогда нас еще не передали, а только определили в ее состав. Нам прислали одного младшего лейтенанта, вокруг которого образовался взвод из этих самых 12-ти человек. И так как его «присватали» нам как командира взвода, то присвоили ему звание младшего лейтенанта. Он был совсем еще молоденький парень.

24-го июля был незабываемый день. Рано утром, когда начало вставать солнце, мы поднялись на лужок. Впереди нас находился хутор. Мы стали к нему приближаться. Хорошо, что мы находились впереди. Нам пришлось разрозненно идти в атаку. Оказалось, что на этом хуторе уже были какие-то подразделения. Когда мы к нему стали подходить, вдруг начался артиллерийский налет. В результате на земле осталось лежать много убитых. А когда мы, как говорят, уже вступили на этот хутор, немцы, отходя, повредили улей пчел. Потом начался снова артналет. В это время я укрылся за каким-то сараем, а мой товарищ – за грудой сложенных кирпичей, которая была рядом. И вдруг на него набросились те самые пчелы. Они настолько сильно его искусали, что он стал предаваться отечности и опух. Дальше шли ржаное поле, высотка и другой хутор, за который уже начался жестокий бой. Порой наши пехотинцы, находившиеся на ржаном поле (рожь, кстати сказать, была довольно зрелая), переползали и натыкались друг на друга и сталкивались лбами. Этой ржи там было черт знает сколько. Слева от нее проходил лес. Мы редко когда из-за нее вставали, шли в основном согнувшись или ползли ползком. Бой во ржи продолжался до вечера. По нам стреляли минометы. Мы из-за этого понесли какие-то потери. Ночью мы продвинулись на какое-то расстояние вперед. Слева нам стал уже виден фруктовый парк хутора, на который мы вели наступление. Это все происходило недалеко от города Резекне. Хотя, честно говоря, мы в то время не очень разбирались в местности, через которую проходили. Много появилось раненых. Тем же вечером, уже ближе к ночи, нашим все же удалось занять тот хутор, где летали пчелы. Во время тех боев мы настолько устали, что я даже немного вздремнул.

Наступило 25-е июля. Оказалось, что мы лежим среди раненых немцев. Я стал искать всех, кто остался в живых. Тогда же я еще обратил внимание на то, что рядом в канаве лежат раненые немцы. А дело в том, что когда перед началом этого наступления наши захватили немецкого пленного, он нам сказал следующее: «Лучше бы вы не наступали в этом месте, потому что здесь наступает подразделение, которым командует старший сын хозяина этого имения (по-немецки оно называлось фольварком). У них есть приказ: до вечера или до следующего дня не отходить и не отступать. Поэтому они будут всеми силами держаться за свои позиции». Короче говоря, мы поняли, что здесь свои держат оборону. Помню, на этом хуторе был еще парк. А вот откуда я узнал про допрос пленного, сейчас, увы, и не вспомню. Скажу только, что тогда нам стало ясно, что оборону немцы будут здесь удерживать, по крайней мере, до вечера и до этого времени нам его никак не сдадут.

Подошло утро. Нам предстояло снова начинать свои атаки. Мы тогда заняли новую позицию – в плодовом саду, за которым шел лес. Через какое-то время из леса пришли наши разведчики. Они стояли неподалеку от нас и по телефону докладывали командиру дивизии или начальнику штаба о том, что они дальше хутора никак не могут пройти. Оказывается, рядом с ними находился сад, за которым метров на 150–200 шла полоска леса, а за ней – поле и еще один хутор, на который этим разведчикам нужно было пройти. Но, как они сообщали командиру полка, они не могли туда проникнуть в связи с тем, что там находится немецкий снайпер. Они своими автоматами так и не смогли его поразить: расстояние, с которого они могли поражать противника, составляло максимум 200 метров. Одним словом, была очень низкая прицельность.

Дело было днем. Чтобы выполнить задание, разведчикам нужно было ликвидировать обстреливавшего их снайпера или просто стрелка с винтовкой с оптическим прицелом (точно это было неизвестно). Через какое-то время они обо всем сообщили по полевому телефону нашему командованию. «Нам никак нельзя пройти, – говорили они. – Тут где-то действует немецкий снайпер». Когда информация дошла до комдива, он это передал командиру батальона. Тогда разведчикам сказали: «Тут как раз есть наши снайперы!»

А снайперов в нашем батальоне служило всего два – я и мой товарищ Миша Щемелинин, мой ровесник – с 1926 года, который жил до войны в деревне, всего полтора километра от меня. Нас, вообще-то говоря, из 250 бойцов, окончивших снайперскую школу, в дивизию попало совсем немного. В то время на фронте создалась такая обстановка, что борьба шла буквально за каждого солдата.

Командир батальона вызвал нас, выделил нам еще двух человек и дал задание: «Снять немецкого снайпера!» Сделать это нам предстояла в том самом лесочке, который считался нейтральным, но точно это установить не удалось. Наших бойцов там не было. Но разведчики показывали кому-то из своих, чтобы нас охраняли с тыла. Мы с Мишей приползли по опушке леса туда, куда нам было нужно, и начали наблюдать за хутором. Его площадь занимала где-то 600–800 метров. Около дома сначала не наблюдалось никаких движений. Через какое-то время мы заметили, как на дереве, стоявшем между домом и каким-то сараем, качнулись ветки. Видимо, этот самый снайпер, о котором нам столько говорили, оступился. Там, как я еще заметил, была приделана какая-то веревочная лестница сбоку. Она чуть оттуда выглядывала. Погода на улице стояла тихая, так что видно все было хорошо. Дальше ничего существенного не происходило. Вызвать на огонь этого снайпера у нас никак не получалось. Ничто не заставляло его себя обнаружить. Но мы его все же взяли. Вдвоем и почти одновременно мы стали стрелять в сторону того самого дерева. Снайпер этот был или просто стрелок, я не знаю, но с дерева после наших выстрелов что-то упало. Поразил я его или нет, не знаю. Но больше огня на нашем направлении не наблюдалось. Между прочим, обнаружить снайпера – это было очень трудное дело на войне. Это у нас, русских, такое случалось, что если чуть что случилось, то снайпер со своих позиций уходит. А у немцев снайпер замаскируется на дереве и до самого конца продолжает выполнять свои обязанности. Потом в нашу сторону сбоку кто-то бросил шишкой. Я оглянулся: разведчики мне машут, чтобы я возвращался обратно. «Ну что?» – спросил я. «Да там немцы», – сказали они. После этого весь батальон прошел через этот лесок для того, чтобы атаковать близлежащий хутор.

На какое-то время мы отошли, а потом перешли всем батальоном в наступление. Нам нужно было пройти довольно узкую полосу леса и пойти атакой на хутор. Но не успели мы дойти до хутора (до него было еще далековато), как на поле напоролись на немцев. Они находились сбоку и во весь рост окапывались: делали себе траншею или что-то в этом роде. Когда у нас, как обычно в таких случаях делается, закричали «вперед», немцы стали по нам стрелять из пулеметов и автоматов. Пока наши побежали, я стал наблюдать за тем, что происходит вокруг хутора. Немцы побежали влево и вдруг куда-то попадали. Они как будто сквозь землю провалились. Видимо, у них там находилось укрытие. Тогда мы побежали в сторону хутора. А служил у нас пулеметчиком боец по фамилии Пахольчук. Так я (почему-то это особенно врезалось в память) показываю ему и кричу: «Пахольчук, бей по этому сараю!» А все дело в том, что когда мы наступали, я видел, что немцы сосредоточились не у дома. Они почему-то бегали взад и вперед по траншее, которая вела под этот сарай. Я решил, что все они находятся именно там (что там – сосредоточение немецких войск). И когда ему крикнул, то пальцем показал на то, как из-за сарая высовывается пулемет.

Но не успел я от своих слов, как говорят, как следует опомниться, как вдруг почувствовал, что мне обожгло левую ногу. Пятка стала горячей. Я не придал этому значения и пробежал еще несколько метров. Там же проходили следы от танковых треков или гусениц. Я решил, что, наверное, наскочил на противопехотную мину. Потом приподнял ногу, взглянул. Вроде ничего не разорвано, каблук не оторван. И вдруг через какое-то время у меня начала совсем отказывать нога. То есть, она немела и меня не слушалась: двигалась в совершенно другом направлении, чем я того хотел. Внезапно я почувствовал, что не могу даже ею никуда ступить.

Я понял, что в таком состоянии не боец и крикнул несколько раз: «Санита-ар! Санитар! Санита-аар!» У нас в полку обязанности санитаров на переднем крае исполняли только мужчины. Дело в том, что формирование полка проходило в основном из лыжных батальонов. Поэтому санинструкторами являлись мужчины. Они на передовой только перевязывали раненых, а вывозили их уже другие. Тогда санитара почему-то на месте не оказалось. Я поскакал дальше в лес. Потом санитар все-таки появился. С ним мы отбежали немного назад от того места, где до этого я находился. В окопе он перевязал мне рану и сказал, что у меня слепое пулевое ранение. Но откуда он мог все знать?

В это время на нашем участке готовились к тому, что немцы вот-вот могут перейти в контратаку. Это по всему чувствовалось. Из-за этого я решил сам из этого места уходить. Шел по знакомым дорожкам через сад-парк, потом за хутор, а дальше – как придется. В ходьбе опирался на снайперскую винтовку: нога тогда у меня стала совсем отказывать. Когда прошел через сад, то вышел на дорогу, на которой лежал совсем недавно убитый боец. Кровь от него так и сочилась. Недалеко располагался сарай из бутового дикого камня. Чтобы немножко отдохнуть, я за ним укрылся. А там, как оказалось, находился минометный расчет наших войск. Тут же стояла повозка, на которой для расчета ездовый подвозил мины и снаряды. Разгрузившись, этот ездовой собирался уже ехать обратно, как вдруг на этом месте оказался я. Он взял меня с собой. «Я сейчас тебя подвезу! – сказал он. – Обстрел кончится и мы поедем!» Когда же обстрел кончился, он мне сказал: «Давай на повозку!» Я сел на повозку и он быстро погнал в деревню, где располагалась санрота. По дороге я узнал о том, что он совсем из другой части. В итоге он меня привез в санитарную роту совсем другого полка.

Там меня продержали до вечера. Санрота – это было самое первое место, где оказывалась медицинская помощь. На поле боя санинструктор мог только перевязать рану. Правда, больше всего это мы делали сами. Но обстоятельства на фронте бывали самые разные. Случалось и такое, что сам боец не мог себя перевязать. Поэтому в таких случаях перевязку делали товарищи. А санрота считалась первым таким важным пунктом по оказанию медицинской помощи. Располагалась она или в доме, или в палатке. Обычно там работало несколько человек: врач, инструктора и прочие. Но так оказывали помощь именно в полевых условиях. В этой самой санроте я пробыл лишь только до вечера. Там у меня посмотрели ногу (а я еще кальсоны носил) и сказали: «Слепое ранение! Пуля осталась в ноге».

После этого меня положили на повозку и повезли дальше – в медсанбат. Там уже работали с ранеными специальные люди. Прибыл я туда уже вечером. Помню, когда меня туда везли, на другой повозке мне встретился солдат, который ехал сменять пополнение. Я его знал. Это был мой земляк Коля Степыка. Раньше мы с ним находились в одной снайперской роте. Он очень сильно заикался. С ним потом на фронте я еще раз встречался, но расскажу об этом потом. «У, Вася! – сказал он мне. – Ты раненый!» Говорю ему: «Да, Коля!» «Ну как там, страшно, на фронте?» «Да ничего, – ответил я на его вопрос. – Ты только, Коля, не поддавайся ничему». Когда же я прибыл на новое место для лечения, то там вдруг обнаружилось, что у меня не слепое, а сквозное ранение. У меня полностью осмотрели всю ногу. И оказалось, что пуля попала чуточку ниже колена и немного выше ступни. То есть, прошла через всю голень.

С этим ранением мне пришлось пройти через несколько госпиталей. Первым моим госпиталем был не то полевой госпиталь, не то – эвакогоспиталь. Когда ты в такие места прибываешь, кстати, не важно в какое время, то первым делом проходишь через санпропускник. Какая бы вода там ни была, тебя там мыли. Делали это, как правило, молодые девочки. А представляешь, если ты из села и тебе едва исполнилось 18 лет? Это не то что сейчас. Когда ты раздеваешься догола на глазах у девочек или сам раздеваешься, пока они помогают тебе мыться, ты испытываешь жуткое стеснение. Тут же ходят хирург, врачи. Если пуля или осколок осталась в ноге, руке или еще где-нибудь, ее извлекают. Потом все кромсают. После этого тебя переводили куда-нибудь в другое место, скажем, в стационарный госпиталь. Он должен был быть с палатами. Но палат не было. Все лежали вместе.

Через какое-то время у меня начала пухнуть нога. Припухает – и все. А ведь в то время в госпиталях когда делали какие-либо операции, не давали никаких наркозов. Раненые, бывает, орут и прочее. Так я пока лежал, сам массажировал себе ногу. Работники госпиталя приходили и не верили: как это так пуля могла пройти и не задеть кость? А я им всем доказывал, что не испытываю никакого ощущения боли. Я их, конечно, тогда обманывал, так как боялся, что у меня отнимут ногу. А ведь в госпитале бывали случаи, когда у солдат начиналась гангрена.

В госпиталях существовал такой порядок, что там долго не держали. Бывало, дня два пробудешь, а то и того меньше, как тебе объявляют: «Вы сюда попали не по профилю. В этом госпитале должны находиться раненые не с такой степенью ранения». После этого тебя отправляют в другой госпиталь, третий. Едва на новом месте ты прошел санобработку, как через несколько часов ты оказываешься в следующем госпитале.

Помню, я оказался в госпитале в какой-то деревне. Через какое-то время вдруг всем нам объявляют: «Большая часть раненых попала сюда не по профилю. Поэтому все, кто попал сюда не по профилю, идите в следующий госпиталь». Этот госпиталь располагался от того, в котором мы находились, в полутора километрах, в соседней деревне. И там, и там госпиталь размещался в деревенских домах. Где-то его оборудовали в палатах. Но в деревнях он располагался в основном в домах. Потом нам объявляют: «Транспорта нет. Будет не скоро. Так что большинство из вас, кто ранен в руки и может ходить, идите туда пешком». По существу раненным в ногу оказался один только я. Поэтому мне дали в руки костыли. А я что, на костылях куда-нибудь ходил, что ли? Нет, конечно.

Как сейчас помню, идем мы по деревушке, где лежали в госпитале до этого, к выходу. Деревня заканчивается. Оттуда видна уже деревня, в которую нам нужно прийти. Навстречу нам идут с полевых работ женщины с граблями и с косами, кто с чем. Для них появление нас – это же новость. Ведь не все время у них стоял госпиталь. Каждый госпиталь, как правило, все время находится в движении. Они как только нас увидели, так запричитали: «Ой, ой, ранен, такие бедняжки!» Потом одна из них как посмотрит на меня и говорит: «Ой, бабоньки, посмотрите, какой молоденький идет». В это время я, молоденький, раскрыл рот. Костыль у меня за что-то зацепился. Я приземлился. Господи, какой подняли они после этого вой. Говорят: «Вот, когда там воевал на фронте, был нужен, а сейчас, когда ранен, значит, уже больше не нужен?» Это они подняли крик из-за того, что меня не подвезли на машине. Мне так стало из-за этого стыдно, что я и сейчас не могу без содрогания об этом вспоминать. «Они же, – подумал я, копают землю лопатами. Что обо мне они сейчас подумают? Что такой-то упал…» После этого я немного подхватился на эти костыли и бодренько зашагал дальше. Этот стыд, как я уже сказал, навсегда остался в моей памяти. Это происходило на территории тогда еще Великолукской области. Тогда эти деревни только-только были освобождены от немцев.

Через какое-то время нас привезли в город Великие Луки. Мой товарищ, коллега-снайпер, как оказалось, погиб. Меня положили в госпиталь 10–76, расположенный в 29 километрах от Великих Лук. Там, кстати говоря, я и узнал о гибели Щемелинина. Около Великих Лук я встретил бывшего связного командира батальона, который мне сказал: «Твой друг убит!» И рассказал об этом случае во всех подробностях. «Я тогда бежал от командира роты к командиру батальона с какими-то своими донесениями, – рассказывал он. – И видел своими глазами, как он убитый лежал во ржи».

Потом я долго размышлял над случившимся. Хотя с Мишей мы считались земляки, я его до того, как мы попали на фронт, никогда не видел. А оказывается, он был родом из деревни Красная гряда, которая относилась к нашему сельсовету. В школу он ходил мимо моего жилья. Но я, повторюсь, не знал его тогда. В то время мимо нас многие проходили. Но потом мы оказались вместе в одной снайперской роте в городе Мелекессе. На фронте в их семье никто, кроме Миши и его отца Кузьмы, не воевал. Отца его сразу взяли на войну. Тогда, можно сказать, людей у нас поголовно призывали в армию и отправляли туда. Почти никто из них не вернулся. Большинство из них числились пропавшими без вести. В том же 1941-м году он тоже пропал без вести.

Что же касается Миши, то у него была довольно молодая сестра. Так вот, как только она узнала, что его убили и я с ее братом сначала служил вместе в снайперской роте в Мелекессе, а потом воевал на фронте, она стала посещать на родине мою мать и моих сестер. Мама моя даже говорила: «Ну если Вася вернется, мы обязательно его женим на этой девочке». Но у нас так ничего и не сложилось.

В Великих Луках было мое самое продолжительное пребывание в госпитале. Но там со мной случилась одна любопытная история. Представь себе, когда я уже стал более-менее поправляться и уже передвигался с палочкой, меня из госпиталя выписали. Все это случилось из-за того, что я огрызнулся с главным хирургом. Помню, я ему тогда сказал такие слова: «Я лучше шестнадцать раз в атаку схожу, чем к тебе лягу на стол!»

А из-за чего возникли с хирургом такие разногласия?

