Иванова Ксюша

ОТБОР ДЛЯ СЛЕПОГО

1. Трудное решение для Слепого

За закрытой дверью Давид возмущался, нервничал и, во что бы то ни стало, не желал пускать кого-то. Я слушал, не напрягаясь. Но вовсе не потому, что дверь была тонкой, а слышимость в результате этого, хорошей. Я слушал потому, что ХОТЕЛ услышать этот разговор. Незнакомый человек красивым бархатным голосом уговаривал спокойно, казалось, на одной ноте:

— Мальчик, не закрывай путь тому, кто сильнее.

— То есть ТЫ сильнее меня? — в голосе Давида слышалась насмешка. Уж он-то знал, что во всем городе соперничать с ним в силе могли всего лишь несколько человек, включая Жука и Яра. Ну а в ловкости, так, пожалуй, вообще, никто. Антон не горел желанием отдавать Давида мне. Ярослав уговорил. Но интуиция подсказывала мне, что если бы Таисия, женщина нашего лидера, не выступала со мной, он бы никогда не сделал Давида моим телохранителем. Именно ее защищал наш лучший боец в первую очередь. Но я был этому даже рад…

— И сильнее, и мудрее… И исключительно потому что мудрее, пытаюсь уговорить, а не вхожу силой.

— Слепой не принимает сегодня.

— Мне не нужен Слепой. Мне нужен Женя Чуйков.

— Откуда ты… Ты знал его до катастрофы?

— Нет. Я никогда не видел его. И услышал его речь впервые всего лишь на прошлой неделе.

— Кто ты такой?

— Тот, кто подскажет ему выход.

— Какой выход? Откуда? Шел бы ты, вообще, отсюда. Узнаю, кто тебя впустил сюда, голову оторву!

— В последний раз прошу, впусти меня или передай ему мои слова, он сам впустит!

— Да пошел ты…

На несколько секунд в коридоре воцарилась тишина, и когда я уже решил вмешаться, раздался грохот и сдавленный стон, а потом дверь открылась и в проеме появилась темная фигура в длинном одеянии, похожем на балахон.

Нет, я не мог увидеть его, рассмотреть обычный зрением, но я давно уже забыл, что такое вообще, обычное зрение. Все, что видел я, как обычный человек, — это свет и тьма, белые и темные пятна. Но ни других цветов, ни очертаний предметов, ни силуэтов, мои глаза различить не могли. После того ранения, когда меня лишили зрения, я думал, что жизнь окончена, что смысла продолжать ее дальше нет — что я могу, инвалид, не способный самостоятельно сделать ни шагу?

Но, оказывается, существует совсем другое зрение. Чтобы воспользоваться им, вовсе необязательно использовать ту часть лица, которая зовется глазами. Да что там, мне не нужно даже поворачивать голову в сторону предмета! Нужно научиться смотреть в себя. Внутрь.

Практически никогда то, что «видел» я, и то, что было на самом деле не совпадало на сто процентов. Сколько раз я расспрашивал Давида, Таисию или Рыжую, а бывало даже Ярослава? Просил описать в подробностях внешность какого-то человека, окружающую природу или какой-либо предмет, и понимал, что вижу другое, непохожее совершенно, либо отличающееся в какой-то одной, но важной детали. Но своих людей я узнавал всегда до того, как они заговорят. А еще всегда видел свой путь и преграды на нем. Это позволяло ходить, не спотыкаясь, даже стрелять почти без промаха и обо всем иметь свое собственное мнение.

…Несмотря на скорчившегося на полу коридора Давида, я не чувствовал угрозы в вошедшем человеке. Его аура светилась ровно, приглушенным светло-зелёным цветом. Он стоял на пороге молча, как бы позволяя мне «рассмотреть», почувствовать себя.

— Что ты сделал с моим бойцом?

— Никакого вреда. Просто ментальный блок и совсем немного отдачи. А вот молодому человеку стоило бы приложить поменьше усилий, чтобы вывести из строя такого старика, как я! Ну да ладно, впредь будет умнее!

Впечатляло. Еще как! Давид был возмущен до предела и готов с пола ринуться в бой — весь искрился и горел яростью.

— Давид, оставь нас! И будь так добр, принеси чай.

Парень возмутился — как же, он не слуга какой-нибудь. Ярослав был прав, когда говорил, что Давиду нужно указать место — слишком горяч, а здесь все-таки главный — я. Но Дорофеев слишком хорошо готовил своих солдат — дисциплина у них, точнее, теперь у нас, всегда на первом месте. Поэтому Давид недовольно ответил:

— Хорошо, — и все-таки вышел из комнаты.

Когда за вставашим, держась за стену парнем, закрылась дверь, молча слушавший нас старик сказал:

— Правильно. Нам нужно поговорить наедине.

— Кто ты?

— Меня зовут Платон. Но там, где я живу, чаще называют Монах. Не думаю, правда, что ты слышал обо мне. А вот я слышал о тебе давно. Да, представь себе слух о Пророке, да еще и Слепом, дошёл даже до Новгорода. Я хочу помочь. Я знаю, что с тобой случилось во время последнего выступления.

Он знает? Да я сам не знал, что это было. Просто в какой-то момент моей речи, все вокруг вспыхнуло, словно фейерверк разорвал небо. А потом меня закрутило в черную воронку. Я еще успел почувствовать, как падаю на колени прямо на помосте перед толпой народа, а дальше — пустота. Очнулся в своей комнате, на кровати. Рядом суетилась испуганная Зоя. Таисия сидела сбоку и, рискуя вызвать безумную ревность своего чересчур вспыльчивого мужа, держала меня за руку.

После выступления я обычно чувствовал некую эйфорию, потому что обычно все проходило удачно, меня воспринимали так, как было задумано изначально. Меня воспринимали, как Бога, как того, кто способен спасти, дать лучшую жизни, избавить от голода и болезней. Но в тот момент после выступления у меня не было сил даже на то, чтобы самостоятельно встать с постели.

Зоя осмотрела, но никаких особых отклонений в моем здоровье не увидела. Хотя честно говорила, что нужны специальные исследования — головной мозг сквозь череп не рассмотришь, а оборудования соответствующего, естественно, у нас нет. Она боялась того, что совсем скоро у меня начнутся приступы, подобные тем, которые случались у отца Таисии, предыдущего Пророка.

…Что ж, послушаем, что скажет этот человек. Я сел за стол и жестом указал мужчине на стул напротив. Дверь открылась и на стол нам поставили чай. Давид, вот же хитрец, стоял в дверях, а нас обслуживала девушка. Всмотревшись, а лучше сказать, просканировав ее своим внутренним зрением, я понял, что это была Олечка, дочка Лехи Стрелка, работавшая вместе с матерью и бабкой на общей кухне. Не прогнулся Давид! Но за это я уважал его еще больше — гордый!

Девушка молча сделала свое дело и вышла из комнаты, в проеме замешкавшись. И мне было хорошо понятно, почему. Ее аура сияла и искрила, всплесками своими лаская, трогая Давида, стремясь в его сторону — еще одна несчастная, потерявшая голову от нашего местного ловеласа.

— Давид, оставь нас одних.

Он, захлопнув дверь, побежал догонять девчонку.

— Так. И что, по твоему мнению, случилось со мной во время последнего выступления?

— Тебя вычерпали. Опустошили. И если подобное будет повторяться, тебя надолго не хватит.

— Опустошили? — звучало странно и неправдоподобно. — Силы выпили, что ли? Как вампиры?

— Типа того. Можешь смеяться, но поверь мне, я знаю, о чем говорю.

— Ну, ладно, допустим. И что же мне сделать, чтобы от этого спастись? В чем мое лекарство?

— В женщине.

Что? Я подумал, что ослышался. В какой, блядь, женщине? В проститутке что ли? Или в экстрасенсе каком-нибудь, вроде Таисии?

— У меня есть Таисия.

— Она — твой щит. Хороший щит. Но никогда не станет твоим резервом. Если бы она была твоей женщиной — тогда да! А так, не может она тебя подпитать, даже если захочет. Не отдаст свои силы, свою энергию.

— Интересная версия. Получается, мне нужно найти бабу. Перед выступлением, как от розетки, от нее подзаряжаться, и все будет путем? — мне было смешно. Полный бред! Глупость какая-то!

— Нет. Любая баба не пойдет. Тебе нужна особая. Твоя. Чтобы чувствовала тебя. Чтобы любила. Иначе только во вред будет. И тебе во вред, и ей. И ты, чтобы любил ее.

— Допустим, я такую найду. Допустим. Но если из меня люди энергию черпают, я буду из нее… что с ней будет? С нею будет то же, что со мной сейчас происходит? Я ее опустошу, выпью до дна и всё — конец ей?

— Не знаю. Может быть, вы научитесь подзаряжаться друг ото друга… как от розетки?

Он смеялся надо мной. Я это чувствовал. Но и понимал, что Монах не врал. Была, была в его словах доля правды.

И что теперь? Жену искать себе? Надо подумать. И с Яром посоветоваться.

Мужчина поднялся, видимо, сказав все, что хотел. Уже у двери остановился и спросил:

— Это был твой лучший боец?

Это он про Давида?

— Да. Мой телохранитель.

— Ты понял, что я легко смог с ним справиться?

Да уж! Понял, как не понять? Я просто кивнул в ответ.

— Хочешь я научу его своим приемам? Точнее пришлю своего помощника, который научит?

Я задумался. С одной стороны, такие способности, если им можно научиться, не повредили бы никому из моих солдат. С другой, человек, способный запросто справиться с Давидом, неплохо владеющим восточными единоборствами, молодым, тренированным и сильным, сам по себе опасен. Да и почему я должен доверять совершенно незнакомым людям? Платон понял, о чем я думаю:

— Я знаю, ты понимаешь, что я не враг ни тебе, ни твоим людям. Ты каким-то образом читаешь меня. Я пришлю к тебе своего воина. Тебе достаточно будет всего одного «взгляда», чтобы понять, что он совершенно безвреден… для тебя.

И тут только, когда мужчина уже шагнул за порог, я опомнился — понял, что именно смущало меня на протяжении всего разговора.

— Стой. Не верю в бескорыстность. Что ты хочешь за совет… и бойца?

Он остановился. Я не видел этого конечно. Но был уверен, что он улыбается.

— Сущий пустяк. Твою благосклонность. А может быть, даже помощь, когда придет время. Причем, я не прошу каких-то обещаний, заметь. Просто дружбу.

— Я подумаю.

— Я могу завтра зайти за ответом?

Я в очередной раз согласно кивнул.

2. Знакомство. Милана

Я не знаю, какой идиот придумал мне такое имя. Нет, я, конечно, догадываюсь. Но это точно был не отец. Мой отец, точнее тот человек, которого я зову так на протяжении 20 лет, никогда бы не дал мне этого сладкого, липкого, как зажатая в ладони карамель, имени. Значит, когда я попала к нему, я знала и назвала его сама. Ну, в принципе, по воспоминаниям отца, в три-четыре, примерно столько мне тогда было, я должна была помнить.

Я привыкла откликаться на другое имя, мужское. Конечно, я понимала, что определить во мне женщину было не так уж и сложно. Но чаще всего до этого вопроса просто не доходило. По двум причинам. Тем, кого я охраняла, просто не было дела до моего пола, главное, чтобы дралась хорошо. Ну и, если вдруг все-таки вопрос ставился ребром, я всегда могла за себя постоять. Обычно, спросив однажды и получив мой отпор, второй раз не спрашивал никто.

Наверное, многих сбивали с толку коротко обстриженные волосы, мужская одежда, отсутствие груди — мало того, что маленькой от природы, так ещё и бинтуемой мною. Да, голос… Но часто меня принимали за парнишку, а значит, голос вполне мог ломаться в связи с возрастом.

— Саша.

— Александр то есть? — смазливый донельзя высоченный мужчина скептически рассматривал меня, прислонившись к двери.

— Хочешь напрягаться — зови Александр, — я пожала плечами.

— Ты — тот самый супербоец, которого нам сегодня должны прислать? — он откровенно ржал, даже не пытаясь сдержаться.

— А ты, я так понимаю, тот, кого мой престарелый отец простым блоком вывел на пять минут из строя?

Я-то как раз сумела сдержаться, наблюдая, как наглая улыбка сползает с полных, красиво изогнутых губ. Получай!

— Вторая дверь от поворота направо, — пробурчал, пропуская меня, наконец, в здание.

Отец сказал, что обучать я буду бойцов, но вначале должна встретиться с их лидером — человеком, которого в этой, самой сильной и могущественной группировке в городе зовут Слепым, а иногда — Пророком из-за особых способностей. Постучала и, не получив ответа (но и отказа), толкнула незапертую дверь.

Обнаженный по пояс мужчина отжимался от пола в центре комнаты. Под смуглой кожей на спине и плечах перекатывались тугие мышцы. Длинные пальцы распластались по полу. Широкие ладони, обвивающие запястья вены, мощные бицепсы… Взгляд скользнул по совершенно седому, прямо-таки белоснежному, ёжику волос и коснулся лба. Лица было не рассмотреть — опущено в пол. Не удержавшись, я снова скользнула взглядом по его потрясающему телу. По молодому, несмотря на седину, телу… А ведь я должна была, наверное, как-то дать о себе знать, не стоять, как истукан, с открытым ртом — может, он не услышал стука!

Я только успела подумать об этом, как мужчина легко поднялся с пола, выпрямляясь во весь немалый, особенно по сравнению со мной, рост и сделал шаг мне навстречу. Я еле сдержалась, чтобы не закрыть рукой рот.

Он, действительно, слепой! Боже мой! Как же так? Такой молодой… и красивый! Кто его так? Уродливый шрам пересекал левый глаз, шел через лоб, захватывая переносицу и заканчивался на правом, который был полностью закрыт. Усилием воли я заставила себя опустить глаза, чтобы не пялиться так бесстыже на его шрамы. Нижняя часть лица была нормальной. И если все воспринимать по-отдельности, даже красивой. Он молчал, повернув голову в мою сторону, а я, как завороженная, рассматривала ровный прямой нос, по-мужски сурово сжатые, но красивые губы с чуть полноватой нижней, щетину на подбородке, родинку на левой щеке… и удивлялась себе самой. Больше всего на свете мне хотелось сейчас подойти к нему ближе и погладить щеку ладонью, коснуться пальцами его кожи, провести по этой родинке… Потрогать совершенно незнакомого, впервые увиденного человека!

Внезапно он нахмурился — лоб прочертили вертикальные складки и спросил:

— Я не знаю тебя. Ты от Монаха? Боец, который будет обучать моих солдат?

Я слышала вопрос. Но еще большим наваждением, чем его внешний вид, для меня стал голос. Глубокий, мягкий, наполненный множеством звуковых оттенков, сильный, проникающий в самую глубину души… Понятно, почему толпы людей признали его, как Пророка, почему слушают его, затаив дыхание и верят каждому слову. Такой голос можно слушать вместо музыки всю жизнь, и он никогда не надоест, никогда не станет привычным…

— Ты слышишь меня?

Пришлось тряхнуть головой, чтобы избавиться от своего ступора.

— Да. Слышу. И да, я — тот самый боец.

Он задумался, склонив голову к левому плечу. А я уставилась на свои ботинки, потому что взгляд неумолимо полз на его грудь, абсолютно безволосую, гладкую, мускулистую не меньше, чем спина.

— Имя?

— Саша, — я всегда представлялась так. Пусть человек сам выберет для себя, кто я. Вроде бы как, не врала. Но при этом, я всегда подсознательно хотела, чтобы меня считали мужчиной.

— Хм, сколько тебе лет… Саша?

Я и сама наверняка не знала. Двадцать три-двадцать четыре… 27 апреля мы отмечали мой день рождения. Но это была вовсе не та дата, когда я появилась на свет. В этот день двадцать лет назад отец нашел меня, забрал из дома в глухой деревушке в пригороде Новгорода. Он рассказывал, что в доме, кроме меня, все были мертвы. Причем, умерли люди от какой-то странной болезни, язвами разъедающей тела.

Про таких, как я говорят: «Маленькая собачка — до смерти щенок». Я была уже далеко не ребенком, но выглядела очень молодо. Постоянные тренировки с отцом, занятия бегом, все это держало в тонусе тело. А недостаточно обильное питание, а может, конституция моего организма, не позволяли округлиться, стать женственнее. Поэтому на вопрос о возрасте, я отвечала так, как было мне удобно. То есть снова врала.

— Двадцать один.

— Двадцать один, — почему-то повторил он. — Присаживайся.

Он махнул в сторону стула, придвинутого к столу. Сам же взял со спинки кровати небольшое полотенце и начал вытираться. Пришлось отвести взгляд, потому что вид перекатывающихся при каждом движении под его кожей мускулов был не для слабонервных. Села, прикрыла глаза и попыталась отрешиться от всего мира, задвинуть в уголок сознания свои странные нелепые эмоции. Обычно, это было легко. Но сегодня… Да что со мной такое? Я только и мечтала увидеть, взглянуть на него! Как магнитом притягивал меня этот человек. А! Просто у него харизма такая! Или, может, это дар у него — способность уникальная?

— Что тебе нужно для обучения? И всех ли можно научить тому, что умеет твой наставник?

— Нет, далеко не всех. Мне нужно будет осмотреть твоих бойцов и самому выбрать. Что нужно? Их желание. И время.

— Мои бойцы постоянно перемещаются по городу за мной следом. Мы не живем все время здесь на территории завода.

— Заниматься можно по нескольку часов в день в любом мало-мальски пригодном месте, лишь бы было достаточно пространства для тренировок.

— То есть, ты мог…, - он почему-то сделал паузу. — бы сопровождать нас?

— Да.

— Как долго?

— Пока не выполню поставленную передо мной задачу.

— Хорошо. Когда сможешь приступать?

— Хоть сегодня.

— Тогда подожди на выходе. А ко мне пришли того парня, который тебя направил сюда.

Я поняла, что разговор окончен. Встала и, не сумев удержаться, оглянулась возле двери. Он сидел за столом, уперев левую руку в его поверхность и потирал подушечками пальцев висок. Свет от окна падал так, что вся правая сторона была хорошо освещена, а вот левая находилась в тени, отчего страшного шрама, заменившего левый глаз, видно не было. Поэтому-то и казалось, что он просто закрыл глаза и, задумавшись, касается кончиками пальцев лица. Где-то в глубине моего тела, в районе сердца, что-то незнакомое и неприятно болезненное даже, сжалось от жалости, от сочувствия, от… чего-то, что не объяснить словами, к этому необычному человеку. И я поняла, что еще немного и на моих глазах появятся слезы. Поэтому, сцепив зубы, резко шагнула за дверь.

3.

Я был в замешательстве. Когда этот странный человек вышел, я сидел и пытался осознать, что это было. Кто это был вообще? Конечно, прежде чем делать выводы, стоило бы расспросить Давида, тем более, что он сейчас все равно придет. Но это было так непонятно и удивительно, что я пытался додуматься, догадаться самостоятельно.

Когда он появился на пороге комнаты, я подумал, что в помещение вошла девушка. И в первую секунду даже, решил, что это — Зоя. Только Рыжая светилась нежным солнечно-желтым светом, только от нее я ощущал тепло, как от весеннего солнышка. Но Зоина аура была спокойной, ровной. А здесь — всполохи, искры, сияние во все стороны. И странное ощущение, что стоит она ближе, чем на самом деле.

И потом, когда заговорила («заговорил» — мысленно поправил себя сам), голос тоже показался мне женским. Но о себе человек говорил в мужском варианте, и когда я делал то же самое, не поправлял, а принимал, как должное.

Давид молча вошел в комнату.

— Что с ним делать, Слепой?

— Давид, как по твоему, это кто сейчас был у меня?

— Парень. Боец, который будет нас учить какой-то невиданной технике боя?

— Парень? Не девушка?

— Да, он какой-то… странный, хм, может быть из этих, знаешь, педиков? — предположил и сам же заржал. — На голове — бандана, лицо явно не бреет еще, худой, мелкий, на вид лет восемнадцать, не больше, ресницы до бровей… Представляешь, что мужики наши скажут? Да они его в бараний рог скрутят!

— Размести его здесь, в той комнате, где Странник останавливается. Только скажи там девчонкам, чтобы прибрались, белье поменяли. Не забудь показать, где столовая и рассказать о наших правилах. И не вздумай пошутить над ним!

И, конечно же, я не мог пропустить первую тренировку. Интересно было, кого отберёт этот парень? Сходил в душ, оделся, но выйти не успел. В комнату постучали. Пришел Ярослав.

— Я не вовремя?

— Ты всегда вовремя. Проходи, рад тебя… видеть.

— А что это у нас во дворе за переполох?

— А что там?

— Всех ребят собирают. Они там кучкуются. Даже Беркут с вышки запросился — тоже хочет поучаствовать. Заменил его на Шамана. Что это вообще? Ты в курсе.

— Понимаешь, Яр, ко мне тут на днях человек один приходил. Из Новгорода. Так вот он Давида одним движением на пол уложил.

— Может, случайность? Не ожидал просто парень? — с сомнением отвечал Ярослав, но по голосу было слышно, что он отлично понимает, это — вовсе не оправдание, ведь телохранитель всегда должен быть готов. А Давид был хорошим телохранителем.

— Он Давида предупредил о том, что сделать собирается. Так вот, человек этот прислал своего ученика, помощника… уж не знаю, кем он ему приходится. Этот молодой парнишка может показать нашим ребятам приёмы своей борьбы.

— Интере-есно, — протянул Яр. — Я бы посмотрел.

— Так пошли посмотрим.

Пока шли я не мог не спросить о Зое. Два дня она не приходила ко мне. А обычно мы встречались ежедневно. По-началу Ярослав дико ревновал ее ко мне и даже однажды пришел выяснять отношения. Но между нами никогда ничего не было. Хотя она очень мне нравилась. Более того, было время, когда мне казалось, что я люблю ее. Да нет. Я и любил. Я понял это именно тогда, когда лишился глаз. И не посмел рассказать ей о своих чувствах. Разве мог я такой — беззащитный и беспомощный, как ребенок, повиснуть обузой на ней? Мне казалось, что и сейчас моя любовь к ней не исчезла. Я все еще каждый день ждал вечера, когда Рыжая заглянет ко мне, когда коснется меня своим теплом. Тогда я сказал Ярославу, что считаю его своим другом и очень люблю его жену, как друга, естественно, тоже.

— Ох, Женя, со дня на день, наверное, начнется… Она стала такая медлительная, такая задумчивая — сядет возле окна и смотрит, смотрит куда-то. Кто ей поможет, если что-то пойдет не так? Я спать не могу вообще… никогда так страшно не было.

Любит её. Такая тревога в его голосе! Но Рыжая — сильная, она справится, она будет жить!

— Яр, я тебе, как Пророк, говорю — всё с Зоей будет хорошо. Ей Ирина поможет. Ты не переживай так, все-таки роды — естественный процесс для женщин. Самой природой заложено, — и потом добавил, исключительно чтобы сменить тему, отвлечь его. — Представляешь, мне тут один человек сказал, что я должен жениться! И тогда никаких проблем, подобных той, что на последнем выступлении случилась, не будет! Буду здоров, как бык! Понял, что бабы с нами сделать могут? А ты говоришь, сон потерял!

— Серьёзно? А может и правда, пора с холостяцкой жизнью завязывать? Слушай, тебе же завтра к Детям ночи ехать. Давид тут недавно рассказывал, будто у них бабы в темноте видят, представляешь? Может, среди них какую-нибудь себе подыщешь? А еще у них татуировки по всему телу набиты, даже, прикинь, между ног!

Чтобы лучше видеть то, что происходило во дворе, мы с Ярославом поднялись на помост, когда-то сооруженный для выступления предыдущего Пророка. Ярослав комментировал, я внимательно слушал и «рассматривал» по-своему, как был способен, площадь перед помостом.

— Я так понимаю, что тут какое-то возрастное ограничение имеется. Старики наши, даже Димон, сразу отсеялись. Осталось человек двадцать молодых, ну, Давид еще, естественно, куда же без него! Все в ряд стоят и этот… хм, боец… да, где ж там сила-то держится, в теле таком хилом? Да ну, Слепой, что за бред! Хотя ладно, посмотрим сейчас.

Он помолчал немного. А я, пользуясь его замешательством, «осматривал» окружающее пространство по-своему. Ряд из парней мне виделся этакими вытянутыми, размытыми фигурами, окруженными разноцветными ореолами, от темно-зелёного до фиолетового, примерно в этой цветовой гамме. И мимо них, вдоль тёмного жутковатого строя, как солнечный зайчик, скользил тонким лучиком этот непонятный боец.

— Короче, он их заставил руки вытянуть. Проводит над руками, теперь перед лицами своей ладонью. Цирк какой-то, ей-Богу! Ребята ржут, но пока втихую. Смотри-ка, еще четверых отсеял. И Беркута… а он так хотел! Хотя что-то мне подсказывает, что этот гад просто отлынивает от дежурства… А-а… Что бы… Блядь… Да ну…

Он даже вперед шагнул, всматриваясь во что-то, что происходило там, во дворе. Ребята тоже почему-то молчали. Я «видел», как три темных пятна кружат по символической арене, которую создали выстроившиеся кругом остальные бойцы. А в центре, маленьким пятнышком искрился этот пришлый парнишка.

— Яр, что там?

— Он, похоже, троим приказал нападать на себя. Они кружат вокруг, все ближе подбираются. А он… Он стоит с закрытыми глазами и не шевелится совсем. Женька, это не террорист случайно? А-то подорвет сейчас нашу молодежь!

— Давид его проверял. Ничего на нем нет. Даже ножа и…

Я был прерван восторженным ревом нескольких десятков молодых глоток, свистом и топотом.

— Яр?

— Су-ука… Женька, я вообще не понял, что произошло. Он только Степку ударил, а лежат все трое!

4.

Я всегда очень плохо сходилась с новыми людьми. Я не умела быть милашкой, что могло бы соответствовать моему настоящему имени. Поэтому у меня и было так мало друзей. И порой только отцовская наука умению держать себя в руках, спасала меня от одиночества и тоски.

Вот и сейчас, в новом месте, окруженная несколькими десятками мужчин, с подозрением посматривающих на меня, я не могла себя заставить пошутить, не могла быть более раскованной, веселой, общительной. Просто молча делала свое дело, стараясь отрешиться от окружающей действительности и почувствовать Силу в тех людях, которые хотели стать воинами, такими, каким был мой отец. Но далеко не у каждого такая Сила была.

Потенциальных бойцов, которых я могла бы обучить основам техники безконтактного боя, я отобрала двенадцать. Еще двое — под сомнением.

И жаль, конечно, что получилось так с одним из самых, на мой взгляд, способных — пришлось парня ударить по-настоящему. Если бы я неожиданно не заметила стоящего на помосте Слепого, то, вероятнее всего, это бы не понадобилось. Ему интересно? Он наблюдает за боем. Но он же ничего не видит!

Я отвлеклась буквально на секунду, а в бою такие вещи часто наказываются смертью! Богатырского телосложения блондинчик, один из троих нападавших, то ли успел заметить мое секундное замешательство, то ли просто вовремя начал свой маневр. На автомате я применила прием, который отец называет «аксон». Не знаю уж, какое он влияние оказывает на нервные окончания, но двигать правой рукой мальчик не сможет дня два точно. Побочное действие приёма — отдача, равная силе замаха врага. Естественно, отдача достала тех двух, что были за моей спиной.

Но если блондинчика унесли на руках, то получившие отдачу очухались достаточно быстро и, в принципе, могли бы продолжить бой. Но смазливый телохранитель Слепого не позволил им снова кинуться на меня.

Сам сбросил с себя куртку, кинул в сторону нож, давая мне понять, что будет драться честно. И поигрывая бицепсами, типа разминаясь, пошел по кругу, медленно приближаясь ко мне. Пришлось двигаться также.

Сначала я думала дождаться нападения и отразить его вторым моим любимым приемом, который я лично для себя, называла «звезда». Удар наносится в особую точку на шее противника, после попадания по которой, человек обездвиживается на несколько минут, при этом находясь в сознании. Почему «звезда»? Просто сама не раз нарывалась на удар этот от отца — после него пять минут лежишь и мирно считаешь звезды, ну или там, ворон. Но первое звучит все-таки красивее…

Но потом передумала. Все-таки для этого самоуверенного мужлана будет, наверное, унизительно оказаться обездвиженным на земле в окружении своих товарищей. В который раз облажаться за два дня, да еще и так позорно — красавчик мне этого никогда не простит. А наживать себе врага в его лице не хотелось.

Нужно отдать должное, он был быстр и соображал молниеносно. Я попыталась обманом уйти вправо, увеличив расстояние между нами, но он перекувыркнувшись по земле, вырос именно в том месте, куда я стремилась, сделал выпад, и попал бы, если бы я не успела призвать свою энергию. Я была готова. Поэтому от моего легкого прикосновения вскользь к его шее красавчик упал на колени передо мной также, как вчера перед моим отцом.

Толпа разочарованно взревела. А я, позволяя себе расслабиться, украдкой взглянула в сторону помоста, на котором стоял Слепой. Он «смотрел» прямо на меня. Конечно, это, судя по всему, было невозможно, видеть меня он не мог, просто лицо так было повернуто, что мне казалось, будто он смотрит. А второй мужчина, высокий и широкоплечий, что-то увлеченно говорил, склоняя к слепому Пророку темноволосую голову.

…Больше всего я боялась, что меня определят на ночь в общее помещение с бойцами. Тогда бы пришлось идти к Слепому снова и просить какое-то другое место. Но парень, представившийся Беркутом, привёл меня в маленькую комнатку, неподалеку от помещения, где жил сам Пророк. И не ушел, что было бы логично, а уселся на стул возле небольшого окошка. Я поставила свой рюкзак на кровать и уселась рядом, неспеша расшнуровывая высокие ботинки. Он все время что-то болтал — о том, кто, где у них живет, о каком-то Антоне. Я молча ждала, когда же смогу выставить его за дверь.

— Слушай, Санек, а может, ты все-таки со мной позанимаешься? Ну, скажем так, в порядке исключения?

— Могу. Только приемам научу, а все, что связано с ментальной энергией, тебе будет недоступно.

— Почему? Я тоже хочу драться так — не дотрагиваясь!

Я пожала плечами — вот же упертый!

— Обычно, то, чего нет, нельзя взять из ниоткуда.

— Значит, у меня этого нет? Никаких способностей?

Он был таким расстроенным, что я все-таки не могла обрубить на корню.

— Ладно. Мы попробуем. Но в твоём случае я не даю никаких гарантий.

— О-о! И так сойдёт! — он обрадованно вскочил и кинулся к выходу. На пороге остановился.

— Совсем забыл. Давид приказал тебе столовую показать и душ. Пошли, начнем с последнего.

И повел меня, естественно, в мужской… Потому как, скорее всего подумал, что вряд ли баба может так драться. Хорошо хоть в душе были отдельные кабинки и, после придирчивого осмотра под подозрительным взглядом молодого парня, я даже нашла одну, имеющую целый шпингалет. Не обращая внимания на указанную мне Беркутом вешалку возле самого входа, я одетая вошла в кабинку, замкнулась и начала раздеваться, перекидывая одежду через дверцу, и надеясь, что парень, наконец-то уйдет!