Это была долгая история. Еще когда меня отправляли из медсанбата в госпиталь, то дали сопроводительное письмо, где было написано, что у меня получилось повреждение мягких тканей. А мягкие ткани должны были за несколько дней зажить. У меня этого не произошло. И хирург, посмотрев на рану, сказал: «Надо будет делать рассечение». Я понял, что он будет делать рассечение всей левой ноги, и мол, только тогда, по его словам, начнется только выздоровление. «Интересно, что тут можно рассекать?» – подумал я про себя. – Тогда, наверное, они мне всю кость заденут. Выходит, у меня повреждение не мягких тканей получилось?» И когда хирург повел разговор о том самом рассечении, я ему ляпнул: «Я лучше шестнадцать раз в атаку схожу, чем лягу к тебе на стол». Хирург почему-то этому обрадовался и, ехидно улыбаясь, ответил: «Вот, вот, вот и хорошо. Давай ходи в атаку». Откуда я взял это число шестнадцать, и сам не знаю.

А вдохновила меня на это дело, по сути дела, одна девчонка, работавшая при госпитале. С ней я незадолго до этого познакомился. Она была не медсестрой и даже не санитаркой, а заведующей офицерской столовой. Помню, к нам каждый вечер (чаще всего именно в это время) по узкоколейной железной дороге приезжала санитарная летучка и привозила раненых. Пока те проходили санпропускник, то есть, пока их мыли, смотрели врачи и делали какое-то первое заключение, она привозила на лошади еду, чтобы их как-то подкормить. Однажды я шел по улице. Мимо меня проезжала повозка, запряженная лошадью. Вдруг она останавливается. На ней я вижу сидящими двух девушек в военной форме. Одна меня спрашивает: «Далеко едете?» Я сказал, что мне нужно добраться до того дома, в котором одновременно размещаются почта и библиотека. «Садитесь!» – прозвучало предложение. «Оууу!» – откликнулся я. Я, конечно, с радостью сел. Через какое-то время одна девушка спрыгнула с повозки и ушла куда-то по своим делам, которые ей нужно было делать. Осталась девушка, управлявшая лошадью. Ею оказалась никто иной, как заведующая офицерской столовой. «А вы часто по этой дороге ходите?» – вдруг спросила она меня. «При первой возможности хожу», – ответил я ей. «А сами вы где находитесь? Откуда идете?» Говорю: «Пятидесятая палата. Лежачие!» Тогда она мне и предложила: «Когда в следующий раз будете идти, так выходите к этой столовой. Там подождите меня. Я вас на лошади подвезу».

И стала она после этого меня подвозить. Потом мы начали с ней уже прогуливаться на повозке по полям. Через какое-то время мы оказались очень друг к другу близки. Она мне сказала, что к ней очень неравнодушен хирург моего госпиталя. Задетый за живое, я на почве ревности и бухнул ему такое: я лучше шестнадцать раз схожу в атаку, чем лягу к тебе на стол. А он, вместо того, чтобы меня долечить, с какой-то радостью ответил: «вот и замечательно: ходи в атаку». И меня с открытой раной выписали.

Он догадывался о ваших теплых отношениях с заведующей столовой?

Этого я не знаю. Возможно! Расскажу тебе еще одну историю из того периода, которая, вероятно, что-то прояснит в этом вопросе. Так как я лежал в госпитале летом, однажды я взял что-то, видимо, вроде матраса, вытащил на улицу на лужок и лег на него. В палате были открытые окна. Оттуда я и услышал один странный разговор. Говорила пришедшая в палату медсестра, которая была, между прочим, по национальности еврейкой. Она спрашивала раненых: «А что это солдат спит еще и на улице? Что он, наверное, поздно пришел? Видно, гуляет». И приплела к разговору имя одной девочки, которая не имела ко мне никакого отношения. Надо сказать, эта девица находилась у наших органов под подозрением, так как была по национальности финкой. Про нее шли разговоры, что она «вознаграждает» некоторых офицеров, лечащихся в нашем госпитале, венерическими заболеваниями вроде гонореи и прочего. Потом ее за это дело судили. На всех это, конечно, произвело впечатление. Однажды я той девушке, которая меня подвозила и заведовала столовой, что-то про нее сказал. Она стала у меня допытываться: «А кто тебе про нее сказал и прочее?»

Потом меня стали из госпиталя выписывать. Это на всех, конечно, очень сильно подействовало. Многие переживали из-за меня, говорили: «Вот, бойца прямо с открытой раной выписывают!» Но я все равно из госпиталя уехал. И, к счастью.

Почему же «к счастью»?

А кто этого хирурга знает, что бы он начал делать дальше? Они могли запросто мне ампутировать ногу. А так, через какое-то время после того, как я выписался из госпиталя, из ноги у меня вышел кусочек раздробленной кости и рана стала закрываться. А ведь у меня было ранение не слепое, а сквозное. И когда в госпитале узнали, что я, неприметный солдатик в обмотках, выписываюсь, все провожали как родного.

Между прочим, из-за этого ранения я считался погибшим на фронте. Звучит, конечно, невероятно, но это действительно так. Дело в том, что после этого самого ранения на меня домой пришла похоронка. Узнал я уже об этом намного позднее. Когда в 1945 году я демобилизовался как имеющий три ранения, то вернулся в свою родную деревню. Там у нас работала секретарем сельсовета Маруся Юрченко. Однажды она меня попросила о том, чтобы я зашел к ним в сельсовет. «Приходи, – говорит она мне, – на тебя есть интересное извещение». Но через какое-то время мне нужно было срочно побывать в Москве. Ехать туда следовало всего 400 километров. Наша группа ехала прямо на крышах поездных вагонов. Я этой Маше тогда сказал: «Нет, я не могу сейчас к тебе зайти. В следующий раз появлюсь». Когда предоставилась такая возможность, я к ней зашел. И оказалось, что на меня пришло извещение как на погибшего. Так как я у матери оставался единственный сын, то она побоялась ей ее показывать и придержала у себя в столе. И вот как это событие впоследствии мне аукнулось! Спустя несколько десятилетий меня как убитого на фронтах Великой Отечественной войны включили в «Книгу памяти». Копию из этой книги мне прислала сестра, если не ошибаюсь, в 2005-м году. Там обо мне были такие строки. Я их зачитаю тебе: «КОРЗАНОВ Василий Афанасьевич, рядовой, 1926 г.р., Почепский р-н, русский. Призван Почепским РВК, 38 °CП 171 СД. Погиб в бою 31.07.1944. Похоронен: д. Канлайн, Латвия». Всего же в «Книгу памяти» по нашему Почепскому району включено 480 погибших. (В именном списке № 1 о безвозвратных потерях личного состава 380-го стрелкового полка 171-й стрелковой дивизии за период с 16 июня по 28 июля 1944 года говорится о том, что красноармеец Корзанов убит 31.7.1944 и похоронен в 100 метрах восточнее деревни Калнайи, могила № 956 1 и во 2 ряду – 3 августа 1944).

Потом я долго размышлял над тем, почему я все-таки был записан как погибший во время войны. В своих рассуждениях я пришел, в частности, к следующим выводам. 380-й стрелковый полк, в который я попал весной 1944-го года, в основном состоял из здоровых ребят, которые были немного постарше меня – 1923-го и 1924-го годов рождения. В прошлом они служили в лыжных батальонах. И как такое могло случиться, что меня записали погибшим? Может быть, погиб санитар? Но ведь поскольку через три или четыре недели после своего ранения я вернулся в свой полк, они запросто могли сообщить о том, что я жив. Во время своих размышлений над случившейся ошибкой я пришел только к одному выводу. Потом его уже подсказала сама жизнь. Дело в том, что на фронте так уж было заведено, что если человек получал ранение, то его, как правило, доставляли вместе с оружием. В санроте его уже забирали. С убитого, как говорится, уже ничего не спросишь, поэтому у погибших оружия не искали. У нас в батальоне имелись две снайперские винтовки – моя и Мишки Щемелинина. Как я уже тебе говорил, эвакуировал меня в санроту ездовой из минометной роты, которая была не с нашего, а с совсем другого батальона. Так как ездовой был не наш, он ничего не знал про меня: откуда я, что и чего. Кроме того, я попал в санроту совсем другого полка. Разбираться им со мной было некогда. И так как пропала моя винтовка, меня, как и Щемелинина, списали как погибшего. Видимо, решили: сейчас ничего не отыщешь. Хотя Щемилинин погиб на самом деле, а я – нет. Только так я могу объяснить то обстоятельство, что на меня в родное село прислали в 1944 году извещение о гибели.

Но есть, как мне кажется, еще одна причина, по которой меня записали в погибшие. Я уже рассказывал тебе про моего земляка Мишку Щемелинина. Так получилось, что в нашем батальоне его никогда не называли по фамилии. О нем всегда говорили так – друг Корзанова. Почему они так его звали, я не знаю. Видимо, им не нравилось произношение фамилии? Но когда я прибыл на фронт, то ихнюю четвертую роту, в которой он числился, отправили на уборку сена. Поэтому я в батальоне немного раньше его «обозначился». А потом, как я уже говорил, я оказался в Великих Луках. Там остановился поезд и из него вышел связной командира моего батальона. Он мне и сказал о Щемелинине: «Твой друг убит. Я был ранен, пробегал и видел, что он лежит убитый во ржи». А поскольку Щемелинина называли не иначе как друг Корзанова, его и могли по оплошности принять за меня. Кроме того, повторюсь, у нас в батальоне были только две снайперские винтовки – его и моя, которые находились на особом учете. Винтовки были старые, образца 1898 года.

Что было после госпиталя?

Хотя обычно после лечения в госпитале солдат не направляли в свои родные части, я почему-то волею судьбы оказался снова в своем родном 380-м стрелковом полку 171-й «болотно-непромокаемой», как про себя мы говорили, дивизии. Снайперской винтовки после своего возвращения в часть я уже больше не видел. Теперь я был назначен командиром стрелкового отделения. У нас шли бесконечные бои, которые сменяли друг друга. Однажды, когда мы заняли немецкую траншею, я решил в ней переобуться. Размотал, как сейчас помню, портянку-обмотку и вдруг, к своему полному удивлению, увидел на своей ране какой-то белый нарыв. Помнится, из-за этого очень сильно перепугался. Подумал: «Наверное, уже все – пошла гангрена. Придется возвращаться в госпиталь». Но когда дотронулся до своего нарыва, то обнаружил, что он упал. Оказалось, что у меня через рану вышел маленький кусочек кости. Со временем рана вообще стала закрываться.

После этого случая миновало сколько-то времени. Мы по-прежнему воевали в Латвии. Однажды мы вышли на территорию какого-то сожженного хутора. Кругом стоял один лес. По сути дела, этот хутор находился на одной высотке. Мы на него вышли, пройдя через траншеи фашистов. Я тут же откопал себе глубокий окоп. Рядом со мной находилась какая-то группа солдат. Ведь, как я уже тебе сказал, меня после выписки из госпиталя назначили в батальоне не снайпером, а командиром отделения. Находившиеся в моем подчинении солдаты были рядом со мной. Еще утром, встречаясь с командованием своего батальона, я по каким-то каналам узнал о том, что еще ночью в нашу часть прибыло пополнение из нескольких человек. Среди вновь прибывших солдат, как мне сказали, оказался мой земляк. Правда, он, как впоследствии выяснилось, жил далековато от моих родных мест. Но мне назвали его фамилию и сказали, что он точно родом из Брянской области. Через какое-то время я его окликнул и передал, чтобы он подошел ко мне. Он пришел. Мы с ним присели в окопе. Я стал его спрашивать, откуда он родом и прочее. Но не успел я его обо всем расспросить, как услышал чей-то голос: «Ребята, пе-ре-бежками, перебежками!»

Тогда я поднялся из окопа и увидел, что за разрушенным сараем или баней стоит заместитель командира дивизии по строевой части подполковник Михаил Васильевич Бакеев и отдает эти команды. Я уже тебе говорил о том, что он оставил у меня о себе добрую память на всю оставшуюся жизнь. Ведь когда весной 1944 года мы прибыли со снайперской роты прямо на фронт, то оказались очень плохо подготовлены. Тактики мы, можно сказать, не знали никакой. Конечно, у нас на курсах была и снайперская винтовка, и оптический прибор, и прочее. Так вот этот Бакеев, пока дивизия стояла в обороне, прямо на передовой организовал сборы снайперов всей дивизии. Все это продолжалось короткое время, пока дивизия временно не участвовала в боях. Высота, которая находилась рядом, переходила из рук в руки. На этих сборах деды нас учили правильному обращению со снайперским оружием. Если бы не они, меня бы на второй день нахождения на переднем крае немцы бы засекли и убили. Короче говоря, они передали нам свой опыт. И хотя немцы устраивали за нами охоту, я уцелел.

И вдруг, к своему полному изумлению, я вижу прямо на передовой того самого Бакеева. Про себя я тогда подумал: «О-ооо, надо же, и Бакеев здесь». Оказалось, что из леса выходили солдаты с другого полка. Бакеев им кричал: «Вперед, перебежками!» – «Что это такое? – размышлял я над происходящим. – Для чего это нужно?» Позади нас проходила низменность, на которой стояли копны с урожаем с полей. Было тихо. До нас не доходило никаких выстрелов. И вдруг поступил этот странный приказ – вперед, перебежками. Мы никого из этих солдат не знали. Так как нас разбирало чувство любопытства, то мы высунулись из окопа. Через какое-то время выглянули солдаты еще с одного окопа. Тогда немецкий расчет не выдержал и с небольшого орудия прямой наводкой прямо ударил по нам. Мой автомат сразу разбило. Он упал на бруствер. Мне обожгло шею, сжало челюсть. Через какое-то время я обнаружил, что совершенно не мог разжать свои зубы. Едва я коснулся челюсти, как у меня по руке потекла кровь. Тогда я сквозь зубы закричал рядом сидевшему солдату: «Жалнин, Жалнин!» Но он совершенно на мои слова не прореагировал. Когда я стукнул его по спине, то он обернулся и так дико на меня посмотрел, что мне сделалось не по себе. «Что это с ним? – помню, подумал я тогда. – Он совсем уже рехнулся что ли? Впрочем, кто его знает!» Из всего мной увиденного я сделал вывод, что он получил контузию и совсем отключился.

В это самое время из соседнего окопа послышался смех какого-то солдата, который мне кричал: «Вася, Вася!» – «Вот же сукин сын! – подумал я тогда. – Мне попало в челюсть, а он смеется, что его эта участь миновала». Тогда я достал полевую сумку и написал на бумаге своему контуженному соседу: начерти, большая ли у меня рана. Он нарисовал такой довольно-таки порядочный кружок. Солдат из соседнего окопа продолжал кричать: «Вася, Вася». На его смех я едва сквозь зубы ему отвечал: «Ранен, ранен!» А он – хоть бы что. Я, конечно, не хотел тогда из окопа уходить. Даже и мысли такой не допускал.

И вдруг об этом узнал комбат. А комбатом у нас не так давно стал капитан Пирогов. Кстати говоря, бывший начальник снайперских курсов – сбора снайперов дивизии. Его на эту должность поставили после того, как он прибыл к нам после ранения. Долгое время он служил при дивизии. И вдруг его послали к нам комбатом. Так вот, как только он узнал о моем ранении, то сказал: «Передайте Корзанову: чтобы немедленно уходил в медсанбат!»

Мой сосед был контужен. Кстати говоря, тот солдат, который смеялся, тоже получил, вероятно, сильную контузию или потрясение. Почему? Потому что я сам видел, как солдат, некогда со смехом кричавший мне «Вася», перед тем, как убежать оттуда, рвал свеклу в огороде хуторянина, грыз ее и смеялся. Короче говоря, он находился в такой тяжелой форме.

К вечеру, когда уже стало темно, я оказался в медсанбате. Он размещался в лесу в палатках. Там собирали всех раненых с нашей части. Я тогда, помню, находился в слишком напряженном состоянии. И вдруг, проходя около палаток, я услышал женский разговор. Он был следующего содержания. Одна женщина называла фамилию какого-нибудь солдата, а другая ей что-то отвечала. Одна, помню, про какого-то солдата примерно в таком ключе говорила: «Его сейчас, при первой же возможности, надо эвакуировать, а этого подождем». Наконец очередь дошла и до моей фамилии. Первая женщина говорит: «Корзанов!» Вторая ей отвечает: «Эвакуируем утром. Если доживет». – «Ничего себе! – подумал я тогда. – У меня с зубами проблемы, я не могу разжать челюсть, а мне уже такое приписывают». В темноте я достал из полевой сумке бумагу и на треугольничке на ощупь, как мог, стал писать патриотическое и прощальное письмо матери. Очень жаль, что оно так и не сохранилось до конца войны. Тогда я, помню, подумал: если со мной что-то случится, то это письмо опустят в полевую почту.

Наступило утро. Я благополучно до него дожил. Но я отказался куда-либо уезжать и остался при этом медсанбате. Здесь я пробыл девять дней. Оказалось, что осколок у меня прошел совсем близко от сонной артерии и чуть ее не задел. Если бы он попал в сонную артерию, то мне была бы явная смерть. В таком случае я бы с траншеи уже бы не вышел.

Через девять дней я вернулся в батальон. После этого опять прошло какое-то время, бои шли за боями, и батальон снова, по сути дела, почти весь погиб.

В этих боях, в самом начале ноября 1944 года или даже, наверное, в конце октября погиб наш комбат капитан Пирогов. Я с ним находился в очень близких отношениях. Больше того, я даже считаю, что мы были друзьями. Сам он был, кажется, родом с города Невеля, из-под Великих Лук. Помню, он немного хромал, так как вступил в командование батальона после госпиталя, где находился на излечении. Произошло это при следующих обстоятельствах. В Латвии в то время, как известно, находились в нашем окружении 36 немецких дивизий. Мы шли вперед с такими, как бы сказать, рывками. Однажды наше подразделение зашло в какой-то лесок. Там было тихо. Выпал даже снег. Когда мы подошли к какому-то хутору, то послышался шум. Мы были этим, конечно, очень сильно встревожены. В батальоне у нас в то время насчитывалось 70 человек или, может быть, немногим более. И оказалось, что в лесочке окопались и немцы.