Но Беркут, то ли по причине моего согласия его тренировать, то ли в силу своего дружелюбного характера посчитал меня чуть ли не лучшим своим другом. Стоя у вешалки, метрах в трех от моей кабинки, он расспрашивал о моем родном городе, об отце, о том, кто меня учил приемам борьбы. И в конце концов, сказал ту самую фразу, которую я слышу обязательно ото всех своих новых знакомых, правда, в разных вариациях:

— Блядь, поверить не могу, что ты — парень! Наверное, с такой мордой симпатичной любая баба — твоя?

И я ответила то, что отвечала всегда:

— А-то! Знаешь сколько я их перетрахал! А если вдруг какая не согласна, приёмчик есть, «ваниль» называется — точечка одна, причем на руке, легко найти — одно касание и баба сама на твой член запрыгивает!

Когда я вышла из душа, он смотрел на меня с таким детским незамутненным восторгом, что я поняла — этот парень теперь будет ходить за мной хвостом, пока не разберется, что к чему!

5.

Дети ночи жили, что, наверное, было логично в свете того, как они себя называли, в подземелье. Какое предназначение было у этого странного бункера на окраине города пятнадцать лет назад, до катастрофы, я не знал. Но эта немногочисленная группировка уже много лет размещалась именно там. Жили за счёт охоты. Охотились, в основном, ночью. Их было немного — все-таки ремесло они себе выбрали очень опасное, но и равных им в городе не было.

В пригороде, где людей было меньше, чем в центре, расплодилось огромное количество животных. Дети ночи убивали и ели их, находили широкое применение шкурам и даже, костям. В принципе, тем самым они приносили пользу всем нам — иначе зверье просто заполонило бы весь город, а так поголовье хоть немного контролировалось.

Вождь этой группировки, сказать «лидер» не поворачивался язык, называвший себя Стригой, на моё предложение заняться отстрелом животных во всем городе ответил радостным согласием. Это было понятно — найти поддержку и оказаться полезными такой могущественной организации, такому клану, который был у нас, жизненно необходимо для таких маленьких групп, как они. В случае чего, можно будет рассчитывать на помощь.

Вопрос был решен в течение часа. Но нам предложили остаться на ночь. И, несмотря на моё нежелание делать это, пришлось согласиться. А все потому, что Стригой в конце нашего ужина неожиданно сказал:

— Пророк, до нас дошли слухи, что ты ищешь жену?

Вот интересно, откуда он узнал, если кроме меня, Ярослава и Давида, об этом знал, только один единственный раз виденный мною, Монах? Но уклоняться от ответа я не видел смысла:

— Возможно.

— О, раз так, может, мою девчонку посмотришь?

Звучало странновато — во-первых, «посмотреть» в известном смысле я не мог, и он это хорошо знал, во-вторых, я точно знал, что у Стригоя не было дочери, а прозвучало именно в таком контексте.

— Посмотрю.

Он обрадовался. Это не скрыть. Такие эмоции легко читаются. Они видны.

— Сейчас прямо ее позову.

Он засуетился, поспешно подхватываясь из-за стола, стоявшего у костра под тесовой крышей, и лично убегая в свой бункер, чтобы позвать девушку. Хотя, я это знал наверняка, рядом находилась пара его помощников, готовых по первому знаку выполнить любой приказ. Я подозвал рукой Давида.

— Что ты хотел, Слепой?

Сам не знаю почему, спросил:

— Кто из наших тут рядом?

— Из наших? Всех на посты расставил. Здесь я, Беркут, Богдан, ну и этот… Саша.

Беркут и Богдан слишком молоды, чтобы давать мне советы. Сам Давид чересчур неразборчив в том, что касается женщин. Мне нужен кто-то, незаинтересованный, не из наших…

— Зови Сашу, будет мою возможную невесту оценивать, — я подумал и добавил, чтобы не обидеть его. — И сам останься.

Стригой долго не возвращался. Мои парни пришли раньше него. Почувствовав немой вопрос остановившегося в паре метров от меня бойца, я указал на скамейку рядом с собой.

— Садись. Поможешь мне.

Он неторопливо протиснулся между столом и лавкой, усаживаясь достаточно близко от меня. Достаточно для того, чтобы я почувствовал удивительное тепло, волнами исходящее, невидимое обычному взгляду, но ощущаемое всем моим телом. Такой потрясающей аурой обладали только дети, ну и Рыжая, конечно. Не мог мужик быть таким! Только неискушенные, добрые, безгрешные люди, с чистой открытой душой, были такими яркими и притягательными для меня. Но разве мог мужчина-боец, мужчина-воин, с легкостью причиняющий боль, и, наверное, убивающий тоже с легкостью, оставаться безгрешным?

Это несооветствие того, что я знал о нем, и того, что чувствовал, меня настораживало и, одновременно, тянуло к нему. Мне хотелось понять. И вот сейчас, не дотрагиваясь до него физически, я отлично чувствовал это манящее тепло, согревающее мои руки, лежащие на столе. Мозг прострелила безумная мысль — интересно, что я почувствую, если потрогаю его? Тут же отогнал ее — не хватало еще лапать мужика! Ведь он не поймет. Никто не поймет!

— Что я должен делать?

И голос его мне нравился. Нехарактерные женственные нотки в нем почему-то рисовали мне облик кудрявого русоволосого паренька с голубыми глазами. Спросить, так ли он выглядит? Так… не для этого же позвал! Глупости какие-то!

— Саша, дело в том, что по совету твоего отца, я хочу подыскать себе… ммм, невесту. Вождь Стригой сейчас приведет девушку. Я хочу, чтобы ты посмотрел на нее и описал мне внешность. И, если можешь, свои ощущения, свое отношение к ней. И…, самое главное, ее реакцию на… меня, на мои шрамы.

— Почему я?

— Скажем так, вкусы Давида с моими не совпадают. Молодежь наша будет прикалываться, может позволить себе сказать лишнее при чужих, если я доверю им такое щекотливое дело. Я никого не хочу обидеть — ни девушку, ни клан в целом. Ты — лицо абсолютно незаинтересованное. Поможешь?

— Постараюсь.

6.

В пламени костра, разрисованное пляшущими на нем языками пламени, его лицо казалось высеченным из камня. Девушки, закутанные в темные, какие-то грязные, тряпки, с ужасом поглядывали на Пророка. Они старались не приближаться к нему. И когда ставили на стол тарелки, изо всех сил избегали прикосновения к его руке, спокойно лежащей на поверхности стола. Глупые… Почему? Их отталкивают его шрамы? Да разве сейчас, в нашем, Богом забытом мире, есть мужчины, без шрамов? Даже у меня парочка имеется. Да, не на лице, но…

Я же смотрела на него иначе. Он был особенный… И дело вовсе не во внешности. Хотя, и внешний его вид не отталкивал, а наоборот, притягивал мой взгляд. Было в нем какое-то особенное чувство собственного достоинства — в гордой посадке головы, в прямой спине, даже в серебре его волос. И сейчас, усевшись рядом, я смотрела на длинные чувственные пальцы, которые, казалось, жили собственной жизнью — они легко поглаживали грубые доски, из которых был сбит длинный стол. Как если бы он читал что-то, вырезанное на этих досках, кончиками пальцев исследуя вырезанные там углубления.

И вот из-за двери, ведущей в жилище этих суетливых, грязных, покрытых хаотично разбросанными по рукам и лицам татуировками, людей, показался их вождь. За ним следом выскользнула тоненькая фигурка, закутанная по самые глаза в такую же, как и у других, ткань. Стригой с довольным видом и радостной улыбкой сел за стол напротив Слепого и меня. Давид, уходивший куда-то, тоже вернулся, но за стол сесть не спешил — встал за нашими спинами.

Девушка в нерешительности остановилась перед столом. Она была невысокого роста. В принципе, пока больше ничего вразумительного о ее внешности я сказать не могла.

Стригой начал расхваливать свою невесту:

— Мою девочку зовут Майя. Ее мать — моя младшая сестра. А отец недавно погиб — во время охоты напоролся со своей группой охотников на волчицу с детенышами. Сами знаете, что опаснее ничего быть не может. Двое наших были разорваны прямо там, возле ее логова. А Родион, смертельно раненый, сумел убить ее и даже принес волчонка. Хороший был человек. И хороший охотник.

На последних словах девушка неожиданно вскинула голову. На лице открытыми оставались только глаза — остальное было затянуто той же черной тканью, частью общего полотнища ее наряда. Но глаза эти были прекрасны — огромные, словно черной тушью обведенные, с ресницами, бросающими широкие тени на щеки. Черные брови с красивым изгибом. Ровно между ними на лбу вытатуировано некое подобие мишени — круг, в нем еще один — поменьше, и красная точка в центре. Символ, означающий, что она из клана стрелков-охотников? Пророк некоторое время сидел молча, повернув лицо к девушке. Потом спросил:

— Ты знаешь, Стригой, что я не могу ее увидеть?

— Да, конечно, я понимаю, Пророк. Но ты можешь ее попробовать, если пожелаешь!

Что? Попробовать? В смысле…? На ночь забрать, что ли? До этого момента мне казалось, что мы выбираем невесту. И это звучало как-то… благородно, что ли. Но попробовать… Это же совершенно другое — мерзкое, пошлое, как если бы просто попользоваться чем-то и выбросить за ненадобностью.

Девушка при этих словах своего вождя заметно вздрогнула и прекрасные глаза вновь уставились в землю. Я, не удержавшись, повернулась к Слепому. Он, казалось, рассматривает ее, чуть склонив голову на плечо. Интересно, что он думает? Неужели, согласится? Я не питала иллюзий по поводу благородного отношения к женщине. В нашем мире не было места жалости и великодушию, когда дело касалось желаний всемогущих мужчин. Пророк был одним из самых охраняемых, знаменитых и могущественных людей этого города. О нем знали далеко за пределами Питера. Даже у нас в Новгороде он был известен! Для таких все можно, что уж говорить о чести какой-то там девчонки!

— Попробовать, говоришь? — переспросил он, а я с ужасом разобрала в его тоне странные хищные нотки. — А сколько ей лет?

— Ей пятнадцать. И у нее еще не было мужчины.

Я еле сдержалась, чтобы не закрыть рукой рот. По моим меркам она была совсем ребенком. Хотя, что там скрывать, я видела еще и не такое. Сплошь и рядом в нашем мерзком мире процветали жестокость и насилие, убийства и грабежи, разврат и пошлость. Это мне повезло — у меня были хорошие защитники. Сначала — отец и его ученики, а потом — мои собственные способности, которыми я смогла превзойти даже своего учителя. Меня не раз пытались… но никому не удалось.

— И ты предлагаешь, чтобы я был той тварью, которая изнасилует ребенка? — в голосе Пророка был металл, но лицо оставалось бесстрастным.

Глаза Стригоя забегали по столу, потом — запрыгали с меня, на Слепого, потом — на Давида.

— Как пожелаешь. Можешь просто потрогать ее, чтобы понять, нравится ли тебе.

— Ты не понял. Я ищу жену. Женщину, которая будет равной мне. А ты кого привел? Она же боится меня до дрожи. Используешь детей, как шлюх?

— Нет, — вот тут вождь уж точно испугался. — я же говорю тебе, что она еще ни с кем не была!

— Уведи ее.

Грубо схватив девчонку за локоть, Стригой потащил ее, путающуюся в длинном одеянии, в свой бункер. А Слепой повернулся ко мне:

— Что скажешь?

Я, честно говоря, уже решила, что он отказался от девушки. И сидела, даже не думая о том, что все равно должна буду высказать свое мнение о ней. Только не успела и рта открыть, к нам шагнул Давид, и из-за спины сказал:

— Она вся закутана с ног до глаз. Скорее всего, уродину подсунуть тебе захотел. Забитую, запуганную. Такая сама из тебя энергию тянуть будет, не то, что тебя подпитывать.

Слепой молчал. Потом повернулся ко мне. И сделал это как-то резко и быстро, так что я от неожиданности не успела отодвинуться, и он, видимо, не рассчитав, насколько близко я сижу к нему (понятно, он же ничего не видит!) приложился своим коленом к моей ноге. Чтобы не шарахнуться в сторону, мне пришлось вцепиться рукой в лавку, на которой сидела. Но не от страха, нет, и не так уж меня могло удивить мужское прикосновение — обучая их драться, я ежедневно трогала множество мужиков! Тут было дело в другом. В странном секундном жжении, словно к моей ноге через ткань штанов приложили раскаленную сковородку. Разобраться в своих ощущениях я не успела, потому что он сразу же отстранился. Может, у него температура? Поэтому такой горячий?

— Саша? — странные нотки в голосе, будто бы он тоже почувствовал и был этим удивлен… — Что скажешь ты?

— Если тебя интересует внешность, то, я думаю, она — красивая. Глаза очень даже. Думаю, что и под тряпками этими — там все в порядке, никакого уродства. Не стал бы вождь рисковать. Он, действительно, хотел угодить тебе. И она не запуганная. Просто не хочет становиться твоей женой.

Я смотрела на его реакцию. А он почему-то наклонился к моему лицу, придвинулся буквально на десяток сантиметров и меня бросило в жар, кровь прилила к лицу, заставляя замереть перед ним, как кролик перед удавом.

— Давид, иди посмотри, не лупит ли он там ее за то, что не понравилась! Объясни ему, что я запрещаю наказывать ребенка, — и потом, обращаясь ко мне. — Не хочет из-за моего уродства?

— Нет! Что ты! — вот дура! зачем там яростно? Как будто он спросил что-то возмущающее до глубины души. — Я думаю, не из-за этого. Из-за силы твоей.

Его целая, неповрежденная бровь изогнулась.

— И в чем сила… брат? В чем МОЯ сила?

7.

Мне нравилась его честность и какая-то восторженность, желание видеть во всем хорошее. А еще непонятное стремление защитить, замолвить, так сказать, доброе словечко. И причем не только за несчастную девчонку, но и почему-то за меня. Жалеет?

А с этой «невестой» все понятно было мне самому. Я мог бы и не спрашивать никого. Мощная волна неконтролируемого ребенком (по другому назвать пятнадцатилетнюю девочку я не мог) отторжения, чувствовавшаяся мною, как порывы ветра, как толчки негативной энергии, сразу заставила подумать, что этот несчастный, испуганный человек никогда не станет МОЕЙ женщиной. Она вечно будет меня бояться и ненавидеть. А я никогда не смогу даже дотронуться. Да мне этого и не хотелось.

А вот от сидящего рядом парня шла энергия совершенно иного плана — притягательная, жаркая, удивительно положительная, как если бы этот человек никогда не знал боли и бед.

— Так в чем моя сила? — напомнил я ему, заданный уже минуты три назад, вопрос.

— Твоя сила в правде. Ты умеешь разговаривать с людьми так, что каждое слово твоё признается ими за истину.

— Как считаешь, это хорошо или плохо?

— А это, как посмотреть. Для тебя — хорошо, ты можешь легко заставить любого поступить так, как считаешь нужным. А для людей… все зависит от твоих убеждений.

— Ошибаешься. Моя сила, как ты считаешь, это — мое персональное проклятие. Я вынужден принимать решения за других и убеждать их в том, что это — для их же блага. Но я простой человек и порой сам не знаю, как будет лучше. И иногда ошибаюсь.

— Разве ты один принимаешь решения?

— Нет. Не один. В нашей группировке есть военный совет. И там большинством голосов принимается стратегия наших действий. Но до широких масс эти решения доношу я. И поэтому в случае неуспеха виноват для них тоже я.

— В людских глазах всего лишь. Не думаю, что тебя так уж сильно волнует чужое мнение.

— От чужого мнения зависит порой не только моя жизнь, и жизнь моих людей, но и тех, кто поверил мне, кто пошел за мной.

— Но ведь ты хочешь, чтобы жизнь людей улучшилась?

— Хочу. Да. Но порой чтобы выиграть партию, нужно пожертвовать парой фигур.

— Тебя мучает совесть?

— Меня мучают сны. Те, кто погиб из-за меня не отпускают, приходят ко мне по ночам. Я вижу, КАК могли бы они жить, какие-то счастливые, особенные моменты их будущего, будущего, которое не состоялось… А может быть, прошлого… Я не знаю. Тех, кого они любили, кто был им дорог. Это… больно.

Я и сам не понимал, почему рассказываю ему то, чего не знал никто. Какое-то наваждение. Просто живой, острый ум парня привлекал меня, вызывал интерес Нечасто мне встречались такие собеседники, с которыми было что обсудить. О чем он думает сейчас, интересно? Осуждает меня? Саша молчал, но я чувствовал, что никакого негатива мои откровения у него не вызвали — его по-детски чистая аура все также теплыми волнами окатывала меня. И мне было как-то… хорошо рядом с ним. Я уже и не ждал реакции на мои слова. Но он вдруг спросил, развернувшись ко мне и наклонившись ближе:

— Как… как ты с этим живёшь?

А потом сделал невероятное. То, что перевернуло мой темный мир с ног на голову. Он положил ладонь на мою щеку и очень нежно, чуть касаясь, погладил большим пальцем то место под глазной впадиной, где начинался шрам.

Меня накрыла волна противоречивых ощущений. Первой мыслью, конечно же, было — меня трогает мужик! И инстинктивно я был готов отшатнуться. Но, сука, собственные ощущения испугали гораздо больше. Этот парень — настоящая энергетическая бомба! Его солнечное сияние не просто окутывало меня, оно сквозь поры на коже проникало внутрь — наполняя меня невероятной энергией, безмерной силой! И это было безумно приятно и необычно. Настолько, что член дернулся в штанах, реагируя, естественно, на эту энергию, а вовсе не на прикосновение! Или все-таки? Я сидел, как завороженный, не в силах отстраниться.

И он отшатнулся первым. Похоже, понял всю нелепость своего поступка. Отодвинулся и негромко сказал испуганным голосом:

— Прости. Не знаю, что на меня нашло.

Давид прав? Этот парень, на самом деле имеет склонность к мужскому полу? Я привык сразу выяснять отношения, поэтому решил прямо спросить об этом. Но не успел. К столу вернулись мой телохранитель и Стригой. Последний заговорил нарочито радостным голосом:

— Пророк, раз уж невеста не приглянулась, позволь преподнести тебе другой подарок! В знак нашей дружбы и моего к тебе расположения.

Я кивнул в знак согласия, и он сказал кому-то из своих охотников:

— Неси сюда Друга.

Тот факт, что мне собираются преподнести в качестве подарка животное, я понял сразу. Я не раз «встречался» с ними, «видел», как эти комки шерсти и грязи безжалостно убивают людей. И, конечно, помнил по своему детству, какими они были ласковыми когда-то, до того, как случилась катастрофа, превратившая братьев наших меньших в неконтролируемых, жестоких хищников, испытывавших ненависть к нам, их прежним хозяевам.

Но то создание, которое на руках вынес кто-то из помощников Стригоя, было, по-видимому, совсем еще детенышем. Его аура была чуть розоватой, а не агрессивно красной, какой она представлялась мне у других виденных мною животных. Но зверь все же пытался показать характер — порыкивал тоненьким голоском. Близко ко мне его поднести не успели — Давид загородил дорогу:

— Нет. Это опасно для Пророка.

Вождь охотников возразил расстроенным голосом:

— Нет, он не опасен. Отец Майи нескольких приручил, взяв вот так, детенышами. Это же обычная собака, имевшая в предках кого-то породистого, возможно, овчарку. Помнишь, были у нас такие, Пророк?

— Помню, — мне не хотелось обижать его во второй раз, ведь, отказавшись от невесты, я уже поступил не очень-то хорошо. Но и что делать с этим «подарком» я совершенно не знал. — Давид, придумай, куда мы посадим его.

— Но… — Давид, конечно, имел наглость возразить при посторонних.

Я оборвал его, чувствуя, как ярость заставляет сжаться в кулак пальцы:

— Я сказал, мы возьмём его.

И тут зачем-то вступился мальчишка:

— Пророк, а можно, я его возьму пока?

Я кивнул, чувствуя облегчение и все еще не проходящую злость на Давида. И был удивлён, когда понял, что животное, переданное в руки Саши, внезапно жалобно заскулило, заурчало и буквально «на глазах» поменяло цвет своей ауры на более нежный и светлый.

Окружающие, видимо, тоже это поняли, потому что Стригой радостно заговорил:

— О-о, необычный у тебя боец, Пророк! Они, звери, сразу чувствуют силу и ласку, сразу понимают, кто сможет держать их в узде и… и любить…

— Любить? — фыркнул Давид.

А я почему-то подумал, что я сам, как это маленькое создание, тоже несколько минут назад чувствовал силу и ласку, исходящие от молодого человека, сидящего рядом.

8. И Зверь в помощь…

В большой комнате рядами, как в казарме стояли металлические койки с провисшими пружинами, застеленные каким-то тряпьем. Не раздеваясь, я легла на свободную нижнюю, держа в руках сонного засыпающего Зверя (ну, какой из него Друг?), так я временно, пока Пророк не решит, что с ним делать, назвала щенка. Животное мне позволили накормить из своих рук. И он, видимо, очень голодный лакал некое подобие супа — неприятно пахнущую баланду, захлебываясь и рыча.

На соседних койках ворочались два молодых бойца Пророка — Беркут и Богдан, свободные от дежурства. Им не спалось. Увидеть зверя в полутьме комнаты они, скорее всего, не могли, но услышали его сонное поскуливание.

— Мастер, — так шутя обращался ко мне, севший на своей постели, Беркут. — Что это ты там приволок такое?

— Это — Зверь.

— Ты тренируешь на нем способность убивать взглядом?

— Это невозможно, — молодой боец в последнее время часто спрашивал, умею ли я подобное. — Я уже говорил. Нет, это подарок местного вождя Слепому.

— Подарок? — теперь на кровати подскочил Богдан. — Эти охотники совсем умом посъезжали. Нашли, что дарить. Лучше бы бабу какую-нибудь из своих. Блядь, они у них все такие закутанные, запрятанные в свои тряпки, прямо интересно, что там под одеждами имеется! Сейчас бы какую-нибудь под бок на часок!

— Говори уж честно — минут на десять! — засмеялся Беркут. — На ча-асо-ок!

Они захохотали, и я улыбнулась тоже. Хорошие ребята, дружелюбные, веселые. Такие же, как их командир. Но было у него одно существенное отличие. Если бойцы — добродушные, простецкие парни, и все о них понятно, вся подноготная на ладони. То Пророк… Его простым уж точно не назовешь.

Не обращая внимания на их разговоры, я свернулась клубочком вокруг спящего, изредка испуганно вздрагивающего, Зверя, и, пригретая исходящим от него теплом, задремала.

Но и в этом, пограничном между сном и явью состоянии, я ощущала рядом Пророка. Как будто бы, одно мое неосторожное прикосновение к его коже, к его лицу, наполнило меня до предела странными чувствами, не дающими покоя, вызывающими безумные желания. Он будоражил мой разум и заставлял в неясном предчувствии замирать сердце. Мне хотелось вечно слушать этот голос и те слова, что он произносит. Он был умен, это понятно не только по грамотной речи, но и по тому смыслу, который Пророк в свои слова вкладывает. Мне было далеко до него.

Я любила читать. Книги, во множестве раздобытые и подсовываемые мне отцом, да еще он сам, мой учитель, единственный родной мне человек, — вот те источники знаний, которые я имела. А Пророк… почему-то мне думалось, что он имел образование, что когда-то, до катастрофы, он учился где-нибудь в университете, потом работал где-то… на большее моей ограниченной фантазии не хватало.

Много ли я знала о том мире, который был до того, как… Когда случилась БЕДА, мне было лет пять, и я помнила об этом больше со слов отца. Из личных воспоминаний — постоянные переезды, холод, потому что мы долгое время жили на Крайнем Севере, женщина, добрая и ласковая, которую я называла мамой. Какие-то обрывки, слова, горе, рыдающий отец в тот день, когда мамы не стало. Потом — постоянные тренировки, выматывающие, порой невыносимые. Он мог разбудить меня ночью, безжалостно вырвать из теплой постели и гонять под дождем по лесу или заставить отжиматься, пока я обессиленно не падала прямо на землю. Я обижалась поначалу, выла в голос, кричала на него, и даже, порой, ненавидела своего мучителя. Нескоро, годам к двенадцати, я смогла понять, что выжить в этом мире женщине очень непросто. И отец всегда готовил меня к тому моменту, когда я останусь без его защиты. Он научил меня сражаться за свою жизнь. Он научил меня быть бойцом, но при этом оставаться человеком.

И сейчас, вдалеке от него, мне не хватало ласки и тепла. Именно поэтому, а не из-за банальной жалости, я прикоснулась к Пророку. Мне было безумно стыдно за свой порыв! И я видела, понимала, он тоже был в шоке от моего поступка. Но если честно признаться, то я не жалела о том, что сделала. Наоборот, была бы у меня возможность, я бы безумно хотела прикоснуться именно к нему еще хотя бы разочек. Дикость, дикость, безумие какое-то! Почему подобных мыслей не возникало сегодня утром, когда еще во дворе завода я показывала особый прием выхода из захвата своим ученикам. И мне пришлость войти в физический контакт с каждым из тринадцати! А некоторых буквально хватать за разные части тела и по-нескольку раз! Но ведь и мысли о том, что передо мной представители противоположного пола, не возникло! Не дрогнуло сердце! Не бросило в жар! Не задрожали пальцы! Проснувшись от плача (по-другому не назовешь) собаки под боком, я поняла, что прижимаю к губам ту руку, которой трогала его щеку… И вовсе не потому, что так мне было удобнее лежать на продавленной, неприятно пахнущей, койке.

В комнате раздавался нестройный храп нескольких мужиков. В темноте разобрать, кто и где лежит и сколько человек сейчас находится в помещении, было нереально. Интересно, а Пророк тоже здесь? Или его Стригой уложил отдельно, в особой комнате для важных персон?

— Зверь, ты чего не спишь? — спросила шепотом прямо в мягкое, пахнущее почему-то молоком, ухо.

Он заскулил еще жалобнее. Перебудит всех, засранец!

— Может, тебе по твоим собачьим делишкам в кустики хочется? Так пошли, сходим вместе!

Небо было затянуто тонкими, словно кусочки прозрачной материи, облаками. Сквозь эти рваные, бегущие по небу, островки пробивалась круглая, словно блюдце, луна. Возле небольшой деревянной будки, служившей жителям бункера уборной, я посадила Зверя на землю, и он, тут же, не выбирая места, начал удовлетворять свои естественные потребности. Я тоже сходила в домик, помыла руки в старинном рукомойнике, установленном неподалеку.

— Ты чего не спишь? — в тени высокого раскидистого дерева метрах в пяти от меня стоял Давид.

— В туалет ходил. А ты?

— Дежурю. Смотри, тварюка сбежать собирается.

Я резко обернулась. Зверь осматривался и принюхивался, подняв по ветру свой маленький черный нос. Может, и вправду, пытается унюхать, где логово его семьи, куда направиться дальше? Но, покрутив головой по сторонам, щенок, поджал маленький хвостик и потопал в мою сторону. Давид присвистнул:

— Охренеть! Как ты это сделал?

Я пожала плечами. Ничего специального я делать и не собиралась. Он сам меня выбрал. А я его. Подхватив Зверя на руки, я уже собралась вернуться в бункер, как Давид окликнул:

— Слушай, Мастер! Так кажется тебя молодежь наша зовет? У меня к тебе просьба есть, личная. Ты при них-то меня так не опускай больше! Ну, мордой в землю! Зачем тебе враги?

— Ты мне угрожаешь?

— Ни в коем случае. Тем более, что у тебя такой покровитель теперь имеется.

— Какой покровитель? — я была удивлена и не понимала, на что он намекает.

— Ну, Пророк, какой же еще? Тебя позвал невесту себе выбирать. Меня не спросил даже, так выслушал — по стольку-поскольку, потому что рядом с ним оказался.

— А может, у вас с ним вкусы не совпадают?

— А у вас, значит, совпадают? И каковы же они, ваши вкусы? Твои-то понятны — мужиков предпочитаешь? А его?

Из тени, отбрасываемой навесом, небольшой крышей на подпорках, у самого входа в бункер донесся спокойный голос:

— Давид, ты забыл свое место. Надоело быть моим телохранителем? Я устрою так, что в штурмовую группу Жука попадешь, будешь зачищать непослушных. И чтобы ты уяснил и впредь не задавал подобных вопросов, я отвечу — мои вкусы не твоего ума дело. Твое дело — хорошо выполнять свою работу и открывать рот только тогда, когда я разрешу. Усек?

Давид был в ярости. Это чувствовалось — даже скрип сжавшихся зубов, казалось, слышен был. Но ему удалось сдержаться.

— Усек. Не надоело.

— Что?

— Не надоело, говорю быть твоим телохранителем. Подобного больше не повториться.

Я поняла, что лучше сейчас для меня потихоньку свалить в спальню, но проходя мимо Пророка, была остановлена его тихим, видимо, чтобы не слышал Давид, вопросом:

— Тебе не спится?

9. Когда не спится.

…Шум, крики, стоны, далекое стрекотание автомата, удары тяжелых кулаков и прикладов и чавканье то ли крови, то ли грязи под ногами. И где-то впереди, в комнате под кроватью (я знаю это, чувствую всей своей кожей, всем телом), сидит кто-то маленький, испуганный, безумно фонящий своей оранжевой аурой с красными вполохами страха. В пылу сражения мои бойцы не замечают его. Я наклоняюсь и вытаскиваю из укрытия мальчишку. Он дергается, пытается вырваться, орет на одной ноте.

— Заткнись, иначе пристрелю.

Ор обрывается тут же.

— Идешь за мной молча и след в след.

Выхожу из здания, простой прямоугольной типовой коробки, под дождь на улицу, оборачиваюсь к ребенку, послушно ковыляющему следом и вижу… не подсознательно, внутренним зрением, а по-настоящему, глазами, которых нет, вижу перед собой вовсе не ребенка, а уродливую тварь с оскаленной пастью, клыки, с которых на землю капает кровь… моя кровь. И просыпаюсь.

Пять минут на осознание того, что все это — бред моего мозга. Две, чтобы подняться и нашарить в моей темноте выход из незнакомого помещения. В здании больницы, где раньше размещалась моя группа, а потом и во всех комнатах завода, на территории которого уже несколько лет мои ребята живут вместе с кланом Антона Жука, я ориентировался замечательно — быстро запоминал все повороты, словно карту зарисовывал, стоило хотя бы раз пройти по комнатам, коснуться стен и мебели руками. Но здесь, в этом бункере, я был впервые.

Хорошо смазанные двери даже не скрипнули. На улице тоже было темно. Я не видел этого — степень темноты, ее оттенки были для моего зрения недоступны. В отличие от степени освещенности — яркий свет мой правый глаз видеть еще был способен. Но, в качестве компенсации, природа, или кто там еще, высшая сила какая-то, наделила меня другой способностью. И речь вовсе не о моем необычном зрении, не только о нем.

Я чувствовал прикосновение ночного ветерка так остро, так тонко, что волоски на коже, там на оголенных участках рук, вставали дыбом. Моя кожа, а особенно подушечки пальцев, были безумно чувствительными. Трогая что-либо, я мог ясно представить себе и сам этот предмет и окружающие его вещи. От этого легкого ветерка, струями омывающего мою кожу, меня бросило в дрожь. Точно также было, когда Саша потрогал… Я мотнул головой, избавляясь от безумных мыслей, и услышал их разговор.

Мне нравился Давид. И сейчас я отлично понимал, почему он именно так, а не иначе, разговаривает с парнем. Он чувствует в Саше соперника для себя. И не только потому, что этот мальчишка, благодаря своим способностям, телохранителем сможет быть лучшим, чем сам Давид. Но и потому, что ощутил мое к нему расположение. Боится потерять место под солнцем!

Мои бойцы имели привилегированное положение, по сравнению с другими отрядами. Во-первых, ко мне попадали самые лучшие — и сам факт отбора уже означал особую значимость. Во-вторых, главная их задача — охранять Пророка, тренироваться и отдать жизнь за меня, если понадобиться. То есть, вовсе не так утомительно, как, например, строить очистные сооружения под руководством Ярослава или зачищать буйные отряды каннибалов, не желающих подчиниться Жуку. Им не нужно вкалывать на заводе, переделывая сгнившую систему канализации или пристраивая новую казарму для бойцов. А еще у них всегда были лучшая еда, лучшее оружие, лучшая одежда, новые впечатления — мы не оставались на одном месте дольше чем на несколько суток, и, конечно, мои личные поблажки — в меру, и изредка, но у Антона, например, и этого выпросить было нереально.

Я знал, что среди молодых даже устраивались соревнования, победитель которых становился одним из моих солдат. Всего их было пятнадцать человек, самых лучших, тренированных лично Ярославом, умеющих сражаться группой, без слов понимающих меня и друг друга. И Давид всегда был первым из них. Начальником охраны, так сказать. Я уважал его и многое ему прощал. Но сейчас он перегнул палку. В словах Давида мне послышалась неприкрытая угроза. И я вступился вовсе не потому, что мне хотелось защитить парня. Главное мое требование — никакой вражды в отряде, каждый из ребят должен быть уверен в том, что за его спиной стоит друг, и этот друг всегда прикроет, а не поставит подножку. Да, Саша — не один из них, но пока он с нами, относиться к нему нужно так, как ко всем остальным.

Парень с собакой на руках собрался проскользнуть мимо, но я становил.

— Не спится?

— Зверь попросился в туалет.

— Он не пытается тебя укусить. Наоборот, жмется к тебе, — я «видел», как животное, свернулось у него на руках.

— Откуда ты знаешь?

— Вижу.

— Видишь? Но ведь… но ты же…

Почему-то для Саши было трудно назвать меня так, как звали до получения статуса Пророка все. Почему-то слово никак не желало слетать с его губ.

— Слепой? Да. Но это, оказывается, еще не приговор. Хотя несколько лет назад я думал иначе. И даже в какой-то момент хотел покончить с собой. Я вижу. Мое зрение достаточно своеобразно и избирательно, но силуэты, размеры, преграды на пути, а самое главное, внутреннее содержание тех, кто находится передо мной, я, действительно, вижу.

— А… меня, например, ты тоже видишь?

Я кивнул, но потом вспомнил, что сейчас ночь и решил, что Саша-то, как раз, в данный момент может меня видеть плохо.

— Да. И тебя.

— И какой я? Твоими глазами?

Я задумался. Но сам ведь подвел его к этому разговору? Нужно было отвечать.

— Когда ты вошел в мою комнату неделю назад, я подумал, что передо мной — девушка. Тебя окружает теплый желтый, солнечный даже, свет. И свет этот дает тепло, оно материально, его можно потрогать, я его ощущаю всей кожей.

Некоторое время он молчал. На ответ я не надеялся. Да я и не задавал вопросов. И когда я повернулся ко входу, чтобы вернуться назад в казарму, Саша неожиданно сказал:

— А знаешь, какой ТЫ? Ты — удивительный, благородный, понимающий, добрый. Ты притягиваешь к себе взгляды всех окружающих, где бы ни находился. Ты — потрясающе красивый. И если уж переводить впечатление о человеке в цветовой диапазон, то для того, чтобы описать тебя не хватит цветов, имеющихся в нашем мире.

Я стоял ошеломленный. А он, обойдя вокруг, первым вошел в бункер.

10. Невеста № 2

Невозможно уйти от своей собственной сути. Полжизни я убеждала себя в том, что мужчиной быть легче. Я мечтала о том, что было бы, если бы я родилась не беспомощной девчонкой, а парнем. Нельзя сказать, что мужчинам в нашем мире было проще жить, нет. Они также подвергались насилию, также унижались, и их тоже запросто могли убить, как и женщин. Но все же… Все же шансов было побольше.

К женщине же изначально в любом клане отношение было снисходительно-покровительственное. Давно ушли в прошлое те прекрасные времена, о которых писалось в моих любимых книгах, когда мужчина добивался внимания девушки, когда последняя могла выбирать. Сейчас подобным правом владели очень немногие. Те, кто имел семью, у кого был защитник, в первую очередь, отец.

Вот и с этой неудачливой невестой, Майей, произошло также. Пока ее отец — воин и охотник был жив, девчонка имела сильного защитника, покровителя, готового сражаться за нее до последней капли крови. Но как только он умер, ребенок стал разменной монетой, товаром, которым сильные мира сего позволяли себе обмениваться, расплачиваться за сомнительную веру в чью-то благосклонность.

Именно женщин чаще всего приходилось охранять мне. И однажды даже целый год я прожила в доме одного из важных людей Новгорода, ни на шаг не отходя от его маленькой дочери. Ее отцу казалось, что ребенка могут украсть его многочисленные враги. Я по-началу не верила, но однажды все-таки попытка совершить подобное была предпринята. Но я смогла помешать.

Я никогда не хотела быть женщиной. За столько лет ни разу не возникло и мысли, чтобы ею открыто представляться. А сегодня… сегодня впервые пожалела, что меня считают мужчиной. Слушая Пророка, всем сердцем откликаясь на странные, необычные нотки в его волшебном голосе, я всей душой хотела быть девушкой… для него. И еле-еле сдержалась, чтобы не признаться.

…

На следующий день мы возвращались на завод, так сказать, на базу. Машина тряслась на ухабах — от асфальта на улицах города остались одни ошметки. Зверь жался ко мне и скалился, обнажая маленькие белые зубки, если кто-то из ребят позволял себе обратить на него внимание — просто посмотреть пристально, не говоря уж о том, чтобы протянуть руку и погладить. В машину набилось девять человек, при том, что рассчитана она была на семь не более. Прижатая к дверце, не имеющая возможности даже полноценно вдохнуть, я переживала за собаку — ему явно не нравилось соседство других людей. Вдруг да цапнет кого-нибудь? Ребята ему не простят.

Управлял машиной Давид. Пророк сидел впереди на пассажирском месте. Капюшон кожаной куртки был натянут на голову, закрывал часть его лба. Скулы покрывала неожиданно черная, по контрасту с седыми волосами, щетина. Рискуя быть пойманной, я украдкой разглядывала его. И мне уже не казались уродливыми его шрамы. И смуглая кожа… и прямой нос… и родинка, чтоб ее — невозможно отвести глаз. Дура, ненормальная! Вон, на Давида пялься! Это хотя бы будет объяснимо — черноволосый, чернобровый, голубоглазый красавец с пухлыми губами, высоченный и широкоплечий — я легко признала бы, что более красивого мужика не встречала в своей жизни никогда. Но насильно взгляда удержать не могла, и он снова и снова сползал на Пророка.

На полпути водитель неожиданно свернул направо и поехал в совершенно другую сторону. Молодые бойцы почему-то радостно заулюлюкали, Давид рассмеялся, сверкая в зеркало заднего вида своей белозубой улыбкой. Мне никто не говорил, что будем заезжать куда-то по пути, но, по всей видимости, этот факт был известен только командиру и его главному помощнику.

Мы остановились возле трехэтажного особняка, явно старинного, с балкончиками, чудом сохранившимися окнами и странной вывеской, написанной мелом от руки, прибитой прямо к стене над входом между первым и вторым этажами. Небольшой деревянный козырек, видимо, должен был спасать надпись от вечного дождя, от никогда непрекращающейся мороси. Но не спасал, и прочесть написанное все равно можно было с трудом. Я разобрала всего пару слов: «Красная… удовольствий».

— Что это за надпись? — спросила я у ребят, оставшихся в машине, когда Пророк с Давидом, взяв в качестве сопровождения троих бойцов, вошли в здание.

Степка и Данила, самые талантливые мои ученики, переглянулись. Степка спросил:

— Мастер, ты как давно в Питере живёшь?

— Месяц.

— И за это время ничего не слышал о «Красной розе»?

Я пожала плечами — действительно, ничего не слышала.

— Это — лучший бордель города, — ответил Данила с какой-то гордостью в голосе.

— И много их у вас? — спросила, с ужасом подумав о том, что Пророка сюда привело явно не банальное любопытство.

… В огромной комнате, увешанной по стенам коврами, играла музыка. Старинный патефон на столике в углу скрипучим голосом пел что-то про «Миллион алых роз». На диванах и креслах развалились некоторые из бойцов Пророка. Было здесь и несколько незнакомых мне, бородатых, внушительного вида мощных мужчин. Вокруг крутились полуголые девицы, большинство из них из одежды на теле имели только некое подобие трусов.

Я сидела возле барной стойки в углу комнаты. За стойкой, топталась девушка-бармен в мужском наряде. Передо мной стояла кружка с каким-то напитком, вероятнее всего, спиртным. Но я почему-то все никак не могла заставить себя отхлебнуть.

Пророк появился позже вместе с женщиной, одетой броско и вызывающе, но хотя бы не голой, как большинство. Ему тут же уступили место на диване, стоящем в центре комнаты. Когда он сел, она тут же, словно для этого и пришла, запрыгнула к нему на колени. Теперь, подогреваемая странным чувством неприязни, возникшим к этой женщине, я осмотрела ее внимательнее. Длинные прямые черные волосы. Пышная грудь и тонкая талия, затянутая в корсет. Алые губы на выбеленном лице. Она вела себя у него на коленях так, как будто имела какие-то права на этого мужчину. Слепой же откинулся на спинку дивана, не прикасаясь к ней. И, вроде бы, даже не обращал внимания.

Бородачи завели разговор о каком-то неопознанном разведывательном отряде, недавно замеченном неподалеку от города. По разговору я поняла, что это были представители небольшого клана, дружественного группировке Жука, который контролировал одну из застав на выезде из города. Слепой выглядел расслабленным и спокойным, тогда как бородачи волновались и требовали усилить их группировку за счет солдат Жука.

— Слепой, нам нужна ваша помощь! Вдруг это — бойцы Земцова? Вдруг захват города начнут?

— А вы разведку проводили? По нашим данным, пока вблизи города никаких сил возможного противника нет. Поэтому нет никакого смысла усиливать вас сейчас.

— Но раз уж появился отряд разведчиков, то планы их понятны — рано или поздно начнут операцию по захвату города! И именно мы окажемся на самом опасном участке.

— Мои странники пока ничего не говорят о подготовке Земцовым войск.

Это была важная для меня тема и я, конечно, понимала, о чем идет речь. Наш город и моего отца, в первую очередь, волновала именно эта проблема. Президент Москвы Земцов, пару лет назад захватив власть в городе, решил распространить свое влияние дальше. И главной его целью является, естественно, Питер. Ну а мой родной город находится как раз на пути. И разведывательные отряды Земцова, оказавшиеся для главных группировок Питера новостью, нами наблюдались уже давно. Отец надеялся на поддержку клана Антона Жука, самого сильного в городе, если вдруг Земцов попытается захватить Новгород. Собственно, затем и я здесь. Мне во что бы то ни стало нужно расположить Слепого к себе, к отцу, настроить именно его, потому что он, как Пророк, с помощью своего дара, легко убедит любого.

Попасть под влияние Земцова было нельзя. О его боевых отрядах ходили жуткие слухи — невиданная жестокость по отношению к захваченным, отсутствие какой-либо альтернативы для последних — никаких требований о сдаче, никаких предложений и ультиматумов. Земцовцы просто приходили, убивали защитников, забирали в плен оставшихся, тех же, кого считали по какой-то причине неполезными для себя, просто убивали.

С некоторых пор, по данным отцовского шпиона, работавшего в клане Земцова, последний был просто одержим идеей экспансии на Север. Крупномасштабное наступление вот-вот начнется, бородачи в этом вопросе не ошибались.

Я задумчиво крутила в руках красивый стеклянный бокал, так и не решившись попробовать, странное по цвету и отвратительное на запах, спиртное. В этот момент внимание привлек вопрос одного из бородачей:

— Слепой, нам сорока на хвосте принесла весть о том, что ты ищещь невесту? Неужто так местные девочки надоели?

Черноволосая красавица обиженно замерла на коленях Пророка, так и не донеся до его рта свою ручку с маленьким кусочком мяса. Почему-то меня покоробило от понимания того, что размер куска был таким не просто так — она намеренно отрывала поменьше, чтобы он был вынужден касаться ее пальцев губами!

— Я еще не решил. Вот возьму и на Розе женюсь!

— А ты подумай, подумай, мой милый, никто тебя так любить не будет, как Роза! — она распласталась по его груди, целуя в подбородок, подбираясь к уголку рта.

— Как Роза, которую любили все мужики в городе! — заржали бородачи.

— Опыт в нашем мире тоже немало значит! — она обиженно надула губы.

— Роза, цветочек мой, — его бархатный голос обволакивал, заставлял меня жалеть, что это не ко мне он так обращается, что это не меня сейчас… — Я же потребую от тебя абсолютной верности. И бизнес твой придется передать в другие руки — мне жена нужна рядом, а не где-нибудь в борделе, в десяти километрах.

— Женечка, я на все готова, ради тебя, ты же знаешь!

Я не знала его имени до этого момента. А услышав, захотела повторить, попробовать его на вкус. Не-ет, не подходит ему — вон он какой, сильный, мужественный, с плечищами широкими, с руками мускулистыми, венами перевитыми — а имя ласковое, нежное какое-то! Хотя, если… не додумала, не успела… Пророк, неожиданно повернувшись ко мне (как? ну как он понял, что я здесь, в самом уголке огромной комнаты сижу?), позвал:

— Саша! Подойди ко мне!

Я шла с неохотой. Потому что не могла отвести глаз от его широкой ладони, лежащей на заднице хозяйки борделя. И боялась, что другие заметят, обратят внимание на мое неравнодушие.

— Что ты хотел, Пророк?

Один из бородачей неожиданно схватил меня за локоть и дернул, разворачивая лицом к себе. Я инстинктивно, обхватив его запястье, заломила руку своим самым любимым захватом. Он громко вскрикнул. И, кажется, кто-то из наших даже схватился за оружие.

— Алан, ты что, сука, делаешь? Зачем хватаешь моего бойца? — рука Слепого недвусмысленно легла на рукоятку пистолета, торчащую из кобуры на боку.

Я осторожно отпустила мужика из захвата. Он, потирая запястье, удивленно проговорил:

— Вообще-то, я был уверен, что это девонка. Подумал, что подруга твоя или новенькая здесь, под мужика косящая. Хотел получше рассмотреть.

В комнате воцарилась тишина.

— Хм, девчонка говоришь? — Слепой ссадил проститутку на диван рядом с собой. — Вот такая вот внешность у моего нового бойца. Но это, как видишь, не мешает ему быть самым лучшим в своем деле.

Бородатый недоверчиво смотрел на меня, взгляд скользил вниз к груди, которую при всем желании он рассмотреть не мог. А Пророк сказал, теперь уже обращаясь ко мне.

— Я зачем тебя позвал, Саша? Я вспоминаю твою первую тренировку, там во дворе завода. Ты проверял моих бойцов на наличие у них каких-то энергетических, ментальных возможностей, резервов Силы. Проверь для меня вот эту девушку. Сможет ли она стать для меня помощницей на выступлениях, энергией подпитывать будет?

Я не совсем понимала — одно и тоже ли, та Сила, которую я искала в своих учениках, и то, что было нужно Слепому. Мне казалось, что отец намекал ему на нечто другое — на родство душ, на близкого человека, готового для него, для Пророка, отдать не только свои душевные силы, но и жизнь, если потребуется. Но спорить не стала.

— Протяни ладони, — сказала негромко Розе.

11. Как избавиться от невесты.

Идиот! Зачем ты это затеял вообще? И ведь знал о чувствах Розы! А теперь, зачем-то предложив невозможное, ругал себя за ложную надежду, данную ей. Все равно ведь не возьму ее в жены!

Лет пять назад я впервые оказался в этом борделе. Роза уже тогда была его хозяйкой. Точнее, владел борделем ее покровитель, наш местный бизнесмен Аркадий Кротов, по кличке Крот, хозяин всевозможных притонов, точек по торговле алкоголем, табаком и наркотиками, которые процветали в городе. И звали ее, на самом деле, совсем по-другому. Не знаю, помнила ли она сейчас сама свое настоящее имя. Я помнил.

В то время она обслуживала только самых значительных клиентов. Крот, желавший воспользоваться услугами одного из моих странников-шпионов для того, чтобы навести мосты по торговле своей наркотой в Москве, предложил мне за посредничество помимо денег свою вип-девочку. Я не отказался. В тот момент Крот был мне нужен.

Она оказалась страстной, действительно, многое умеющей в постели и согласной на любой эксперимент. Пару раз я заезжал в этот бордель потом. И уже без протекции Крота, она почему-то всегда обслуживала меня сама, хотя я на этом и не настаивал. Потом, спустя время, когда Крота неожиданно пристрелили на улице, я понял в чем дело. Она призналась, что любит меня, и не желает, чтобы кто-то из ее девочек даже приближался ко мне.

Путем несложных махинаций и демонстрации моей, тогда еще достаточно скромной, но боеспособной, армии, тому ушлому парню, который, пришив Крота, решил завладеть его бизнесом, это заведение отошло в мои руки. Роза все также управляла им. А мои ребята получили возможность бесплатно, в качестве поощрения, и по моему особому разрешению, пользоваться услугами его работниц. Ну а я получал деньги. Да, этот «бизнес» был не очень-то благородным, но он бы не прекратил своего существования, если бы не я, а кто-то другой взял его в свои руки.

…Я не любил ее. А сегодня, позволив по ее обыкновению, усесться на мои колени, я почему-то не испытывал практически ничего. Даже легкого возбуждения. Сегодня она меня раздражала. Целовала и раздражала. Касалась и раздражала. Елозила своей задницей по моим бедрам и раздражала.

А вот происшествие с Аланом заставило меня крепко задуматься. Алан был еще тем любителем женщин. Трахал все, что движется. И делал это с размахом и выдумкой. И уж он-то точно знал толк в бабах. А еще он был зрячим. Почему, почему его вдруг заинтересовал мой странный боец?

Войдя в комнату, его я «увидел» первым — солнечного, тёплого, искрящегося. Я проклинал себя, но меня к нему тянуло. И физически тоже. Блядь, очевидный диссонанс переворачивал мое сознание — мне было отвратительно от своих мыслей и тягуче сладко от них же.

Пару раз я пытался себе представить физический контакт с ним — как я беру его за руку, например. И меня передергивало от отвращения, когда я вспоминал, что он — мужчина. Но потом я концентрировался на тех ощущениях, которые возникали у меня, когда он находился рядом, и я хотел… меня потряхивало даже, от безумного желания дотронуться по своей собственной инициативе… Я — долбаный извращенец!

И вот сейчас он водил руками над Розиными ладонями и молчал. А я почему-то думал, что некрасиво с моей стороны перекладывать ответственность на его плечи. При том, что я ему, похоже, нравлюсь. Идиотизм какой-то! И когда я уже был готов прекратить этот эксперимент, он вдруг сказал:

— Роза, у вас очень приятная энергетика. Вы — сильная женщина и, я думаю, сумеете помочь, напитать, если не силой, то любовью точно, — а потом, обращаясь ко мне. — Пророк, она — не пустышка ментально, но сможешь ли ТЫ, захочешь ли, брать у нее то, что она пожелает отдать тебе?

Су-ука, не буду! Не захочу! Не смогу… А вот твоя сила влечет меня и манит и греет, тянет и отталкивает! Но я, конечно же, не сказал этого.

— Слышь, боец, — услышал я голос того же Алана. — Меня тоже посканируй!

Я снова напрягся. Я не хотел, чтобы Алан к нему прикасался. Ссадил с колен, забравшуюся сюда снова Розу, и сказал:

— Саша — на выход. Роза — ты тоже, покажи ему отдельную комнату.

— Девочку прислать? — обиженно спросила она.

Я повернулся к парню, с интересом ожидая ответа.

— Э-э, нет, не сегодня.

— Ты уверен? — с неприязнью спросила Роза. — Во второй раз не предложу.

— Уверен.

— Алан, останься, — приказал, понимая, что мне отказать он не посмеет.

А потом, наедине, я задал ему вопрос, который не давал покоя, хотя, возможно, в глазах постороннего и выглядел глупо:

— С чего ты взял, что мой боец — женщина?

Алан отвечал так, будто это само собой разумеющееся:

— Ну, Пророк, тут же не объяснишь даже… Кожа такая прозрачная — нигде щетина не пробивается. Овал лица… реснички там, глазки… да, волосы обстрижены коротко, но этот факт только идиота обмануть может или, например…

Он замолчал, но я знал, что бородатый хотел сказать.

— Или Слепого?

12. Невеста № 3

Я металась по комнате, на которую мне указала Роза. Заставляла себя успокоиться, улечься на кровать, застеленную красивым покрывалом с рюшечками, поверх которого, свернувшись калачиком, дрых Зверь, и спать, и не могла подчиниться здравому смыслу.

Я вполне отдавала себе отчет, что мои чувства неуместны и неоправданы. И ничего не могла с собой сделать. Я не хотела, чтобы Пророк сейчас был с этой проституткой Розой. Я не хотела, чтобы он был с любой другой из местных жриц любви. Мне было больно от мысли, что кто-либо из женщин касается этого мужчины, как если бы я имела какие-то права на него… Я отлично понимала, что со мной происходит. Я впервые в жизни влюбилась! За неделю рядом с ним… ага, вранье! В тот самый первый день, когда увидела, как он отжимался в своей комнате!

Стук в дверь прервал мои глупые мысли. Я открыла. Вернулась Роза. Она даже передо мной стояла в соблазнительной позе, полубоком, так, чтобы было видно прямую линию полного, но красивого, бедра.

— Что ты хотела?

— Са-а-аша, — пропела она. — Почему так недружелюбно? Я поговорить. Мне показалось, что мой Женечка к тебе прислушивается. А ты, вон, хорошее обо мне сказала!

Нет, она явно не оговорилась! Она, конечно, понимала, кто я. Роза уверенно зашла в комнату и прикрыла за собой дверь.

— Ты можешь дурить кого угодно, но меня — не получится. Поверить не могу, что они тебя могли за мужика принять! Ох, глупые! Мужланы, что с них взять! Посоветуй ему, прошу тебя! — Роза умоляюще сложила руки. — Я отблагодарю, обещаю! Понимаешь, я люблю его! Он такой… такой потрясающий… он говорит, а у меня от голоса одного сердце замирает! А если другую, не меня выберет? Ко мне даже не заедет больше? Как жить тогда? Поможешь?

— Не думаю, что он меня послушает.

Мне было жаль ее. Я отлично понимала, как именно влияет на женщин волшебный голос Пророка! На меня-то тоже… Но не была уверена, что смогу себя заставить ему советывать такое…

— Но ты хотя бы попробуешь?

— Хорошо. Попробую.

Она, как девчонка, подпрыгнула на месте, подскочила ко мне, обняла и поцеловала в щеку.

— Спасибо! Сейчас Ленуську пришлю с выпивкой и едой для тебя! Что еще любишь? Курево, наркотики, мальчики-девочки?

— Нет-нет, единственное, может, для собаки дашь какую-нибудь посуду.

… И на следующий день мы не поехали на завод. Пророк принял решение отправиться с бородачами к ним, чтобы осмотреть место, где были замечены разведчики. Но, судя по шуткам бойцов во время моих с ними занятий во внутреннем дворе борделя, бородачи все-таки уговорили Пророка посмотреть невесту.

Ехать пришлось недолго — всего каких-то полчаса. Бородачи, как я их называла, сами себя звали Пограничниками. И это было объяснимо. Жили они, действительно, на самой границе города с густо заросшими деревьями и кустарником заброшенными землями, когда-то, наверняка, служившими людям в качестве полей.

Клан Пограничников располагался на территории бывшего детского сада. И, наверное, это символично смотрелось — в большой крытой беседке, с едва просматривающимися утятами и цыплятами, нарисованными когда-то на боковых стенах, за двумя столами-партами сидели пятеро разновозрастных детей. Перед ними с книгой в руке прохаживалась молоденькая девушка с длинной каштановой косой. Девушка читала, а дети писали под диктовку.

Алан, на правах старшего, открыл перед Пророком дверцу машины и сразу же, с места в карьер, махнул рукой в сторону беседки.

— Пророк, а вот и наша Анечка! Просто — золото, а не девочка! — расхваливал, расплывшись в неожиданно ласковой улыбке. — Она у нас грамотная, мать выучила. Так вот, теперь вместо матери своей, деток учит. И наших и из соседнего клана Техников привозят два раза в неделю.

Девушка, действительно, была чудо как хороша — начиная от голоса, звонкого, ласкового, заканчивая косой этой — у меня-то никогда такой не было, ну разве что в те годы, когда мама жива была. Отец всегда стриг очень коротко, чтобы не возиться с моими волосами. Коротенькие волнистые прядки обрамляли ее нежное личико с аккуратными бровками, маленьким прямым носиком и неожиданно пухлыми, чувственными губами. Одета она была в скромную вязаную кофточку голубого цвета, застегнутую на все пуговицы до самого горла и длинную черную чуть расклешенную юбку.

Она, казалось, не замечала толпу мужиков, высыпавших из двух машин. Все также медленно, напевно читала, периодически заглядывая в тетради своих учеников, и пальчиком тыкала куда-то в написанное — видимо, указывала на ошибки. Но не ругала, а наоборот, гладила по голове.

Бойцы сгрудились в десяти метрах от беседки, а Слепой вместе с Аланом пошел к ней. Алан по пути сказал одному из своих ребят:

— Зови главного! Быстро.

Парень кинулся в здание. Слепой, я видела это, заинтересованно вслушивался в ее голос! И этот факт ревностью резанул по моему сердцу! Почему, почему я это чувствую? Я для него — просто один из бойцов, парень, который умеет драться, не более! Я не должна, не имею права! Да и как можно вообще представить себе мои и его отношения? Подойти и сказать: «Ты знаешь, Пророк, ты мне нравишься! Не ищи себе невесту, я ею буду? Да-да, я не мальчик, а девочка, представляешь? И я ради тебя брошу своего отца, свой город, людей, которые во мне нуждаются!» Эти мысли немного отрезвили.

Посадив щенка на покрышку, кем-то брошенную посередине огромного двора и приказав сидеть, я позвала ребят и мы начали тренироваться, как делали всегда в свободные минуты. И я изо всех сил старалась даже не смотреть в сторону беседки, откуда веселой стайкой уже давно убежали дети. Но все равно, в те минуты, когда ребята отрабатывали новый прием, а я отходила в сторону и следила за правильностью, взгляд то и дело сползал туда, в беседку, где по приказу лидера клана Пограничников накрывали стол.

Позовет меня, как у Охотников, чтобы посоветоваться или нет?

13. Слепой в раздумьях.

Да-а, эта девушка была то, что надо. Голос — волшебный. Энергетика — положительная, спокойная. На мою отпугивающую внешность отреагировала вполне себе нормально — никаких вспышек отвращения или ужаса я в ее ауре не заметил. И рассказывала мне о своей работе она с жаром, с интересом — сразу видно увлеченного, умного человека. Она была дочерью лидера клана — Рената. И только одно «но» смущало меня. Я специально в момент знакомства взял ее за руку. И совершенно ничего не почувствовал — ни волнения, ни тепла, ни желания подержать эту ручку подольше в своей ладони.

Я сидел за столом рядом с Анной и злился. На себя и на… Сашу! За то, что даже сейчас наблюдаю за тренировкой ребят и внимательно слежу, блядь, за каждым его движением! Наваждение какое-то! Я ведь никогда в своей жизни склонности к своему полу не имел! Только женщины, мать его! А вдруг… все-таки мне морочат голову? После реакции Алана на Сашу я начал сомневаться: мои собственные ощущения, его слова, утверждение Давида, что парень внешне, точно девчонка. Что-то здесь явно не так. Я позволил себе на секунду представить, что Саша — девушка, по какой-то, пока непонятной для меня причине, представившаяся парнем… и, су-ука, во рту пересохло, а в штанах предательски дернулось…

— А-а, что? — задумавшись, я потерял нить разговора и совершенно не слышал, о чем меня спрашивает моя очередная потенциальная невеста (вот интересно, откуда все узнают, что я решил найти себе женщину?)

— Я говорю, в вашем клане есть учитель? Вы учите своих детей читать и писать?

— Нет. Но мы думали об этом. Возможно, твой опыт нам бы пригодился.

— Отец говорил мне, что вы ищете невесту. И я так понимаю, что в данный момент у нас смотрины…

Умная девочка. Всегда такие нравились.

— И что ты об этом думаешь?

— О вас конкретно? Или о том, что меня хотят насильно выдать замуж?

— Хм. Насильно говоришь? Обо всем.

— Вы — привлекательны, харизматичны. Как девушке, мне не может быть неинтересна ваша сила, власть и уникальные способности, о которых ходят легенды. Просто я не хочу замуж. Совсем. Мне хорошо и в моем нынешнем положении. А муж… вы же понимаете, что вас я совсем не знаю. Вдруг вы — жестокий, вспыльчивый, грубый? Вдруг вы бьете женщин? Вдруг мы не найдем общий язык?

— Но ведь я не сказал, что хочу жениться именно сегодня. Мы вполне можем получше узнать друг друга, познакомиться. Я никуда не спешу. На таких условиях вы согласитесь?

Она помолчала некоторое время. А потом ответила:

— Да. На таких — соглашусь.

А я подумал, что это — тоже не мой вариант. Не тянет. Не заводит. Да, хороша. Но не моя, не для меня. Но может, если присмотреться, пообщаться, переспать с ней, в конце концов… Может, чувства, эмоции какие-то, будь они неладны, со временем появятся?

Пообедав в беседке, мы с Ренатом и его людьми отправились осматривать место, где совсем недавно были замечены люди Земцова. Но это, естественно, было бессмысленно — неделя прошла, там кто только не топтался! Ренат настаивал на необходимости получить помощь от нас в виде бойцов и вооружения. Он опасался нападения именно здесь, на их заставе. И я понимал, что когда-нибудь именно так и будет.

— Ренат, я обещаю, что на военном совете замолвлю словечко. И мы обязательно усилим вас. Но размеры помощи определять будет Жук, сам понимаешь.

Он обрадовался:

— О-о, это уже немало значит! Ты сумеешь убедить любого, я знаю! Ну, а дочка моя? Как она тебе? Я слышал, ЧТО она говорила тебе! Я уверяю, если она тебе приглянулась, я сумею ее убедить. Она согласится.

— Как? Побьешь ее?

— Будет нужно, побью! Ты не думай, я люблю ее. Но… чувствую, Пророк, чувствую, что скоро начнется. Скоро попрут москвичи! А если начнется, мы будем первыми, кто встанет на их пути. И первыми, кого сотрут в порошок. А ты сумеешь ее защитить! Она — все, что у меня осталось. Подумай, прошу тебя! Я знаю, ты — хороший человек, благородный. Ты не обидишь, не бросишь. Я был бы спокоен, если бы ты увез ее.

Я задумался. В принципе, этот вопрос можно решить.