Рядом располагался латвийский хутор, из которого шла щель в окопы. На хуторе загоняли в хлев скот. С хозяином этого хутора нам пришлось даже разговаривать. Он хорошо говорил по-русски. Все остальные на нашем языке не понимали ни слова. Этот хозяин сказал нам (он, конечно, говорил с акцентом), что когда-то он служил в царской армии и что он, мол, хороший солдат. Надо сказать, через этот хутор проходила важная прифронтовая дорога. Ночью прямо на ней нам удалось захватить большой немецкий обоз, который был на конной тяге. Мы его взяли и он, как говорят, остался за нами.

Помню, ездовые немцы, которые были при нем, начали отстреливаться.

Через какое-то время нам удалось немцев на этом направлении несколько отбросить. Потом прибыло подкрепление. Через какое-то время немцы нас с этого хутора выгнали. Но мы снова его заняли. Потом стало ничего не слышно. Мне было непонятно, в каком мы находимся положении. У нас не было соседей ни справа, ни слева. Тогда ко мне подошел комбат Пирогов и завязал со мной следующий разговор. «Наши действия дальше! – сказал он мне. – Ну-ка скажи мне сейчас!» Я подумал и сказал: «Наверное, у нас есть проблемы с вооружением и боеприпасами!» – «Вот! – оживился на этих словах Пирогов. – Ты можешь сейчас пробраться туда, откуда мы ушли и где наши тылы расположены. Значит, так. Бери двух солдат и тащи оттуда то, что считаешь нужным: гранаты, боеприпасы и прочее. Не исключено, что противник снова появится. Так что бери боеприпасы и действуй!»

Все это находилось в тылах нашего полка. Но пока мы добирались до своих тылов и почти уже до них дошли (но нам, если мне не изменяет память, еще оставалось сколько-то пройти) для того, чтобы достать боеприпасы, на том направлении, откуда мы ушли, разгорелся жаркий бой. Собственно, поэтому мы быстренько и пополнили свои запасы. Все это происходило на рассвете. Мы вернулись на то место, где располагался наш батальон. Стало рассветать. Все это происходило при низких тучах, которые, проплывая над хутором, касались чуть ли не макушек деревьев. Было темно. В иной раз и сейчас бывает так же пасмурно. Никого из батальона мы не обнаружили. Мы только видели, как на поле боя лежат убитые солдаты, причем русские вперемешку с немцами. За время пребывания на передовой мне впервые пришлось увидеть такую ужасающую картину. Ведь немцы, как правило, всегда убирали своих погибших. А тут они не убрали свои трупы. Другое дело, что когда мы их преследовали и они отступали, им становилось не до этого. Так как никого из своих на месте мы не обнаружили, то запрятали все боеприпасы, которые понесли, а сами вернулись обратно в полк. Короче говоря, почти весь батальон там погиб.

После этого вдруг меня вызывают в отдел контрразведки «СМЕРШ». Один из сотрудников стал меня спрашивать: «Вы капитана Пирогова знали?» – «Отлично и хорошо его знал! – признался я. – Я даже считаю, что мы были друзьями». Тогда этот сотрудник указал мне на своего коллегу, у которого оказались погоны старшего сержанта. Но он был, конечно, постарше меня по возрасту. Он сказал: «Сейчас пойдете с этим старшим сержантом. Задание вам дается такое: любыми судьбами, где бы что бы не происходило, разыщите капитана Пирогова, во всяком положении, живым или мертвым. В плену или где, вы должны его обнаружить в любом положении». После этого мы с ним отправились на задание. Мы вышли в поле, посмотрели на все положение… Мысли в голову приходили всякие. «Что же нам делать? – сказал тогда я. – Как мы можем его разыскать? Ведь для этого мы должны взять этот хутор, пленить этих немцев? А об этом нечего и думать». Тогда этот старший сержант мне предложил: «Знаешь что? Нам надо достать мешки. В них мы будем собирать документы. Разделим все это по частям».

Рядом с нами был углубленный, но не глубоководный ручей. Находясь около него, мы решили, что как только начнет темнеть, пойдем на дело. В то время темнота наступала рано. Как только над нами нависли низкие, я бы сказал, свинцовые тучи, мы подождали, пока наступит темнота, и поползли, имея намерение собрать на поле боя у убитых документы. У местных жителей-латышей мы достали пакеты. Затем приступили к делу: переворачивали убитых и искали у них документы. В основном, конечно, забирали или красноармейские книжки, или же комсомольские билеты. Партийные билеты нам почему-то не встречались. Часто немцы освещали поле ракетами. Как только они их бросали, мы ложились вместе с убитыми и притворялись мертвыми. Как только все это заканчивалось, мы продолжали свою работу. Трогая убитого за шинель, мы уже знали, кто он есть. Если она была тонкая, мы соображали – значит, перед нами немец, и мы его не трогали, а если же под шинелью оказывалась то фуфайка, то еще что-нибудь, мы уже знали, что это наш солдат и мы начинали у него искать документы. Но что интересно: как тогда, так и за все время войны я не встречал на фронте ни одного человека, у которого в кармане гимнастерки был бы жетон или медальон, где бы указывались фамилия, имя, отчество и место его проживания. В основном в боковом кармане гимнастерки оказывались красноармейская книжка и комсомольский билет. По полю мы долго ползали. Часто, как я уже сказал, притворялись мертвыми.

И чем же закончились наши поиски? Старшему сержанту, когда он ползал, попалась полевая сумка офицера, которая, по-видимому, принадлежала капитану Пирогову. Он взял ее и положил в мешок. Мне же попала нога человека в сапоге. Должен сказать, что в то время у нас в батальоне мало кто носил сапоги в строю. Когда мы закончили свои поиски, то вышли не той дорогой, откуда пришли, в лес сбоку. Этот путь показался нам ближе, чем ползти по дороге, по которой мы пробирались вперед. Как же мы тогда устали! Ведь мы сновали по полю взад-вперед и, стараясь охватить всех погибших, хватали каждого за ноги и обыскивали.

Когда же мы шли по лесу, то натолкнулись на одного раненого солдата, который, как нам стало известно, служил в отделе СМЕРШ. Он нам рассказал обо всех обстоятельствах гибели капитана Пирогова. Когда немцы пошли в атаку, то вместе с ними шел танк. Они стали с этого хутора выходить в лес. Этот солдат запомнил, как впереди бежал какой-то капитан. Потом последовал взрыв, и его не стало. А он, так как был ранен, побежал в горячке дальше и упал в лесу. Эта ситуация была мне хорошо знакома. Ведь я сам бежал с перебитой ногой. Сначала все шло очень даже ничего: в горячке я все бежал и бежал. Потом нога начинала все больше и больше неметь. Короче говоря, они убегали из хутора, но оказались бессильными перед немецким танком. Укрытия у них никакого не было, боеприпасов – фактически тоже. Мне очень было жаль капитана Пирогова. Ведь мы с ним стали, можно сказать, на фронте друзьями. Я, правда, все время его звал так – «капитан».

Когда мы со всем этим «богатством» вернулись, то принесли все в отдел. Сумка, правда, к тому времени уже была разорванной. Я стал вспоминать и рассказывать о том, каким образом мы на поле боя провели поиски. «Никаких документов капитана Пирогова я не нашел, – говорил я контрразведчикам. – Есть полевая сумка, которую нашел старший сержант. А я в каком-то месте нашел чью-то ногу в сапоге. Еще ожидал, пока стемнеет, а потом возвращался и ее тащил». Как после выяснилось, полковой сапожник доказал, что этот сапог и нога принадлежат действительно капитану Пирогову. Эти сапоги он ему шил в то время, когда Пирогов был инструктором по снайперскому делу в дивизии. И он сказал: «Эти сапоги шил я!» А после его прислали к нам в качестве комбата. Пирогова, видимо, немцы убили с прямой наводки: снаряд его буквально разнес в клочья. Первое время наши контрразведчики, видимо, считали, что его уволокла немецкая разведка. Но потом этот вопрос прояснился.

Через какое-то время, когда я проходил через этого поле, где погиб капитан Пирогов, там стоял большой холм земли. В этом месте похоронили всех погибших. Если не ошибаюсь, название этого хутора было Каллас. Видимо, нашел там свой покой и капитан Пирогов.

Так как в результате тех самых боев от нашего подразделения почти ничего не осталось, то меня перевели в другой батальон. Затем мы снова оказались в пекле. Нас бросили против так называемой курляндской группировки немцев. В этой группировке, если мне не изменяет память, сосредоточилось 36 немецких дивизий. Я об этом тебе уже рассказывал. Они были блокированы. Нам была поставлена задача: «Расчленить эту группировку!» Мы стали готовиться к предстоящим боям. Для этого через какое-то время к нам в батальон дали пополнение. В основном это были мужики старше 50 лет. Ими, как правило, в основном оказывались снятые с должностей ездовых тыловики. Это были, как правило, люди самых разных национальностей. Из молодых были только, может быть, пулеметчик и некоторые командиры отделений. Меня после этого назначили на должность помкомзвода (помощника командира взвода). Но так как командира взвода не было, его обязанности выполнял фактически я.

В этот же день – 19-го ноября, в праздник Дня артиллерии – мне вручили комсомольский билет. Мне этот день запомнился на всю жизнь. Мы находились на переднем крае, около небольшого и свободного лесистого участка, который просматривался немцами и обстреливался их пулеметным огнем. Короче говоря, немецкий пулеметчик совершенно не давал нам покоя. Едва я прибыл на передовую, как наши старшины принесли наркомовский спирт. Стоит отметить, что его постоянно к нам на фронт привозили. Бывает, немножко его хлебнешь, снежком заешь, и почувствуешь какую-то бодрость.

Я свою норму выпил. Вдруг подходит ко мне мой подчиненный солдат, из того самого пополнения азиатов, и говорит: «Товарищ командир, моя не пьет. Выпей за меня». Ну что ж? Я за него выпил. Спустя какое-то время то же попросил еще один солдат. Потом я выпил норму за третьего бойца. После этого прошло некоторое время, как вдруг я почувствовал себя пьяненьким. Ведь я как минимум выпил более 300 граммов спирта.

Через какое-то время меня вызвали к телефону. По нему мне сообщили, что меня вызывают на командный пункт батальона. Мне предстояло проскочить через то самое открытое пространство. Я этот участок удачно прошел, упал на какой-то куст, как вдруг услышал «р-р-р» – это, как оказалось, раздалась пулеметная очередь. Смерть меня миновала. Но это было еще полбеды. Потом я вдруг почувствовал, что я хожу не по земле, а по небу: мне казалась, что земля находится где-то вверху. Это сказался выпитый алкоголь. Когда я добрался до того места (наш КП располагался в лесу), куда мне нужно было идти (кто-то перед этим об этом сообщил), там мне сказали: «Вас вызывают в штаб полка. Вот идет линия, провод (мне на нее показали)? Так вот, вы идите по этому проводу. Он вас и приведет туда, куда вам нужно». Идти по нему, конечно, было опасно. Ведь около этого провода могли свободно шастать немецкие разведчики, охотящиеся за «языком». Но что делать? У меня не оставалось иного выхода. По этой нитке я вышел на дом лесника. Впрочем, что там, в лесу, другое могло быть? Захожу туда, там находится большая длинная комната (где-то метров 16), в которой стоит большой и длинный, чуть ли не вовсю комнату стол. Этот стол был, видимо, бильярдным, так как я заметил на нем специальные приспособления. За столом в конце сидел какой-то майор. Я подхожу к нему поближе и говорю: «Товарищ майор!

Рядовой Корзанов по вашему приказанию прибыл». Тогда этот майор мне и говорит: «А вы знаете, зачем вас вызывали?» Говорю: «Нет!» «Вы приняты в ряды ленинского комсомола, – говорит он. – Вручаю вам комсомольский билет и поздравляю». Я говорю: «Служу Советскому Союзу!» И пошел служить.

А дело в том, что я до этого сам не проявлял никакого интереса к своему вступлению в ряды ВЛКСМ, хотя мне не раз это предлагали. И тогда мою проблему решили таким образом ликвидировать. Ведь я считался в роте довольно уже известный боец, а ходил не только в беспартийных, но и не состоял в комсомоле. Так в ноябре 1944 года я стал комсомольцем. Между прочим, этого майора я потом встретил еще раз, в Берлине, в горящем рейхстаге, но я об этом еще расскажу.

А в партию вам не предлагали вступать?

Господи, какой я был партиец, которому было всего 17–18 лет? У нас в партию принимали уже где-то после 26-ти лет.

А как так получилось, что пришлось командовать взводом, будучи рядовым?

Во время войны такое случалось очень часто: что, скажем, в полку оставался всего лишь один батальон, в батальоне – одна рота. В результате этого многие подразделения объединяли. И если не оставалось ни одного офицера, то, конечно, приходилось брать командование на себя. Настолько становились после боев малочисленными наши подразделения. Командиры постоянно менялись. Забегая вперед, скажу, что когда в ноябре 1944 года нашим комбатом стал Самсонов, он так до конца и не менялся. Все время продолжал командовать батальоном. Мне часто приходилось с ним сталкиваться. Но у него очень редко появлялся настрой, когда он был расположен вести какой-то разговор. Чаще всего оказывался не в духе.

Однако взводом я командовал временно, из-за нехватки офицеров. Официально я был утвержден в должности помощника командира взвода.

Потом нас на какое-то время с батальона отозвали, потому что нужно было переформировываться. В то время мы собирали все свои силы для того, чтобы пойти в наступление и расчленить курляндскую группировку. Затем наступил день, когда нам нужно было в него, как говорят, перейти. Началось с того, что еще вечером четвертая рота выкатила из леса и пошла в наступление на хутор, который мы хорошо знали. В районе хутора тогда сосредоточилось что-то около 500 немцев и проходила сплошная оборонная полоса. Этот хутор находился немного правее от нас на высоте. Четвертая рота находилась как бы с правой стороны подковы этого хутора, его выступа. Там же был и наш батальон. Тут я прежде всего имею командование и штаб. С нашей правой стороны этого выступа дальше шел лес. О том, чтобы каким-то образом окопаться, не могло идти и речи. Ведь все это проходило в болотистой местности. Кругом, буквально перед нами, стояли редкие деревья. Все это были последствия взрывов. Кстати говоря, при взрыве любой мины у нас редко когда обходилось без потерь. Помнится, там же был сделан завал из деревьев. То ли их свалила буря, то ли что-то еще в этом роде. За этим завалом у нас находился полевой телефон. Как-то раз рано утром мимо нас прошел какой-то военный. Погон я его не рассмотрел. Среднего роста и худощавый, он был одет в стеганую куртку – фуфайку. На голове у него была простая солдатская шапка. Он прошел вперед. «Наверное, кто-то с артиллеристов или разведчиков», – подумал я. Потом я все-таки не удержался и спросил у одного из наших командиров, кажется, командира роты (хотя точно не помню): «А кто это такой?» Он мне ответил: «Это заместитель командира батальона по строевой части старший лейтенант Самсонов!» После этого я не стал этим вопросом больше интересоваться. Хотя меня все же удивило, что он пошел в том направлении, где впереди находились немцы. Но он через какое-то время вышел оттуда. А то перед этим мы сильно забеспокоились. Ведь от немцев можно было ожидать чего угодно. Так я впервые встретил Константина Яковлевича Самсонова, которому в будущем будет суждено стать Героем Советского Союза и активным участником штурма рейхстага.

Рота, которая шла на хутор (он находился чуть левее), как тогда считалось, проводила разведку боем. Она была расстреляна. Когда мы безо всякой артподготовки ринулись туда, надежды на моих солдат не было вообще никакой. Разговоры с ними проходили примерно на таком уровне: «Товарищ командир, моя не слышит», «Товарищ командир, моя не видит». Это были азиаты, которые по-русски не знали почти ни одного слова. Только оказался у них один с Урала, который был у них командиром отделения и фамилия его начиналась на букву К. Если мне не изменяет память, он был откуда-то с восточных районов. Если бы мне кто-то назвал его фамилию, я тут же бы ее вспомнил. Но сейчас, к сожалению, забыл. У него было звание сержанта. Так вот, он по-русски говорил. Мы с ним, правда, были знакомы совсем короткое время.

Ночью мы пошли в наступление, чтобы занять этот хутор и продвигаться дальше. Когда мы с этим К. выскочили, немцы открыли по нам огонь. Тогда еще вперед пошли мы одни. Других солдат еще на месте не было. Перед хутором стоял большой камень-валун. С этим сержантом мы заметили, что у них по прямой поставлен на ночной бой пулемет. Оказалось, что он определенно держит сектор обстрела. Правее же нас около леса в немецкую сторону шла полоса, где никаких движений не наблюдалось. Короче говоря, правее они не вели огня. Тут же постоянно пролетали трассирующие пули, нам было никак вперед не продвинуться. Мы видели, как они периодически переменяли свои патроны: то стреляли обычными, то разрывными, то – трассирующими, которые светились. Сейчас я на сто процентов уверен: если бы мы тогда пошли прямо на них, то напоролись бы на огонь их пулемета. Это, впрочем, выяснилось уже потом.

Кстати говоря, нам тогда дико повезло. Дело в том, что когда наша четвертая, кажется, рота попыталась атаковать этот хутор, немцы, ожидая, что с нашей стороны начнется наступление, увели своих солдат куда-то в укрытие. На месте они оставили несколько установленных на ночную стрельбу пулеметов.

Тогда мы пошли ближе к лесу и оказались с боку этого самого хутора. Мне потом сказали, что там находилась на самом деле баня, а не дом. Построенная из бутового камня, она была окружена второй стеной, где немцы сделали, как это тогда считалось, огневую точку. Тут же проходили траншеи. Когда мы подошли к немецкой траншее и потом сзади к этой бане, то в районе, расположенном между нами и нашими наступающими частями, застрочил немецкий пулемет. Во время вспышек мы увидели немецкие каски и то, как заработал их пулемет. Мой азиатский товарищ мне предложил: «Давай, мол, на них бросимся». – «Стой! – сказал я ему. – Да ты что! Не бросай пока гранаты. Поди знай, кто там и сколько их. А нас же всего двое и мы ничего не видим в темноте». – «А гранаты!»