— Ренат, я могу взять ее в качестве учителя для наших детей. И, если так тебе будет спокойнее, найти для нее нормального мужика. Будет жить у нас, но сможет приглядеться — ты знаешь, что холостых бойцов у нас гораздо больше, чем в любом другом клане в городе. Может, эта проблема сама собой решиться — кто-то ей понравится. А я пригляжу за ней.

— О-о, я не знаю, как и благодарить тебя! Только знаешь, Пророк, было бы лучше, если бы у нас думали, что ты Аню берешь, как невесту, хотя бы пока вы здесь. Если мои узнают, что я дочку спасаю — паника может начаться, каждый своих будет прятать, дезертирство может случиться….

Он был абсолютно прав. Я кивнул, соглашаясь:

— Только с дочкой сам договорись — истерики мне не нужны.

— Об этом можешь не беспокоиться. Она — девочка умная, поймёт.

… Во время ужина мы старательно играли роль будущей пары. Она сидела со мной рядом, плотно прижатая бедром к моей ноге — в беседке было много народу и старательно скрывала слезы.

— Аня, не бойся, я не обижу тебя. И другим не позволю. Считай, что я тебя нанял, как учительницу.

— Все, что у меня сейчас есть, это ваше слово.

— Мое слово — это уже немало. Поверь мне, некоторые мечтают им заручиться.

— Я верю.

Мне выделили отдельные апартаменты, неподалеку от комнаты, в которой разместились мои бойцы. По своему обыкновению, усилив посты пограничников своими людьми, я отправился в отведенную комнату, отказавшись от предложения Рената помочь в ней устроиться. Я сам! Я не беспомощный. Я вижу.

На столе кто-то зачем-то (забыли, что я — Слепой?) оставил зажженную керосиновую лампу. Яркий свет правый глаз пока еще видит, отметил я с горькой радостью. И только для того, чтобы убедиться в этом, сразу не погасил ее. Разделся по пояс, сделал весь комплекс своих вечерних упражнений и только потом шагнул к столу, чтобы погасить огонь.

А нужно было сначала все здесь исследовать! Неожиданно зацепился ногой за что-то мягкое и широкое на полу (оторван кусок линолеума?), успел ухватиться за стол, по инерции дернул его на себя. Лампа упала на пол, что-то, сложенное на стуле у стены мгновенно загорелось.

— Сука… Давид!

Он должен быть где-то поблизости! Пока я пытался нащупать что-то, чем можно было бы потушить огонь, в комнату ворвался кто-то, кого я просто не успел «рассмотреть», и ринулся тушить огонь.

Я спокойно уселся на кровать, наблюдая своим внутренним зрением, как огонь утихает и понимая, кто именно его тушит.

Когда огонь погас окончательно, он почему-то не ушел сразу, а приблизился к кровати, опустился на колени передо мной и спросил испуганно:

— Женя, ты не пострадал?

14. Невеста № 4?

Как же я испугалась за него! Шла по коридору, когда услышала из комнаты Пророка грохот, его сдавленный вскрик и ругань. Сердце упало куда-то вниз, заставляя меня рвануть дверь изо всех сил. За столом у стены горел стул с какими-то тряпками, набросанными на спинку.

Сам Пророк, на первый взгляд — целый и невредимый, стоял в центре комнаты, чуть склонив голову и повернув лицо в сторону огня. Я сорвала с кровати одеяло и набросила его на горящий стул. Буквально десятка ударов было достаточно для того, чтобы огонь погас.

Когда все закончилось, я обернулась к мужчине. В темноте было не разглядеть, пострадал Пророк или нет. Лунный свет, пробивающийся из окна, лишь слегка высвечивал его силуэт. Он спокойно и молча сидел на кровати. Я не могла уйти, не удостоверившись, что с ним все в порядке. Поэтому шагнула ближе и, подчиняясь какому-то безумному порыву, опустилась перед ним на колени.

— Женя, ты не пострадал? — мой собственный голос показался незнакомым — непривычно испуганным и дрожащим. От волнения я даже не заметила, что впервые называю его по имени.

Он почему-то вздрогнул и медленно, будто раздумывая, говорить или нет, протянул:

— Са-аша, скажи мне, почему ты такой?

— Какой?

— Жаркий. Ты, как этот пожар, теплом меня обдаешь. Я прямо физически чувствую это твоё сияние. И это — сумасшествие, бред, и это — противоестественно и мерзко, но меня к тебе тянет безумно, как если бы ты был…

Он замолчал, а я замерла оглушенная. Против воли мое сердце затопило безудержное счастье! Я пыталась! Я, действительно, пыталась промолчать. Смотрела в его лицо в полутьме воняющей гарью комнаты и не могла сдержаться.

— Женщиной? — подсказала, проклиная себя за слабость.

— Да-а…

Я, как в замедленной съёмке, видела его руку, осторожно тянувшуюся ко мне. Я боялась и желала больше всего на свете этого прикосновения. И когда пальцы коснулись моей щеки, мы синхронно дернулись и испуганно отшатнулись друг от друга. Мне почудилось, что все мои нервные окончания, все рецепторы, вдруг необъяснимым образом сползлись со всего тела в эту конкретную точку. И это было до боли приятно — чувствовать его так ярко, так близко.

Я не знала, как выразить словами свои эмоции. Я не могла понять, нужно ли что-то говорить сейчас или лучше уйти, пока ещё моя тайна не открыта. Но уйти я не могла — все во мне восставало против этой мысли. А тут еще он склонился, приблизил лицо ко мне так, что я могла чувствовать его теплое дыхание.

В серебристом свете луны он казался мне сказочно красивым. Особенно губы… Такие манящие, такие чувственные, такие… Словно под гипнозом, я положила руку на его затылок и, не встретив сопротивления, притянула голову к себе, осторожно коснувшись этих губ своими.

И руки мои дрожали, и дыхания не хватало, и я совершенно не знала, что делать дальше. Знала только, что не хочу отстраняться, хочу еще и еще пить его дыхание, ощущать этот его жар, и бешеное биение сердца, и руку на своем лице, которая, чуть касаясь подушечками пальцев, побежала по скулам, щекам, скользнула по подбородку и, на секунду оторвавшись, оказалась выше, провела огненные полосы по лбу, бровям.

А потом он отстранился, и я подумала, что перегнула палку, что нужно бежать, пока не поздно. И, вскочив, развернулась… но ни шага к двери сделать не успела. Я была настолько взбудоражена своими чувствами, настолько ошеломлена, что не поняла, как так случилось, что вдруг не бегу изо всех сил по коридору, а сижу у него на коленях!

— Куда? Я не закончил, — хриплым низким голосом, прерывисто, будто только что пробежал стометровку, а не просто сидел на кровати, сказал он. — Не мучай меня! Скажи! Иначе я буду вынужден проверить.

— Что? Зачем? Да какое ты имеешь право? — я дернулась в его руках, пытаясь вырваться, но он держал крепко, и я, конечно, могла использовать свои способности, но не с ним, не против него… а потом, не дождавшись ответа, как в омут с головой бросилась. — Да! Да! Я не мужчина! Но что тебе до этого? У тебя же невеста!

Я сама слышала ревность в своих словах! А уж он точно понял, что я ревную его безумно… Только вдруг Женя, запрокинув вверх лицо, расхохотался.

— Ну ты даёшь! Обалдеть! Невероятно! Нет, ну как это возможно? Как тебе удалось всех обмануть? Хотя, нет, ничего не говори пока! Позволь мне… я уже вторую неделю с ума схожу… позволь я рассмотрю тебя!

— Как?

— Просто сиди спокойно. Когда я трогаю что-то, я очень реально это себе представляю. Лицо… хочу потрогать твоё лицо… Саша.

Я тяжело вздохнула, поерзав на его коленях и услыхав неожиданный сдавленный стон. Ну раз уж призналась в одном, то и другое нужно сказать.

— Только ребятам не говори, ладно? Меня не Сашей зовут.

— Та-а-к! А как?

Не знаю, почему для меня это было важно — чтобы именно он знал мое настоящее имя, нелюбимое, ненавистное, слабое… но я очень хотела его сказать и, в который раз за последние несколько минут, не могла сдержаться.

— Милана.

— Ого! Красиво! Очень, — а потом, будто бы пробуя на вкус, по слогам, ласково протянул. — Ми-ла-на… Иди ко мне…

Последние слова на выдохе, медленно, сладко… И я, как мотылек на огонь, завороженная, загипнотизированная этим волшебным голосом, повернулась к нему.

И снова по лицу полетели лёгкими касаниями, горячими ломаными линиями его нереально чувственные пальцы. И это было… чудесно? Я забыла все слова, прочитанные в книжках, которые можно было бы использовать для описания своих эмоций в тот момент. Просто чувствовала, закрыв глаза, как он ласкает мою кожу, именно так воспринимались лёгкие прикосновения, и кусала губы, чтобы сдержать рвущиеся из груди неприличные стоны.

Он стянул с моей головы вечную бандану и осторожно, неторопливо, но очень тщательно, обследовал мои короткие волосы, потом скользнул ниже, обрисовав контур ушей, и дальше — на шею.

— Ты знаешь, какая ты? — спросил жарким шепотом, уткнувшись лицом в мои волосы на виске и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Ты сияешь для МЕНЯ, я знаю, я чувствую. Ты тянешься ко мне подсознательно, ментально. И я с ума схожу от этого и оттого еще, что сам также к тебе… Ты очень красивая. Ты — моя. Для меня. Никуда не отпущу. Никому не отдам… Почему, почему не сказала сразу? Зачем изводила меня? Я уже был готов, честное слово… Да-а, конечно, это было бы трудно, но… не знаю, как, но не отпустил бы в общем все равно, даже если ты была бы мужчиной. Я уже решился! Представляешь?

Он говорил серьезно. Я видела, я верила, что именно так все и есть, что он, действительно, так чувствует! О, никогда и никто не говорил мне таких слов! А сейчас! И кто? Человек, к которому я сама неравнодушна! Тот, при взгляде на которого замирает сердце. Тот, кто снится каждую ночь! Нереально! Может, я сплю сейчас?

Неожиданно в дверь постучали, и я попыталась соскочить с его колен, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Но он снова потянулся следом, ловя за руку, притягивая меня, сопротивляющуюся, ближе.

— Никто не войдёт без разрешения, не бойся. Не уходи!

Да, но Давид итак меня недолюбливает, и если увидит сейчас в комнате Пророка… Я говорила шепотом:

— Представляешь, что они подумают о нас?

— Мне все равно.

— Но мне нет! Как я буду учить их, если обо мне станут думать невесть что?

— Ладно. Если ты так хочешь! — он повернулся к двери, не позволяя мне отодвинуться. — Давид, иди спать, ты мне сегодня не нужен!

— Пророк, тут такое дело… в общем, тебе, наверное, нужно взглянуть самому.

О-о, я сразу же представила, как сейчас открывается дверь, и Давид видит меня, прижатую сбоку, буквально впечатанную в Женино тело! Нет-нет, только не это!

— Отпусти сейчас же! — прошипела, отчаянно вырываясь. И заметалась по комнате, ища укрытие, всей кожей чувствуя его непонимание и обиду. Но кроме кровати здесь особо-то и некуда было спрятаться. А она без обгоревшего покрывала неплохо просматривалась сверху-донизу.

— Слепой, — вновь донеслось из-за двери. — Дымом воняет. У тебя там что случилось? И ты… ты не один что ли?

Все пропало! Он догадался! Я было попыталась все-таки залезть под кровать, но Женя остановил:

— Сумасшедшая, прячешься что ли? — весело ему видите ли! — Давид, у меня все в порядке. Я сейчас приду. Сам. И да, я не один. Так что, будь добр, свали, нечего смущать… хм, мою девушку!

А потом, обращаясь ко мне, указал на кровать и сказал приказным тоном:

— Сидишь здесь и ждешь меня. Я вернусь, и мы поговорим.

Как это «сидишь здесь»? Там же Зверь один! И ребята не знают, где я! И вообще, я как-то не готова…

— Но…

— Найду же все равно.

…Он просил сидеть и ждать. И пока он был в комнате, я свято верила, что нужно делать именно так, а не иначе. Но, как только за Женей закрылась дверь, я возмутилась — постойте, кто дал право мною командовать? Хотя да-а, его признания грели душу. Но ведь невеста же! А вдруг невеста — само собой, а я — постольку-поскольку, для удовлетворения физических потребностей? Да и как так? Разве так бывает, чтобы вот так, почти ничего не зная друг о друге, не видя меня, наконец? Не-е-ет, он что-то напутал! Или? Или, может, говорил так, чтобы в постель затащить? Ведь до этого, разве замечала я какие-то чувства по отношению ко мне? Найдешь меня? Ну-ну, найди!

15.

Как же невовремя приперся Давид! Как же уходить не хотелось! А чего хотелось? Хотелось быть рядом с ней. Хотелось трогать. Потому что это просто безумно приятно. Это… ни с чем, ранее встречавшимся в моей жизни, не сравнимо… Хотелось говорить с ней. И, может быть, если она позволит, конечно… нет, не секс, она не такая, чтобы сразу… Но еще немного поласкать, насладиться, напитаться ее такими чистыми, сладкими эмоциями, такими теплыми, ласковыми… Хотелось удостовериться в том, что он… а-а-а, она, то есть, сказала правду. И я знал только один верный способ сделать это! Очень приятный способ!

Не укладывалось в голове. Невозможная! Сумасшедшая! Зачем? Что изменилось бы, если бы я знал, что она девушка? Если бы мои бойцы знали? Конечно, женщинам — беспомощным и слабым, трудно жить в наше время. И если смотреть под этим углом, ясно, что порой для прикрытия, для спасения, им легче было бы притворяться мужчиной. Но Сашу… а-а-а, Милану конечно, никак не назовешь слабой и беспомощной! Она же с любым из моих ребят запросто справится! Наоборот, меня вдруг тряхнуло от понимания всей ситуации, если бы я знал, ей бы повсюду выделялась отдельная комната, а не приходилось, блядь, спать с моими бойцами… А если бы кто-то понял? А если бы попытался изнасиловать? Хотя, попробуй с нею справься…

Потом подумал, и мысленно добавил — поначалу у нее была бы отдельная комната, но потом… потом-то точно спала бы в моей! Если бы я знал, я давно бы уже не сдерживал свои желания! Но, наверное, именно эта ее сила, ее мастерство, ее умение драться и сбили меня и остальных с толку. Ну кто в наше время учит баб сражаться? Никто. Так, плавно, пока выходил из здания, мои мысли соскользнули на Монаха. На ее отца. Что он там говорил про мою благосклонность? А вдруг? А вдруг он… знал, что так будет? Вдруг он знал, что она мне понравится?

Я даже остановился посреди коридора. А если… а если это — подстава? Если она — ловушка для меня? Ведь это именно Монах мне про невесту сказал! Е-мое!

Захотелось развернуться и броситься назад в комнату, потому что единственный человек, который мог мне прояснить сейчас ситуацию, находился там. И я развернулся, но не успел…

— Пророк, быстрее, там ребята диверсанта поймали!

Давид, видимо, не дождавшись меня, вернулся, чтобы поторопить. А я, сбитый с толку, но чувствовавший, что что-то не так, что какой-то важный момент упускаю, скорее интуитивно, чем продуманно, попросил:

— Давид, у меня в комнате сидит Саша. Замкни его, забаррикадируй, делай, что хочешь, только не выпускай до моего прихода, — и, понимая, что он хочет что-то сказать, добавил. — И ни о чем его не спрашивай!

— Хм, как скажешь.

Я, конечно, слышал насмешку в его голосе. И меня это задело. И если бы не спешка, я бы так этого не оставил. Но пришлось молча развернуться, и, пообещав себе все-таки разобраться с Давидом после, быстро зашагать на выход.

— Пророк, — навстречу бежал Алан. — Сюда иди!

За нашей машиной прямо на земле лежал человек, придавленный к земле Беркутом. Жутко ипуганный, избитый, совсем еще молодой мальчишка — это я «видел» очень хорошо.

— Обследовать территорию. Он здесь, скорее всего, не один! Алан? Поднимай всех! Быстро! — и уже обращаясь к своему бойцу. — Что он сделал?

— Пророк, — в голосе Беркута явно слышалась вина — его пост был именно здесь, возле машин. — Я не знаю, как он мог пройти. Ты знаешь, я пост не покидаю никогда. Но в какую-то секунду тень заметил за машиной. Он шины проткнул и, кажется, что-то ещё под днищем делал. Может, взрывчатку заложил?

— Давайте, на всякий случай, подальше отойдем. Вдруг рванет? — Степка испуганно покосился на машину.

— Ведите его в здание.

Я пошел первым, а мои бойцы сгребли диверсанта и потащили за мной. В большой комнате, освещенной керосиновой лампой, кинули безвольное тело на пол.

— Посадите его на диван, — он был в сознании, это я четко «видел», но притворялся будто бы без. — Приводим в сознание.

— Как?

— Палец отрежь ему.

Парень тут же «очнулся» — открыл глаза, испуганно озираясь по сторонам.

— Откуда? Кто такой? Цель? Сколько вас?

— Меня убьют, если скажу.

— Тебя убьют в любом случае. Но есть шанс сильно не страдать перед смертью. Отвечай!

— Ты — Пророк?

— Здесь я задаю вопросы.

— Хотел увидеть тебя. У нас говорят, что ты — горбатый слепой урод и питаешься человеческим мясом. Я из Москвы. В первый раз взяли в разведку. Говорил отец, что рано мне ещё, нет же, идиот, сам попросился с ними!

Беркут не выдержал:

— Охренеть ты разговорчивый, мудила!

— Тихо. Кто отец?

— Земцов.

— Что-о-о? — вскрикнул я одновременно со своими бойцами.

— Я так понимаю, шанс выжить у меня сейчас все-таки появился?

— Ты ж сказал, тебя убьют, если расколешься?

— Соврал, конечно… Ну, а вдруг ты бы начал уверять меня в том, что вы людей не убиваете? Не-е, меня не убьют. Наоборот, хочешь, отец на меня поменяет твоего странника и ещё какого-то разговорчивого шпиона — он расколол их недавно.

Наглый. Уверенный в себе. Но боится. Боится, но разум при этом от страха не теряет.

— Имя?

— Егор Земцов.

— Что ты делал под машиной?

— Ну очевидно же — вывел из строя, чтобы основную группу поймать не смогли. И не только ту тачку, возле которой поймали, вторую тоже успел!

Он был доволен собой. И в моей голове мелькнула мысль, что вполне вероятно — он специально подставился. Знал, что убивать сына Земцова никто в здравом уме не станет — слишком велик козырь на руках! А зачем? Для чего? Разберусь… Та-ак, но мои-то бойцы — красавцы! Куда смотрели? Он успел обе машины вывести из строя!

— Беркут, ты за это ответишь! — но потом, конечно, ответит, без свидетелей. — Та-ак, цель остальной группы?

— Хм, не скажу.

— Беркут, режь палец. Пошлем папашке в посылке.

— Он твоих шпионов тоже по частям пришлет!

— Пофиг. Они мне не дети. Знали, на что шли!

Он некоторое время думал, пока Беркут готовил инструмент. Потом сказал:

— Наверное, ты слышал, что мой отец работает над созданием сверхчеловека, супербойца. Ему для этой цели нужны особенные люди. Такие, чтобы изначально радиацией измененные были, со способностями, понимаешь? Как ты, например. Или как девчонка, которая умеет бить, не касаясь…

Впору было хвататься за голову. Нас давно пасут! Каждый шаг известен! Вероятнее всего, среди моих людей или людей Рената, кто-то работает на Земцова! Стоп! Не о том! Уже понимая, догадываясь, что произошло, я все еще не мог поверить в это…

— Группа… выполнила задание?

— Само собой. У нас по-другому не бывает, — сказал с гордостью. — Я думаю, они уже добрались до места, где у нас машины стоят. Полчаса ждать меня будут. Если не вернусь, уедут.

— А может, вернутся за тобой?

— Не-а, ты меня сам домой доставишь!

Бля-ядь, да тут расчет налицо! Но раз группа выполнила задание, то…

— Ни на секунду глаз с него не сводить! Богдан, за мной! — Степка и провинившийся Беркут остались караулить диверсанта.

Я чуть ли не бегом рванул к своей комнате. Давида у двери не было. Я подергал ручку — заперто изнутри.

— Степан, ломай!

С третьей попытки у него получилось. Замок — примитивная защелка, отвалилась, а дверь хлопнула об стену. В комнате тоже было пусто, но свежий ночной ветерок приятно холодил кожу — окно было распахнуто настежь.

— Богдан, в окно! Степан, оружие! Они могут быть там у здания!

Я уже «видел», что Давид лежит на земле. Я уже знал, что никого там на улице нет. И Саши нет тоже…

16. Давид.

— Эй, ты там? — я постучал в дверь, но ответа не дождался, да и в комнате было тихо.

Вот не нравился мне этот Саша! Все в нем раздражало, выводило меня из себя — спокойствие и уверенность в себе, тот факт, что он был по душе каждому из команды, что все наши ребята почему-то горой за этого козла! Ну и, самое главное, выводило из себя отношение к нему Слепого — от меня не укрылся интерес командира к парню. Единственное, я в толк не мог взять никак — неужели сексуального плана интерес? Никогда за Слепым подобного не замечал — наоборот, он пользовался успехом у баб, несмотря на свою внешность, и, вроде бы, к ним тоже был неравнодушен! Хотя эта идиотская женственность и… красота Мастера, как прозвали Сашу бойцы, меня тоже сбивали с толку.

А еще… и, наверное, больше всего, мне не нравилось быть слабее его. Этот тщедушный, тощий пацан, мог запросто уложить меня на глазах у всех ребят на обе лопатки. И пока! Пока я не способен был что-то этому противопоставить! Но, блядь, я своего добьюсь! Я тренировался не только с ними вместе, но и сам, отдельно. Я тренировался, вставая рано утром, до общего подъема. И потом всегда, когда имел свободное время. Я был уверен, что однажды наступит момент, когда я окажусь сильнее его! И тогда посмотрим, кто будет смеяться последним. Хотя, надо отдать должное Саше, он никогда не выказывал своего превосходства. Ни разу ни одной насмешки в отношении ребят или меня я не заметил. Но это — ерунда! Все равно он — сука, еще та!

За дверью в комнате послышался шум.

— Что ты там делаешь? Слепой приказал никуда не выходить! Слышишь?

Мозг пронзила догадка — Пророк подозревает его в чем-то! Наверняка, Саша этот — засланный казачок! И, естественно, он сейчас попытается вылезти в окно! Я ведь даже не подумал о том, что он объективно сильнее, и, встав на его пути, просто могу не справиться!

Через дверь биться не стал — нужно использовать фактор неожиданности! Распахнул окно в конце коридора — оно было приоткрыто, видимо, в целях проветривания помещения, и выпрыгнул со второго этажа. Сгруппировавшись у самой земли, перекувыркнулся, встал на ноги, оббежал здание и оказался прямо под окном комнаты Пророка. Прямо под открытым настежь окном! Поднял голову, чтобы посмотреть вверх и… ничего не увидел… совсем ничего больше…

… — Давид, — какая-то тварюка лупила по щекам, при том, что голова и без этого дико болела! — Давай уже, приходи в себя! Давид!

— Убью тебя, суку! Убери руки, козел! — простонал в ответ.

Степка с облегчением выдохнул и начал приподнимать меня, пытаясь прислонить к стене спиной. Мир перевернулся. Голова закружилась, глаза закрылись сами собой. Как сквозь вату, слышал вдалеке голоса.

Слепой:

— Опять что ли сознание потерял? Может, по голове ударили? (Конечно, по голове! И как ты догадался?)

Степка:

— О-о-о, да он весь в крови! Прямо по затылку чем-то… (Да ручкой пистолета, скорее всего!)

Я комментировал мысленно, но сказать ничего не мог, как, впрочем, и глаза открыть.

Степка:

— Кто его так, интересно? (Да Саша ваш любимый, кто же еще?)

Слепой:

— Люди Земцова. И Сашу с собой забрали. (Да ну, нафиг, какие люди? Какого Земцова? Того самого? А этот, мелкий, им зачем?)

Сделав над собой невероятное усилие, я все-таки распахнул глаза и, с огромным трудом ворочая языком, спросил:

— На какой хрен им сдался этот придурок?

— Давид, — в голосе Слепого слышались недовольные, металлические нотки. — Ты меня достал сегодня. За языком совсем не следишь. В качестве наказания завтра с утра отправишься в клан к Техникам за специалистом по машинам. Степан, проводи его к медику здешнему.

За что? За то только, что я придурком Сашу назвал? Охренеть!

… — Зачем к Техникам? Что случилось? И откуда здесь люди Земцова? — выпытывал я по пути у Степки.

— Ты ж с нами был, когда диверсанта поймали! Он, прикинь, сыном Земцова оказался!

— Ого! Да ладно! Врешь! С чего бы Земцову рисковать сыном? Что у него других бойцов нет?

— Я сам, если честно, мало что понял. Расспроси Слепого! И чего он на тебя взъелся? Вроде, ничего такого не сказал! Ах да, к Техникам нужно за спецом, чтобы машины наши осмотрел и починил — пацан этот, Земцов, все тачки вывел из строя — и наши и Пограничников.

Охренеть! Новости! А я что, пешком туда идти должен? Я же ранен! Ну, блядь, теперь хрен возразишь Слепому — накосячил, дурак! Точно выгонит меня из своей команды! А мне совсем не хотелось возвращаться к Ярославу в бригаду. Нет, Яр был моим другом, отличным командиром, я его уважал даже больше, чем Пророка. Но в последнее время в группировке Антона Жука, в нашей группировке, произошло разделение труда. Ярослав занимался хозяйственными делами — стройка, починка систем канализации, водопровода, улучшение жилищных условий. И у него была хорошая команда из мужиков, которые умели что-либо из вышеперечисленного делать своими руками. Я не умел. Я не хотел этому учиться. Не мое это — молотком махать! Вот кулаками — это да!

К Жуку тоже не улыбалось попасть в команду. Там только молодежь выдерживает. Те, кто знает, что такие спартанские условия, в которых живет их командир, и в которых приходится жить подчиненным, не навсегда, временно, в целях воспитания, так сказать. Что ждало молодых бойцов — тренировки в любое время дня и ночи под руководством Димона и Лехи Стрелка, зачистки непослушных — боевые выезды на те территории, где какой-либо клан вдруг начинал бунтовать против власти Антона. Не-ет, я давно перерос эти детские игры! Стать одним из командиров — это было бы по мне. Но однажды я уже отказался от предложения Жука, выбрал Слепого, захотел быть личным телохранителем последнего, начальником его охраны. Антон назад в том же качестве не примет.

Я изначально, впервые пообщавшись со Слепым, еще до того, как он стал Пророком, понял, что именно на этого человека нужно делать ставку. Да, Антон — лучший воин в городе. Да, сейчас, пока жизнь еще не налажена, он — главный в клане. Но это временно. Когда устаканится обстановка, когда исчезнет угроза со стороны Москвы (а это все рано или поздно наладится, все в это верили), во главе города обязательно встанет Евгений Чуйков, Пророк, Слепой, у него было множество имен, но одного не отнять — умения видеть будущее, умения убеждать людей, умения быть на шаг впереди. Рано или поздно, это признавали все, именно ему быть президентом нашего города!

Интересно, что не сработало у Слепого сегодня? Мне даже стало смешно, блин, первый раз видел его таким растерянным — переиграл Земцов нашего командира!

Степка, открыв дверь, впихнул меня в какую-то темную комнату, усадил на, непонятно откуда вытащенный, стул и приказал (командир недоделанный!):

— Сиди! Я сейчас приведу медика!

Я привалился к спинке со стоном — найти бы ту гадину, что меня стукнула, голову бы оторвал! Ждать пришлось недолго. Минут через пять в комнату с зажженной керосиновой лампой в руках вошла Анна — невеста Слепого. Вечер перестает быть томным! Я даже о ранении забыл — девчонка, то что надо! Красавица, умница, косища — с руку толщиной (такую бы намотать на кулак и…)!

— Что с вами случилось? — спросила, устанавливая на стол лампу и нагинаясь почти до пола, выпятив в мою сторону, обтянутую длинной юбкой, попку.

Последствия удара по голове, наверное, но я не понял сразу, что она просто из-под стола ящик с лекарствами достает! Думал, с ума сошла девка — передо мной своими очевидными достоинствами красуется! И хотел было… даже руку протянул. Но она резко распрямилась. И повторила:

— Что случилось? Вы говорить-то можете?

Пришлось откашляться, прежде чем я действительно смог:

— Ага, могу. По голове треснула скотина какая-то. Видишь, кровища хлыщет?

— Поворачивайтесь спиной, сюда к столу, чтобы видно было. Да, нормально так. Стоп! Куда? — я начал заваливаться на бок, потому что в глазах потемнело.

Успел только почувствовать, как она меня, аккуратно придержав, уложила головой на стол. Очнулся на кровати. Анны, естественно, рядом не было. Я был раздет по пояс, кровь вытерта, голова перевязана — она обалдела точно! Я что вот так, с шапочкой идиота должен ходить теперь? А и хрен с ним! Утром разберусь! Повернулся на бок и уснул, забив на свои обязанности, на все происходящее и на Слепого, который меня не ценит…

17. Пророк

— Слышь, земцовский змеёныш, расскажи об опытах над людьми, которые твой папашка проводит!

Если бы не сама суть вопроса, я бы подумал, что мои ребята, очень даже дружелюбно разговаривают с пленником. У меня самого о парне сложилось очень неоднозначное мнение. С одной стороны, понимая, кто он, я видел в нем угрозу, чувствовал, что его пленение — это часть партии, разыгрываемой сейчас Земцовым. Но моя интуиция, мой третий глаз, или как там еще можно назвать удивительные способности, которыми я владею, подсказывали, что парень этот вовсе не так прост, чтобы стать примитивной наживкой и заманить меня в Москву. Он был… как бы это описать? Положительным персонажем. Энергетика его была такой. Если верить всему тому, что говорят о его отце мои странники-шпионы, то Земцов-старший — ненормальный параноидный мудак — убийца, извращенец и садист, ради какой-то сверхидеи легко распоряжающийся чужими жизнями. Но, с другой стороны, что пацан сказал обо мне самом?

— Ну да, проводит. И уже есть пара экземпляров любопытных. Например, парень, который видит в темноте — он незаменим в ночных операциях. А тетка одна умеет мысли читать! — он тоже отвечал дружелюбно и даже весело.

— О! Нашел чем хвастаться! У нас и без опытов, целый клан, Дети ночи называется, видит в темноте! А Таисия, жена Жука, мысли читает!

— Светлая? Я знаю ее! Так она же из Москвы! Она же — дочка бывшего Пророка! Поэтому и умеет это делать, что тоже в свое время была участницей эксперимента.

— Да ладно! Врешь! — Богдан не усидел, подпрыгнул за столом, заметался по комнате. — Ты смотри, не ляпни такого при Жуке, он сразу голову снесет, а потом только спросит, как тебя звали!

— А меня к нему повезут?

— Вот у командира спрашивай, мы-то откуда знаем?

Я слушал и думал. Думал и слушал. Пограничники, как ни старались, обнаружить группу разведчиков Земцова не смогли. Верить в то, что Милана пошла с ними по собственной воле, я не хотел. Да и смысла в том, чтобы ей вдруг оказаться заодно с москвичами, просто не видел. За нами следили. Причем, похоже, целью, как это ни странно, была она. И как бойцы Земцова смогли с нею справиться? Случайность? Рисковать жизнью Егора Земцова из-за призрачной надежды поймать бойца такого уровня, как она? Глупость какая-то… И самое главное, что они с ней собираются делать?

Мои мысли, сделав образный круг, неизменно возвращались именно к этому вопросу. И каждый раз по спине бежали вполне реальные мурашки ужаса — я чувствовал, что потерял что-то очень важное. Да что там! С каждым часом, отдаляющим меня от ночи, я все острее чувствовал, что упустил ЕЁ. А к вечеру боль в сердце стала по-настоящему реальной. Она не давала вдохнуть полной грудью. Она не давала сосредоточиться на разработке операции. Мне казалось, что чем больше то расстояние, которое пролегает между мною и этой девчонкой, которую еще вчера я считал парнем, тем сильнее натягиваются нити, связывающие нас. И вот-вот наступит предел, и тогда — либо порвутся они, разрезая, словно струной, мое сердце, либо, натянувшись до предела, отпружинят, и вернут ее… ко мне. Туда, где она должна быть.

И когда ночью в общее помещение, где со мной за столом сидели Ренат, Алан, мои ребята и невеста (вот она-то сейчас вообще мне ни к чему, более того, раздражала необходимость делать вид), вошел Монах с небольшим отрядом, я был просто счастлив его «видеть». Я вскочил ему навстречу, как мальчишка волнуясь, и, кажется, даже что-то опрокинул на пол. Его особенную, как и у Миланы, ауру, я бы узнал из тысячи. Но сейчас он был в ярости.

— Пророк, как ты мог! Как мог отдать ее? Я поверить не могу, что мой план, разрабатываемый месяцами, не сработал из-за…

Я знал, что он хочет сказать — «из-за твоей глупости». И да, мне это не нравилось. Но, вопреки разуму, я считал, в глубине души, что он абсолютно прав, и поэтому, виновато опустив голову, молчал. Он предложил сам:

— Давай поговорим наедине? Есть здесь место?

Ренат указал, куда идти, осветив путь лампой. В отведенной мне комнате Монах остановился возле кровати:

— Она была здесь. Недавно. И ты был. Ты уже все знаешь. Ты уже почувствовал ее. Что произошло?

Я, наконец, очнулся, отбросил нелепое чувство вины и задал вопрос, который волновал больше всего:

— Когда ты говорил о женщине для меня, о той, которая будет питать энергией, любить и так далее… ты имел в виду свою дочь?

— Я ехал в Питер в прошлый раз, еще не зная, как заставить твой клан помогать мне, как склонить тебя на свою сторону. У меня была парочка версий. Но потом, когда я увидел твое последнее большое выступление, я все понял… картинка сложилась…

Я перебил:

— Ты — Платон Ростоцкий? Президент Новгорода?

Он смягчился, я чувствовал его улыбку:

— Ну вот… теперь я не сомневаюсь, что сделал правильный выбор. Ты, действительно, достоин занять мое место. Дело в том, что мои шпионы уже давно говорят о готовящейся войне. И она наступит. Земцов очень скоро начнет наступление. Но, если не преувеличивать, запас в месяц-два, мы еще пока имеем. Я не вижу подготовки в Питере. Вы не готовитесь к войне! Вы будете смяты и уничтожены войсками Земцова! А у нас самих слишком мало сил, чтобы им сопротивляться. Я хочу помочь.

Я слушал и начинал понимать. Он выбрал меня своим приемником! Послушав выступление, нашел возможность подобраться ближе (куда уж ближе! в самое сердце залез, старый козел!) через Милану, и начал разыгрывать свою партию. И, скорее всего, за его дочкой охотились уже давно, а старый хрыч об этом отлично знал!

— Нет. Ты не помочь хочешь. Ты хочешь, чтобы мы тебе помогли. Твоему городу. Для этого ты решил свою девчонку подложить под меня, полагая, что она настолько хороша, что я ради нее буду готов на все.

— И я был абсолютно прав.

И он был прав. Да, сука, он был прав! Я, действительно, уже был готов на все! Только бы вернуть ее! И это при том, что у нас ничего не было! И это при том, что она мне никто! И это, блять, при том, что я только вчера узнал, что она — не мужик!!!

— Скажи мне! — я не мог сдержаться, я буквально орал на него. — Почему, почему мне сейчас так больно? Мне хочется разбить свою голову! Мне хочется рвать ногтями кожу… вот здесь!

Я ткнул пальцем в область сердца, туда, где, на самом деле, что-то зудело, болезненно ныло, рвалось и билось о ребра так, что я не мог сидеть, не мог лежать, а мог лишь метаться по комнате, как раненое животное, и скрипеть зубами от боли. Он внезапно положил руку на плечо. И да, от его ладони по моему телу разливалось успокаивающее тепло, не такое, как у нее, но близкое, похожее…

— Женя, сынок, я знаю, что это такое. Я помогу тебе. Сядь. Ты поймешь и станет легче.

Я подчинился. Мне нужно было знать.

— Это будет примитивно звучать, если я скажу, что ты ее любишь. И это — не совсем верно. В это трудно поверить, но в нашем с тобой случае, для таких, как мы, особенных людей… и для таких, как она. Для тех, чья жизнь полностью зависит от чего-то эфемерного, нереального, от того, что ты зовешь аурой, я — энергией души, от внутренней силы, энергетики человека, для нас не так-то просто найти себе пару. Ты поймешь это со временем, ты уже почувствовал, что нашел ее. Наверное, слышал такое образное выражение: «Две половинки одного целого»? Так вот это, в буквальном смысле, про вас с нею. И я это вижу. Сразу увидел, когда впервые встретился с тобой. Поэтому и больно тебе — ваша связь, нити энергетические, держит вас, притягивает друг к другу, несмотря на расстояние. И ей тоже больно сейчас, может, даже хуже, чем тебе. И ни с кем другим ты теперь быть не сможешь, даже если и захочешь… Поверь мне. А если ее убьют, твоя жизнь станет адом. Я в аду уже десять лет.

Я закрыл ладонями лицо. Это звучало правдоподобно, особенно в свете моих собственных эмоций, но все-таки как-то… странно.

— Что-то легче не стало… И что мне теперь делать? — спросил, уже зная, что именно он скажет в ответ.

— Мы едем за нею!

18. Давид

— Да пошел ты! Заткнись и шагай молча! Башка трещит и без твоей болтовни! — Слепой сдержал слово, и по его приказу меня разбудили на рассвете. Совсем у него нет жалости — я, между прочим, пострадал из-за этого пацана, и мне положен отдых! А тут еще Беркут, самый болтливый человек в мире, вызвался меня сопровождать в клан Техников за мастером и запчастями для машин.

Впереди шел с автоматом наперевес Герман — бородач из Пограничников, отправленный Ренатом показать короткий и безопасный путь. Герман шел молча, но Беркут… нес бред какой-то! Рассказывал о том, что Мастер оказался девушкой, что его, то есть ее, зачем-то там выкрали люди Земцова. О том, что сын Земцова у нас в плену. Все это не укладывалось в моей больной голове, заставляло ее буквально трещать от противоречивой и абсолютно нереальной информации.

Беркут замолчал, но по взглядам, которые он на меня бросал сбоку, было ясно, что тишиной мне недолго наслаждаться. Но тут, наконец, мы подошли к воротам небольшого, огороженного высоким забором здания. Ворота предупредительно распахнулись. Я удивленно посмотрел на нашего сопровождающего — чего это они всем подряд ворота открывают?

— Меня увидели с вышки, — пояснил он и махнул рукой в сторону деревянной конструкции, стоящей с противоположной от нас стороны здания. — Мы с Техниками, как родные. Помогаем друг другу.

— Чего не объединитесь? — мне не хотелось разговаривать, каждый звук отзывался болью в затылке.

— Мы на самой границе. Кто ж захочет туда? А нам сюда нельзя — пост свой оставлять! Но, в случае чего, договоренность у нас имеется — они нам помогут!

Во дворе было тихо и пусто. Тот, кто открыл ворота, не иначе испарился — нигде его видно не было. Только на вышке кутался в брезентовый плащ, наверняка мокрый до трусов, дозорный, да откуда-то из-за приземистого двухэтажного домика старинной постройки — с лепниной, отвалившейся местами, и остатками желтой краски на фасаде, доносился лязг железок.

— Куда дальше, Герман?

— Я за старшим пойду. А ты попробуй сам с техником договориться — слышишь, там за домом стук, сто процентов все мастера там.

— Кто у них тут самый лучший по машинам?

— Они все хороши, — Герман почему-то с хитрой усмешкой подмигнул мне. — Но ТЫ проси Гайку — не ошибешься.

Что за дебильная кличка «Гайка»? «Чип и Дейл» блин! Какой уважающий себя мужик согласится на такую? Только идиот какой-нибудь! Беркуту я разрешил остаться на крыльце под козырьком — надоел хуже горькой редьки, а сам ускорился — хотелось побыстрее вернуться к Пограничникам и завалиться на кровать — пока машины будут чинить, можно отлежаться.

За домом были гаражи, заваленные на всех подъездных путях ржавым железом, но стук шел не оттуда. Прямо на полпути к гаражам под машиной в грязной, размытой дождями, яме кто-то сидел — стучал, что-то бормотал в промежутках между стуками. Когда я подошел ближе, в бормотании мне явно послышалось: «Я-а вижу, как закат стекла оконные плавит…» — женским голосом! Невольно прислушался — баба знает такую песню? Стоп! Баба копается в машине? Что за нашествие баб в последнее время, занятых не своим делом — дерутся они, машины чинят тоже они?

Стукнул кулаком по крыше и рявкнул:

— Эй, певец, выходи!

— Пошел на хер! — донеслось флегматичное и негромкое из ямы. А спустя секунду пение продолжилось с той же точки, на которой оборвалось. — Де-ень прожит, а ночь оставит тени снов у гла-аз… Мне-е не вернуть назад…

— Ничего так голосок у тебя, могла бы в борделе «Красная роза» чистенькая ходить, песнями на пропитание себе зарабатывая. А ты, дурочка, в грязи, в холоде, под дождем, с железяками всякими!

Стук и пение прекратились. Она не меньше минуты обдумывала мою последнюю фразу и, похоже, заинтересовалась — я уловил движение к началу ямы, шагнул туда же, присел на корточки и буквально лицом к лицу столкнулся с… занятной физиономией! Вся в мазуте, с поцарапанной щекой, с обветренными губами, кареглазая, растрепанная, и при всем при этом — нереально красивая!

— Бля-ядь, если простой техник так выглядит, то кто у вас главный? Супермодель? — про головную боль я совершенно забыл, внимательно разглядывая ее. Взгляд, наконец-то, скользнул с ее лица вниз на руки и… я еле успел увернуться от небольшого ломика, направленного прямо в мою многострадальную голову. Но, уворачиваясь, резко мотнул головой и… потерял сознание…

19. Регина.

— Регина, ты с ума сошла? Ты убила его! Ты его убила, ненормальная! Когда-нибудь, точно тебе говорю, ты-таки загонишь меня в могилу! Это же — человек самого Пророка!

— Я его не била! Он сам… — даже мне были слышны нотки неуверенности в моем собственном голосе. Но ведь правда, я только замахнулась, а он уже упал!

— Регина, рыба моя, у тебя в руках лом. У него на голове кровь. Я-таки еще способен сложить дважды два!

— ЭТА кровь появилась на ЭТОЙ голове без моего участия. И, скажи мне, шеф, зачем бы я стала бить абсолютно незнакомого мне мужчину?

— Это-то я, как раз, легко могу объяснить, — он смерил меня взглядом, в котором читалось что-то вроде: «Мужененавистница!»

Серафим Гидеонович, попросту дядя Сима, или шеф, цокал языком и ходил вокруг тела пугливого черноволосого красавца с мерзким языком, лежащего на земле сбоку от моего Мустанга. Ах, как жаль, что это не я его звезданула! Он советовал мне стать проституткой! Вот же мерзавец! Есть способы заработать себе на жизнь с помощью мозгов и рук, но не того, что между ног! Но все подобные ему мужики, считающие себя пупом земли, почему-то думают иначе.

— Да потому они так думают, — подсказал мне внутренний голос. — Что предпочитают пользоваться только последним, а мозг, вообще, считают у женщины атавизмом.

— Региночка, вон уже его люди идут сюда. Сейчас нас с тобой убивать будут!

— Шеф, ты что? Кто ж тебя-то тронет? Ты ж — глава нашего клана! В случае чего, вали все, по своему обыкновению, на меня. А мою потерю ты как-нибудь переживешь, — потом себе под нос шепнула. — Еще и рад будешь избавиться.

Шефа я уважала. Он был неплохим человеком — своих в обиду не давал, сам не обижал, добычу и общий зароботок (зарабатывали мы, естественно, починкой всевозможной техники, особенно автомобилей) делил честно — пополам (себе — половину, и остальным — половину). Был дядя Сима человеком запасливым и скуповатым, но никто в нашем клане не голодал, топлива для машин и дров для отопления нашего дома было достаточно. Правда, далеко не всех к нам в клан брали, но это уже не моя проблема…

Одно меня напрягало в группировке Техников — наличие большого количества мужиков. Холостых мужиков. Которые почему-то считали, что я должна сходить с ума от счастья, получив малейший знак внимания от кого-нибудь из них. Иногда так думали и женатые, что было еще страшнее для меня. Нет, мужененавистницей я никогда не была, но после смерти моего Ванечки, не могла даже смотреть в их сторону — такого, каким был он, мне не найти, а хуже — не желаю.

Я была почти благодарна этому наглому мужлану, развалившемуся у колес моего Мустанга — зашевелился, заставил меня отвлечься от мыслей, причиняющих боль. На черноволосой голове, прямо на затылке, виднелась кровь — как если бы внезапно открылось кровотечение на, начавшей было затягиваться, ране.

Молодой симпатичный парнишка, одетый в военную гимнастерку защитного цвета и, поверх нее жилет с оттопыренными карманами, бросился к пытающемуся подняться несчастному страдальцу.

— Командир, что случилось?

Я внимательно наблюдала за его лицом — будет меня обвинять или скажет правду? Красивый, зараза, кареглазый. Молодой… как мой Ванечка был… Тряхнула головой, прогоняя щемящую тоску.

— Ничего, Беркут, ничего не случилось — сознание потерял, — он посмотрел на меня обвиняющим взглядом, но продолжил. — Видимо, рана открылась снова. Дернул головой и упал!

Герман и паренек в гимнастерке поставили его на ноги, а шеф, подобострастно заглядывая в глазки, заблеял:

— Ко мне, ко мне в комнату пойдемте — пообедаем, обработаем рану, поговорим.

— Некогда нам разговаривать. Я так понимаю, ты здесь главный? — спросил пострадавший. — Я к тебе по просьбе Пророка. Нам нужен человек, способный починить машины и запчасти для этого. Поможете?

— Да, конечно, какие вопросы? Разве можно отказать Пророку? Вот Региночка и поедет! Правда, Региночка? Поможем нашим друзьям?

Черноволосый с прищуром глянул на меня:

— А нормального техника у вас нет? Только вот это недоразумение?

— Это я-то недо… Ай!

Шеф прервал меня, больно ущипнув за бок.

— Региночка у нас все умеет! Она даже лучше остальных все сделает! А самое главное, у нее машина на ходу. Вы сможете пешком назад не идти, а поехать на ее Мустанге. А другой машины у нас пока что нет — уехали мои ребята по делам.

Шеф врал — машина была на месте, и не одна. Но при чужих сказать ему об этом я, естественно, не могла. Дело принимало совсем плохой оборот для меня — ехать к Пограничникам с этими вот… мне не хотелось. В наше время лучше не рисковать — мало ли, вдруг этот… красавчик обморочный захочет отомстить за мою попытку его ударить, а я одна и без защиты!

— Но, Серафим Гидеонович…

Он снова ущипнул, нахмурился и сказал ровным голосом, который, тем не менее, не предвещал мне ничего хорошего:

— Ты поедешь, Регина. Не заставляй меня применять санкции!

… И я поехала. Скрепя сердце, позволила этим незнакомцам усесться в мой Мустанг. Красавчик, которого называли Давидом, залез рядом со мной на пассажирское сиденье и скомандовал насмешливо:

— Ну, Гайка, заводи своего Мустанга!

Показала бы я тебе Гайку, если бы могла! Но когда мой дизельный красавец взревел, оглушая всех, сидящих в салоне, и рванул с места, разбрасывая в сторону от колес комья грязи, я услышала восхищенные вздохи расположившихся на заднем сиденье.

— Слушай, Гайка, — Красавчик, похоже, был еще тем болтуном, и мне не светило просто прокатиться, наслаждаясь тишиной и быстрой ездой. — А ты чего такая злобная, неприветливая? Я же ничего плохого не хотел, вообще-то! Да и не сказал ничего обидного для тебя…

— То есть обозвать проституткой, это по твоему, не оскорбление?

— Да не сказал я, что ты — проститутка! Я сказал всего лишь, что в борделе «Красная роза» ты могла бы зарабатывать своим пением.

Чтобы не слышать его больше, я нажала на кнопочку магнитолы и салон наполнился более приятными звуками — голосом Валерия Кипелова и мелодией моих любимых песен. Короткий взгляд в сторону настырного красавчика показал, что он веселится — в глазах пляшут искорки, а по-девчоночьи пухлые губы растягиваются в улыбке.

20. Милана

Так нелепо попалась! А все он, Женя, виноват! Ведь никогда раньше в моей душе не было такого смятения, такой бури чувств! Никогда я не делала столько глупостей за раз! А тут… Нет-нет, не думать, не думать о нем!

И отец виноват… не научил меня, глупую, держать себя в руках, не объяснил, для чего посылает к Пророку. Нет, он, конечно же, объяснял! Главную цель я знала. А по поводу обучения бойцов Слепого бесконтактному бою… неправду отец говорил… на самом деле, не для этого я попала в Питер, вовсе не для этого…

Выпрыгивая из окна комнаты Пророка на втором этаже, я думала только о том, что я — цельная самодостаточная личность, которой не пристало так слепо подчиняться командам мужчины. А еще о том, что игрушкой в его руках я быть не намерена. Я была уверена, что он найдет… да я никуда и не собиралась прятаться! Просто показать хотела, что слушаться и повиноваться его приказам не буду — я не его боец, не его подчиненный… и, да, во мне говорила ревность, ведь, признаваясь мне, что я привлекаю его, Женя ни словом не обмолвился о том, что невеста ничего не значит, что её не будет теперь!

А-а! Признаю, признаю, просто ревновала, глупая, пожалуйста, только не надо так… больно…

На заднем сиденье просторной машины, нет, не военного внедорожника, а какой-то явно легковой, комфортной, мягкой, почти бесшумной, но при этом резко не подпрыгивающей на колдобинах (облетает она их, что ли?) я лежала, свернувшись в клубок. Болела кожа рук — впивалась веревка. Зудела шея — именно туда попало что-то острое, похожее на иглу в момент моего приземления под окном. Но сильнее всего мучило другое… В груди жгло огнем, сердце то замирало, почти останавливаясь, то неслось вскачь, как табун диких лошадей, когда-то виденный мною в поездке с отцом. Дыхание перехватывало, меня бросало то в жар, то в холод. Что со мной? Температура? Я заболела?

И самое главное, стоило только вспомнить предыдущую ночь, мой разговор с Женей, а особенно представить его нежные пальцы на своем лице, как мне сразу же становилось еще хуже! До такой степени, что я почти теряла сознание от невыносимой боли!

Приходила в себя, помня, что думать о нем нельзя, что это чревато полным отсутствием контроля, сосредотачивалась на размышлениях о том, как меня сумели взять в плен. И понимала, что сама виновата! Меня ждали, за мной следили. И я попалась. Похоже, на кончике иглы, воткнувшей в шею, было какое-то вещество, которое моментально усыпило. А дальше — связали, уложили в машину и куда-то везли уже целый день.

Ни водитель, ни пассажир, располагавшийся на переднем сиденье, на мои попытки завести разговор не реагировали, не болтали они и между собой.

Я мысленно обращалась к отцу, просила его о помощи. Я знала, что он способен меня услышать.

Вечером машина свернула с основной дороги, и по начавшейся тряске я поняла, что теперь мы едем по грунтовке. Водитель, впервые за все время сказал:

— Мы до утра здесь будем?

Пассажир ответил:

— ОН сам скажет.

— ОН здесь?

Пассажир промолчал, но я поняла, что ОН — тот, к кому меня везли, должно быть уже на условленном месте ждет доставку груза. Кто? Неужели? Неужели московский президент? Неужели это — его люди? Отец говорил мне…

Совсем скоро машина остановилась. Меня грубо вытащили из салона и попытались поставить возле машины. Но затекшие ноги подкосились, и я рухнула на землю. Это было неприятно и унизительно, но подняться самостоятельно не получалось.

— А это кто у нас тут барахтается, такой маленький, такой слабенький? — раздался надо мной приторно-сладкий голос. В сумерках, да еще с моей позиции, хорошо разглядеть человека было сложно, но сила и мощная энергетическая волна, буквально впечатывавшая меня в землю, давали понять, что это — не простой боец. Странно вели себя те, кто вез меня в машине — они стояли (ну один точно, мне его было видно), склонив головы, и молчали.

— Ба-а, да это же мой подарочек на день рождения! — я не могла понять, он веселится, потешается надо мной или всегда говорит в таком неприятном, издевательском тоне. — Как давно я ждал такую девочку, даже день рождения дважды пришлось откладывать! Мальчики, сегодня вы постарались на славу! Ведите ее в дом, вколите ей «Спокойствие», только самую маленькую дозу, позовите мне Егора и можете быть свободны.

Помещение, в котором я оказалась, напоминало таверну, о которой я однажды читала в книге — темное, с зажженным очагом-камином в стене, деревянными столами-лавками и пьющими-едящими за ними мужиками. Когда мы вошли, все присутствующие почему-то встали и замерли, опустив в пол глаза. Что это? Дань уважения этому странному типу? Меня провели через общую залу, потом по лестнице на второй этаж и в маленькой уютной комнате усадили на стул. Пока молчаливые помощники готовили какие-то растворы и медицинские инструменты, я разглядывала главного и начинала паниковать.

— Что вы собираетесь мне колоть? — голос был хриплым и, как я не старалась, в нем проскальзывали нотки ужаса.

— «Спокойствие», Милана, я же сказал, — он стоял в двух шагах от меня, широко расставив ноги. — Или тебя лучше Сашей звать? Привычнее?

Откуда он меня знает? Неужели все-таки?

— Ты — Земцов?

— Константин Михайлович Земцов. А ты — Милана Ростоцкая, дочь моего старого друга Платона.

— Ты знаешь моего отца? — отец никогда не говорил, что был лично знаком с Земцовым, а тем более, что дружил с ним.

— Да-а, я понимаю, он обо мне ничего такого не говорил. А ведь когда-то, много лет назад, еще до катастрофы, мы были друзьями. Конечно сейчас, глядя на меня, трудно поверить в то, что вот такой вот грубый, неотесанный мужлан, бородатый и практически сросшийся с военной гимнастеркой, мог быть подающим надежды ученым, но это было именно так. В нашей армии, в Министерстве обороны курировалось множество различных проектов. Некоторые из них были засекречены. А тот, над которым работал я, и в котором принимал участие твой приемный отец (да, девочка, я знаю и об этом!), был засекречен сверхмеры. Мы работали над созданием особых бойцов для нашей армии. Бойцов, наделенных сверхспособностями. И умение бить, не касаясь противника, только малая толика их. Были разработаны всевозможные препараты, при введении определенным, далеко не всем, людям которых, можно было добиться развития таких способностей. Но никак не удавалось прийти к тому, чтобы развивать не что-то одно, определенное, а сразу по всем направлениям. Умение видеть в темноте, техника бесконтактного боя, нечувствительность к боли и физическим повреждениям, устойчивость к болезням и инфекциям, умение читать мысли и убеждать людей, мимикрия, а еще, то, что находилось только в разработке, левитация, например, все это давало надежду в будущем все-таки создать уникальную армию, для которой степень развитости военной техники будет уже не так важна. А потом мы пришли к уникальному открытию — оказалось, что под воздействием радиации как раз-таки и получается вызвать у подопытных развитие всех этих направлений одновременно. Главное здесь, было не переборщить.

— А мой отец?

— А твой отец был простым подопытным. Он был военным, молодым офицером, который сам согласился стать участником эксперимента. Вообще, такие, как он, подбирались особым образом. Нельзя было просто взять человека с улицы — любого, кто хотел бы. Ни в коем случае. Нужны были люди с некоторыми задатками. Существовала методика определения этих уникальных способностей, пусть неразвитых, но имеющихся в зародыше у человека. У твоего отца была особая энергетика, аура, непохожая ни на чью. И твоя мать была женщиной уникальной…

Я вскинула голову. Отец никогда не рассказывал об этом. Он почти никогда не говорил о моих настоящих родителях… а мне хотелось бы знать… И, почти против воли, не желая показывать этому человеку свои чувства, но в то же время безумно нуждаясь в ответах, я сказала:

— Расскажи…

21. Умение убеждать. Пророк

— Мы заплатим тебе за найм машины.

— Мой Мустанг не сдается!

— Тогда мы заплатим тебе за найм тебя вместе с машиной.

Я устал от обилия женщин, с которыми судьба сталкивала меня в последние дни. Еще одна, и тоже особенная, стояла сейчас передо мной — недовольная, пышущая злостью, яркая, наверное, интересная, и судя, по реакции на нее притихшего Давида, красивая. Я устал. Я не мог спать. Я не мог есть. Я хотел побыстрее ехать. Но для того, чтобы взять побольше бойцов, нужен транспорт. У Пограничников всего одна машина и она должна остаться на базе — в случае нападения с ее помощью можно будет оповестить Жука и ближайшие заставы. А двух — моей и машины Монаха мне было мало — я хотел помимо своих бойцов взять еще два-три человека у Рената. И тут очень кстати подвернулась эта фурия, мастерски чинившая автомобили и клеявшая пробитые покрышки. Но она ехать отказывалась.

Я тяжело вздохнул — как же с этими бабами трудно! Монах, наклонившись к уху, сказал шепотом:

— Только не говори, что не можешь ее сейчас с помощью своего дара убедить.

Могу. Но для этого нужно захотеть, сосредоточиться, сконцентрировать все свои эмоции на желании подчинить ее волю — для меня не важно, сколько человек предстоит убедить, одного или тысячу, расход энергии всегда примерно одинаков, скорее он зависит от настроя людей, от их изначального желания принять или отвергнуть мою точку зрения. Она явно хочет отвергнуть. Я тяжело вздохнул и попросил:

— Давид, Монах, оставьте нас с девушкой наедине!

Они молча вышли.

— Как тебя зовут?

— Регина.

— Регина, я мог бы тебе напомнить, что ваш клан принес присягу на верность группировке Жука, и ты, как одна из Техников, должна была бы следовать тем пунктам, которые значились в присяге. Я мог бы приказать сейчас своим ребятам, и у тебя бы просто забрали ключи. Кому ты пойдешь жаловаться? Кто заступится за тебя? Но я не желаю оскорблять и унижать своих союзников, да и тем более, мне в моем отряде вполне может пригодиться свой механик — путь, возможно, предстоит неблизкий, — пару недель назад я бы, конечно, не взял в свой отряд, состоящий исключительно из тренированных молодых сильных парней, женщину, но сейчас, после встречи с Миланой, я отлично знал, что в нашем мире существуют девушки гораздо более сильные, чем мы, мужчины. И та, что стояла в двух метрах от меня и скрипела зубами от негодования, тоже была по-своему уникальной.

— Ты зовешь меня в свой клан навсегда? — неуверенно спросила она.

— Возможно. Как покажешь себя. Ты бы этого хотела?

— Нет, Пророк, я бы не хотела.

— Почему? Для многих это было бы честью.

— Два года назад и для меня это было бы честью. Когда моя жизнь имела смысл. Сейчас я хочу только покоя.

— Расскажи, — может быть, мне и не нужна была сейчас ее боль, которую я ощущал, которая плескалась в ее ауре черными нитями, я сам не был абсолютно счастливым человеком, мне достаточно было своей, но какое-то нелепое сочувствие, желание протянуть руку и погладить ее по голове, как того щенка, который сутки напролет после пропажи Миланы не вылезает из-под моей кровати, скулит и скребется там в одиночестве, оно переполняло сердце.

Я не ждал, что она начнет рассказывать. Мне казалось, что вот сейчас она закроется, выкрикнет что-то сердитое и гневное, и мне придется реализовать одну из двух своих озвученных ранее версий дальнейшего поведения. Но она опустилась на стул по другую сторону от стола, за которым я сидел, и начала очень тихо, еле слышно:

— Мы с ним мечтали о настоящей жизни. О детях. О доме. Чтобы было куда вечером спешить. Чтобы было кому встречать… В тот вечер он с другими нашими ребятами возвращался домой со свалки. Мы часто там вынуждены бывать — иногда в завалах еще можно отыскать кое-какой металл нужный, задержались допоздна, одна машина с бойцами чуть вперед вырвалась, а на Мустанге колесо пробилось. Пришлось останавливаться и менять… А ведь Мустанг смог бы защитить, смог бы продержаться там всю ночь… Но они вдвоем решили бой принять, может, думали, что колесо успеют… Его напарник погиб сразу же, в первые секунды нападения, а мой Ванечка расстрелял все патроны, а потом раненый отбивался ножом…

Ее голос дрожал, но она не плакала.

— Они, уроды эти мусорные, даже не смогли машину завести… Там хитрость есть одна, ее только наши знают. Так и бросили, вытащив все, что в салоне было нужного, даже зачем-то сиденья. И их… и его, тоже… Те, кто там живет, ты знаешь, они всё едят, без разбора. Только кровь осталась… ничего больше, нож и расстрелянные гильзы. Я думала, что умру от боли. Но вот живу… зачем-то. Бессмысленно и никому не нужно живу.

Я долго молчал. Что тут скажешь? Я сам терял близких. Я сам был одинок. Ее история неудивительна. Многие могли бы рассказать и постаршнее. Но именно сейчас, я понимал ее, как никогда и никого ранее — я мог представить, что значит потерять того, кто важен, того, кто дорог…

— Регина, эта поездка — не прихоть, не мое желание путешествовать и развлекаться. Люди Земцова увезли одного человека… девушку, очень важную для меня, — она была откровенна со мной, и я не имел права сейчас врать и говорить полуправду. — Она мне не жена, я знаю ее всего несколько дней, но я не представляю своей дальнейшей жизни без нее. Понимаешь? И сейчас мы разговариваем с тобой, а ее там возможно… И да, я отлично понимаю, что жизнь одного-единственного человека никогда не будет стоить жизни других, многих, и все равно, не только ради себя, но и потому, что она — особенная, нужная, важная, ради нее самой… прошу тебя, помоги!

Я не хотел воздействовать на нее своей энергетикой, но чувствовал, что во время моей речи, невольно, как это бывало всегда, когда я говорил от сердца, от души, разгорался, наполнялся идущей откуда-то из глубин моей души, особой Силой и она уже была готова, через край, через поры, перетечь к девушке… Я не хотел, но так я был устроен. И я уже не знал, что именно подействовало на Регину — мои слова, или моя способность убеждать, но она вдруг вскочила со своего места, оббежала вокруг стола и, на секунду прижавшись ко мне, сказала:

— Так чего ты сидишь? Поехали уже быстрее!