У меня была граната, но я не успел привести ее к действию. Только выдернул чеку… Что сделал товарищ, не знаю. Короче говоря, мне неизвестно, смог ли он своей гранатой воспользоваться. Дело в том, что в этот самый момент вдруг перед этими немцами разорвался снаряд. Осколки пришлись прямо на нас. Едва я прилег к бане (прижался), как я почувствовал, как будто меня что-то обожгло. Начался жар. Дальше я потерял сознание. Через какое-то время я очнулся и обнаружил, что лежу в траншее. Мысленно я представил, где я мог быть, и пошевелился. Меня кто-то схватил. Оказалось, что рядом со мной находится мой товарищ, с которым я участвовал в наступлении. Он поднес мою руку к своей руке. У него была фактически перебита кость. Кроме того, ему почти оторвало руку: она у него как-то там болталась. На улице стояла тьма. Ведь все это происходило в конце ноября. Тогда я его раздел и наскоро перевязал. Через какое-то время он меня стал дергать и показывать, чтобы мы скорее бежали. Мы с ним выскочили и побежали по той же дороге, по которой сюда не так давно шли. Потом вышли на нейтралку.

Мой товарищ уже почувствовал, что мне тяжело его тащить. Ведь меня тогда контузило. Он понимал, что если меня будут отвлекать артиллеристы, я все равно ничего не услышу. Я тогда уже разделся. Ему же попал осколок в спину. Это произошло не то когда мы бежали, не то раньше. Тогда я нашел какую-то разорванную палатку и в нее завернулся: в том месте, где мы перед этим несколько дней стояли. Так я пролежал до утра. Видел, как рвутся огоньки и мелькают на деревьях. Но мне все это было безразлично. Я ничего не слышал. В голове все шумело и гудело. Было не понять, что и к чему. Кстати говоря, пока мы по лесу бежали, мне, как и моему товарищу, даже немного попало в спину. Но, честно говоря, я тогда получил легкое ранение. Страшнее оказалась контузия.

Утром приехали старшины и привезли завтраки для того, чтобы нас как-то подкормить. Они дальше почему-то не могли продвинуться. То ли наши солдаты заняли хутор, то ли находились в поле, – насчет этого я тогда пребывал в полном неведении. Еду старшины вынесли недалеко от меня. Меня после этого увели санитары. Своего товарища я увидел уже в медсанбате. Он лежал там совсем бледный и едва шевелил губами. Стонал он или не стонал, я не знаю. Мне как контуженному это было совсем безразлично. Но губы, как я уже сказал, шевелились. Я его потрогал, и он открыл глаза. Может быть, он что-то говорил, но я все равно ничего не слышал. Ему тогда уже ампутировали руку. Потом нас развели. Его отправили в тыл в госпиталь.

Меня же отправили несколько позже в армейский госпиталь 3-й Ударной армии № 19–19. Разместили нас в Латвии в каком-то населенном пункте. Как он назывался, я не помню. Могу только сказать, что размещался он в полуподвальном помещении бывшего спиртзавода, территория которого оказалась довольно большой. Впрочем, размещались мы не только в помещениях этого завода, но и в рядом стоящих домах барачного типа. Так как я был контужен, то с самого начала прибытия в госпиталь никак не мог найти себе места. Такое нашло на меня состояние, что мне нигде не было покою. Я искал себе места, куда можно было бы приткнуться. То ли давление сказывалось, то ли еще что-нибудь. Как-то раз зашел я в библиотеку госпиталя и взял почитать себе книгу. Один раз почитал, другой. Потом солдат, который выдавал книги, вдруг мне говорит: «Слушай, прими от меня библиотеку». – «Да ты что? – удивился я. – Тебе что, не нравится здесь?» Он сказал: «А я уезжаю в военное училище!» После нашего разговора прошло сколько-то времени. Подумал: «Начну этим делом увлекаться и буду спокойно себя чувствовать». Я взял и принял у него библиотеку.

Но потом переменилась погода и я вновь стал себя неважно чувствовать. Мало того, что болела голова, я еще очень и очень плохо слышал. Тогда я решил, что в таком состоянии мне все-таки придется библиотеку оставить. А дело в том, что когда я еще принимал библиотеку, туда иногда заходил заместитель начальника госпиталя по политчасти капитан Петр Давидович Приставкин, грузный мужик и порактически – ровесник моему отцу. До войны он работал, по-моему, третьим секретарем Смоленского обкома партии. Когда он в очередной раз ко мне зашел, я ему признался, что на этой работе очень плохо себя чувствую. «В таком случае, – сказал он мне, – подыскивайте себе того, кто вас заменит». Когда нашелся для этого дела товарищ и я уже стал передавать ему дела, Приставкин мне сказал: «Когда передадите, придете ко мне и доложите». И что же? Он предложил мне идти к себе в помощники.

Суть моей работы заключалась в следующем. В госпитале лечились два командира дивизии, которые служили в нашей 3-й Ударной армии, но находились в каком-то частном доме. Наши разведчики притащили им трофейный радиоприемник на батарейках. Так вот, рано утром я вставал, шел к ним, прослушивал сводки Совинформбюро, где говорилось о том, что произошло за сутки или за ночь на фронтах, и все это записывал. Сейчас я уже не помню, как с ними познакомился. Могу только сказать, что нашлись люди, которые меня с ними свели. Мне это было, конечно, очень нужно. Они отнеслись к моей инициативе очень положительно. Ведь такие вещи поднимали боевой дух наших солдат. Когда-то я помнил их фамилии. Но теперь, к сожалению, я их позабыл. Помню только, что их дивизии воевали в составе нашей 3-й

Ударной армии. Я старался как можно больше схватить нужной мне информации. Свои «каракули» я передавал свои капитану Приставкину. Впрочем, для себя оставлял тоже экземпляр с записями. На основании моих записок Приставкин читал политинформацию для легкораненых и контуженных, проходивших лечение в госпитале. Моей обязанностью являлось чтение политинформации для медперсонала: врачей и медсестер. Раненые с нетерпением ждали нашего появления. И когда мы зачитывали сводки, где говорилось о том, что наши войска взяли такие-то и такие-то города, люди очень сильно радовались.

Честно говоря, на мои беседы чаще приходили медсестры. Врачи были заняты своей работой и к этому относились как-то не очень. Но все ж таки и они появлялись. Потом в этот процесс у меня втягивалось все больше и больше работников госпиталя. Работа у меня получалась. Ведь я еще до войны много читал книг, а 19 ноября 1944 года буквально перед последним боем мне вручили комсомольский билет (был я в этот день, кстати говоря, немного пьяненьким).

Короче говоря, работа у меня шла довольно хорошо. А потом в жизни нашего госпиталя стали проходить какие-то странные изменения. К нам приходит сначала одна, потом вторая комиссия. Ее члены проверяют состояние здоровья раненых. Тех, кому предстоит пройти более продолжительное лечение, отправляют в другие тыловые госпиталя. Тех же, у кого здоровье более-менее поправилось, выписывают и отправляют в свои части. А меня, смотрю, держат и никуда не отправляют. Таких набралось у нас несколько человек. Среди них, между прочим, оказалось два моих земляка, с одного района. А то все были с Псковской области.

Через какое-то время нас всех собирает начальник госпиталя подполковник Концевой и объявляет: «Нашей

3-й Ударной армии в Прибалтике больше уже нет. Она где-то в другом месте. Мы как армейский госпиталь должны следовать за ней. Куда мы едем, я не скажу. Скажу другое: когда мы будем проезжать, где бы мы ни находились и что бы ни делали, никому ничего не рассказывайте. Ни за что не говорите, куда и откуда мы едем, что у вас за воинская часть. В военной форме человек будет спрашивать или нет, вы ничего не знаете. Ни с кем не вступайте в разговоры. Мы об этом предупреждены, а куда едем – сами ничего не знаем. И лучше, чтобы у вас не было никаких газет: ни армейской, ни дивизионной». Делалось все это, как я понимаю, для того, чтобы немецкая разведка не знала о том, что идет передислокация наших войск, и чтобы она не зафиксировала факт нашей переброски на другой рубеж. Ведь у нас, по сути, оголялся тыл. Поэтому для того, чтобы они не воспользовались этим обстоятельством и не стукнули по нам, соблюдались такие меры предосторожности.

Мы погрузились в эшелон и поехали. Наш путь продолжался трое или четверо суток. На мою долю выпало дежурить сутками по эшелону. Бывало, едем, как вдруг – чух-чух, паровоз останавливается. Нам говорят: «Нет топлива!» Тогда мы выходили на улицу и старались запастись каким-нибудь горючим. Если в лесу нам попадалось какое-нибудь сваленное дерево, мы его брали. Короче говоря, старались любое бревнышко прихватить. Так же брали доски от построек. Всем этим машинисты топили паровоз. Ехали мы довольно медленно. В итоге мы оказались под Варшавой. И если раньше входили в состав 1-го Прибалтийского фронта, то теперь вошли в подчинение 1-го Белорусского фронта. Разместились мы в населенном пункте, которое поляки почему-то называли Джары. Но мы туда, по правде говоря, попали не сразу. Нас до него повезли после остановки эшелона на машине. Наше командование прибыло на место раньше нас. Я же оставался с нашим госпитальным имуществом. Ведь вместе с личным составом госпиталя должны были прибыть госпитальные вещи: книги из библиотеки, игральные предметы вроде шахмат и домино. Я ожидал, когда все это хозяйство прибудет на машинах, чтобы потом все доставить до того места, где размещался наш госпиталь.

Между прочим, первым местом, которое я посетил в городе Джары, стало здание костела. Но, как я потом узнал, в то время оно выполняло еще и функции какого-то клуба. Почему? Дело в том, что когда я там появился, там выступали с театральным представлением дети младшего школьного возраста. Темой их выступления стало Рождение Иисуса Христа в городе Вифлееме. История эта была и мне известная. Значит, когда родился будущий спаситель, царь Ирод приказал уничтожить всех новорожденных детей и чтобы таким образом выйти на Иисуса. И мне показалось, что в этой постановке была связь с Гитлером, который так же, как и Ирод, уничтожал людей.

И тут вдруг я встречаюсь со своим земляком и сослуживцем по снайперской роте Колей Степыка. Теперь он тоже, как оказалось, находился при госпитале. Он получил ранение: осколок угодил ему прямо в половой член. Он немножко заикался. По поводу ранения он мне потом говорил: «В-в-вася, как я теперь ж-ж-жениться буду?» А когда мы впервые снова встретились, он мне сказал: Вася, з-з-знаешь? К-к-капитан Приставкин снял там квартиру. И с-с-сказал, что для т-т-тебя тоже, что и т-т-ты там будешь жить. Ох там полячка! Красивая, красивая!» А дело в том, что когда мы только в Польшу приехали и стали разгружать свое имущество, из рядом стоящего дома вышла очень молодая и красивая блондинка, которая буквально поразила меня своим видом. Я почему-то подумал: «Уж не она ли это?» Но когда мы разгрузили машину в штаб нашего госпиталя и меня привели на квартиру, то оказалось, что это совсем не она. Вообще-то полячки все были очень красивыми. Но та полячка, брюнетка, была не в моем вкусе. Впрочем, какой мог быть вкус в восемнадцать лет?

Наступил вечер. Собралась вся семья. Из кого она состояла? Был хозяин дома – пожилой поляк. У него и его жены, которую мы тогда увидели, был сын. Но дома его не оказалось. Он служил в это время в какой-то армии. Также с ними жила их невестка (жена сына) со своим сыном, маленьким мальчишкой. Кроме того, с ними жила эта девица-полячка, которую звали Христя. Для того, чтобы попасть в комнату, которую мне выделили, я должен был идти через одну комнату. Я там почему-то задержался. Ко мне подошла эта полька и предложила поиграть с ними в шахматы. Сам я неплохо понимал то, что они говорят. Но сам разговаривать на их языке не мог. Речь мне казалась немного прескверной. Начали мы играть. Но, между прочим, я довольно быстро обыграл хозяина. А потом про себя подумал: «А хорошо это или плохо? Правильно ли обижать хозяина? Но с другой-то стороны получается что? Разве я глупый российский солдат?»

Через какое-то время эта девица начала переводить поляку то, что я ему говорю, на его родной язык. Потом сама стала что-то по-русски выдавать. Я ей сказал: «Вы так хорошо понимаете и говорите по-русски?» – «Не только говорю, – ответила она мне, – но и пишу». Тогда она взяла рядом лежавшую тетрадь и написала на ней: «Здравствуй, милый друг». Короче говоря, девка оказалась грамотная. «Что это значит? – подумал я. – Она мне показывает, что может писать или же на что-то намекает?»

Потом у нас началась какая-то романтика. Она меня стала увлекать. Но тут возникла странная ситуация. Она почему-то проявлять ненависть к капитану Приставкину, который у них в доме вместе со мной находился. А все дело в том, что они почему-то принимали его за еврея. А к евреям поляки очень плохо относятся, ведь они – жуткие антисемиты. К капитану, как сейчас помню, приходила одна медсестра. Бывало, придет и сидит. Забыл, как ее звали. Что-то слишком она к нему навязывалась. Так Приставкин в иной раз мне говорил: «Вася, возьми автомат и проводи ее». Тогда я брал автомат и провожал ее до того пункта, где находились медсестры. В то время ходить без оружия в Польше не представлялось возможным. На каждом шагу нас подстерегали опасности. Однажды Приставкин мне сказал: «Вася, чего ты с ней связался? Вот есть же у нас хорошая девочка – лаборантка Лида». «Ну и что же? – говорю. – Вы же ее приглашали? Это без моей воли».

Потом полячка что-то слишком стала разыгрываться. Она мне, например, сообщила, что хозяева, с которыми она живет, не ее родители и что ее настоящий отец – польский офицер. Ей, конечно, хотелось, чтобы я подольше у них задержался. Со мной ей было как-то веселее. Но при этом она говорила: «Меня здесь никто не поддержит, потому что это – не мои родные». К ней часто приходили какие-то местные ребята, постарше ее и поздоровее. Она с ними общалась. Я же с этими молодцами не вступал ни в какие разговоры. Глядя на все это, я ее спрашивал: «Христя, когда у тебя свадьба? Я хотел бы посмотреть, как у вас проводятся свадьбы». А мне однажды довелось слышать рассказ о том, как в Подмосковье проходят свадьбы. Сам я, правда, на ней не присутствовал. Приходят сваты. Девушка становится на большую скамью и ходит по ней. Следом за ней идет ее мать, держит перед ней развернутую юбку и приговаривает: «Скачи, скачи, моя деточка, в вечный хомут. Скачи, деточка, в вечный хомут…» А она ходит взад-вперед и говорит ей: «Хочу – скачу, хочу – нет. Хочу – скачу, хочу нет». Мать снова ее приглашает: «Скачи, деточка, в вечный хомут!» Когда же она со скамейки все-таки прыгает, мать надевает на нее юбку. Это становится знаком, что девушка согласна на брак. Я уже забыл, в каком районе Московской области была такая традиция. Так вот, Христя, когда я ей все это рассказал, отказывалась признавать, что они к ней сватаются. «Нет, – говорила она, – они никакие мне не женихи».

Однажды захожу я к ним дом, как она мне сообщает (я в то время отсутствовал): «Приходили к тебе. Сказали, что как только ты появишься, сказать тебе, чтобы ты пришел на комиссию». Я начал собирать свои вещи. «А что это такое – комиссия?» – поинтересовалась Кристина у меня. «Ну как? – говорю. – Я же должен поехать на фронт и освобождать вашу Варшаву». – «А капитан?» – «Ну а капитан в своей части находится. Я-то ведь здесь временный». Когда я пришел в госпиталь, то узнал, что меня выписывают. Стало быть, я должен возвращаться в свою часть. Прихожу я к ней и говорю: «Я, Христя, уезжаю к своим друзьям солдатам, хотя не знаю, есть в живых они или нет, в свою часть. Меня отсюда выписывают».

Тогда она пустила слезы и изобразила на своем лице что-то непонятное. Своему капитану я так и не успел перед этим сказать, чтобы он уходи с этого дома, так как его здесь не любят. Пока шел, думал, – если встречу, то обязательно его об этом предупрежу. В конце концов, решил я, капитан может и какое-нибудь другое жилье себе найти. В Джарах ведь еще дома находились. Как только приехала за мной машина – «эмка», появляется этот капитан. Открывается дверь машины. «Вася, что?» —

спросил он. «Я уезжаю уже!» – говорю. «Я знаю. Ох как жаль мне с тобой расставаться». Я так растерялся, что ничего ему не сказал. А надо было его все-таки предупредить о грозящей ему опасности.

Уже после того, как я демобилизовался, я встретил этого Степыку у себя на родине. Дело было в районном центре, на рынке. Он уже к тому времени женился. Не знаю, как у него с таким ранением получилось. Видимо, вылечился. По сути дела, из всех своих однополчан после войны я его только и встретил. Он был с другого села, но с нашего района. Потом мы еще несколько раз встречались. Когда я из госпиталя возвращался обратно в свой 380-й полк, он еще оставался. Так вот, когда мы встретились с ним на рынке, он мне сказал: «После того, как ты, Вася, уехал, дня через два или три после этого, пропал капитан Приставкин! Никаких следов от него не было».

После окончания войны я написал одно или два письма в Смоленский обком партии. Там говорилось: «В ваших рядах, по-моему, на должности третьего секретаря, но точно я этого не могу сказать, работал Петр Давидович Приставкин. Не сообщите ли вы мне о том, как сложилась его судьба?» К сожалению, ответа на свое письмо я так и не получил.

А почему Христя плохо относилась к Приставкину?

Как я понял, у них закралась мысль о том, что он еврейской национальности. А поляки были жуткими антисемитами.

Ну и что было дальше? Затем я уехал на новое место, стал проходить комиссию, хотя, собственно говоря, этого тогда уже не требовалось. Одним словом, я был выписан из госпиталя. Прибыл я снова в свой 380-й стрелковый полк, который теперь располагался в лесу под Варшавой. Это произошло уже под вечер.

Свое возвращение в часть я досконально и во всех подробностях запомнил. Тогда в боевых порядках нашего полка как раз проходило распределение нового пополнения. В ту пору к нам в основном поступали бывшие жители только что освобожденной от немцев Западной Украины. Нас привезли на машине уже поздней ночью. Было холодно, на дворе стояла зима. Часть, как я уже говорил, располагалась в лесу. Когда нас привезли, я заметил шалаши из елок (хвои). Собственно говоря, в них и проживали солдаты и офицеры 380-го стрелкового полка 171-й дивизии. Меня привели в полковую землянку, в которой, как я узнал, проходила регистрация вновь прибывшего пополнения. Там, как потом выяснилось, регистрировал солдат и направлял их в роты старший сержант Сергей Серпов, служивший у нас в полку писарем. Сам он оказался немного постарше меня, с 1924 года рождения, и был родом с Ленинграда. До призыва в армию работал учителем. Когда очередь дошла до меня, я положил свою красноармейскую книжку на стол. Он взял ее, посмотрел, улыбнулся и после этого схватил трубку полевого телефона и кому-то сказал: «Корзанов прибыл!» «Боже ж ты мой! – подумал я про себя. – В чем может быть ко мне такой интерес. Тем более, что этого человека я знать не знаю». Ему что-то сказали, он положил трубку.

Через какое-то время к землянку зашел один солдат. Этот сержант Серпов показал на меня: «Вот Корзанов!». Солдат сказал мне: «Пойдемте со мной!» Мы пошли. Кругом стояли шалаши. Солдат завел меня в какую-то землянку (ее, по всей видимости, быстро делали) и сказал: «Располагайтесь здесь!» Вход в нее проходил вниз по земле. Кроме того, в земле к ней был сделан проход. В качестве освещения горела гильза от снаряда сорокапятки: этот намоченный фитиль давал свет. Она пыхтела. Ее, по-моему, обмакивали в какую-то жидкость. В самой землянке лежал человек в военной форме. Помнится, тогда я еще подумал: «Тут, наверное, еще появятся люди. Землянка же рассчитана не на одного человека. Интересно, почему меня пригласили в эту землянку? Почему вообще мне устроили такой прием? Всех распределяют непонятно куда, а меня поместили в землянку». После этого я помылся и сразу же у входа лег спать.

Прошло какое-то время. Вдруг открывается дверь и в нашу каптерку заходит немного поддавший человек. Как потом я узнал, это был командир полковой разведки лейтенант Агапов, немного старше меня по возрасту. Он закрывает за собой дверь, что-то про себя мычит, потом идет вперед к тому человеку, который лежит, и начинает его тормошить за ногу. Он, конечно, с мороза. «Ахмадуллин! – говорит ему Агапов. – Ты меня любишь?» Тот уставшим голосом не говорит, а мычит ему в ответ: «Лю. м-б-лююю…» Через какое-то время он снова его спрашивает: «Ахмадуллин, ты меня любишь?» Тот опять ему устало проворчал: «Люблю». Агапов еще раз его спрашивает: «Ахмадуллин, ты меня любишь?!» Тогда тот вскакивает и говорит: «Люблю, твою мать, люблю!» Тут я не выдержал и рассмеялся. Как только Агапов мой смех услышал, так сразу обратил на меня внимание и подошел ко мне. Подумал: теперь мне придется провести с ним остаток ночи. У нас завязался разговор. Он мне рассказал о том, что в Курляндии они наступали на один хутор, его ранили, что мало кто остался жив и очень много погибло людей. «В Курляндии погиб командир полка майор Житков, – говорил он. – Сейчас у нас – новый командир полка. Погиб он, когда была летняя пора». Еще я узнал о том, что через две недели после того, как погиб капитан Пирогов, они пошли в наступление. К ним поставили комбата Иванникова. Но он тоже погиб. Я его больше не спрашивал обо всем этом.

А потом я слышал об этом такой разговор. Когда мы воевали в Прибалтике, наш 380-й полк сняли с переднего края. И во время того самого перехода машина, которая вывозила почту, случайно на него наехала и убила. Дело было ночью. Кстати говоря, когда командир разведки подошел ко мне, я подумал, что меня, наверное, хотят взять в разведку. А на фронте встречались такие командиры, которые хлопотали за незнакомых им людей. И хотя у меня была очень хорошая умственная и зрительная память, я не мог припомнить того, чтобы мы где-то встречались с командиром разведки. Куда мне там!

Но оказалось, что совсем нет. И еще он мне сказал такие слова: «Ты через какое-то время будешь или искалеченный, или убитый». Между прочим, Агапова после того самого случая я ни разу не видел. Что же касается солдата разведки Ахмадуллина, то я его встретил на одной высотке, когда нам, как сейчас помню, нужно было прямо на глазах у немцев сняться.

Когда наступило утро, я получил свое назначение. У нас в полку как раз проводилось построение. Тогда же я обратил внимание, что во главе нашего батальона стал тот самый товарищ, про которого в лесу в Курляндии, буквально перед самым ранением, мне сказали, что это заместитель командира батальона по строевой части старший лейтенант Самсонов. На этом же построении я увидел уже нового командира полка. Но его, честно говоря, я не успел запомнить, так как через некоторое время его убрали за какую-то провинность. Тогда этот подполковник, назначенный в наш полк командир, пришел на построение в пьяном виде. На нем, как сейчас помню, была венгерская шуба такая. «Вы знаете что? – начал он нам говорить. – Я вам – батька. Я беспокоюсь о том, чтобы вас накормить, чтобы у вас были и обувь тепленькая, и валенки (а мы, солдаты, носили валенки за спиной, а когда останавливались на отдых, они нас выручали). А вы – сукины дети! Вот кончится война, будете проходить с собачкой на цепочке и не обратите на меня внимания». На третий день после этого выступления его забрали. Вместо него обязанности командира полка стал временно исполнять Виктор Дмитриевич Шаталин. Еще я на построении увидел некоторых ребят, которых помнил по Прибалтике, а также некоторых знакомых артиллеристов и минометчиков.

Через какое-то время к нам приехал сам командующий армией генерал-лейтенант Николай Павлович Симоняк. С ним даже мне довелось немного пообщаться. Он подошел ко мне задал, кажется, два вопроса. Правда, их я сейчас уже не припомню. Я еще запомнил, что хотя сам он оказался ниже меня ростом, на нем была очень высокая папаха. Если бы не эта папаха, он бы выглядел намного ниже. Это произошло под Варшавой. Потом его убрали, а на его место поставили Василия Ивановича Кузнецова.

Уже числу к 12-му мы вошли в район Праги, это предместье Варшавы. Мы находились на восточном берегу. Вечер мы пробыли на снегу в лесу, а утром двинулись на Варшаву через реку Висла. Тогда она была долбленая (лед подрывали снарядами). Правее нас находился мост. Таким образом, мы вступили в Варшаву.

Когда мы вошли в польскую столицу, то были жутко уставшими и едва держались на ногах. Город оказался очень красивым. Правда, ни одного стекла в окнах мне видеть не приходилось. Как я уже сказал, пришли мы в город слишком изможденными. Тем более, что бой за Варшаву проходил в лютую морозную зиму. Надо сказать, поляки оказались очень странным народом. Что его не спросишь (вплоть до того, что интересуешься, как пройти в туалет), он отвечает: «Пшиска-пшиска герман за́брал!»

Стоит отметить, что из-за того, что наши солдаты друг друга называли славянами, у поляков возникла путаница. Конечно, о нас ходили самые разные анекдоты. Помню, такой, например, ходил в Латвии. Загоняет бабка овец в хлев, а наш солдат ей говорит: «Закрывай, бабушка, закрывай овец в хлев!» Ее спрашивают: «А как же за рубежом?» Впрочем, кажется, в свои 90 лет я забыл его окончание. Там что-то было связано со славянами. А с поляками связан не столько анекдот, сколько реальные с ними разговорами. Бывает, как только он начнет тянуть свою волынку про то, что «пшиска герман забрал все и упер», ты его спрашиваешь: «А как тебе русские солдаты?» Он отвечает: «Русские солдаты – хорошие солдаты. Только у вас в России есть славяне. Так те какие-то другие. Или своруют что-нибудь, или еще что-то не то сделают». И поэтому вскоре наши стали полякам говорить, когда они на кого-то из нас жаловались: «Ну, бабушка, тетенька, так это ж славяне!»

Помню, находясь где-то в Польше, мы оказались около предприятия, на котором производили масло. Его там сбивали. Происходило какое-то вращение. От него оставались отходы – что-то вроде сыворотки. Так вот, я хорошо запомнил, как группа полячек выносила нам попить эти вкусные остатки от масла. Было очень приятно. Вообще-то говоря, полячки были очень любвеобильными девушками. Немки, в отличие от них, вели себя несколько скромнее. Помнится, в одном месте находилась мука. Так там полячки прямо на месте за два часа выпекали хлеб. Растворяли ее, потом еще что-то делали. Эта «операция» у них каким-то образом получалась. И я, находясь в одном населенном пункте, как только узнал об этом, то прихватил вместе с ездовым Задорожным муку и поручил тем самым полячкам испечь нам хлеб. Они действительно нам его испекли. Потом эти буханки хлеба я разрезал пополам и раздал своим солдатам. После этого пошел слух об этом самом хлебе. Начали говорить: «Почему только в такой-то роте солдатам раздали хлеб?» Тогда я, честно говоря, немного струхнул. Подумал, что меня за эту инициативу поволокут в Особый отдел. «В таких вопросах надо быть осторожнее», – решил я. Но все, к счастью, обошлось.

Сколько-то походив по самой Варшаве, мы остановились почти что на окраине Варшавы. Там размещалось какое-то хозяйство, стоял сарай, здесь же поляки держали каких-то своих животных. В одном большом сарае, как потом оказалось, лежали сено и солома. Все это принадлежало какому-то институту. В это время я шел через его двор с заданием: мне нужно было дать строевую записку в штаб о том, сколько нас здесь находится, для того, чтобы знать, сколько человек следует кормить. Прохожу я мимо сарая, как вдруг слышу, что орет русский человек.

После освобождения Варшавы наши войска, в особенности механизированные, двинулись в сторону Берлина. В то самое время в Польше было много окруженных городов. Так как от нас отставал 2-й Белорусский фронт, мы приняли направление правее – так называемый район Померании, с целью выхода на Балтийское море. Таким образом, мы отрезали те войска, которые противостояли 2-му Белорусскому фронту.

Стоит отметить, что в Померании дело у нас доходило фактически до партизанской войны. Например, у нас случалось такое, что один край какого-нибудь населенного пункта занимаем мы, а другую часть – немцы. Фашисты построят мост. Мы его днем сожжем. Утром снова появляются немцы. Творилась страшная неразбериха. Такие жестокие сражения шли чуть ли не за каждый населенный пункт.

Потом мы отошли, получили пополнение и стали готовиться к немецкому контрнаступлению. В то время нам стало известно о том, что немцы сняли многие свои подразделения из Прибалтики (речь идет о курляндской группировке фашистов, против которой я воевал в свое время в Латвии) и перебросили их в Польшу и Германию: с тем, чтобы ударить в тыл тем нашим частям, которые или форсировали Одер, или вышли на Одер. Как нам стало известно, немцы готовили свое наступление на 23-е февраля. Но этого не произошло, так как 23-го февраля во второй половине дня мы сами перешли в наступление. Потом мы опять снимались, снова получали пополнение и уже форсировали Одер.

Кстати говоря, когда мы только после освобождения Варшавы мы вышли на правый фланг 1-го Белорусского фронта (2-й Белорусский фронт подотстал в районе Гдыни) и вышли на берег Балтийского моря, то мне запомнился такой случай. С левой стороны от нас располагался залив, с правой – само Балтийское море. Как мне говорили, оно удалялось от нас где-то, наверное, километра на четыре. Там же располагался какой-то городок. В этом районе сильно шумели какие-то моторы. Когда до нас стал доходить этот звук и мы стали этим интересоваться, нам сказали, что там приземляются гидросамолеты. Площадь этого небольшого перешейка, ставшего перед нами, занимала где-то 400 метров. Нам туда оказалось никак не пробиться. Он находился на горе, покрытой какой-то колючей растительностью. Она была хуже, чем колючая проволока. Ведь если, бывает, за нее зацепишься, то потом никак не оторвешься. В расположенном рядом поселке были разбросаны какие-то домики. Что интересно: когда мы подошли к морю, то нам были видны дымы и силуэты нескольких немецких кораблей. Бывает, один из них подойдет ближе к нашему поселку и откроет по нему огонь. В домах, где мы разместились, были подвальчики. Если кто-то по рации заговорил, немецкий корабль своим выстрелом тут же перевернет этот дом. Они вели довольно точный по нам огонь. Поэтому никто у нас не разговаривал по телефону. Нам было приказано: «Ни в коем случае не разговаривать по рации».

Потом начались бои. Тут со мной произошел интересный эпизод. Когда немцы пошли на нас в контратаку, мне нужно было отлучиться из строя. Меня по какому-то делу вызывали в тыл. И вдруг из строя вышел наш ручной пулемет. Тогда у его забрал у своего товарища, а сам отдал ему автомат. Решил, что в тылу устраню неисправность. В то время, представь себе, у нас тылом считалось расстояние в 200–500 метров от переднего края. Пробегаю я со своим пулеметом по хутору, как вдруг мне встречается Самсонов. «Ты откуда?» – говорит он мне. «Вот оттуда-то и оттуда», – отвечаю ему. «Как так? А кто тебе разрешил выходить оттуда? Расстреляю!» Вот у него на все случаи жизни существовал такой ответ: расстреляю! И был он почему-то всегда каким-то нелюдимым. «Ни хрена себе! – подумал я тогда. – Кто я такой, чтобы меня расстреливать. Боже ж ты мой!» Тогда я ему попытался ответить: «Товарищ лейтенант, вот, заменил оружие. Сейчас решу неисправность». Тогда у него вырывается: «А кто будет за батальон отвечать?» А кто я такой, чтобы отвечать за батальон? После этого я, конечно, сразу ушел. Но этот разговор с Самсоновым оставил в моей душе странный осадок. Это произошло где-то в феврале 1945 года. С этим Самсоновым я служил еще шесть месяцев, вплоть до своей демобилизации в октябре 1945 года.

Кстати говоря, во время тех самых боев мы понесли очень много потерь. Помню, к нам вместе с пополнением только что прибыл из училища молоденький лейтенант Исидор Воронцов. Его назначили у нас командиром роты.

Так вот, его убило: попало чуть выше переносицы. Он с нами воевал очень короткое время. Я его, конечно, знал, но не сказать, чтобы очень хорошо. Его за что-то сильно уважали наши ездовые. Когда его убило, они набрали несколько не струганных досок и сколотили в виде ящика ему гроб. За время войны на моей памяти это были единственные такого рода похороны. У нас кто-то схватился за ручной пулемет, кто-то – за другое оружие. Мы начали стрелять. Поляки, как только это увидели, побежали. Они решили: фашисты пошли в контратаку. Никаких фашистов, конечно, они не видели. Это мы так салютовали своему командиру.

А вообще ведь, по идее, такими мероприятиями должны заниматься были похоронные команды.

У нас, по правде сказать, где-то в полку существовала команда. Но мы ничего о ней не знали. Нас это, как говориться, не касалось.

Как я уже сказал, во время тех самых боев немцы наступали на нас с севера: чтобы отрезать все те наши войска, которые наступали на нашем направлении. Мы должны были, как говориться, это наступление отразить. Но фашисты в назначенное наступление не перешли. 24-го или 25-го февраля в наступление на них пошли мы. Перед его началом, кстати говоря, был такой интересный эпизод. Нам удалось захватить одного пленного. В это время мне повстречался командир полка майор Виктор Дмитриевич Шаталин. Не путай его только с человеком с похожей фамилией – полковником Шатиловым, который воевал в 150-й стрелковой дивизии. Вообще-то говоря, по должности он был начальником штаба нашего 380-го полка. Но у нас с ним была одна интересная штука. У нас часто меняли командиров полка. Только пришлют к нам командира полка, он какое-то короткое время пробудет у нас, как его за непочтение от нас убирают. Шаталин остается за командира. Потом командира полка снова заменяют. Шаталин по-прежнему остается на должности командира полка. Если память мне не изменяет, он даже мне что-то говорил. Немец что-то ему говорил, а сам Виктор Дмитриевич что-то не понимал по-немецки.

А потом, это случилось где-то в марте месяце, у нас началось большое наступление в Померании. Кругом стояла жуткая грязь. Ведь это происходило в низменной местности. Помню, тогда нам что-то изменили маршрут. Меня вызвал начальник штаба батальона капитан Бушков. Получается, что, будучи капитаном, он находился в подчинении старшего лейтенанта Самсонова, человека младше его по званию. Вообще-то говоря, все его заместители были его по званию старше, все имели звания капитанов: например, его заместителем по политчасти был капитан Исмаилов. В то время я, несмотря на свой юный возраст, считался старожилом полка. Многие меня знали, понимали мои возможности. Поэтому меня вызвал к себе капитан Бушков и сказал: «Вот, выдвигайся вперед. Там еще находится наш хозвзвод. Передай командиру о том, что изменяется маршрут и чтобы мы по такому-то маршруту следовали…» При этом мне было запрещено вообще кому бы то ни было говорить об этом изменении, кроме командования. Это изменение задачи было связано с тем, чтобы никакие разведки противника точно не знали о том, в каком направлении мы будем следовать.

Однако мне с выполнением этого приказа пришлось немного задержаться. Дело в том, что наши танки, участвовавшие в наступлении, запрудили дорогу. Пройти какими-либо другими путями оказалось невозможно. В это время я встретил нашего полкового врача лейтенанта Виктора Скоробогатых. Он был в шапке и двигался на повозке. Я ему объяснил положение: что, мол, направлен с заданием. Он мне сказал: «Так садись, поехали». Сам он прибыл к нам, если не ошибаюсь, с Дальнего Востока. В то время к нам в часть в основном прибывало пополнение с Дальнего Востока. Когда ехать на лошади стало невозможно, я опять спешился и вышел вперед. Затем я дошел до поселка городского типа и встретил там, к своему удивлению, командира нашей дивизии полковника Алексея Игнатьевича Негоду. Он был невысокого роста, чуть выше среднего. Я подошел к нему и сказал: «Товарищ полковник, разрешите обратиться!» «Обращайся!» – последовал ответ. Я ему объяснил все положение, в каком оказался наш 380-й полк и в частности наш батальон. Как только я окончил свой доклад, Негода сделался очень участливым. «Здесь, – сказал он мне, – стоит 525-й полк. Продолжай идти. Сейчас ваш полк выполняет отдельно задание. Сейчас мы в боях не участвуем. Но скоро мы сойдемся все вместе и тогда будем в них участвовать».