22. Давид.

Когда мы с Монахом и Ренатом вернулись в комнату, где Слепой уговаривал Гайку, я глазам своим не поверил — эта фурия обнимала его, а он стоял, не двигаясь, прижав ее голову к своей груди и гладил ладонью непослушные растрепанные волосы! Да-а, тут невольно позавидуешь способностям — полчаса назад она была разъяренной пантерой, а сейчас ластилась к нему доверчивой кошкой! Ну, Пророк! Ну, дает! Я завидовал? Я завидовал! Но способностям ли Пророка? Или… может, тому, что вот такую — дерзкую, ершистую, злую — он мог ее гладить по голове. А я нет. Не знаю, правда, зачем МНЕ это надо…

Я обернулся на Монаха — он довольно улыбался. И чему радуешься, старый хрыч? Ты же вроде бы хочешь, чтобы Слепой твою дочку спасал? А ему, Слепому, вон, развернуться некогда — невесты атаковали со всех сторон!

Гайка отошла в сторону, а Пророк, как будто ничего не случилось, спокойно взял со стола свой пистолет и сказал:

— Давид, поедешь с Региной. Головой за нее отвечаешь.

И я видел, она не хочет, чтобы именно я ехал с ней. Но почему-то не смеет возразить Пророку, а так, с искрами недовольства в глазах, полыхнув ими в мою сторону, идет следом.

… Ребята на заднем сиденье, уронив головы друг на друга, спали, радуясь возможности отдохнуть от вечных тренировок. Я разрешил. Сам следил за дорогой. Она рулила. Машина Монаха мчалась впереди. В центре — Пророк с Аланом за рулем. Мы — замыкающие.

Часов шесть спустя она начала уставать. Руки на руле лежали уже не так легко и уверенно, немного ссутулилась, чуть дерганнее вела машину. Но скорость держала, уверенно объезжая ямы на дороге.

— Гайка, давай подменю тебя? — называя так, видел, что ее раздражает, выводит из себя прозвище, но не мог удержаться — нравилось, прямо сердце замирало от восторга, когда она глазищами своими стреляла в мою сторону!

— А у тебя, интересно, какая кличка? Прилипала? Потаскун? Урод?

— Почему это «урод»? А-а, ты это — от противного? У нас был в отряде Жука парень… тощий такой, скелет ходячий. Так его Толстяком все звали — хохма, шутка такая.

— Не-е, я не за внешность. Не только за нее. Я за внутреннее содержание…

— А с чего ты решила, что внутреннее содержание настолько херово?

— Предполагаю. Ладно, не урод. Потаскун?

— Почему? Я — преданный и верный!

Она рассмеялась. Неожиданно. Искренне и заразительно. Несколько секунд всего, потом смех оборвался, как будто она сама, вспомнив о чем-то, запретила себе радоваться. Но я успел заметить, рассмотреть, как щурятся во время смеха шоколадно-карие глаза, как мелькают между розовых губок крупные, идеальной формы белоснежные зубы. И она уже не смеялась, а я все еще смотрел и смотрел на нее сбоку, как завороженный, сам не понимая, почему…

— И этой девчонке с косой верность хранить будешь?

— К-кому? Какой девчонке?

— Ну этой, которая провожать вас вышла утром от Пограничников, Анна, кажется? Рената дочка…

— А что Анна? Она же, вроде как, пока официально Слепого невеста? — я, действительно, не понимал, что она имеет в виду.

— Я не знаю, кто у вас кому невеста, но провожать она вышла тебя.

Я пожал плечами — кто вас, баб, знает! Я-то повода считать, что она мне нравиться, не давал. Да и наедине с ней практически не оставался. Ну разве что, когда она меня перевязывала. Но и тогда ничего ведь не сделал такого… Или?

— Я с этой Анной и парой слов не перекинулся. И ничего такого не заметил с ее стороны. Слу-ушай, а может, ты ревнуешь?

— Что? Кто? Я? Тебя? Да я тебя с утра только знаю!

— А я Анну два дня как. Ладно, хватит мозг мне парить, включи музон свой — я, между прочим, тоже когда-то «Арию» любил!

Она включила магнитолу, а я готов был поклясться, что, заглушаемая музыкой, Регина прошептала: «Было бы что парить!» Но решил сделать вид, что не слышу. Пока сделать вид.

Ещё через час, когда уже начинало темнеть, и она устало щурила глаза, я еще раз предложил подменить, хотя и надо было бы наказать глупую.

— Ладно, иди — насладись настоящей тачкой, не вашими развалюхами!

— Давай-давай, сейчас тебя водитель-ас прокатит!

Завести не получалось. Она веселилась, молча, старательно глядя в другую сторону.

— Гайка?

— Да, Хвастун?

— Признавайся, ты специально?

— Хм, ладно, помогу, а-то мы уже отстали от остальных.

И вдруг, без предупреждения она перегнулась, проехавшись грудью по моим коленям и где-то там в глубине, под рулем, практически у самых педалей, что-то нажала, щелкнув тумблером. Я же, офигевший от нахлынувших непонятных (и понятных) эмоций, сидел и смотрел на волосы, рассыпавшиеся по моим коленям… и мне было вообще неинтересно, далеко ли оторвались остальные, где там секрет в этой машине. Меня волновал только один вопрос, какие они наощупь, ее волосы, ну и ещё… как бы они выглядели на моих голых коленях, если бы штанов вдруг на мне сейчас не оказалось…

Эта мысль совершила настоящий переворот в моем теле — внизу живота заныло болезненное возбуждение. И когда она поднималась, я уверен, взглядом своим скользнула по моим, натянувшимся в районе паха, штанам.

Села, прикусив нижнюю губку, и это уже был перебор для меня, я невольно подался к ней, кладя руку на колено и, наверное, попытался бы поцеловать, если бы проснувшийся Богдан не подал голос с заднего сиденья:

— А чего мы стоим, командир?

… Когда окончательно стемнело, и ехать, не включая фары, стало невозможно, решили до рассвета сделать привал. Всем известно, что зажженные фары видно на много километров вперед, лучше не привлекать лишнее внимание, ведь вдоль дорог часто обитают всевозможные головорезы, промышляющие убийством путешественников.

Все три машины поставили прямо посреди небольшой лужайки, метрах в пятидесяти от дороги. Я распределил ночное дежурство, расставив по периметру лужайки своих молодых бойцов, тех, что выспались со мной в машине. Остальным отсчитал время заступления на дежурство и, попив чаю с хлебом и вяленным мясом вместе с Пророком и Монахом, отправился спать в машину к Регине.

Уже дойдя до машины, вдруг вспомнил, что она, наверное, тоже голодная. У костра хозяйничал Степка.

— Степан, дай мне порцию для Гайки… и чаю налей. Да не жалей ты, экономист хренов!

— Да у нас тут всего на пару раз перекусить осталось…

— Так что теперь, девчонку не кормить совсем?

Он недовольно покачал головой, но мяса добавил и чаю долил в эмалированную кружку до краев.

Когда я, поставив на крышу еду, открыл дверь, она спала, положив голову на руль. Осветившая салон лампочка на короткое время показала мне повернутое в мою сторону личико, с чуть приоткрывшимися розовыми губками, такое нежное, такое красивое… Я не мог устоять. Да и не хотел… Всего лишь один разочек поцелую и всё! Даже не подумал о том, какая у нее может быть реакция…

23. Регина.

Я чувствую. Я чувствую его! Он вернулся… Так нежно… Так сладко… Так медленно движутся по моей щеке теплые влажные губы… и там в уголок рта вдруг лёгким касанием скользит язык, самый его кончик… И я, конечно же… ему навстречу… со стоном. Поворачиваюсь, тянусь к нему, ловлю этот настойчивый язык, втягиваю, всасываю себе в рот и, наконец-то понимаю, что у моего Ванечки безумно приятный, но совершенно незнакомый вкус!

Оттолкнуть и посмотреть на него! Но этот порыв я заталкиваю глубже в подкорку, чтобы не мешал мне наслаждаться давно забытыми ощущениями и усилием воли остаюсь в блаженном пограничье между сном и явью, там, где мой Ванечка снова со мной…

И он понимает, что я хочу большего, всего хочу… чтобы кожа к коже, чтобы глубоко внутри! И, по-моему, мы вздрагиваем синхронно. И медленно, с упоением, мои руки скользят по широким плечам а потом, с невероятным удовольствием, я запускаю пальцы в его чуть более длинные, чем должны быть, волосы на затылке. Как же он пахнет…

Я чувствую, как нетерпеливая рука пытается залезть под одежду, и почему-то дрожит, добравшись наконец, до груди. И она, рука эта, такая нежная, такая трепетная… Легонько, чуть касаясь, перекатывает между пальцами сосок. И пронзающая мое тело молния острого возбуждения буквально вырывает у меня его имя:

— Ва-анечка…

Он почему-то замирает. Потом медленно отодвигается, лишая меня своего жара, своей ласки, надежды… И говорит чужим хриплым голосом:

— Давид. Не Ванечка. Слышишь?

Я постепенно прихожу в себя. Мне больно и горько. Как могла я принять этого… этого человека за своего мужа? Как могла забыть, что не будет Ванечки больше никогда в моей жизни? В горле — комок и я знаю, что если заплачу сейчас мне станет легче, но держусь из последних сил — только не при нем. И стараюсь, чтобы голос звучал также, как и всегда:

— Давид, кто дал тебе право лапать меня?

— Ты.

— Что-о?

— Стонами своими, ответными поцелуями, возбуждением…

— Я думала, что со мной другой мужчина. Мне приснилось.

— Он — твой муж?

— Я не хочу рассказывать о нем ТЕБЕ. И никогда! Слышишь? Никогда больше не трогай меня! Я не хочу! Я не могу! — я не хотела кричать, помнила, что вокруг бойцы, знала, что, несмотря на броню, которая покрывает Мустанга, кое-что за пределами машины все-таки слышно, но голос непроизвольно срывался на верхние ноты.

— Да успокойся ты, ненормальная, не хочешь — не буду больше. Подумаешь, тоже мне сама невинность отыскалась! На вот, я тебе ужин принес. Чай еще не остыл.

Есть хотелось. Я не знала, что придётся ехать так далеко, поэтому из дому ничего с собой не взяла. У Пограничников покормили, но это было утром. А сейчас, судя по всему, дело идет к полуночи. Мясо с хлебом показались очень вкусными, а чай — ароматным и жутко сладким.

— Сахар? Откуда? — заговорила с ним сама, наблюдая, как он пытается нащупать рычаг, чтобы перевести кресло в горизонтальное положение.

— Хм, не спрашивай. И не требуй его завтра у нашего дежурного кашевара — не даст.

Свой отдал, что ли? Я смягчилась — настоящий чай с сахаром пить приходилось редко, это был дефицитный продукт. Да и, вообще, он ведь позаботился обо мне — вон, еду принес.

— Рычаг снизу под сиденьем, — потом, немного поразмыслив, добавила. — А в багажнике одеяло есть.

— Бери себе.

Понимая, что это уже — перебор, но почему-то испытывая перед ним какое-то необъяснимое чувство вины, я возразила:

— Оно большое, бери, хватит на двоих.

Он заметно встрепенулся и обрадованно заявил:

— Ну вот, сразу бы так! А-то «не трогай меня никогда»!

— Вот что ты за человек! Я без намеков! Просто холодно же очень ночью! Но если ты будешь приставать, то спи уж тогда так, без одеяла!

— А ну ладно! Как скажешь. Не хочешь — не надо.

Я обратила внимание на эту его неожиданную покладистость, но не думала, что этот человек настолько подлый и коварный, и слова его ничего не значат…

… А вот ночью, наверное ближе к утру, когда в остывшей машине было так же холодно, как на улице, я проснулась внезапно от того, что Давид, шепотом матерясь, устраивается за моей спиной на МОЕМ сиденье и закутывает нас двоих одеялом, плотнее запихивая под мой бок его края.

Я хотела возразить, честно! Я думала о том, что нужно прогнать, обругать его. Я не знаю, почему не смогла.

А потом, когда талию обвила сильная рука, а лицо его уткнулось мне в волосы на затылке, когда стало не просто тепло, а как-то… уютно, словно в коконе и ещё… спокойно, как не было уже давно, тогда я решила, что если сделаю вид, что сплю, он подумает, что я ничего не заметила. Долго лежала без сна, наслаждаясь объятьями чужого мужчины, вдыхая его приятный запах, чувствуя всем телом, как жарко во сне он дышит мне в затылок… проклиная себя, предательницу, и не имея сил сбросить эту наглую руку.

И впервые за два года я спала крепко и без сновидений и проснулась вовсе не от очередного кошмара, а… вот же, сволочь, от легкого поцелуя в шею…

— Давид, отпусти, — и сама не услышала уверенности в своём собственном голосе. — Пожалуйста…

— Ага, сейчас, — пробормотал, продолжая прижиматься все также близко. — Просто затекло все тело, на одном боку знаешь как трудно спать… и не говори, что не звала меня к себе… ты так стучала зубами, что я заснуть не мог…

Я слушала. А смысл… ускользал. Просто он шептал, прижимаясь теплыми губами к моей шее сзади и от этого мне было жарко и волнительно, и от этого сладко ныло внизу живота…

24. Милана.

Никакого спокойствия, вопреки названию, препарат, введенный мне в вену, не принес — я все также волновалась и испытывала страх, глядя на высокого, крепкого, еще совсем не старого мужчину, который курил, сидя за небольшим столиком в углу комнаты.

— Расскажи, — попросила его.

Это было унизительно — просить о чем-то человека, выкравшего меня непонятно зачем; человека, которого ненавидел мой отец. Но я очень хотела знать, как будто чувствовала, что от его ответов сейчас зависит вся моя жизнь.

— Расскажу. Присаживайся, — он указал на стул рядом с собой. Приближаться к Земцову мне не хотелось, но и сопротивляться его вкрадчивому голосу, по непонятной для себя причине, я тоже не могла. — Курить не предлагаю, извини, это не соответствует цели твоего визита ко мне. Сейчас принесут поесть, потерпи.

— А какова же цель моего визита, могу я узнать? — я подумала о том, что мы с ним в помещении вдвоем, руки у меня развязаны, а комната всего лишь на втором этаже — я могу сейчас попытаться провести один из своих приёмов, тем более, что он в данный момент сидит, а я, как раз, стою, да еще и с развязанными руками, а потом выпрыгнуть в окно — а там, попробуйте еще поймайте!

— Узнаешь, все узнаешь. Но предупреждаю, «Спокойствие», которое тебе вкололи — это не валерьянка вовсе, это — блокатор для твоих способностей. Ты, конечно, можешь попробовать сейчас то, о чем думаешь, но учти, что я тоже кое-что умею.

Как? Правда? Но откуда он узнал? Я попыталась призвать свою Силу, направить ее в кончики пальцев, и даже, с радостью, почувствовала знакомое покалывание в них, но оно накатывало небольшими волнами, и тут же исчезало. Звонцов понимающе качал головой:

— Да-да, я вижу, ты меня начинаешь понимать. Садись, рассказ будет долгим… В самом начале работы над проектом, как я уже сказал, мы с Платоном Ростоцким были друзьями, несмотря на то, что находились, так скажем, по разные стороны баррикад. Но потом случилась одна вещь… Специальная бригада разыскивала все новых испытуемых. И однажды они привезли ее — твою мать…

Он внезапно замолчал и некоторое время сидел, уставившись в стену, пока пепел от тлеющей сигареты не упал на палец.

— Она была красавицей. Невероятной девушкой. И я отлично знал, что это — одна из ее уникальных способностей, это часть ее дара — нравиться людям, вызывать у них чувство любви, нежности к себе, желание защищать, быть рядом, и все равно не мог бороться со своими чувствами. И не хотел. Но она выбрала Платона. Я присутствовал при их первой встрече. До этого момента был уверен, что истории о любви с первого взгляда — это выдумки и обман. Но они… они не оставили мне ни малейшего шанса. Сам воздух, казалось, искрился, когда они были вместе.

Он снова замолчал. А я не смогла сдержаться:

— А ты решил, что твои чувства важнее, чем чьи бы то ни было и вмешался в их отношения?

— Я пытался, конечно, да. Но ведь были и другие… были более значимые, чем я, в нашей организации, люди. Все дело в том, что нам никак не удавалось создать такую вакцину, которая бы могла вызвать у простого человека, не наделенного какими-то сверхестественными способностями, появление особых качеств. А потом родилась ты, и оказалось, что у двоих испытуемых с огромной вероятностью на свет появляется ребенок, обладающий способностями обоих родителей.

В моей голове смешалось все, что он сейчас говорил. Я абсолютно ничего не понимала. Что же получается, мои родители — подопытные, обладающие уникальными способностями и, судя по всей предыдущей речи Земнцова, ими являются мой отец, которого я считала приемным и какая-то женщина, которую он безумно любил в молодости? Но зачем, зачем тогда отец обманывал меня? Почему не говорил правду? Хотя… он ведь никогда не говорил и обратного, того, что неродной мне. Именно такая фраза ни разу не звучала из его уст. Да, забрал меня, когда мне было три или четыре года из какой-то деревни, о чем я совершенно ничего не помнила. Но ведь любил он меня, как родную. Уж в этом я никогда не сомневалась. И способности мои… они же очень похожи на его собственные.

— Кто мои родители?

— Я вижу, что ты уже догадалась сама.

Он почему-то улыбался. Но не мне. Он смотрел в сторону двери. Я резко обернулась. В дверном приеме, небрежно опершись на стену, стоял красивый молодой человек, со сложенными на груди руками. Он, не отрываясь, смотрел на меня.

— Ну как, Егор? Нравится?

— Симпатичная. Но я бы не сказал, что она настолько прекрасна, как ты мне описывал.

— Возможно, я, глядя на нее, все-таки вижу перед собой ее мать — Елену. Ты даже не представляешь, насколько совершенной женщиной была она! Но я уверен, если Милану отмыть, переодеть и позволить отрасти волосам, она тоже будет вполне себе ничего.

Парень пожал плечами и сделал шаг в мою сторону, с интересом всматриваясь в мои глаза. А я подумала, что он, конечно, очень красив, но до Жени ему далеко, да он даже Давиду проигрывает, хоть и выглядит уверенным в своей собственной неотразимости. Он почему-то рассмеялся и неожиданно сказал:

— Поверь мне, скоро ты будешь думать обо мне совершенно противоположное. Очень скоро ты будешь считать меня центром своего мира и хозяином души, сердца… и чего там еще? Забудешь и о своих любовниках и о прошлой жизни.

Эти его слова испугали меня, хотя объяснений им я найти не могла.

— Я не понимаю… ты умеешь читать мысли?

— Хм, я много чего умею. И, отец, давай Я расскажу ей?

Отец? Это сын Земцова?

— Расскажи.

— Ты, конечно, понимаешь, что сейчас нет возможностей проводить исследования, подобные тем, что когда-то делал мой отец. А уникальные бойцы нужны не меньше, чем двадцать лет назад, а может, даже больше. И нам с отцом стоило невероятных усилий восстановить научную лабораторию и собрать там выживших учёных. У нас нет ни времени, ни средств на ошибку. Ты знаешь для чего подопытных отца заставляли рожать таких, как мы с тобой?

— Что? Ты тоже?

— Да. Я тоже. Мои настоящие родители были из той же группы испытуемых, что и твои. И они меня, также как и твои тебя, украли из лаборатории. Только твоему отцу удалось спрятать тебя и твою мать, а мои родители погибли, делая то же самое. И если бы не этот человек, — он с благодарностью и любовью посмотрел на Земцова. — В живых меня уже не было бы давно.

— Почему? Кто бы тебя убил? Да и зачем убивать ребенка? Ведь из нас получились бы в будущем уникальные воины?

— Как ты думаешь, что лучше — один воин с потрясающими качествами или тысяча со способностями, развитыми немного меньше?

— Смотря какой воин… Но для создания армии, наверное, тысяча.

— А что лучше, получить армию в перспективе лет так через пятьдесят или через год-два?

— Второе, естественно.

— Так вот, дети нужны были им вовсе не для того, чтобы растить и развивать их. Просто в крови, тканях младенцев, таких, как мы с тобой, содержится особое химическое вещество, соединение, на основе которого можно создать сыворотку. Эта сыворотка вызывает у взрослого человека, у самого среднего, простого даже, некие изменения в организме. Если в этот момент воздействовать на получившего сыворотку человека небольшой дозой радиации, то эффект усиливается в разы…

Он говорил и говорил, увлеченно, с горящими глазами, так, будто и не было сказано самого главного. Так, будто ни для него самого, ни для учёных, придумавших подобную жестокость, не было никакой беды в том, что для создания этой сыворотки изначально все-таки нужно убить человека, чьего-то ребенка, живого малыша! И я, глядя на него, начинала с ужасом понимать, зачем я здесь и почему им нужна именно я. Вцепившись побелевшими пальцами в стул, я, как заведенная, качала головой и не могла заставить себя остановиться.

— Нет. Нет. Отпустите меня, пожалуйста, — впервые в жизни у меня начиналась истерика, я не могла успокоиться и теперь раскачивалась на стуле из стороны в сторону всем телом.

— Глупая, ты поймёшь. Тебе даже понравится, я обещаю…

25.

— О чем ты мечтаешь?

— Быть с тобой.

— И всё? Разве это — мечта, ерунда какая!

— Ах, ерунда, — шепчет она мне куда-то в шею. — Значит, ТЫ мечтаешь о чем-то другом? Не о том, чтобы мы с тобой всегда были вдвоем?

— Конечно! — мои губы сами собой растягиваются в улыбке, несмотря на то, что я изо всех сил стараюсь быть сейчас серьезным.

Я очень тонко чувствую изменения в ее настроении, ее эмоции. И сейчас, вот именно после моего «конечно», вместо шутливого веселья, она обижается и даже пытается отодвинуться от меня. Этого, естественно, я позволить не могу — перехватываю ее, уже практически успевшую слезть с кровати, у самого края, тяну на себя. И, распластав на груди, крепко обхватив обеими руками, целую ее надутые губки.

— Конечно, я мечтаю, чтобы мы не вдвоем с тобой были, а втроём!

Она на мгновение замирает, прекратив вырываться и таинственным шепотом спрашивает:

— Как ты узнал?

Глупая моя, я чувствую тебя всем сердцем, мне даже кажется иногда, что твои эмоции я ощущаю намного ярче, чем свои собственные. И единственное возможное этому объяснение я вкладываю в слова:

— Люблю тебя…

…И в тот момент, когда она склоняется ко мне и начинает целовать, не дав мне насладиться ее близостью, кто-то хватает за плечо:

— Командир, пора ехать!

— Сука! Давид, ты совсем охренел?

Я знаю, что он удивленно и непонимающе смотрит на меня. И, конечно, сказать о том, что Давид разбудил меня в неподходящий момент, не могу. Понимаю, что, действительно, пора ехать и даже нужно спешить. Но руки, кажется, еще ощущают изгибы ее тела, как если бы я только что, на самом деле, держал Милану в объятиях.

— Извини, Давид, — выдавливаю из себя. — Крепко спал, не ожидал.

О, да! Очень крепко! Всю ночь ходил возле машины, отвлекая ребят, стоящих на посту. Я был уверен, что Милане сейчас плохо. Я каким-то непостижимым образом чувствовал ее боль. Хотя, возможно, просто надумал это себе. Но мысли не давали сомкнуть глаз. И только к утру, когда выбился из сил, сел в машину и вырубился.

Подобные сны, полные любви и нежности, мне никогда ранее не приходилось видеть. Наоборот, раньше меня просто преследовали кошмары. Но ночь растаяла, а сладкие ощущения счастья и радости все также наполняли мое сердце, как ни старался я гнать их прочь, мучась несоответствием ситуации и своих ощущений. «Пусть бы уж были привычные кошмары,» — суеверно подумал я.

Монах заметно волновался и нервничал — мы приближались к Москве. С утра пришел в мою машину, оставив нашего пленника ехать в окружении охраны. Сел на заднее сиденье, рядом со мной и сказал задумчиво:

— Странный парень. Совершенно на Земцова не похож. И вообще, он какой-то… не знаю даже.

— Слишком хороший, чтобы быть плохим?

— Точно. Слишком хороший, слишком разговорчивый, но при этом ничего лишнего не сказал. А еще я заметил… он пытается это скрыть, но я ведь и сам когда-то такому учился, он не обычный человек. Он такой же, как мы с тобой, как моя дочь. Только в чем его способности состоят, я пока не понял.

— С чего ты взял, что он обладает каким-то даром?

— Когда-то давно, еще до катастрофы, я был участником секретного государственного проекта под кодовым названием «Пересвет». Со всей России и бывших союзных республик собирали особенных, одаренных людей, имеющих нерядовые способности. Существовала методика отбора. Особо обращали внимание на людей с военной подготовкой, то есть армию прошерстили вдоль и поперек, но и мирных граждан осторожно прощупывали тоже.

— Почему ты пришел в него?

— Я был военным, служил в морском спецназе, в разведгруппе. Скромничать сейчас ни к чему, я был лучшим в своем боевом подразделении. Когда к нам в часть приехала комиссия, нас всех заставили пройти экзамен. Команда есть команда, мы — люди подневольные! Прошли медосмотр, который проводился с помощью каких-то странных, мною никогда ранее не виданных аппаратов, потом сдавали тесты с непонятными, порой казавшимися смешными или даже глупыми, вопросами. Ну и напоследок, для нас приготовили физические тесты… не знаю даже, как это назвать — не было привычных марш-бросков, стандартных отжиманий или подтягиваний. Был некоторый комплекс упражнений. В тот момент я еще не знал, что те странные ужимки и прыжки, стойки на голове и застывания в одной позе с вытянутыми вперед руками, предназначены для выявления особых способностей. Никто из нас не знал. За нами внимательно наблюдала целая команда людей в военной форме без знаков различия и принадлежности к какому-либо роду войск. Отобрали троих. Меня в том числе. Предложили заключить контракт. По нему я должен был пройти двухгодовое обучение в изолированном лагере. Месячное жалованье было в несколько раз выше моего прежнего. Кроме того, мне гарантировали последующее значительное повышение в звании и потрясающие перспективы в плане карьерного роста.

— Как они объяснили тот факт, что отобрали именно тебя?

— Поначалу — никак. Сказали, что я подхожу, и все. А я и обрадовался — сулили-то буквально золотые горы, правды простым смертным никто не говорил. Но потом, когда я прибыл в так называемый тренировочный лагерь, вот тут и понял, что за люди стали участниками этого проекта. И, если честно, не мог уяснить поначалу, что же такого особенного во мне. Почему именно меня выбрали из сотен других профессиональных военных.

— А что за людей отобрали еще, кроме тебя?

— О, ну, ты бы, наверное, был поражен, увидев их! Я вообще был в шоке — никогда подобными вещами не интересовался и считал, что, например, видеть сквозь стены или читать мысли — это из области фантастики. Но там! Там были еще более уникальные персонажи! Хочешь, я расскажу тебе, о первом своем дне в лагере? В тот день я увидел такое, от чего мой привычный мир перевернулся с ног на голову и больше уже никогда не вернулся обратно.

26. Платон Ростоцкий. За 27 лет до описываемых событий.

— Петька, — не мог успокоиться Кирюха Петров из второго отряда, отобранный вместе со мной и Петькой Локотьковым, подписавший вчера сказочный договор с шикарными условиями и теперь летевший с нами на небольшом частном самолете в загадочный тренировочный лагерь. — Ну ладно, Ростоцкий — он стрелял лучше всех, первым был по физической подготовке, и имеет чёрный пояс по каратэ! Ну, я, конечно, тоже — достойный боец! Посмотри, какие у меня мускулы! Но ты…

Кирюха снова затрясся от хохота, показывая пальцем в сторону покрасневшего Петьки. Мало того, что молодой боец был, в отличие от нас — военных-контрактников, простым солдатом-срочником, так он еще и ничего особенного из себя не представлял — был хилым и слабеньким на вид, по службе звезд с неба не хватал.

Однако, именно его назвали самым перспективным, и отобрали даже раньше нас с Кириллом.

Мы прибыли в лагерь уже ночью, были проведены в одну на всех троих комнату и, не ужиная, провалились в сон, попадав на кровати. Утром нас никто не будил. Но я проснулся, как обычно рано. Сходил в душ, пока ребята спали, потом, маясь от безделья, вышел на балкон.

Разрывая рваными рывками рук утренний туман, на небольшой площадке перед зданием, в котором мы разместились, делали зарядку несколько молодых парней и девушек. Ими командовал пожилой мужчина с военной выправкой.

После зарядки они пробежали пару десятков кругов по периметру двора, а потом командир приказал разбиться по парам. Вот тут-то и началось самое интересное.

Первыми в центр вышли двое парней, коренастых, крепких, чем-то отдаленно похожих друг на друга. Они некоторое время ходили кругами, чуть сближаясь, а потом, вновь отдаляясь друг от друга, как бы примеривались, внимательно следя за каждым движением противника. Остальные отошли подальше, но за ходом поединка продолжали следить.

Поначалу я рассматривал двух бойцов без особого интереса — у нас подобные поединки проходили буквально каждый день, ничего нового увидеть не ожидал. Но в какой-то момент один из парней вдруг вытянул обе руки перед собой и обвел ладонями в воздухе воображаемый шар. И воздух между ладонями вдруг заискрился, засиял огненными всполохами! Я даже глаза потер кулаками, не веря в реальность того, что вижу! Я не заметил у парня в руках ни зажигалки, ни каких-то горючих предметов — руки его были абсолютно пусты, ну если не считать этот шар! А потом, немного напрягшись, будто бы огненный шар был тяжелым, он размахнулся обеими руками и швырнул его в своего противника! Однако, противник выставил навстречу летящему снаряду обе руки открытыми ладонями вперед, и, собравшись, напрягшись, что было сил, оттолкнул воздух, даже не прикасаясь к шару, буквально в нескольких миллиметрах от него! Шар тут же направился обратно к своему хозяину, но, не долетев пару метров, упал на землю и в ту же секунду исчез.

Оба бойца, как по команде, повернулись к своему командиру. Он недовольно качал головой:

— Оскар, тебе нужно было бить резче, быстрее, чтобы он не успел отразить! А ты, Беликов, должен был добросить, додержать, сделать так, чтобы файербол не угас по пути, а долетел… да и слишком тяжело он тебе дался, глянь, вспотел весь! Короче, тренируетесь до обеда друг с другом, после стрельбы буду у вас зачет принимать. Ясно?

— Так точно! — в один голос удрученно ответили оба бойца и, расстроено качая головами, отправились куда-то за здание.

Я так внимательно следил за происходящим во дворе, что не заметил, что за мной наблюдают тоже. И в тот момент, когда уже собрался уйти в комнату, с соседнего балкона вдруг донеслось:

— А что это за красавчика нам привезли?

На пластиковом стуле, закинув обе ноги на перила балкона, сидела девушка-мулатка с копной мелких кудряшек на голове. Коротенькие шортики открывали моему взору длиннющие ножки, показываемые хозяйкой с очень выгодного ракурса. Что ответить ей, я придумал не сразу, она успела задать еще один вопрос, несмотря на необычную внешность, на чистейшем русском языке:

— Ты кто — боец, телепат, а хотя нет-нет, ты — этот, как его там, который всем нравится… э-э… забыла, блин! Так ты кто?

— Не знаю. Я — обычный человек.