16-го апреля началось генеральное, как тогда говорили, наступление на Берлин. Некоторые войсковые соединения, такие, как, скажем, 5-я Ударная армия, задержались на Зееловских высотах. А мы шли чуть правее и задели эти высоты лишь крылом. Мне на всю жизнь запомнился день 20-го апреля. Кстати говоря, день рождения Гитлера. Наша задача, которую нам в этот день поставили, состояла в том, чтобы занять одну высотку, которая располагалась на опушке леса. И когда мы на нее бросились (после всех наших многочисленных потерь), то немцы, на стороне которых было явное преимущество в численном отношении, бросили высотку и покатились как бы вниз. Где-то через 300–400 метров находилась насыпь железной дороги. Причем проходила она перпендикулярно нам. Немцы сначала за эту насыпь зацепились. Но мы тоже стали к ней подходить и они ее покинули. После этого мы оказались в довольно отчаянном положении. Ведь теперь высотка, которую мы освободили, была у нас в тылу. Сбоку, с фланга, шел лес, который подходил к высотке со стороны немецких позиций. В такой обстановке я подумал: «Достаточно немцам прийти хотя бы в количестве нескольких человек и с пулеметом, и мы окажемся в окружении». Мы тогда воевали сравнительно маленькой группой. Потом мы соединились с группой какого-то другого подразделения.

Затем я послал двух человек с заданием: чтобы они проникли в лесок. Они вернулись и сказали, что там ничего не обнаружили, кроме сбитого советского самолета. Я этим заинтересовался. Ведь мне было тогда всего лишь 19 лет. Все мы, молодежь того времени, грезили авиацией и небом. Думаю: дай-ка схожу. И я одного товарища с ручным и еще одного автоматчика решил оставить на высотке. Подумал: «Оставлю их. В случае какого нападения с фланга они отразят атаку. И если будет совершено нападение, то мы это почувствуем». Сержанту я оставил наказ. В то время я продолжал выполнять обязанности командира взвода. Хотя по своей численности он был, возможно, и ротой. Но вся штука была в том, что с нами не находилось тогда ни одного офицера.

Короче говоря, заинтересовавшись этим самолетом, я пошел вперед. Им оказался самолет-истребитель. Я в марках тогда не разбирался. Запомнил только, что когда пришел в лес, на фюзеляже этого самолета было нарисовано много звездочек. Видимо, он горел и при падении сбил пламя, потому что рядом валялись куски обгоревшего обмундирования летчика. Я понял, что это наша советская форма. Циферблаты в кабине были тоже советскими, но обозначения для показаний оказались написаны на непонятном для меня языке. Летчика почему-то закопали не я яме, а наверху. Об этом свидетельствовала кое-как набросанная могила, над которой сверху стояла лопата. Чувствовалось, что это сделали немцы, так как наших войск в этом районе до этого не наблюдалось.

Потом до нас дошел глухой шум быстро приближающегося мотора. Мы еще подумали: «Интересно, какая это техника пошла на нас? Танки, что ли?» Мы отошли к высотке, где до этого сосредоточилось определенное количество немцев. Тогда, как я тебе говорил, едва только мы из лесу высунулись, как они бежали. Я еще подумал: «Что они, завлекают нас туда, затаскивают?» И вдруг теперь я вижу, как на этом самом месте из леса выскакивает одна наша артиллерийская установка на прицепе. Потом выкатилась вторая пушка. Их из лесу вышло несколько. Затем наши бойцы начали эти орудия разворачивать. Это, конечно, очень сильно подняло наш боевой дух. Ведь появилась надежда, что артиллерия нас поддержит. Тут же последовала команда: «Расчеты, к бою!» Когда же я вышел из леса, то увидел несколько наших орудий с длинными стволами. Видно, артиллеристы очень быстро оборудовали свои позиции. «Это они, наверное, случайно сюда попали, – подумал я. – Ведь за высотой находятся немцы. Если их больше нас, если их количество значительно большее, чем нас, как мы будем им сопротивляться? Артиллеристы ничем нам не смогут помочь, потому что высотка их заслоняет, они как бы внизу разместились».

И вдруг я слышу команду: «Дивизион, прицел такой-то! (он давал какие-то точные команды). По Берлину, огонь!» И дальше шли еще какие-то данные. Я выскочил. Грянул залп. Когда я подбежал к этому месту, то увидел, что командует стрельбой какой-то майор. Я подошел к нему и обратился: «Товарищ майор, неужели по Берлину?» Он посмотрел на меня и сказал: «Да, сержант, уже по Берлину!» Потом достал планшет и показал по нему, где мы находимся: вот – Берлин, а вот – мы. До Берлина оставалось 9 километров. Это произошло 20 апреля 1945 года, в день рождения Гитлера. Дальше у нас происходил такой ружейно-пулеметный бой. Но мы пошли дальше вперед. И уже на второй день оказались на окраине Берлина. И после этого у нас продолжались бои вплоть до самого штурма рейхстага.

Между прочим, это событие отозвалось для меня спустя тридцать лет. В то время я уже жил в Нарве, работал на комбинате «Кренгольмская мануфактура». А тогда, знаешь ли, Советы ветеранов были организованы не по территориальному, а по производственному принципу. То есть, на каждом предприятии и в каждой организации города существовала своя ветеранская организация. Я, например, был заместителем председателя, а потом, в 1982-м году, стал председателем Совету ветеранов всего текстильного комбината «Кренгольмская мануфактура». Мы подчинялись городскому Совета ветеранов. Его председателем являлся Теодор Августович Мизна, воевавший командиром батареи Эстонского стрелкового корпуса, полковник запаса, а место секретаря занимал Андрей Антонович Ткач, тоже полковник запаса, который окончил войну в звании майора и в должности начальника штаба артиллерийской бригады, которая участвовала во взятии Берлина. Между прочим, Ткач был отмечен двумя орденами Красного Знамени. На наших ветеранских встречах я Андрею Антоновичу и еще кое-кому рассказывал об этом эпизоде. В то время наш «штаб» располагался в центре города, на Петровской площади.

После этого прошло какое-то время. Андрею Антоновичу неожиданно предоставили что-то вроде отпуска или командировки. Возвращается он оттуда и рассказывает такую историю. Оказывается, в городе Харькове проходил слет бывших артиллеристов 3-й Ударной армии, в которой он принимал участие. На этой встрече, как рассказывал Ткач, вдруг объявили: слово предоставляется артиллеристу, Герою Советского Союза, командиру артиллерийского дивизиона (он назвал его фамилию), который первым произвел выстрел по рейхстагу и Берлину. Он вышел на сцену и стал рассказывать: «Нам было дано задание: выехать в лес и нанести удар по Берлину.

Мы выехали. Рядом находилась высотка. И только я дал команду и прозвучал выстрел, как подбежал молоденький боец и спросил: «Товарищ майор, неужели по Берлину?» Я ему сказал: да, боец, уже по Берлину. Ткач, как только об этом услышал, так сразу ему и сказал: «Этот молоденький боец сейчас живет в Эстонии, в городе Нарва, и является председателем Совета ветеранов комбината «Кренгольмская мануфактура». Уже потом, после выступления, этот Герой Советского Союза сказал Андрею Антоновичу: «Передайте ему привет. И скажите: я при первой возможности с ним свяжусь». Но связываться с ним мне, увы, не пришлось. Такой был интересный случай! Уже после того, как развалился Советский Союз, Ткач уехал в город Сосновый Бор Ленинградской области. Там он не так давно умер.

Расскажите о вашем участии в боях непосредственно на территории Берлина. Что запомнилось?

Знаешь, сражения в Берлине происходили повсюду. Правда, в городе оказалось много каналов с высокими берегами (нам попадалось несколько таких мест). Так мы их брали без всякого сопротивления. Где-то в районе аэродрома и на некоторых других улицах у нас проходили с немцами особенно жестокие бои. Они нам оказывали достаточно упорное сопротивление. Из-за того, что мы вышли не с фронта, то есть не с восточной стороны, а с запада, когда мы наступали, нам прямо в лицо светило солнце. Это отчасти препятствовало нашему продвижению.

Когда мы только вошли в Берлин, самым первым зданием, которое нам встретилось, оказалась тюрьма Старый Моабит. Нам его пришлось освобождать. Запомнилось, что там была одна камера, полностью заполненная немецкими фуражками. Заключенных к тому времени оттуда уже вывели.

В центре города, помню, протекали река Шпрее, которую нам также пришлось форсировать. Мы подошли к ней со стороны моста, который назывался Мольтке. Правее от него, метрах, наверное, в 500, находилась тюрьма – «Новый Моабит». Между прочим, перед этим нам также довелось участвовать в ее освобождении. Мне тогда, помнится, запомнилось, что во дворе этой тюрьмы лежал немец, видимо, кто-то из охранников, из головы которого торчал большой кинжал.

Сначала нам было никак не пройти по мосту, так как он обстреливался фашистами. Тогда мы сделали под опорами этого места проход: поставили какой-то настил и так перебирались. Но перед этим, когда мы находились внизу, еще до того самого форсирования, мне запомнилось следующее. Мы обратили внимание на то, что на улице где-то сбоку стоят железнодорожные вагоны, в которых лежат какие-то продукты. Я пробегал рядом с ними. Меня, помнится, так и тянуло посмотреть, что в этих вагонах. Они были забиты разными вещами. В то время была Пасха. И в этих вагонах, как я понял, лежали пасхальные подарки, предназначавшиеся для немецких офицеров: куличи, швейцарские часы и прочее. У меня они, между прочим, были, но сейчас уже не сохранились. Кстати говоря, когда я в первый раз туда сунулся и попытался в эти вагоны пройти, мне преградила путь женщина, наша военнослужащая, оказавшая медсестрой. Она бросилась мне на шею и закричала: «Не ходите туда, там снайпер действует. Вы не пойдете туда, нет!» Дело происходило ночью. Потом через какое-то время мы его все же взяли. В вагоне оказалось много коробок, в каждой из которых хранилось по семь штук этих швейцарских часов. И когда мы проходили под мостом Мольтке и таким образом форсировали Шпрее, два или три человека из числа политработников, выставленные около него, каждому, кто проходил в сторону рейхстага, дарили эти часы. Причем, делали это, невзирая на звания.

Мы пробирались среди домов и по дворам. Потом мы вышли в местечко, где дома заканчивались. Это была какая-то площадь, на которой немного вдали стоял небольшой отдельный дом. Честно говоря, он не внушал нам никакого доверия, так как казался приплюснутым и низким. Это при всем при том, что рядом стояли высокие дома на несколько этажей. Кажется, он состоял из четырех этажей. Но это было, по сути дела, цокольное помещение. Там имелся высокий подвал. Кроме того, к нему были сделаны всякие надстройки по углам. Сам он выглядел круглым. Нам предстояло его взять. Сначала никаких действий со стороны немцев не ощущалось. Но потом почувствовали, что немцы ведут по нам огонь. Только потом нам стало известно о том, что мы вышли на рейхстаг. По правде говоря, не каждый из наших бойцов знал, что это такое. Нашелся какой-то боец, который сказал, что это дом, в котором находятся четыре «гэ»: Гитлер, Геринг, Гиммлер и Геббельс. После того, как нам нам стало известно, что это и есть главное место фашистов, у наших бойцов начался самый настоящий подъем. Нам захотелось во что бы то ни стало покарать четырех «гэ» за все то, что мы испытали от них в свое время и за то, что мы видели за годы своей жизни в оккупации.

Где-то в первой половине дня наступило время для штурма этого здания. Но огонь с рейхстага заставил нас немного отступить. Кроме того, наше продвижение затруднялось наличием у рейхстага рва. Оказывается, немцы незадолго до этого начали открытым способом проводить метро. Он был заполнен водой. Все это, как говорится, встало на нашем пути. В то время, впрочем, и в самом рейхстаге имелось уже много пробоин. Из рейхстага шел огонь. Нам пришлось залечь.

Примерно где-то в 2 часа дня наша атака повторилась. Мы бросились и ворвались в рейхстаг. Но дело в том, что еще ночью или вечером двое наших минометчиков (из нашего 380-го полка) Еремин и Савенко поползли к рейхстагу с флагом. Потом, как оказалось, одному из них вражеская пуля пробила мочку уха. В дороге ему перебинтовали рану. Потом они почувствовали, что по ним ведется прицельный огонь. Тогда, вероятно, один из них понял, что бинт вынужденный. Он вынужден был его снять, чтобы не обращать внимание немцев на себя. Они все же доползли до рейхстага. Насколько мне помнится, Савенко был смоленский, а Еременко из Горьковской области, воевал у нас еще с Прибалтики. В рейхстаге они привязали на колонну флаг и через какое-то время вернулись назад. Немного левее нас находилось какое-то сооружение в виде трансформаторной будки. Вдруг мы видим такую картину. Из этой будки выскакивает один немец, бросает автомат и идет в нашу сторону. За ним пошли десять-двенадцать человек. Так пулеметный огонь из рейхстага их всех положил. Все они, конечно, погибли. Еще я помню, что со стороны рейхстага вышли два немецких танка. Но один был подбит нашей артиллерией, а второй стал пятиться задом и ушел восвояси.

Короче говоря, мы все-таки ворвались в рейхстаг. Наш участок в рейхстаге был левее. Несколько наших бойцов через пробоины наскакивали друг на друга, прижимали к стенке. В рейхстаге нам попадалось очень много коридоров. Как я потом узнал, в этом здании было более пятисот комнат. А откуда я мог располагать всеми этими сведениями о рейхстаге? Ничего этого я не знал.

Потом через открытые двери загорелся сам рейхстаг. Горел пол (вернее, его покрытие) и некоторые стенки. Когда на второй день я пробегал по коридору в подвале рейхстага, то вдруг через открытую дверь услышал знакомый голос: «А вот и он!» Я заглянул в комнату и увидел, что там наш комбат Самсонов стоит и разговаривает с санинструктором и с тем самым майором, который еще 19-го ноября 1944-го года вручал мне комсомольский билет. Он меня поманил к себе. Я подскочил. Тогда он мне сказал, что наш начальник штаба капитан Бушков находится в тяжелом состоянии (получил тяжелый приступ аппендицита и требуется срочная операция), что он сейчас эвакуирован и надо к нему пробраться и выполнить все, что он скажет. Как я понял, он находился у моста Мольтке на берегу реки Шпрее, в здании, кажется, швейцарского посольства. Но для начала я должен был его разыскать. Не вдаваясь ни в какие подробности, я побежал выполнять приказ своего командира. Он просил меня оказать ему помощь и содействие. Хотя главным был другой приказ: забрать штабные документы, которые находились у Бушкова. Ведь Самсонов знал, что нас связывают очень хорошие отношения, часто видел меня в его обществе и поэтому решил, что он мне сам предложит передать все документы по нашему батальону, что ему было так нужно.

Как же мне тогда не хотелось из рейхстага уходить! Ведь немцы могли мне запросто сверху палить в спину.

А в то самое время, оказывается, на рейхстаге висело наше знамя. Но нам ничего этого было видно. Ни о чем таком мы не знали и не догадывались. Выскочив из рейхстага, я быстро побежал через эту площадь. И в одном месте, где мне пришлось пробегать, лежали две небольшие трубы, не сломанные и не убранные. Тут же проходил ров. Я быстро юркнул в подвал, через который мы выходили, и теми же обратными путями вышел к берегу Шпрее и зашел в дом, где располагалось посольство какой-то страны. Вроде это было посольство Швейцарии. Такой, во всяком случае, между нами шел разговор. Я заскочил в подвал. Там оказалось тихо, ничего было не слышно. И вдруг до меня стал доходить разговор на русском языке.

Я сразу же ринулся на этот шум. Бушкова я там, правда, не нашел. Там сидели около восьми-десяти наших солдат. Они были вооружены каким-то незнакомым для меня оружием, находившимся у них сзади в ранцах. Они мне сказали, что сами они огнеметчики и что они должны были выкурить немцев из рейхстага, но им этого делать не пришлось. В виде стола у них был сооружен какой-то ящик, накрытый газетной бумагой. На нем они разложили печенье. Это оказалось совсем не солдатское кушанье. Считай, деликатес. «О, – сказал я этим ребятам. – Хорошо живете, славяне!» Они мне ответили: «Так сегодня же праздник!» – «Какой праздник?» – удивился. «Первое мая! – сказали они. – А ты что, не знаешь?» А откуда мне было знать, когда на войне мы потеряли всякий счет всем числам. Тогда же, помнится, я подумал: «Вот бы сейчас добраться до рейхстага!»

Так как в подвале никого не обнаружилось, я поднялся на первый этаж и пошел по коридору. Дойдя почти до самого его конца, я приоткрыл одну дверь и увидел в комнате такую картину. Там стояли кровать и стол. Под окном была дырка. Видимо, еще когда мы отступали, ее пробил танк. Но она оказалась небольшой, так как через нее я не мог выбраться. Я продолжал стоять на месте, хотя сам повернул голову направо. В это время по коридору шел заместитель командира нашего 380-го полка по строевой части подполковник Лебедев, симпатичный и стройный мужик. Вообще-то говоря, он прибыл к нам совсем недавно. Едва я этого Лебедева увидел, как он вдруг стал куда-то пропадать. Прогремел сильный взрыв в подвальном помещении. Рядом со мной стало происходить как будто бы какое-то волшебство, причем все – в какую-то долю секунды. Какая-то неведомая сила бросила меня в эту раскрытую комнату. Она оказалась узкая и видная. Земля подо мной дрогнула. Падая, я почувствовал, как что-то посыпалось мне на ноги. Но когда я падал, ноги не особенно придавил. Упал я хорошо. Однако из-за этого поднялась пыль и стало ничего не видно. У меня был очень красивый немецкий кортик. Сам задыхаясь, я с помощью этого кортика все же смог выбраться. Вероятно, все, что падало на меня, задержалось и обрушилось на стол и на кровать.