— Ой, мамочки, он не знает! — захохотала, раскачиваясь на стуле. — Ты откуда здесь, святая простота? Обычные человеки дома сидят, а здесь — все больше особенные, уникальные тренируются. Какая у тебя специализация? Что умеешь?

— Ну, я — военный, боец спецназа, каратэ занимаюсь, стреляю хорошо, — я понимал, в свете ранее увиденного, о чем она спрашивает, но найти в себе самом какие-то особенные, уникальные черты, не мог, как ни старался. — А огонь руками зажигать не умею.

— А, ну раз военный… это все объясняет! С вашим братом не церемонятся здесь — вы ж, вроде как, обязаны родину защищать, стране и гражданам служить, поэтому вас и отбирают по принципу «Меньше знаешь, крепче спишь». Ладно, не переживай, они, — она кивнула в сторону проходившей мимо нашего здания группы людей в белых халатах. — Они разберутся. Да, скоро ты и сам все о себе поймешь.

— Да я и не переживаю.

— А ты красивый! Как тебя зовут? Или тоже не в курсе?

— В курсе. Платон.

— Ого! Классно! Ты, как этот, как воин древнерусский! Точно для «Пересвета» подходишь!

Никакой связи своего имени с историей Древней Руси я не улавливал, но, собственно, мне было все равно — пусть считает меня, кем хочет.

— А как меня зовут, узнать не желаешь?

— Скажи, если хочешь, — меня, если честно, гораздо больше интересовала ее «специализация», чем имя.

— Снежана! Прикинь, родаки извратились! Я, с такой кожей и волосами — и вдруг Снежана! — она искренне и весело рассмеялась. — Хочешь знать, что я умею?

— Хочу.

— Смотри. Покажу сейчас. Только никому, учти! Это — секрет!

Она, моментально вскочив на ноги и сбросив комнатные тапочки с розовыми заячьими ушами, перелезла через перила балкона и, приставив обе ладони к кирпичной стене, вдруг зависла над землей, непонятным для меня образом удерживаясь на практически гладкой поверхности!

… — И это был только первый день моего пребывания в этом месте, и даже не день — а утро! — с тоской и грустью я рассказывал Пророку о своей молодости, о том времени, когда даже что-то не очень хорошее, казалось забавным и интересным. — Я быстро освоился на новом месте, понял, кто я такой и что умею. Через год я был одним из лучших бойцов в лагере. Именно тогда и появилась там моя Леночка. Конечно, заводить отношения нам было строго запрещено, но в лагере большей частью, были собраны люди молодые, и поэтому сплошь и рядом кто-то к кому-то лазал ночью в окно, кто-то во время пробежек в лесу рвал цветы, а кто-то наотрез отказывался выходить на ринг против определенного человека. Поэтому и нам удавалось некоторое время не привлекать к себе особого внимания. До той поры, когда эксперимент вступил в новую фазу. Когда государство потребовало результатов у наших ученых. Результаты были — каждый из нас прогрессировал, нас изучали и, скорее всего, многое узнали о природе наших удивительных способностей. Только главного достигнуто не было — ни одна вакцина, усиливающая наши способности в разы, не действовала на простых людей, либо действовала, но вовсе не так, как хотелось бы. Именно поэтому и решили попробовать иной метод. Но для этого нужны были дети… которых именно мы, подопытные программы «Пересвет» должны были в самые близкие сроки им родить.

27. Милана.

— Подождите-подождите, — мне хотелось зажмуриться, чтобы не видеть больше их довольные, улыбающиеся лица. — Вы предлагаете мне родить ребенка и отдать вам, чтобы из его маленького тельца сделали какую-то там вакцину? Но он же… он же будет живым… человеком… ребенком! Это же — убийство! Вы — убийцы! Звери просто!

— В нашем мире ежедневно происходят сотни убийств. Десятки убитых — дети! Я думаю, ты знаешь, что многие матери в маленьких деревушках сами убивают своих младенцев потому лишь, что не смогут их прокормить. Я думаю, ты в курсе, что десятки каннибальских кланов, потерявших человеческий облик, поедают младенцев в качестве деликатеса по большим праздникам. И после этого ты обвиняешь в жестокости нас? — Земцов-старший с презрением смотрел на меня. — У нас есть возможность создать непобедимую армию, равной которой нет нигде в мире. Ты знаешь, в чем наша беда? Понимаешь, почему у нас никак не получается возродить планету? Мы разрознены, разобщены. У каждого клана — свои интересы, свои цели. Нужно объединить всех, сплотить, дать людям одну — общую на всех идею. Сделать это, не используя силу, невозможно. Подумай, что значит жизнь одного человека, да еще какого — неразумного, только что появившегося на свет, существа, когда на другой чаше весов лежат жизни тысяч других людей, сотен будущих детей?

— Но это же будет мой ребенок? Которого я буду вынашивать в своем животе? Как я смогу его отдать?

— Да кто у тебя спрашивать будет? — Егор не церемонился со мной, в отличие от своего отчима. — Родишь, и будешь свободна!

Я понимала, что в данном случае все уже решено. Понимала, что по-хорошему, словами и слезами, этих людей переубедить невозможно. Но видела и то, что они меня почему-то уговаривали, пытались договориться, при том, что, в принципе, могли просто заставить. Интуитивно я пыталась нащупать слабое место в их странных рассуждениях. И поняла, где оно, когда попыталась «укусить» младшего Земцова:

— От тебя родить надо? А ты без папочкиной подсказки умеешь детей делать? Или его тоже с собой возьмешь в помощь?

Глаза Егора забегали от меня к отцу и обратно. Старший Земцов зло рассмеялся:

— Будет надо, я помогу, ты, девочка, об этом не волнуйся!

Почему, почему же они просто не сделают дело, не прикроют меня в какой-нибудь комнате без окон и дверей и не дождутся, когда пройдёт девять месяцев, если им так нужен ребенок, да еще и именно от меня? В чем тут загвоздка? Чего они со мной церемонии разводят? Ответ все никак не приходил в мою усталую голову.

— Вы хоть покормите меня наконец? Или сразу ребенка делать будем?

Я обратила внимание, что Егор при этих моих словах заметно вздрогнул, а потом развернулся и вышел из комнаты.

После сытного ужина, состоявшего из полной тарелки ароматного мяса, свежайшей лепешки хлеба и бокала вина, а потом — мытья в железном тазу, я улеглась на удивительно чистое, пахнущее чем-то знакомым, но неузнаваемым, постельное белье, будучи в полной уверенности, что никто ко мне сегодня точно приставать не будет. «А завтра… завтра, — мысли текли вяло, тягуче. — действие этого их „Спокойствия“ пройдёт, я их отлуплю хорошенько и убегу… к Жене!»

В полусне, а может уже и совсем во сне, я мысленно попросила его:

— Забери меня. Мне плохо без тебя.

И мне показалось, что он прошептал мне откуда-то издалека:

— Скоро. Потерпи немного. Я уже близко.

И я заснула с улыбкой, зная, что так и будет, не ощущая ноющей боли в сердце, мучавшей меня уже вторые сутки.

… Темно. Жарко. Особенно жарко рукам, обхватившим горячие широкие мужские плечи. Погладить крепкую шею, скользнуть руками в удивительно длинные волосы на затылке, притянуть его голову ближе, ближе, чтобы между нашими губами осталось всего несколько сантиметров. И прошептать:

— Же-еня… ты пришел за мной…

Не дожидаясь ответа, находясь в странном полубредовом состоянии, припасть самой к губам, чувствуя его странную нервозность. Но потом, не прерывая поцелуя, самой положить руку на его обнаженную грудь и понять, наконец, — не чувствую, не ощущаю его, не хочу… не он!

Замираю на секунду, переполняясь отвращением, и буквально силой воли заставляя себя не дергаться резко, не вырываться сразу, потерпеть, понять — вернулась ли моя сила, выждать удобный момент, а только потом сбрасывать его с себя. Меня чуть не передергивает от ужаса, когда его рука ползет, задирая майку, к моей груди и неуверенно замирает, наткнувшись на плотный слой бинтов, закрывающий, стягивающий её.

И я неожиданно слышу его участившееся только теперь дыхание, именно сейчас, когда он не может нашарить на нужном месте необходимой выпуклости! И только в этот момент обнаженным бедром (дура, зачем штаны снимала?) я начинаю чувствовать, как наливается силой мужская плоть! Его губы яростно и неприятно впиваются в мои.

Чем? Чем я его завела? Что такого сделала? А когда одна его рука, просунувшись под мое тело, начинает настойчиво мять мои ягодицы, до меня вдруг доходит и, отодвинувшись от его губ, я негромко спрашиваю:

— Ты мальчиков любишь, что ли?

28. Давид.

— Незамеченными пробраться не получится — посты расставлены плотно, мышь не проскочит.

— Что предлагаешь?

— Ну-у, — я задумался, сюда бы Антона с его головорезами, в полчаса бы уложились! — Я думаю, они здесь ненадолго. Скорее всего, отправятся в Москву утром. Нужно устроить засаду на дороге — где-нибудь до развилки. То есть на вот этом промежутке, что мы недавно проходили — иначе, кто его знает, куда они свернут!

Слепой, выслушав меня, обернулся к Монаху.

— Ты как думаешь?

— Согласен с Давидом. Других вариантов нет. Только придётся хитрость какую-то придумать, иначе их машины без спецоружия нам не остановить. Тормознуть машины, выманить наружу, а дальше — по обстоятельствам.

— Тогда давайте осмотрим местность, поищем место для засады, потом подумаем, что дальше.

Засада — это хорошо. Засада — это просто замечательно. Особенно, если у тебя есть что противопоставить твоим врагам. Я шел следом за Слепым, Монахом и телохранителями последнего и думал о том, что Земцов-то на своей территории, людей у него, судя по количеству машин возле грязной забегаловки, предостаточно, оружия, скорее всего, тоже. Заложить взрывчатку на дороге? Нельзя — есть возможность вместе с ними взорвать девчонку (до сих пор в голове не укладывалось, что я мог так лохануться и принять девушку за парня!) Использовать сына Земцова? Мне казалась странной тишина в здании, где расположились люди Земцова — ни суеты, ни ругани! А ведь, по сути, получается, что на задании был брошен единственный сын самого президента Москвы, и главный должен был бы устроить разгон своим бойцам! По меньшей мере, судя по слухам о жестокости последнего, нужно было бы ожидать казни командира отряда или хотя бы публичной порки! Но нет, тишина…

И парень этот… Ведет себя так, будто свой в доску! С ребятами шутит, ржет, за одним столом сидит… Разговоров о возвращении к отцу не заводит. О судьбе своей дальнейшей не спрашивает… Я остановился, как вкопанный. И бросился бы к тому месту, где были спрятаны наши машины, и где осталась большая часть бойцов, но вспомнил о своих обязанностях по охране Слепого.

— Пророк, можно тебя на минуту!

Он прекратил разговор с Монахом и тут же отошел вместе со мной в сторону.

— Что ты хотел, Давид?

— Я тут подумал… Тебе не кажется странным поведение Земцова-младшего? Ты ему давал какие-либо гарантии сохранения жизни, возвращения невредимым к отцу?

— Нет. Ничего не обещал. Да он ничего и не просил!

— Почему он нас не боится?

— По-началу боялся, я это чувствовал. А сейчас…

— Вот-вот, сейчас он освоился и считает себя чуть ли не своим! Как так?

Слепой задумался. Он, похоже, совсем не думал о парне! Упускать из виду такие вещи! Подобное было совсем не похоже на нашего Пророка, поэтому я и рискнул спросить:

— Пророк, что с тобой происходит? Ты какой-то странный, не такой, как обычно.

Он молчал. Я, в принципе, не ждал ответа — мы никогда не были слишком уж близки. Он — главный, я — подчиненный, ни больше, ни меньше. Но он все же ответил:

— Я слышу ее. Она зовет меня. Ни о чем другом думать не могу, только о том, что ей больно сейчас.

— А как ты вообще сумел понять, что она… ну, что не парень это?

— Ты не поверишь, но мне уже все равно стало, кто это — парень или девушка, меня к ней тянуло, чувствовал ее так, будто… ну моё это, для меня… понимаешь?

— Хм… не совсем. То есть ты, — меня вдруг накрыл приступ неудержимого, рвущегося из горла смеха. — Ты бы и с парнем смог?

Я сдерживался изо всех сил. Терпел, но понимал, что вот-вот засмеюсь и окончательно испорчу наши отношения. Но он вдруг сказал с улыбкой:

— Сам в шоке. Слава Богу, что все-таки девчонка. А ты не ржал бы, а придумал что-нибудь. Как спасти ее? Как вытащить оттуда? Есть идеи?

— Есть одна. Но сначала нужно с Егоркой побеседовать. Пошли?

Приближаясь к месту, где расположился Земцов, к его сыну приставили двоих парней, связали за спиной руки, но в передвижениях не ограничивали — он на виду, от моих парней далеко безоружный не уйдет. А рот… даже если кричать будет — до кабака далековато, никто не услышит. Но он, судя по всему, никуда и не собирался! Более того, он неплохо себя чувствовал, стоя возле машины Гайки и мило ей улыбаясь. Ускорившись, я успел разобрать кусок их разговора:

— Какие у тебя волосы красивые! А цвет такой… как шоколад расплавленный… как кофе с молоком!

— И где, интересно, в Москве кофе с молоком подают?

Она ему улыбалась! На меня рычала, а ему улыбалась! Вот ведь… Гайка!

— Поедешь со мной, покажу, где подают! И много еще чего интересного покажу!

— В качестве кого поехать? Пленницы?

— Зачем пленницы? Будешь машины чинить… сначала. А потом поженимся с тобой, детишек наделаем, — протянул мечтательно этот козёл.

Так, Давид, спокойно! Это — не твоя баба! Чего ты взбеленился? Стойку сделал не хуже этого пса шелудивого, что Слепому Дети ночи подарили, хорошо хоть Техники на время согласились тварь эту у себя оставить. Они замолчали, увидев меня.

— Слышь ты, бык-производитель, топай за мной, — толкнул его в плечо, не сдержался.

Мы с сыном Земцова отошли к Слепому, который ждал в стороне ото всех. Слепой сказал:

— Егор… хотя, впрочем, даже не зна-аю… никакой ты не Егор Земцов, верно?

Такого поворота даже я не ожидал. Я внимательно следил за реакцией парня — он тоже напрягся, удивленно и испуганно уставился на Пророка и молчал.

— Ты просто сообразительный. Понял, что если им прикинешься, сможешь надеяться на сохранение своей жизни, так? Или… может, ты похож на него?

Глаза парня забегали — Пророк, похоже, был очень близок к правильному ответу. А командир продолжал, задумчиво потирая заросший черной щетиной подбородок:

— Притворился им. Ты и сам сейчас себя Егором Земцовым считаешь. Я думаю, что, действительно, на самом деле, ты очень на него похож, просто вылитый Егор…

Парень вдруг с места бросился бежать, не разбирая дороги в сторону кабака, находившегося в паре километров от нас. На что он надеялся, идиот?

Догнал. Сбил на землю. Навалился всем телом. Съездил пару раз для острастки по морде, чтобы желание бегать пропало, и поволок обратно к Слепому, стоявшему на том же месте.

— Ну что, будешь признаваться? Или ещё поиграем?

— Буду.

— Давай.

— Я не Егор.

— Кто ты?

— Меня зовут Денис. Я один из бойцов Земцова. Из спецотряда.

— Что за спецотряд?

— Команда «Пересвет». Тебе это о чем-нибудь говорит?

Мне, конечно, ни о чем не говорило, а Пророк, похоже, знал, о чем идет речь.

— Какова твоя специализация?

— Я — притворщик, естественно! Ты правильно догадался.

— Это как? — я не мог удержаться.

— Даже если бы кто-то из вас видел Егора, вряд ли вы бы смогли нас отличить. Только если близко знали бы его. Но я был уверен, что вы с ним толком незнакомы.

— А как? Как ты это делаешь? — У меня в голове подобное не укладывалось — врёт пацан, как можно кем-то притворяться без, ну, грима там, парика, о чем ещё помнилось из прошлой далёкой жизни?

Но Пророк не дал ему ответить:

— Потом. Потом расскажешь. Скажи лучше, тебя Земцов шпионить к нам отправил? Или ты случайно попался?

— Ты не поверишь, Пророк. Но я специально. Я не согласен с тем, чего от нас хочет Земцов. Не хочу ему подчиняться. Но таких, как я, с миром не отпускают. Понимаю, что не поверишь, но шанс-то мне можно дать? Вдруг я смогу пригодиться?

— Сможешь. Конечно, сможешь. Вот пойди и приведи сюда девушку, которую по приказу Земцова выкрали, тогда можешь считать, что я тебя в нашу группировку принял.

Парень помолчал немного, а потом сказал:

— Хорошо. Только мне нужны сообщники. Подстраховка, так сказать. Регина и вот он! — и указал на меня пальцем.

29. Регина

— Любительница кофе с молоком, иди сюда!

Как же он меня достал! Как же я устала от постоянных насмешек! А еще больше от наглого взгляда Давида и постоянного контроля. Словно и не он был тем мужиком, в чьих ласковых объятиях я проснулась утром. Словно и не он, думая, что я сплю, целовал так нежно, что замирало сердце, а потом, словно вскачь с горы неслось, неразумное, глупое, предательское…

— Чего тебе надо, вечно лезущий не в свое дело?

— Садись давай! — Давид указал мне на один из пеньков, который бойцы использовали в качестве стула. — Нам помощь твоя нужна. На машине твоей поедем в кабак земцовский, на разведку.

— Э-э, нет! Моя машина в этом не участвует — она мне целая нужна!

— И ты, и машина — обе участвуете! Будешь играть роль моей жены.

— Чего? Размечтался! Вот ещё!

Он нагло улыбался, довольный произведенным эффектом.

— Да не бойся — я смогу тебя защитить, если что!

— Если что, ты и себя-то защитить не сможешь — там у них целая армия!

— Но нас-то никто в лицо не знает! И этот… Егор-Денис с нами пойдет!

— В смысле? Почему…

Я во все глаза уставилась на веселого парня, который совсем недавно болтал со мной. Развязанный и с новой одеждой в руках он шел по направлению к моей машине. И это был… он и не он… похож и не похож… а больше даже похож на темненького мальчика в гимнастерке, который всю дорогу ехал с нами в моей машине, Богдан его звали, кажется! Я крепко зажмурилась, думая, что у меня галлюцинации, но, когда открыла глаза, поняла, что не у меня одной — Давид, открыв рот, разглядывал парня тоже. А тот, совершенно не смущаясь, остановился рядом.

— И что, в любого можешь? — Давид с изумленно выгнутой правой бровью обошел его вокруг.

— Нет, к сожалению, не в любого. Типаж должен быть один — цвет волос, например, менять не умею, и длину тоже. Опять же, если у человека нос сломан, или, — он посмотрел в сторону сидящего в машине Слепого. — Глаза нет… тут уж не повторишь! Ну, а с Богданом мы изначально похожи! Потом я вам покажу, какой я на самом деле!

Он вдруг весело подмигнул мне:

— Я думаю тебе, моя красавица, понравлюсь! Хотя, если вдруг и нет, стану таким, каким ты захочешь!

Он свернул за машину — похоже, переодеваться. А я в совершеннейшем ступоре смотрела вслед, пока Давид не спросил с издевкой:

— Так что, МОЯ красавица, прикинь, какой замечательный вариант для тебя — сегодня он — один, завтра — другой, разнообразие!

Мне встречалось многое в жизни — и необъяснимое, непонятное, мистическое тоже. Но это же… но невозможно же такое! Ну как? Ведь это — лицо, кожа, глаза, нос? Как это все может вдруг стать другим?

— Ладно, Гайка, выходи из транса! Пора выдвигаться. Сейчас в гостинице отдыхать будем.

… Через полчаса мы стучали в запертые на ночь двери этой самой гостиницы. Дважды по пути сюда нас останавливали. И каждый раз, видимо, приняв за простых путешественников, пропускали дальше. Не знаю, почему нам верили. Может быть, сыграла роль наглая мужская рука, крепко прижимающая меня за плечи к себе, пока Денис рулил?

Нам долго не открывали. Потом, наконец, из-за двери раздался грубый мужской голос:

— Чего надо?

Ответил Давид:

— Свободные места есть?

— Свободных мест нет.

— Даю двойную цену!

За дверью замялись. Потом все-таки открыли, впуская нас внутрь.

— Только тихо — у нас важные постояльцы! Будете мешать им — головы поотрывают!

Высокий крупный мужик с лысой головой и окладистой бородой указал на лестницу:

— На втором этаже от лестницы налево есть одна свободная комната, — смерил взглядом нас троих и со смешком добавил. — Одна на всех — другой все равно нету.

— Устраивает! — за всех ответил Денис.

— Оплата вперед — вон такса наша на листе написана. Еда за отдельную плату. И выпивка тоже.

Давид остался расплачиваться, а мы с Денисом пошли наверх. В общем зале внизу никого не было, хотя на столах все еще оставались остатки недавнего ужина — было видно, что на нем присутствовало немало людей. Но почему-то никто этот бардак убирать не спешил. Зато вверху, там, где, видимо, размещались комнаты для постояльцев раздавались смех, шум, крики и даже пение.

— Регина, ты в комнате посиди пока. Сейчас Давид к тебе придет, а я осмотрюсь — понять нужно, где они вашу девушку держат.

…Темнота в комнате, скрипы за стеной, как если бы кто-то ходил по старым рассохшимся половицам в соседнем помещении, ветка, бьющаяся в стекло — страшно, все-таки в самом логове зверя нахожусь! О Земцове я слышала много жуткого, верилось не во все и, я была уверена, половина услышанного — бред и неправда, но и этой половины для испуга мне вполне хватало. Глаза с трудом различали мебель — большую кровать в центре, два кресла и стол у стены. Мне казалось, что вот сейчас вместе с командой головорезов сюда ворвется предатель-Денис. И поэтому, когда в проеме двери появилась высокая широкоплечая фигура Давида, я была безумно рада его видеть! Еле сдержалась, чтобы не броситься навстречу. Он нес что-то в руках.

— Чего лампу не зажигаешь? Боишься?

— И ничего я не боюсь. Не заметила ее просто.

— Боишься, — он водрузил на стол что-то похожее на поднос и, чиркнув спичкой, зажег керосиновую лампу. — Монах отвалил кучу денег, поэтому сейчас у нас с тобой будет пир!

Да, мне было страшно, некомфортно, неприятно находиться здесь. Но при этом… Взгляд все равно неудержимо скользнул на поднос. Ого! Вот это да! На красивых, белых с золотой каемочкой, тарелочках лежали фрукты, нарезанное небольшими сочными кусочками, мясо, сыр, булочки и кувшин с каким-то напитком. Многое из этого богатства я видела только в детстве! Рот наполнился слюной, желудок скрутило — организм напоминал своей хозяйке о том, что завтрак был очень скудным. Давид, усевшийся в кресло, мою реакцию, конечно же, заметил.

— Иди сюда, садись.

— Зачем? Зачем это все?

— Должен же я как-то компенсировать все то, во что тебя пришлось втянуть.

— Я, вообще, не очень понимаю, зачем я здесь нужна.

— Денис не знает, как выглядит Саша, то есть Милана, поэтому нужен кто-то из нас, способных узнать ее. Ведь здесь, помимо комнат и еды, сдаются еще и девочки, поэтому я нужен, чтобы удостовериться, что он заберет именно ту, которая нам нужна. Если бы не было тебя, вот такой — красивой, длинноволосой, растрепанной, нас, возможно, и близко сюда не пустили бы — мало ли, вдруг мы будем покушаться на кого-то из постояльцев? А так — вроде как, путешественники, которые хотят уединиться с красивой девушкой… вдвоем… Денис заберет Милану и ночью потихоньку выведет за пределы этого кабака. А там, на улице, наши встретят, обезвредив посты.

— А мы?

— А мы с тобой будем усиленно играть роль влюбленной пары. Как только он справится, мы через балкончик, — он махнул рукой в сторону окна, за которым, действительно, находился незамеченный мною ранее балкон. — Спрыгнем и пойдем потихонечку к своим.

— А если у него не получится?

— Если не получится… Если не получится, то спрыгнешь только ты, а я останусь здесь и поищу Милану сам. Так, не задавай глупых вопросов! У нас может быть не так уж много времени, поэтому давай — кушай! А-то на тебя смотреть страшно — худая такая! А я люблю женщин фигуристых, чтобы было за что подержаться…

Отбросив в сторону смущение и засунув поглубже гордость, стараясь не вслушиваться в его обидные слова, я протянула руку и взяла круглую булочку с поджаристой коричневой корочкой — просто глаз от нее не могла отвести! Разломив пополам, с восторгом увидела внутри начинку! О-о, сто лет назад именно такие пирожки — кругленькие, хрустящие, сладкие, пекла моя старенькая бабушка! Лизнула сначала сладкую тягучую серединку — клубничное варенье! Но откуда? Где можно взять такое сейчас? Варенье потекло по пальцам, и мне ничего не оставалось делать, как слизывать, чтобы ни капельки такой вкуснятины не пропало. Я не смотрела больше на Давида — была увлечена едой. И даже не заметила сначала, что он замолчал. А когда, наконец, заметила и подняла на него глаза, то встретилась с горящим напряженным взглядом, в котором читалась неприкрытая жаркая страсть.

30. Давид

Совсем недавно, не далее как пару часов назад, я смеялся над всегда спокойным и выдержанным Пророком, который внезапно потерял голову от девчонки-бойца, а сейчас, войдя в комнату и увидев Гайку, стоящую в центре комнаты и испуганно обнимающую себя обеими руками за плечи, меня самого вдруг затопили непонятные чувства. Я внезапно подумал, что нужно было оставить ее в относительной безопасности со Слепым. Зря мы потащили эту девчонку, слабую, беззащитную, сюда!

Можно ли доверять Денису? Конечно, нельзя. Намерения его непонятны, желание остаться с нами и не возвращаться обратно к Земцову вообще необъяснимо. В случае чего, сам-то я еще поборюсь, какие-никакие шансы сбежать и вернуться к своим у меня есть. Но она… она же не боец! А земцовские живодеры, попади Регина в их руки, в живых девушку не оставят. Смогу ли я ее защитить?

Но тут, вытеснив жалость, меня вдруг, словно холодной водой, окатила злость — ради Саши сильные мира сего готовы были рискнуть жизнью вот этой девчонки! Не пожалели, не задумались о ее судьбе даже! И я тоже хорош! Сука! О ней кто побеспокоился? Кто попытался отстоять ее? Руки сами собой сжимались в кулаки, но я сейчас старался говорить с этой женщиной, как всегда, немного насмешливо, спокойно, ничем не выдавая своего внутреннего состояния.

Она была голодна. Как ребенок, с восторгом рассматривала еду, разложенную на блюде. И я, почему-то, все никак не мог заставить себя отвести взгляд, не смущать ее, не мешать…

В желтом, мерцающем свете лампы мне было хорошо видно, как она разломила напополам булочку, как лизнула начинку кончиком языка… И в который раз за последние несколько минут мои эмоции кардинально переменились — наполнился слюной рот, когда я представил этот язычок на своих губах.

А потом… когда она начала облизывать потекшую по пальцам сладость… О-о, это же просто невыносимо! Я не мог противиться невыносимому, обжигающему желанию дотронуться… прикоснуться к ней…

Не заметил, не понял, как оказалось так, что я вроде бы только что сидел, а теперь уже склонился к ней, испуганно сжавшейся в кресле. И почему вдруг мои ладони крепко сжимают деревянные подлокотники, превратившись в замок, из которого для нее нет выхода? Нельзя… неправильно!

Но не устоял — склонился к ее лицу, чувствуя, что боится, что не хочет… и все-таки поцеловал сжатые губы, сладкие от начинки, нежные, теплые, липкие…

Она вжалась в спинку своего кресла, уперлась руками в мою грудь — отталкивая, отстраняя. Но почему-то ее горячие ладошки обжигали мою кожу даже через одежду! И от них, распластанных по моей футболке, вниз к паху неудержимо спускалась жаркая волна возбуждения. И ее губы, то ли поддались, уступили под моим напором, то ли она просто что-то хотела сказать — распахнулись, раздвинулись, открывая мне доступ в глубину ее рта. Разве мог я не воспользоваться?

И воспользовался! Язык прочертил линию зубов, коснулся ее языка, самого его кончика, ощущая в полной мере всю сладость клубничного варенья. Она медленно подняла руку выше, выше — видимо, собираясь запустить ее в мои волосы. И я очень хотел, я просто жаждал этого прикосновения. Мне почему-то сейчас до боли был нужна ее ответная реакция. И я ее получил…

Мягкий пирожок прямо внутренней своей частью, той, где была вся несъеденная начинка, впечатался в центр моего лба, размазываясь по челке, по коже…

Отстранился резко, без раздумий, интуитивно занося для удара руку. И увидел ее, как-то сразу и всю — от зажмурившихся глаз до притянутых к животу коленей, худенькую, в старой заношенной, промасленной одежде. Сумел разглядеть тонкую ручку с короткими ногтями, с тёмной из-за въевшегося мазута кожей, с мозолями у основания каждого пальца, выставленную открытой ладонью ко мне в защитном жесте.

И не ударил. Наоборот, окончательно тронувшись умом, не понимая себя самого, вопреки здравому смыслу, подсказывающему отстраниться, уйти подальше от нее и никогда больше… вопреки всему на свете… прижался испачканным лбом к этой ее ладошке и прошептал:

— Прости, прости, Гайка, не знаю, что на меня такое нашло. Обещаю тебе, никогда больше не трону!

И спустя пару секунд рука эта дрогнула и даже погладила меня по тому месту, где прижималась. Я не сразу понял, что она просто убирает с моего лба остатки этого проклятого пирога…

Отвернулся, не имея сил посмотреть на нее, не понимая, что со мной происходит — стыдно мне, что ли за то, что ударить ее хотел? И услышал сказанное дрожащим голосом мне в спину:

— Едой этой купить меня хотел?

Медленно обернулся, едва сдерживаясь от того, чтобы не встряхнуть ее, ухватившись за плечи.

— Дура. Какая же ты — дура! Просто…

А что «просто», Давид? Скажешь, что она тебе нравится? Что-то серьёзное предложишь ей — ведь такая, как эта, ПРОСТО переспать не согласится? Или лучше держаться от нее подальше? Зачем тебе эта проблема — у нее своя боль, мужчина погибший? Ее отогревать, любить нужно! Ты сможешь? А захочешь ли? Я не мог ответить на эти вопросы, поэтому и выдохнул:

— Просто ты так эротично слизывала начинку, что я подумал, будто специально меня соблазняешь!

Она почему-то не возмутилась, не сказала что-то обидное и злое, только шепотом мне в спину:

— Давид, пожалуйста, не нужно… Я всю жизнь только и делаю, что отбиваюсь от таких, как ты. Никому не верю, привыкла любого мужика бояться — лом всегда держу наготове…

Я остановил ее:

— Я понял. Сказал же — без твоего желания это больше не повторится. И… ты ешь, я пока на балконе постою.

Вышел и долго стоял, вглядываясь в неожиданно прояснившееся небо, на котором сверкали холодным светом неприступные далекие звезды. А когда вернулся, она мирно спала на большой кровати, свернувшись калачиком у самого края. Ровно треть еды на подносе была съедена.