После этого я через окно (все же через окно, так как пробоину этот взрыв не мог сделать) выскочил на улицу. Пока из здания выбирался, слышал стоны в подвале. Тогда я побежал в противоположную сторону. Стонали огнеметчики, те самые солдаты, которые незадолго до этого праздновали день 1-го Мая. Весь запыленный, я побежал в противоположную сторону. Недалеко находилось здание тюрьмы «Новый Моабит». Тут же на улице, в уголке, я еще заприметил маленький магазинчик. Когда я туда направился, дверь была приоткрыта. Сбоку подбежал какой-то майор. Говорит: «Стой, куда бежишь?» Я в ответ махнул ему рукой: сам, мол, разбирайся в этой обстановке. Когда я прибежал в этот магазин, то увидел, что на бутылке написано – «Вассер». О стойку я отбил горлышко бутылки и оно отлетело. Затем я cтал полоскать этой водой рот, но выпить, по-моему, не выпил. Майор продолжал стоять на улице в руках с пистолетом. Когда я оттуда вышел, то сказал ему: «Ну, майор, пошли со мной». Он ничего не сказал.

А Бушкова вы тогда нашли?

Нашел. Его потом успешно дальше эвакуировали. Правда, никаких бумаг он мне не передал.

Затем я снова побежал до рейхстага. На мосту, около Шпрея, меня обстреляли. Били дальнобойные орудия (с той стороны). Когда вперед я бежал через мост, то там никого еще не было. Теперь обстановка изменилась. Помню, на мосту лежал наш военный. Звания я его не смог опознать, так как по мосту прошли танки и настолько изуродовали его голову, что можно было видеть только его волосы и обмундирование. Больше по нему оказалось нельзя ничего сказать. Но мне было некогда этим заниматься. Я не имел права задерживаться даже на минуту. Я помчался дальше.

Затем я прибежал к своим ребятам в рейхстаг. Зашел я в него сбоку. Немцы в то время еще продолжали оказывать нам сопротивление. Так что ночь прошла у нас в боях. Должен сказать, что нам повезло из-за того, что немцы в своем большинстве оказались в подвале. Эти подвалы нам удалось блокировать. Нам была поставлена задача: «Не допустить того, чтобы немцы, которые укрываются в подвалах, оттуда вышли». Там, правда, в своем большинстве находились раненые. Хотя за ночь всякое случалось. Бывало такое, что площадь внутри рейхстага нами занята, как вдруг непонятно откуда появляются немцы. Видимо, у них существовали какие-то дополнительные, хотя и незначительные, пути выхода.

Наступило утро следующего дня. Тогда немцы выбросили белый флаг, а нас отсюда, с рейхстага, сняли. Тут остались, по сути дела, другие части. Наш же 380-й полк вывели и отправили дальше на восток, как нам сказали – в правительственный район. Все это время с мирным населением мы не очень сильно контактировали. Ведь ясное дело, что там, где проходят война и фронт, населения особенно и не увидишь. Мы, конечно, встречали людей, но довольно редко. Мы все время находились в порядках переднего края и нам это не представлялось возможным.

Помнится, когда мы шли на восток и утром 2-го мая проходили мимо Бранденбургских ворот, то там стояло очень много немецкой техники и машин, которые сгруппировались в огромную кучу. Это был правительственный в район. Разместившись в этом районе, мы в нем простояли где-то, наверное, со 2-го по 7-е мая.

Рано утром 7-го мая, еще когда не наступил рассвет и на улице было темно, нам объявили: «Подъем! Тревога!» Мы построились и направились снова к рейхстагу. В то время в здании, когда-то олицетворявшем главный символ гитлеровской власти, разместился командный пункт нашего полка. Я туда заходить не стал, так как за все это время мне очень сильно очертел этот рейхстаг. Там была сырость и влажность. Но что интересно: почему-то росписей наших бойцов я на его стенах не обнаружил. Вероятно, или из-за темноты, или же из-за того, что имел слабое зрение (во всяком случае, не прекрасное), или же был в то время ко всему безразличный. Потом я видел снимки со стен рейхстага. Но все это происходило потом, уже после 10-го мая. А когда брали рейхстаг, наша братва писать не могла. Мы расписывались автоматами, гранатами и прочими принадлежностями.

Мы ожидали того момента, когда выйдет командование нашего полка, и для этой цели перешли уже через дом Гиммлера, который несколькими днями раньше тоже брали. Теперь там находились тоже наши тылы – хозвзвод и прочее. Там мы, собственно говоря, на какое-то время остановились. За эти несколько дней я успел побывать на том месте, где похоронили тех, кто погиб во время штурма рейхстага.

Когда еще мы только подошли к «Дому Гиммлера» (после всех этих боев), к нам пришел один старший сержант из недавнего пополнения. Надо сказать, к нам все время шло пополнение. Небольшим, правда, количеством. Этот старший сержант, наверное, был из сельской местности. Кругом зеленела трава. Он сел на нее, как вдруг в это самое время прогремел взрыв. Его еще живым подобрали и отправили дальше в тыл.

Затем 8-го числя, где-то во второй половине дня, из «Дома Гиммлера» нас сняли и направили в западную часть Берлина. По сути дела, мы проходили по Берлину теми же путями и дорогами, что шли раньше. Проходили по пустынной улице, где не встречалось никакого гражданского населения. По сути дела, как я уже сказал, мы его не видели. Правда, как-то один раз, находясь на подступах к рейхстагу, недалеко от тюрьмы и магазина, мне повстречался какой-то мужик. «Сынок? – спрашивал он меня. – Где тут фронт?» – «Вот тут, – сказал я ему, – батя, и есть фронт». Наверное, он оказался из тех, кого немцы угнали к себе в Германию на принудительные работы.

Полдень, 8-го мая. На одной из пустынных улиц Берлина стоял наш танк. Когда мы к нему приблизились, открылась его башня и оттуда высунулся наш танкист. Он сказал: «Славяне! Только что сообщили по внутренней связи, что в Берлин прибывают представители наших союзников для подписания акта о капитуляции Германии!»

Мы прошли несколько сот метров и вышли на школу, в которой до этого находились пленные французы. Но к тому времени они давно разбежались. Мы расположились в этой освобожденной школе. Здесь же 9-го мая 1945-го года мы и отмечали Победу. Когда об этом стало известно, утром был объявлен митинг. На нем, между прочим, пришлось выступить и мне. Выступали разные люди, но сколько их было, я совершенно не придал этому значения. Помню, ко мне подошел замполит и сказал: «Готовься. Речь говорить будешь». Так что это было не первое в моей жизни выступление. Раньше мне приходилось говорить речи разной направленности. Потом объявили: «А сейчас выступит самый молодой ветеран нашего полка сержант Василий Корзанов!»

После того, как закончился митинг, я бок о бок столкнулся с нашим почтальоном. О, как мы ждали писем от родных людей! Находясь на фронте, я постоянно вел переписку со своими родными (они приходили таким треугольничком; правда, ни одно из своих писем я, к сожалению, так и не сохранил). Ведь письма от любимых и родных являлись для нас высшей наградой. Мы больше желали их, а не каких-то медалей. Из объемистой сумки с почтой и отобрал несколько писем. Трое из них предназначались мне: от дедушки, который меня в письме спрашивал о том, как мои дела, и от сестры, которая писала, что дедушка умер. Также я не удержался и вскрыл два чужих письма. Первое было адресовано Миколе Галанжи. Этот Микола прибыл к нам с пополнением под Варшаву из Западной Украины, когда эти районы только что были освобождены от немцев. Запомнился же мне этот Микола следующим. Мы совершали изнурительные марши по 80 километров в сутки, с полным боевым обмундированием. Вечером мы валились на снег как убитые. Самым тяжелым для нас было подняться утром. Но когда добряк Микола Галанджи брал губную гармошку и начинал на ней играть, то своей игрой поднимал нас лучше всякого приказала. Мы вставали и шагали опять, до следующего привала. Когда же мы оказались на берегу Балтийского моря, мы должны были выйти и занять какой-то участочек. Рядом было слышно, как приземляются морские самолеты на немецкие корабли. И вот на этот участочек, который мы заняли, в окоп, в котором находился Микола, случилось прямое попадание мины. Мы его даже не стали оттуда доставать. Присыпали землей из бруствера и все. Светлая ему память. А письмо к нему было такое: «Микола, пишет тебе твоя жинка, пишут тебе твои дитки. Микола, чего ты молчишь?» А Микола к тому времени лежал в земле на побережье Балтики.

(Николай Ануфриевич Галанжи родился в 1902 году в селе Слободка Струсовского райвоенкомата Тернопольской области. В армию был призван 3 мая 1944 года. Убит 14 марта 1945 года. Похоронен в городе Гросманкель (Померания, Германия), могила № 663, 2 ряд, 4. По данным «ОБД Мемориал». – Примечание И.В.)

Второе прочитанное мной письмо предназначалось для Федора Сабурова. Он был старше меня всего лишь на год (родился в 1925-м году). К нам он прибыл под конец войны с пополнением. Кстати говоря, вместе с ним прибыли к нам молодые младшие лейтенанты. Это было уже в 1945-м году. Мне тогда, помню, поручили сформировать стрелковую роту с его участием. Я его расспросил про его военную специальность. Из разговора с ним я узнал, что он, оказывается, освобождал мою родину от немецко-фашистской оккупации. В боях на Орловско-Курской дуге попал в плен. Тогда на Орловщине проходили действительно очень серьезные бои. Положение у нас складывалось такое, что мы знали о том, что немцы пойдут в наступление. Было принято решение о том, что мы должны защищать Орел и уничтожить как можно больше немцев, а потом перейти в наступление. В этих боях он и получил ранение, а после угодил в плен. В итоге его загнали в Германию. Невольно я сравнивал свою судьбу с его судьбой. Ведь если я два года находился в немецкой оккупации, то он два года пребывал во вражеском плену. Его, кстати, в последнее время где-то даже держали в подвале. Сам он оказался родом из Удмуртии. Мать его жила где-то далеко, в восточных районах. Брат служил в армии. Во время того самого разговора я его спросил: «Матери письмо писал?» Он ответил: «Нет». – «А почему же, – говорил я ему, – ты маме не сообщил, что освобожден из плена?» – «А все равно бесполезно, – сказал он мне. – Она мне написать не может. Моего адреса у нее нет». Тогда я ему и говорю: «Давай записывай наш адрес: полевая почта 02228». Так как он прошел через такие испытания, я постоянно за ним следил. Короче говоря, как мог его берег. Не спускал с него глаз буквально в каждом бою. Сабуров всегда находился рядом со мной, вплоть до рейхстага. Но до конца его уберечь, к сожалению, мне его так и не удалось. Когда при штурме я побежал помогать начальнику штаба батальона Бушкову, он оставался в том месте, над которым этажом выше не хотели сдаваться немцы. Когда 2-го мая я вернулся в рейхстаг, то спросил своих ребят: «А где Сабуров?» Мне сказали: «Да вот, на ступеньках рейхстага лежит». И вот я прочитал письмо, отправленное на его имя. Там его мать с радостью писала: «Сыночек, какими судьбами ты остался живой!» Она, конечно, не могла поверить своему счастью: что сын ее жив. К сожалению, ей предстояло на него получать снова похоронку (ведь в 1943-м году она успела получить извещение, что он пропал без вести).

(Речь идет о Федоре Гавриловиче Сабурове, о котором известна следующая информация. Он родился в 1925 году в деревне Калинята Кулигинского района Удмуртской ССР. Отец – Гавриил Григорьевич. В Красную Армию был призван 1 января 1942 года (или 19.1.1943) Воткинским райвоенкоматом Удмуртской области. Воевал в составе 1132-го стрелкового полка 54-й стрелковой дивизии. Попал в плен 23 ноября 1944 года в Житомирской области. После освобождения из плена, состоявшегося 6 марта 1945 года, был назначен командиром отделения 380-го полка 171-й стрелковой дивизии. В боях за Берлин успел отличиться, за что был представлен к ордену Славы 3-й степени. Представление было написано 4 мая. Но к тому времени он погиб. Числится второй раз пропавшим без вести с 20 апреля 1945 года. Скорее всего, после этого на него пришла официальная похоронка. По данным «ОБД Мемориал» и «Подвиг народа». – Примечание И.В.)

10-го или 11-го мая мы пошли дальше на Запад. Через какое-то время вышли на реку Эльбу. Но если американцы находились на западном берегу, то мы – на восточном. Никаких контактов у нас с союзниками не было. Нам еще не разрешали выходить на берег. На этом месте мы простояли долгое время. Обстановка там складывалась непростая. Как только наступало утро, прямо над Эльбой на низкой высоте и на малой скорости пролетал американский самолет и покачивал крыльями. Потом скрывался. Нам тогда уже нужно было быть ко всему готовым.

А потом, кажется, это случилось 1 августа, мы переправились на лодке через приток Эльбы. Этот приток был довольно широкий и глубокий и шел нам параллельно. Там же был луг, площадь которого, наверное, составляла где-то 300–400 метров. Там мы несли свою службу и выставляли секреты.

Так получилось, что за участие в штурме рейхстага меня не отметили никакой наградой. Дело в том, что за это дело у нас стали награждать только через год. Так, мой комбат Самсонов получил «героя» лишь только в мае 1946 года. А я уже в октябре 1945 года демобилизовался как трижды раненый. И поэтому, когда проходило награждение, я находился уже у себя дома. А пока я служил, никаких героев у нас в части не было. Только помню, что Самсонова очень часто вызывали в Москву. Там шли разборки между нашей дивизией и 756-м полком 150-й стрелковой дивизии. 9 октября я демобилизовался. Прошло какое-то время, и на следующий 1946-й год, аккурат ко Дню Победы, присвоили звания Героев Советского Союза нескольким участникам штурма рейхстага. Потом я слышал разговор о том, что был приказ наградить всех, кто участвовал в штурме. И если бы я на тот момент находился в армии, свою награду я, безусловно, получил бы. Потому что у нас, например, были посмертно награждены те, кто погиб за его взятие.

Но тут случилось еще одно обстоятельство. Когда должны были всех награждать за штурм рейхстага и все к этому шло, на меня очень сильно разобиделся начальник штаба полка капитан Бушков. Ведь я вскоре после этого демобилизовался. А они не хотели, чтобы я уходил из армии и посылали перед этим на краткосрочные курсы офицеров административной службы. Но ничего не получилось.

Между прочим, у меня в то время еще произошел с политработниками конфликт. Служил у нас заместителем командира батальона по политчасти капитан Истомин. У старшего лейтенанта Самсонова все заместители являлись капитанами, то есть, считались старше его по званию. Его заместитель по строевой части Исмаилов был тоже капитаном. Да и Бушков тоже имел такое звание. Так вот, эти политработники стали мне отдавать какие-то глупые приказы. Сначала – один раз, потом —

второй, третий. Началось все с полевой кожаной сумки, которая досталась мне от немцев. Она была хорошей, из желтой кожи и мне понравилась. Они начали склонять меня к тому, чтоб я ее им отдал. Говорят: «Как успели-то?» Я им говорю: «Если бы вы пошли со мной раньше туда, где был я, то и у вас была бы точно такая же». Потом они мне стали говорить: «Надо выполнить и написать прочее-прочее». К тому времени я выполнял многие обязанности: мало того, что мне отдавал поручения Бушков, так и они взяли меня в свой «в оборот». Я тогда обратился к капитану Бушкову: «Сергей Пантелеймонович, что-то они слишком на меня наседают».

После этого я стал на политзанятиях задавать всякие каверзные вопросы. Ну и пошло-поехало. Они стали прижимать меня все сильнее и сильнее. Из-за этого возникли некоторые неприятности. Как-то раз к Бушкову зашел Истомин и начал насчет меня придираться: что этот, мол, сержант не выполняет такие-то и такие-то его приказания. Они давали мне задания. Бушков сказал: «Он находится сейчас в моем непосредственном подчинении. Обращайтесь ко мне». Он ему на это стал еще что-то говорить. Бушков ему: «Кругом! Шагом марш отсюда!» В общем, возникла такая ситуация, когда капитан пошел на капитана.

А сам капитан Самсонов к тому времени, по сути дела, уже и не находился в батальоне. Он что-то болел. Зачастую бывал в отлучке: то в Москве, то еще где-нибудь. А у нас редко когда появлялся.

После моей демобилизации прошло некоторое время. Участники штурма рейхстага были уже награждены. И вдруг я получаю письмо от незнакомого мне сержанта Виктора Лошкарева, который жил в какой-то области на берегу Черного моря. Он мне написал несколько писем. Я его совсем не помнил в войну. Нигде наши пути не пересекались. Он уже в то время демобилизовался. Так вот, он написал, что после войны у них в полку создали моторизованный батальон, которым тогда командовал Самсонов.

Правда ли, что когда в Берлин вошли наши войска, многие немцы выбрасывались из окна и кончали с собой.

Это все выдумки. Во всяком случае, когда мы вошли в Берлин, такого не наблюдалось. Да и откуда люди, которые такие нелепости говорят, могли об этом знать? Правда, один подобный случай я все же встречал. Помню, мы вышли тогда на берег Балтийского моря. Берег оказался очень высоким. Мы были тогда сильно поджатые. Боев как таковых у нас не происходило. И вдруг немка, увидев, что из-за кустов появляемся мы, закричала: «Уууу, рус-с!» И прямо на наших глазах бросилась с берега в пучину морскую. При каких это произошло обстоятельствах, я не знаю. А больше подобных вещей мне встречать не приходилось. Тогда у нас наступило какое-то затишье. Мы стояли на берегу Балтийского моря.

Устраивали ли наши бойцы в Германии самосуд над немцами?

Понимаешь, когда мы только-только вступили на территорию Германии, там началась такая херня. Скажем, наш солдат поджигает у немцев дом и говорит: «За мой сожженный дом!» А что от этого толку? Дураки везде были. Я, например, по Германии помню такого придурка, который вышел из магазина (магазин тогда продолжал работать), отцепил за ручку дверь и потащил за собой по улице какую-то ткань. Ну не дурак ли? Ведь как на него посмотрят иностранцы или хотя бы те же немцы? Так что такая печально известная картина первое время при нашем вступлении в Германию все же наблюдалась.

Но потом последовал жесткий приказ, в котором говорилось о том, чтобы за такие выходки людей наказывать вплоть до расстрела на месте. И это, как мне кажется, было сделано правильно. Ведь что это такое: отомстил за сожженный дом своих родителей, зуб за зуб и прочее?

Так что подобные вещи происходили в самом начале, когда мы только-только оказались в Германии. Помню, перед самой демобилизацией к нам поступил вообще такой приказ: «За территорию воинской части ни в коем случае не выходить!»

Встречались ли вам в Берлине подростки из «гитлерюгенда»? Оказывали ли они вам сопротивление?

Оборона этих, по сути дела, малолетних подростков не отличалась стойкостью. А потом мне пришлось видеть и такую картину. Идет какой-то наш солдат, а они к нему подстраиваются и поют: «Страна моя, Москва моя!» Таким и был этот «Гитлерюгенд».

Какими были ваши потери во время войны? Ведь вы все время находились в пехоте. Есть мнение, что среди пехотинцев командир роты жил сутки, а командир отделения и того меньше.

Эти статистические данные не охватывают всей войны. Они говорят о том, что было в среднем. Конечно, много погибало наших солдат. Отвечая на твой вопрос, я хотел бы рассказать о следующем случае, на мой взгляд – довольно необычном. Во время войны к нам на должность писаря прибыл один молодой солдатик, который очень отличался своим внешним видом. На нем, как сейчас помню, была бородка, как у Михаила Ивановича Калинина. Сам он до попадания к нам в часть служил в штрафной роте. Но потом с него сняли наказание. Так он оказался у нас. Мне приходилось у него бывать. Когда-то я помнил его фамилию, но сейчас, к сожалению, забыл. Как-то раз во время боя он нам что-то показывал и говорил: «Вот там есть убитые. Немцы атаковали нас.

Это с вашей роты». Конечно, ни хрена он ничего не знал.

Потом началось наше предпоследнее наступление. Ни траншей, ничего такого у нас не было. Приехала кухня и нас начали кормить. И вдруг мы замечаем, что наш писарь убит. Никакой раны на нем не было вообще видно.

Но когда мы стали более подробно интересоваться этим вопросом, то оказалось, что пока мы стояли в обороне, ему в ногу попал небольшой осколочек. Мы его обнаружили после того, как сняли его сапоги. Так что после попадания этого осколка он уже лежал мертвый перед нами.

Как часто вам приходилось подниматься в атаку?

В.К. А хрен его знает, сколько раз. Случалось и такое, что нам за день приходилось несколько раз ходить в атаку. Мы не могли всего этого фиксировать. Ведь одно дело – танкист или летчик. Когда они выходят в рейд или вылетают, у них все это записывается. А у пехотинца ничего этого нет. Там только за один день черт знает сколько раз поднимешься в атаку. Скажем, близко от тебя находятся немцы. Тебе отдают приказ: «Встать и пойти вперед!» И ты идешь и, ничего не разбирая, стреляешь по противнику. Бывало такое, что немцы начинают наступать, как у них начинается обстрел. Так мы сразу на них бросались, чтобы на что-то их вынудить или как-то припугнуть. Поэтому, повторюсь, для пехотинца невозможно было вести подобные, как у летчиков и танкистов, отчеты. Их и награждали чаще, чем нас, пехоту. Помню, когда мой двоюродный брат, воевавший танкистом, вернулся после войны, я очень удивился, что у него так много орденов. А у меня ничего нет, кроме нескольких медалей – «За отвагу», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина». Потом, правда, как трижды раненый в годы Великой Отечественной войны, уже в 1985 году, я получил «Отечественную войну» 1-й степени.

Так как я сейчас возглавляю Союз ветеранов, на такие праздники, как 9-е мая, нам приходится выходить со знаменем Победы. Но мы идем просто с красным знаменем. Когда у нас выходят со знаменем Победы, на котором написано «150-я стрелковая дивизия З УА», я с этим категорически не согласен. Это какая-то херня. Причем здесь дивизия? Воевал за Победу весь народ, а не какое-то соединение под командованием Шатилова.

Проверяли ли вы как снайпер результаты своей стрельбы?

В.К. Нет. Как можно это было делать во время боя?

По подвижным целям стреляли?

Конечно!

Поправку на боковой ветер делали?

Конечно, нам ничего не оставалось, кроме как делать поправку именно на боковой ветер. А знаешь, если честно об этом говорить, то ни хрена мы этого не делали. Этот вынос шел какие-то доли. Мы сразу, как только появлялась цель, старались стрелять.

Наверное, они какую-то марку имели, но я этого не запомнил. По сути дела, они все являлись одинаковыми.

Как снайперам засчитывали убитых?

Знаешь, у нас для этого существовали специальные снайперские книжки, в которые нам заносили какие-то отметки. К сожалению, моя снайперская книжка так и не сохранилась. Между прочим, она у нас еще как-то иначе называлась. Но я не думаю, что мы сделаем ошибку, если назовем ее только снайперской книжкой. Тот, кто подтверждал убитого мною немца, в этой книжке расписывался.

С какого обычно расстояния вы стреляли?

Максимально – где-то с 800 метров. То есть мы стреляли с такого расстояния, где можно было хоть как-то рассмотреть и увидеть человека. Тогда уже можно было на что-то надеяться.

Биноклем пользовались?

Конечно. Но нам было достаточно и обыкновенного прицела.

Ночью работали?

Конечно, работали. Поэтому, если появлялось возможность в темное время кого-то рассмотреть и уничтожить, то мы это делали. Так, например, капитан Ивасик, известный снайпер, уходил всегда вечером, как он говорил, «на охоту».

Не могли бы вы рассказать о капитане Ивасике несколько подробнее. Ведь, насколько мне известно, Ивасик входил в число самых лучших снайперов-асов. На его счету было более 300 уничтоженных немцев.

Вообще-то говоря, сам он у нас воевал командиром батальона. А со снайперской винтовкой он работал в свободное время, как он нам говорил – выходил «на охоту» (смеется). Мне приходилось с ним встречаться и общаться, правда, не часто. Помню, когда в районе Мадоны мы попали к немцам в окружение, нас оттуда вырвалось несколько человек. В результате оказались на открытой местности, где не проходило никакой обороны. В каком направлении мы бежали, я сейчас точно не помню. Потом я все-таки встретил остатки нашего батальона, впереди которых, как я узнал, шел батальон того самого Ивасика. То есть, мы шли за ним. Тогда я подбежал к капитану Ивасику и сказал: «Наш второй батальон погиб!» После этого прозвучала команда: «Батальон, к бою!» И была закрыта образовавшаяся брешь.

Потом Ивасик погиб. Уже посмертно ему было присвоено звание Героя Советского Союза. В одном из городов Прибалтики, кажется, в городе Мадоне, его именем была даже названа улица.

Кто лично вами, как снайпером, командовал?

Командир роты.

Действовали всегда в паре?

Нам это рекомендовалось. Если было с кем, то мы, конечно, старались работать в паре. В последнее время в паре со мной находился Миша Щемилинин. Впоследствии он погиб, а я, как получил ранение, с тех самых пор больше снайперской винтовки не видел. Но стреляли мы не всегда в паре.

Надевали ли снайперы камуфляжную форму?

У нас, конечно, ничего этого не было. Я, правда, воевал в качестве снайпера только летом. Может быть, зимой наши снайпера и надевали белые маскхалаты. Но мне в это время быть снайпером уже не приходилось. Больше того, после того как я получил первое ранение, я не встретил в дивизии ни одного снайпера и ни одной снайперской винтовки. Когда же я «работал» с оптическим прицелом, снайперы у нас ходили в обыкновенной гимнастерке. Впрочем, это зависело от того, в каких частях ты находился и какое у тебя было командование. Ведь в каждом месте – свои порядки.

Скажем, у нас одни, в Совете ветеранов города Кохтла-Ярве – другие, у ветеранов поселка Усть-Нарва – третьи. Тем более, многое зависело от командира полка.

У нас в полку считался довольно известный снайпер Герой Советского Союза капитан Ивасик. Но я, честно говоря, сколько его не встречал, никогда не видел на нем камуфляжной формы.

Какая была у вас, как у снайперов, тактика?

Могу сказать, что ее мы стали изучать непосредственно на фронте. Во время нахождения в снайперской роте нас с этой темой вообще не знакомили. Должен сказать, что тактика немецких снайперов отличалась от нашей, это было совсем другое дело. Раз уж ты задал такой вопрос, хочу еще раз выразить свою благодарность своему спасителю подполковнику Бакееву. Ведь это было огромное счастье, что он, занимая должность заместителя командира дивизии по строевой части, организовал у нас фронтовые сборы снайперов. Между прочим, они проходили прямо на передовой. Недалеко от нас располагалась так называемая Лысая гора. Так она несколько раз переходила из рук в руки. Бывает, наши ее возьмут, как через некоторое время немцы нас оттуда сбрасывают. Так вот, в такой непростой обстановке бывалые снайперы-бойцы делились с нами своим опытом кто чем может: и тактикой, и тем, как можно замаскироваться. Одним словом, от них мы научились применять по отношению к немцам свои разные хитрости. Если бы не они, меня бы в первые дни нахождения на фронте фашисты бы уничтожили.

Какие были ваши любимые позиции? На дереве?

Нет, нам, снайпером, в основном приходилось ходить по земле-матушке.

Часто охотились на немецких снайперов?

Нам это делать приходилось. Я уже тебе рассказывал об одном из таких случаев. Однажды в расположении нашего подразделения оказались наши же разведчики. Какая это была разведка, я не знаю, но думаю, что полковая. Впрочем, точного этого я сказать не смогу. И как только увидели меня с Мишкой Щемелининым, моим снайпером-напарником, так по телефону сразу же передали своему командованию: «Тут есть наши снайперы!» После этого сразу же последовал приказ: снять немецкого снайпера, который засел на хуторе. Мы пошли на задание. Командир роты дал нам даже двух своих солдат, которые охраняли нас со спины.

Вам, наверное, как участнику штурма рейхстага, будет небезынтересно ознакомиться с воспоминаниями об этом вашего бывшего командира полка Виктора Дмитриевича Шаталина, который умер совсем недавно – в 2001-м году. Вот что он писал:

«Дорогие товарищи! Я, Шаталин Виктор Дмитриевич, подполковник в отставке, участник штурма Рейхстага в роли командира 380 стрелкового полка 171 стрелковой дивизии и участник Парада Победы 24 июня 1945 года в качестве знаменосца своего полка, полностью согласен и одобряю материал «Знаменосцы Победы», опубликованный в «Правде» 30 апреля 1990 года.

30-го апреля 1945 года, находясь на своем НП в здании швейцарского посольства, примерно в 14.30 по телефону меня спросил командир 79-го стрелкового корпуса генерал Переверткин – вижу ли я Красное знамя (флаг) на крыше Рейхстага? Я доложил, что на Рейхстаге его нет и быть не может, потому что там немцы, а мои солдаты и соседние справа ведут бой еще на подступах к Рейхстагу.

Помолчав 2–3 секунды, генерал Переверткин сказал мне несколько «крепких слов»… Он мне не поверил. Я понял, что кто-то доложил ему преждевременно о водружении знамени. Продолжая держать трубку телефона у своего уха, я отчетливо слышал, как генерал, кому-то докладывая, говорил от том, что в Рейхстаге наши ведут бой и на Рейхстаге водружено Красное знамя. Я был, конечно, удивлен и озадачен всем услышанным. Еще раз внимательно осмотрев Рейхстаг, который я видел от фундамента до макушки, убедился в правоте своего доклада и дополнительно звонить не стал.

Дождавшись наступления полной темноты, я перенес свой КП в Рейхстаг в ночь с 30-го апреля 1945 года. На 1 мая 1945 года. Там в это время уже были подразделения старшего лейтенанта Самсонова (комбат 1 батальона 380 полка) и подразделения полка полковника Зинченко (150 стрелковая дивизия). Не вдаваясь в подробности обстановки и боя, скажу лишь, что до утра 2 мая 1945 года я, заместитель командира полка по политчасти майор Ш.Х. Килькеев, командир штурмового отряда (комбат 1 батальона 380 полка) старший лейтенант Самсонов, командир минометной роты капитан Сахаров и другие командиры подразделений 380-го полка находились в южной части Рейхстага, отражая контратаки, ведя бой.

Обо всем этом и о разговоре с генералом Переверткиным я рассказал на совещании в ноябре 1961 ода. в Москве. Возражений и замечаний по моему выступлению не было. Велась стенографическая запись, можно прочитать. До вашего интервью в «Правде» от 30 апреля 1990 года я не знал, кто же преждевременно доложил о якобы захвате Рейхстага. Теперь я и все мы знаем, что это сделал генерал В.М.Шатилов. Он и в своей книге «Знамя над Рейхстагом», мягко говоря, неточен в свою пользу, занимается самовосхвалением. Спасибо вам за эту публикацию, давно пора назвать автора ложного доклада, внесшего путаницу в историю штурма Рейхстага, в результате чего немало наших воинов погибло…С уважением, Виктор Шаталин, 18-го мая 1990-го года». Как вы все это прокомментируете это письмо?

Я считаю, что он написал абсолютно все правильно. Все на самом деле так и происходило. Помню, я о чем-то подобном читал в воспоминаниях Неустроева, который за участие в штурме рейхстага также удостоился звания Героя Советского Союза. Там, кажется, командир корпуса звонил комбату из 150-й стрелковой дивизии и выяснял, почему рейхстаг до сих пор не взят, знамя не водружено, в то время как о взятии рейхстага известно нашим союзникам. Ведь на войне, как говорится, все очень быстро распространяется. Там же все схватывается по пятам. Генерал говорил: «Узнает Жуков и нам с тобой несдобровать!» Что интересно: после войны шла вражда между командирами 150-й стрелковой дивизии и 171-й стрелковой дивизии. И я очень понимаю негодование нашего командира. Ведь комдив 150-й дивизии все прибрал к своим рукам, вместо того, чтобы воздать всем по справедливости.

Василий Афанасьевич Корзанов в наши дни

Если я не ошибаюсь, в вашей дивизии было всего несколько героев. За рейхстаг это звание получил один только Самсонов. А в 150-й была награждена целая группа людей.

Вот-вот, я об этом тебе и говорю. Помню, после войны мне довелось слышать радиопередачу, посвященную штурму рейхстага. В ней участвовали командир полка Зинченко и Егоров. Этот Зинченко, видимо, находился в поддатом состоянии. Он сказал прямым текстом Егорову: «Ты помнишь, Миша, как я тебе сказал: водрузить знамя над рейхстагом и ты это сделал?» Ведь это ложь чистой воды. Я, помню, тогда этим сильно возмутился. Сейчас о рейхстаге говорят очень много неправды. Возьми хотя бы наши художественные фильмы об этих событиях. Оказывается, если судить по ним, рейхстаг брали с развернутым знаменем. Да кто же из немцев мог такое неслыханное дело позволить?

Но хорошо, что наш полк был награжден орденом Суворова. Помню, когда во время войны у нас проходило построение, на котором присутствовали все офицеры (к нам иногда даже приходил командир дивизии Негода), к нам обращались: «Здравствуйте, товарищи суворовцы!»

Если вы находились не в армии, то вас, как участника штурма, должны были награждать работники военкомата. У вас кто был военкомом?

А хрен его знает. На эту тему там со мной никто даже и не разговаривал. Лишь только в 1946 году, когда прошло, по сути дела, полгода после того, как я демобилизовался, я впервые прочитал в газете сообщение о том, что награждены участники штурма рейхстага. Правда, когда после войны я оказался здесь, в городе Нарва Эстонской ССР (я прибыл сюда в 1952-м году), то встретил в военкомате офицера – подполковника Владимира Александровича Василенко, тоже 1926 года рождения, который во время боев за рейхстаг находился в отдельном саперном батальоне 79-го стрелкового корпуса. Так вот, когда мы с ним познакомились, первый вопрос, который он мне задал, звучал так: «Тебя Негода палкой бил?» А у него, между прочим, была такая особенность. В Эстонии я являлся фактически единственным участником штурма рейхстага. Правда, в Таллине жил офицер, который в прошлом занимал должность начальника политотдела 150-й стрелковой дивизии. Таким образом, в Эстонии проживало два участника штурма рейхстага.

Как вы считаете, почему Еремин и Савенко, которые оказались в рейхстаге раньше Егорова и Кантария, так и не получили звания Героев Советского Союза? Им дали только по Боевому Красному Знамени.

Понимаешь, в чем тут дело? В то время они очень уж скромничали. Партийные работники полка, конечно, больше всего были этим не довольны. Они вели себя так, как будто их и не было.

Как вам кажется, почему выбор пал именно на них?

Никто конкретно ими не занимался. Как-то так получилось, что они случайно оказались на глазах у нашего начальства. Им предложили водрузить знамя. Они дали согласие. После этого их на это задание и направили. Я их знал и видел не раз. Это были обычные солдатики.

Интервью и лит. обработка: Илья Вершинин

Content

Снайперы

Медведева-Назаркина Александра Петровна

Соловей Нина Сергеевна

Котлярова (Захарова) Антонина Александровна

Галышкина (Клейменова) Мария Александровна

Вакаров Константин Александрович

Иванов Анатолий Спиридонович

Альтшуллер Рэм Соломонович

Надолько Николай Дмитриевич

Калугина (Пантелеева) Клавдия Ефремовна

Щербаков Виктор Гаврилович

Бондаренко (Катаева) Мария Дмитриевна

Солдатов Петр Сергеевич

Чечетов Михаил Фомич

Никитин Николай Егорович

Бородкина (Махлягина) Антонина Васильевна

Жукова Юлия Константиновна

Романенко Александр Николаевич

Корзанов Василий Афанасьевич