Я сел в ее кресло и неспеша уничтожил все оставшееся, задумчиво разглядывая повернутое ко мне симпатичное личико, желая, и не имея сил отвести от него взгляд.

31. Милана.

Щека, по которой этот… ублюдок съездил кулаком, горела. Металлический привкус крови из разбитой губы вызывал отвращение до тошноты, до спазмов в желудке. Но, в принципе, я не так уж сильно пострадала — кто-то, кажется, сам Земцов, успел оттащить своего ненормального сыночка до того, как он сломал бы мне что-нибудь.

Я лежала на кровати в маленькой темной комнате и думала: «За что?» Просто из-за моего предположения, что ему нравятся мужики, а не женщины? Я так толком и не поняла. Сразу после фразы, брошенной только чтобы избавиться от него, прекратить неприятные ласки, он вскочил и несколько раз ударил меня по лицу.

Может, Егор этот просто ненормальный? Может, ему вообще нельзя возражать и перечить? И смеяться над ним тоже нельзя?

Физическую боль не сложно было вытерпеть — я часто встречалась с ней в своей жизни. Все-таки «профессия» у меня достаточно травматичная. А вот другая боль, которая жгла сердце, заставляя думать о том, что у меня нет шансов спастись, что этот мерзавец скоро придет и попробует снова… эта боль заставляла скрипеть зубами в бессильной злобе на него, на всех этих людей, посчитавших, что имеют право распоряжаться моей жизнью, и на себя — вот такую, беспомощную и беззащитную.

И единственное, что давало мне надежду и смысл терпеть эти мучения, это имя, которое с трудом произносили распухшие губы:

— Женя… забери… меня…

Я повторяла так по кругу много-много раз, забываясь на несколько секунд, а может, засыпая и начиная свою молитву снова и снова. Я готова была терпеть, знать бы только, что меня ищут, что я ему нужна…

Я слышала ругань Земцова-старшего, его угрозы сыну. Он говорил, что теперь из-за несдержанности последнего им придётся ждать, чтобы воплотить задуманное. Он обзывал этого мерзавца всякими непотребными словами, из которых «гребаный педик» было самым ласковым. Но, конечно, возражений в ответ не было слышно — проще же бить того, кто слабее! Потом они ушли, а дверь в комнату замкнули, оставив меня одну!

Я никак не могла взять в толк, почему не смогла сопротивляться Егору. Пусть мои способности не вернулись, пусть мой дар был блокирован действием укола, но я ведь умела драться! Я была очень хорошим бойцом и, наверное, могла бы победить многих в обычном поединке без использования своих особенных умений! Но почему-то даже руку не подняла, не попыталась! Да и мысли такой у меня не возникло! Как так? А может… может, это — часть Силы Земцова-младшего? Может, он именно блокировать агрессию, направленную против себя самого, умеет? Ого! Даже сейчас я восхитилась подобному умению.

А если соединить мой Дар драться с помощью особой внутренней энергии, да с его способностью защищать себя самого в нашем общем ребенке… получится, действительно, непобедимый боец! Может поэтому именно я им и нужна? Я и Егор — мы оба из первого поколения детей, полученных от членов группы «Пересвет»… в нас, наверное, концентрация способностей, переданных от каждого из родителей, огромна! А таких, как мы, чьи родители оба — носители уникальных качеств, если верить Земцову, просто больше не осталось!

…За дверью кто-то скребся. Приподняв голову от подушки, я прислушалась. Мне казалось, что чем-то металлическим пытаются открыть замок в двери. Неужели спасать меня пришли? Стараясь не шуметь, поднялась с постели, подошла к двери и прислушалась.

— Эй, ты что делаешь? — рискнула спросить.

— Тихо, не шуми. Спасаю тебя. Ты — девушка Слепого?

— Да, да, наверное, я, — шептала, зачем-то склоняясь к замочной скважине, мысленно повторяя, смакуя эту его последнюю фразу…

Он поковырялся еще немного и все-таки открыл дверь. Хорошо разглядеть его в темноте было невозможно — молодой, среднего роста худощавый парень осторожно вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

— Как тебя зовут?

— Саша, — по привычке, не подумав, что ему могли назвать мое настоящее имя, сказала я.

— Что с тобой? — подошел ближе, вгляделся в лицо, пробежал пальцами по рукам, голове. — Избили?

В его голосе явно слышалось сочувствие. Я кивнула.

— Егорка постарался?

Я кивнула снова, не в силах выдавить из себя ни слова.

— Вот сука! Но это в его привычках — неконтролируемые приступы ярости. Он частенько этим грешит. Знает, что ему сопротивляться практически невозможно — он волю блокирует, может заставить человека с крыши спрыгнуть, а тот и понять не сможет, что это — не его собственное желание. Сволочь редкостная этот Егор… Ладно, давай думать вместе, как будем уходить отсюда. Земцовы внизу за столом сидят — по лестнице не получится. Можно попробовать через балкон в комнате, которую Давид снял. Только внизу патрулируют периметр — у Земцова не бывает одиночных часовых, уверен, что три-четыре человека и с ними обязательно кто-то из наших. А ты в таком состоянии не очень-то поможешь, если драться придется, да еще и Регина…

Он размышлял, разговаривал сам с собой, а я почему-то вдруг обрадовалась — Женя за мной прислал этого парня — я нужна, я нужна ему! Казалось, даже боль стала меньше от радости, от осознания…

— Идти-то сможешь?

— Смогу, конечно. Руки-ноги не сломаны, остальное заживет. Пошли к Давиду быстрее!

Давид, который меня совсем недавно недолюбливал, казался мне сейчас родным и близким — он ведь отправился за мной, рискнул! И пусть его послал командир — неважно, не отказался! Он, видимо, услышав наши шаги по коридору, встречал нас, стоя за дверью — собирался напасть, если вдруг войдет кто-то чужой, в этом не было сомнений. На кровати спала девушка. Лампа, стоящая на столике, была направлена таким образом, что лицо ее находилось в круге света.

Я обернулась к своему сопровождающему, который вместе с Давидом осторожно выглядывал в окно — прикидывая пути бегства. И поразилась — да это же Богдан, один из парней, с которыми я занимаюсь у Пророка! И почему я не узнала его сразу? Странно…

— Мне кажется, нужно уходить сейчас, — сказал Давид. — Пока они ее не хватились.

Он обернулся ко мне и, видимо, тоже разглядел мои повреждения, потому что изменился в лице и сделал шаг навстречу:

— Сашка… как же они ТЕБЯ смогли так? Е-мое… да-а… Слепой так и сказал, что тебе здесь больно… как чувствовал. Ну, терпи, друг, пока не свалим отсюда, у папашки твоего целая аптечка в машине — полечит!

— Отец приехал за мной?

— Да, на следующий день после того, как тебя выкрали. Здесь они все, неподалеку. Нас вот послали, чтобы попытаться по-тихому тебя забрать. У Земцова здесь бойцов многовато — не факт, что сможем силой пробиться.

— Хватит болтать, давайте решать уже что-то, — прервал нас Богдан.

— Да что тут решать? Я сейчас бужу Регину и выхожу с ней на улицу по лестнице. Если что, скажу, что ты остался ночевать здесь — за номер-то уплачено… а мы… ну, допустим, хотим потрахаться без тебя в машине… экстрима захотелось там, разнообразия. Заводим, подъезжаем к балкону, помогаем Сашке спуститься и валим быстро-быстро. Мустанга попробуй еще догони!

— А если патруль?

— Придется разбираться с ним. Какие еще варианты?

План казался мне сейчас вполне себе удачным. Видимо, Богдан думал также, потому что вместо ответа просто кивнул.

— Тогда придется будить Регину.

Давид сел рядом с девушкой на кровать и осторожно, даже как-то бережно, отвел с ее лица прядь темных, длинных, немного вьющихся волос, позвал по имени и внимательно следил за тем, как она просыпается. От меня не укрылась нежность и забота, которые буквально напитали каждое движение этого самоуверенного, грубоватого мужика. Хотя, возможно, это он только со мной такой вредный… а с нормальными женщинами, с такими, которые ему нравятся — полная противоположность… Богдан тоже заметил неравнодушие Давида к девушке.

— Слышишь, командир, ты не очень-то руки распускай! В мирных условиях мы с тобой еще поборемся за эту девушку!

— Ты сначала за свою жизнь поборись — еще неизвестно, что с тобой Слепой сделает, когда мы вернемся.

— Ну, тут-то все понятно — такие, как я, — начал говорить он с самодовольством, гордо подняв голову. — Такие, как я, в каждой армии нужны. Он будет счастлив, что в его отряде, действительно крутой боец появился.

На мой недоумевающий взгляд, Давид пояснил:

— Да-а, Саш, это — не Богдан! Прикинь, это один из уникальных бойцов Земцова — притворщик. Он может в любого превратиться!

Я с удивлением повернулась к парню и уставилась на него, как на невозможное чудо. Именно в это мгновение дверь в комнату неожиданно распахнулась.

32. Пророк

— Женя, прекрати маячить — иди в машину, отдохни немного, — Монах сидел на пеньке и устало потирал пальцами виски.

Мы ждали всю ночь, но никто так и не вернулся. Что-то явно пошло не так. Что-то случилось. Они попались.

Думать и ждать дальше просто не имело смысла. Оставалось два варианта — уезжать или попытаться силой отбить своих у Земцова. По самым элементарным подсчетам у него людей раза в четыре больше, чем у меня вместе с Монахом.

Выбора не было. Я понял, что нужно сделать.

— Платон, забирай своих бойцов и поезжай к Антону. Нам нужна его помощь.

— Женя, я не успею. Если Земцов выдвинется отсюда и соединится со своей армией, нам не поможет даже Антон!

— Я иду к нему.

Я не спрашивал сейчас у Монаха совета. Я не думал больше, правильно ли, так ли нужно поступать. Всю свою жизнь я только и делал, что жил по четко определенным, выстроенным мною самим правилам. Сейчас я хотел по-другому. Сейчас мне было нужно поступить так, как велело сердце. А оно криком кричало, что мне нужно быть рядом с Миланой.

Я так мало ее знал. Я так мало успел понять и почувствовать. Но в одном я был абсолютно уверен — это мой человек. Я хочу узнать, хочу быть рядом, хочу, чтобы тепло ее волшебное всегда грело меня своими лучами, как это было тогда, в доме у Пограничников. Моя интуиция редко подводила своего хозяина — прозвище Пророк дали не только за умение уговорить, донести людям истину, но и за способность предчувствовать будущее! Поэтому я отлично понимал, что Милана — моя женщина, судьбою мне предназначенная. И сейчас какой-то мудак захотел ее забрать. Разве мог я это допустить?

— Я с тобой! — не отступал Монах.

— Нет. Ты едешь к Антону. Если даже не успеет, он обязан знать о том, что произошло.

— Ты не должен подставляться, нет! Без тебя у нас нет шансов бороться против Земцова! Ты — надежда нашего мира, человек, который когда-нибудь возродит наши города и сделает жизнь людей более светлой, более лёгкой, чем сейчас! Даже ради своей дочери я не могу позволить тебе рисковать собой. Я пойду сам. А ты поезжай к Антону — вместе вы сможете что-нибудь придумать.

Я понимал, что он не отступится — будет бесконечно спорить и стоять на своем. Поэтому сделал то, что умел лучше всего — изо всех сил захотел его убедить сейчас. И заговорил негромко, так, чтобы Платон вынужден был прислушиваться, напрягаться — и, как следствие, ловить каждое мое слово:

— Ты мог бы объяснить еще тогда, в первую нашу встречу, что пришлешь мне не просто необычного бойца, а девушку, которая мне предназначена. Ты знал это. Ты мог бы объяснить это хотя бы ей! И тогда, возможно, я сумел бы понять раньше. И тогда, возможно, я сумел бы её защитить. Меня тянуло к ней с самого первого дня. Но… она же парень! Она же — боец! А я же — слепой… И, конечно, я был обязан понять, но эти невесты… весь этот бред… я понял, но было уже поздно. Он меня обманул. Ты хотел найти для своей дочери защитника. Ты знал, что именно она нужна зачем-то Земцову. Ты, я уверен, знаешь, зачем. И последнее, по какой-то, только тебе одному ведомой причине, ты решил, что именно я смогу ее защитить. Так вот теперь моя очередь решать. А ТЫ будешь делать так, как скажу я.

Я обернулся в сторону своих ребят, негромко переговаривающихся неподалеку от машин, и позвал:

— Богдан, Степан, пойдете со мной! Остальные — окружите кабак и будьте готовы. Действовать по обстоятельствам. Беркут — главный.

Я шагнул вслед за своими парнями, хорошо знающими меня, понимающими, что не нужно показывать дорогу и помогать своему слепому командиру. Спокойно достав оружие, ребята направились к зданию, в котором разместились люди Земцова. Монах догнал меня:

— Женя, — упорно в который раз назвал именем, которое слышать мне было как-то непривычно. — Боюсь, именно этого он и добивается. Ему Пророк нужен, как воздух. Люди не любят его, понимаешь? Ему популярность, признание толпы нужны. А чтобы этого достичь, нужно либо самому быть героем, либо иметь того, кто сможет тебя правильно подать. Героем у него не получается.

— Тем лучше. Значит, мне нечего бояться — меня он не убьет, — я сделал попытку уйти.

— Постой, — Монах неожиданно обнял меня и, хлопнув по плечу, сказал. — Удачи тебе, сынок.

Уже подходя к этой гостинице-забегаловке, я услышал, как завёлся мотор, и машина Монаха уехала.

… — Долго же мне пришлось тебя ждать, — такими словами меня встретил сам Земцов буквально на входе. — Оружие сдаём, ребята, вы на моей территории.

Нас никто не остановил, никто не окликнул, хотя я отлично чувствовал тех, кто шел по пятам и следил за нами до самого здания. Они знали, кто именно идет!

Свой пистолет и два ножа я отдал сразу. Ребята по моей команде — тоже. Прошёл и сел за стол, напротив Земцова. Я пытался «рассмотреть», почувствовать его, но ничего понять не смог — он умел закрываться.

Земцов молчал — рассматривал меня. Я решил начать первым:

— Мои люди живы?

— Да.

— Зачем тебе девушка?

— Милана? О-о, этот занятный экземпляр я разыскивал несколько лет. Я и предположить не мог, что Платон сумел ее найти еще в детстве, что именно ее будет растить, как приемную дочь, скрывая от всех правду. И Алёнку смог вернуть! Ох, Платон-Платон, столько лет из-за тебя потрачено зря… Ну, ладно, не будем о грустном. Девушка мне нужна была, во-первых, как приманка для тебя. А во-вторых, она станет матерью для детей, которые дадут небывалую силу моей армии. Только не спрашивай, зачем мне армия, не разочаровывай меня.

— Не буду. Тут и так все понятно. Более того, я не буду спрашивать, зачем тебе нужен я. Мне интересно только, как ты понял, что я приду за ней?

— Ну, это же элементарно, Слепой! У тебя есть странники. Так ты своих шпионов, кажется, зовешь? А у меня есть притворщики… это покруче будет!

— Кто? — меня затопила ярость, ведь, ни в ком из своих людей я не сомневался.

— Если он ещё не раскрыт, зачем это делать сейчас мне? Подумай! О тебе идет слава, как о великом стратеге — интересно посмотреть, насколько ты велик.

— Отведи меня к ней, — сказал, не надеясь на положительный ответ.

— Хорошо, — легко согласился Земцов.

И уже через пару минут я заходил в комнату, где должна была быть Милана.

33. Милана

Дверь открылась, и я нехотя подняла голову — что толку смотреть, если ребят увели, ясно сказав, что в живых останусь только я одна. И как бы я ни просила, какие бы обещания не давала, Земцов был неумолим. Да и кто такая я, чтобы меня послушать…

Но в дверях, освещаемый бледным утренним светом, стоял Пророк! Я не поверила своим глазам! А потом поняла… ну конечно, это Земцов прислал одного из своих притворщиков! Поэтому и капюшон куртки, такой же точно, как и у него, натянут на лицо — чтобы я не увидела сразу его шрамы, точнее их отсутствие!

Я отвернулась к стене, желая показать, что таким примитивным способом меня им не обмануть. Откуда Пророк может быть здесь? Зачем? И как его могли пропустить так запросто? Да сразу же остановили бы — вон про Давида и остальных сказали, что знали о каждом шаге!

Отвернулась, но, затаив дыхание, ждала, что этот «притворщик» будет говорить. Он молчал. Но я слышала, как медленно и осторожно он шагает к кровати. И жалела, очень жалела, что отвернулась — безумно хотелось посмотреть, что делает этот человек.

Не смогла удержаться только тогда, когда металлическая сетка моей койки прогнулась под его весом — уселся рядом. А я развернулась и увидела, как он неторопливо снимает куртку.

Сумрак в комнате не скрывал от меня главного — сердце чувствовало, что это все-таки ОН! И, замерев, я не могла поверить в чудо.

— Милана, ты не узнала меня?

А голос-то, голос, ни с чьим не спутаешь! Ни один притворщик, я уверена, не способен так похоже изобразить! Я вскочила на кровати, утратив от счастья здравый смысл полностью — все-таки мы находимся на территории врагов. Бросилась к нему на шею, обнимая обеими руками, прижимаясь так крепко, как только это было возможно.

— Это ты? Настоящий? Правда? — говорила глупости, и никак не могла остановиться. — Как тебя пустили сюда? Ты зачем…

— За тобой.

Его пальцы ласково, осторожно пробежали, чуть касаясь, по моему лицу, по плечам, рукам, как бы убеждаясь, что это я рядом, что цела и невредима.

А-а-а! ОН. ПРИШЁЛ. ЗА. МНОЙ! Это невозможно! Это нереально! Сердце в груди отплясывало какой-то, только ему одному известный, танец, трепыхаясь, как сумасшедшее о грудную клетку.

Обхватив ладонями его лицо, я всматривалась в любимые черты, и слезы катались по щекам — я небезразлична ему!

— Женечка, я люблю тебя, — сказала то, что просилось из глубины души, что давно уже искало выхода и, наконец, вылилось именно в эти слова. — Мой хороший, мой любимый… за мной пришел… ты пришел… за мной…

Он обнимал, и я решила, что мне можно все, что все дозволено сейчас — легонько прикоснулась губами к его лбу, к его шрамам, потом опустилась на скулы, покрытые колючей щетиной. Он сам подставил губы, сам обхватил рукой мой затылок и притянул к себе. И при этом (не могло мне показаться!) он дрожал всем телом, как будто замерз, как если бы страдал от высокой температуры.

— Останови меня… сейчас нельзя, — эта хрипотца в голосе, нетерпеливые руки, приподнявшие край моего свитера и поглаживающие спину, не оставляли никаких вариантов — что остановить, вот это счастье быть с ним рядом?

— Да плевать на них… на всех. Ты пришел за мной. Я нужна тебе?

— Да.

— Я буду, кем ты захочешь — женой, любовницей, телохранителем, источником силы, щитом твоим… только не бросай меня… пожалуйста… позволь быть рядом с тобой.

— Дурочка моя, — он улыбался, а мне не стыдно было просить — он стал смыслом моей жизни, я по-другому, без него жить не хотела и не могла. — Зачем ты так? Я — мужчина, я сам хочу! Ты не поняла еще? У нас с тобой не могло быть односторонних безответных чувств, мы — две половинки целого, понимаешь? И я тоже… я то же самое чувствую. Даже, наверное, еще сильнее, потому что не надеялся, не верил, что смогу встретить такую… мою… единственную… Не брошу. Не отпущу, даже если сама захочешь уйти! И будешь… и женой, и любовницей, и щитом и любимой моей будешь, только нужно выбраться отсюда. И остальных забрать.

34. Пророк.

— Женя, он сказал, что убьет Давида и девушку, и этого парня, похожего на Богдана.

— Ничего не сделает. Пока во всяком случае. Не переживай.

Земцов так просто согласился — не потянул время, не попытался шантажировать, не спросил даже, что за отношения связывают меня и Милану. Это настораживало, заставляло задуматься. Я, конечно, понимал, что он мог прослушивать комнату. А может, просто догадывался о том, почему я так упорно пытаюсь вытащить девушку. Ведь я был в его руках сейчас — не имело никакого смысла идти мне на уступки.

Но все это не имело значения, когда я прижимал к себе свою солнечную девочку. Все ушло на задний план — судьбы моих людей, будущее городов, возможная война и, кажущийся совершенно нереальным, мир… Сейчас, касаясь подушечками пальцев бархатной кожи там у самой кромки свитера на границе с ремнем ее брюк, я готов был порвать на клочки любого, кто только попытается встать между нами. И, самое главное, я чувствовал, что сил у меня для этого хватит!

Мое особое «зрение» замечало тоненькие ручейки желто-оранжевого цвета, которые тянулись от нее ко мне, я буквально всем телом ощущал, как ее особая энергия, ее невероятная сила наполняла мое тело. И это от простого прикосновения! Что же будет, если я смогу получить большее? Меня ощутимо потряхивало от этого прилива, ну и, конечно, от безумного возбуждения, которое, возможно, было каким-то образом обусловлено ее на меня влиянием, но при этом факт оставался фактом — я никогда ни к кому не испытывал подобного. Это — не банальное желание обладать женщиной, а физический и эмоциональный голод, который, наверное, чувствует умирающий от жажды, ползущий к оазису и уже почти ощущающий вкус воды на губах или заключенный в камере-одиночке, лишенный на долгие годы живого человеческого общения.

Так и я… нашёл свой источник… неповторимый и единственный… и целовал ее до одури, до состояния, когда уже неважно, прослушивают ли комнату, подсматривают ли за нами. Пусть… главное, чтобы не мешали…

Она сама отодвинулась, заставляя тянуться следом, потому что мне было мало… всегда теперь будет мало… Я с трудом сдержал стон разочарования, когда Милана соскочила с кровати. Но потом я понял зачем… И, как никогда, пожалел, что не могу этого увидеть.

Она закрыла дверь, громко щелкнув замком в полной тишине комнаты. И, шагнув в мою сторону, начала раздеваться.

— Не-е-ет, так не пойдет, я сам хочу! Иди ко мне, — и в ответ на мою просьбу, она тут же решительно шагнула ближе и остановилась прямо возле кровати, уперевшись ногами в мои колени…

«Успела снять только свитер», — с каким-то облегчением думаю я.

Я захватил край футболки и, заставляя ее немного нагнуться, стянул ненужную вещь. А потом подвинул ближе, так, чтобы она встала между моих раздвинутых коленей, потянулся руками, желая потрогать ее, обнаженную, сладкую, прочесть ее, запомнить, запечатлеть своими прикосновениями…

Но руки неожиданно наткнулись на плотную ткань, обтягивающую ее тело вверху, над животом. Я с удивлением ощупал преграду.

— Милана, что это?

— Бинты…

— Зачем? — спросил, хотя я уже понял, уже догадался. — Это же больно! Нельзя же так! Глупая моя, что же ты с собой делаешь?

К чему вся эта конспирация? Она нужна только тем, у кого нет защиты, кому, во что бы то ни стало, нужно скрыться, спрятаться за мужской одеждой, но ей-то, зачем это притом, что сама себя всегда сможет отстоять, отбить и отец — вон какой имеется!

Она сама нащупала где-то начало своей «брони» и начала разматываться. Трогая ее руки, я отмечал про себя, что делает она это быстро, ловко (неужто каждый день?) и при этом так, чтобы легко из сложенного в рулончик орудия пыток завтра забинтоваться снова! Вырвал из рук и начал быстро снимать бинты сам, комкая так, чтобы больше нельзя было ими воспользоваться.

— Больше никогда, слышишь? Больше не делай этого! Я хочу, чтобы ты, наконец-то, стала тем, кем являешься — девушкой. Хватит притворяться, хватить губить и мучить себя! Я сумею защитить свою женщину!

— Это не для защиты.

— А зачем тогда? — спросил, наконец-то мазнув пальцами по голой коже!

Она вздрогнула, покрылась мурашками и шатнулась мне навстречу, сказав жарким шепотом:

— Я не хотела, чтобы меня заметили. Любить не хотела. Зависеть от кого-то.

— И получалось?

— Всегда.

— То есть… у тебя никого не было? Ты ни с кем…

— Нет.

Важно ли это для меня? Что-то изменилось бы, если бы у Миланы был мужчина до меня? Не изменилось. И да… важно. Важно! Никого не любила. Моя. Только моя. И как же жаль, что я не так чист перед ней, что и любил, и желал, и был с другими! Когда-то был, в другой, в прошлой жизни.

— Милая, может быть, — начал говорить против своего желания, но так, действительно, было бы гораздо лучше. — Не нужно здесь и сейчас? Выберемся отсюда, уедем… домой? И всё это… будет потом обязательно?

Я уговаривал ее? Или себя? Потому что руки, вопреки словам, скользили по спине, касались дорожки позвоночника, разминали не по-женски упругие мышцы на предплечьях — и это было необычно и волнительно — осознавать, насколько она особенная, непохожая на всех, кто был до…

— Не хочу, чтобы он, Егор, был первым. С тобой хочу. Чтобы хотя бы раз узнать, как это бывает, когда любишь.

Знает? Бедная моя девочка, как, наверное, напугана она! Мне безумно хотелось защитить Милану, успокоить, но пока я и сам не знал, что с нами будет завтра. Потянул ее за руку на колени, закрывая руками, прижимая, чтобы не замерзла в холодной комнате, а еще, чтобы знала, что никакому Егору никогда не достанется!

— Женя, они хотят, чтобы я родила ребенка, из которого… из его тельца, крови… я не знаю, чего именно… но, в общем, убить его хотят и сделать специальное средство, чтобы колоть бойцам и получать уникальных солдат с особенными способностями.

Она дрожала. Теперь уже не от возбуждения, я это улавливал четко, а от страха, от осознания всего ужаса того, что ей пришлось узнать.

— Не-ет, не бойся, я не позволю. Они тебя не получат. Никогда. Только через мой труп.

— Не говори так. Лучше поцелуй меня! Я все время думаю, что вот сейчас кто-нибудь войдет, и все закончится.

И я, наплевав на доводы рассудка, призывавшего не делать этого, поцеловал…

35. Милана

Какой же он нежный… какой ласковый. Такой потрясающе мужественный… Только бы никто не пришёл, только бы никто не постучал, не забрал у меня мое короткое счастье. А это, действительно, ни с чем не сравнимо — быть в его руках, целовать его губы, касаться пальцами родинки на скуле, трогать жёсткие волосы на затылке!

Я видела его реакцию и не понимала, почему именно так ко мне… Я — обычная, не самая привлекательная, не женственная вовсе… А он подрагивает всем телом и мурашками покрывается, когда я стаскиваю через голову его футболку и намеренно провожу при этом подушечками пальцев по гладкой коже на груди! Если это — химия, предопределенность такая, как говорит он, если по-другому быть не могло, и то, что между нами сейчас происходит — судьба, то я благодарна ей! Даже придумать не могу, за что она сделала мне такой подарок — потрясающего, самого красивого, самого лучшего в мире мужчину!

— Я хочу посмотреть на тебя, — шепчет он, и кругом идет голова.

Я ложусь на продавленную кровать, зная, что он будет трогать, и жду этих прикосновений. И его пальцы начинают свое медленное исследование. Мне хочется поторопить его, потому что в любой момент я ожидаю вторжения наших врагов. Но я стесняюсь произнести такие слова, да и слишком волнительно это ожидание, это нетерпеливое желание ощутить его прикосновения ниже…

И он «смотрит» сначала мое лицо… Подушечками пальцев пробегает по волосам, обводит ушные раковины, чуть задержавшись на мочках ушей. Потом трогает скулы, щеки, лоб, брови, глаза, одним пальцем проводит по носу и эти подрагивающие безумно чувственные пальцы… эти простые прикосновения что-то странное делают с моим телом! Я не понимаю, почему у меня вдруг пересохло во рту! Я не понимаю, почему мне не хватает воздуха, и я дышу так, будто пробежала пару-тройку километров! Я не понимаю, в конце концов, почему так болезненно ноют груди, особенно сжавшиеся в тугие горошины соски, и сладко замирает где-то внизу живота…

Большой палец медленно обводит губы, заставляя приоткрыться, позволить скользнуть по внутренней влажной стороне… И, поддаваясь стыдному непонятному порыву, я провожу по нему языком, и слышу Женин стон. Испуганный взгляд в его лицо, на закушенную губу, на нахмуренный лоб, и мне, несмотря на всю мою неопытность, становится понятно, что ему нравится эта моя инициатива! Но, оказывается, он «видит» гораздо больше, чем я могла бы подумать. Палец касается едва-едва, чтобы не причинить лишней боли разбитого уголка губы. И, склонившись ко мне, он целует это место…

А потом Женины руки ускоряются — сползают на шею, трогают обнаженные плечи, почему-то неуверенно замирают, остановившись на полпути к груди и дальше… медленно, еще медленнее, чем до этого… И я вообще забываю, что нужно дышать. А когда, наконец, горячие ладони обхватывают мою подрагивающую плоть, а чуть шершавые пальцы прикасаются к соскам, мы с ним стонем уже в унисон.

Я слежу за его лицом. И, казалось бы, что можно понять о чувствах человека, если нет возможности посмотреть в его глаза? Но я понимаю, чувствую, знаю, что ему нравится, что Жене тоже доставляют удовольствия эти касания, не меньшее, чем мне!

А потом путь его пальцев повторяют губы… И я всей кожей чувствую, как он влажно и горячо дышит. Особенно дойдя до конечной остановки своих рук. И все-таки, словно решившись, после мучительно долгой для меня паузы, его язык трогает вершинку, заставляя изогнуться мое тело, заставляя выдохнуть неведомо откуда появившиеся в голове слова: «О, Боже..»

Меня накрывает ураган эмоций, тысячи оттенков чувств — от смущения до дикого желания узнать, что будет дальше. Я не могла и подумать, что эта часть моего тела может быть настолько чувствительной, способной так реагировать на ласки!

Я не слышу, как он расстегивает ремень на моих брюках, и только когда он начинает стягивать их, приподнимаюсь, чтобы помочь, и сама тянусь к нему, потому что хочу видеть и чувствовать его обнаженное тело. И мы вместе в четыре руки лихрадочно раздеваемся, целуясь, лаская друг друга, забыв обо всем на свете.

Я слышу, как где-то вдалеке, кажется, вовсе на другой планете, за дверью комнаты, проходит толпа людей, громко смеясь, топая и матерясь, вздрагиваю и инстинктивно пытаюсь закрыться. Но нетерпеливые руки, но жаркий шепот его, не позволяют:

— Никто не войдет, поверь мне. Возле двери стоит охрана.

— Женя… они что же… они же догадываются, что мы здесь делаем, — мой срывающийся хриплый голос наполнен ужасом, а взгляд пытается нашарить в полумраке разбросанную одежду.

Он садится на кровати, поставив голые ступни на пол. И говорит с улыбкой, но как-то обиженно, что ли:

— Милая моя, если для тебя это имеет значение, я готов подождать столько, сколько ты скажешь. Только вокруг меня всегда много народа. Придется тебе привыкать.

Я слышу его, конечно. Я даже понимаю смысл. Только не пытаюсь обдумать его слова или сочинить ответ. Не-ет, я рассматриваю повернутую ко мне мускулистую крепкую спину, широкие плечи, и не могу сдержаться — губы сами, без моего на то приказа, касаются шелковистой кожи. Он замирает. А я, напрочь забыв о каких-то там людях за дверью, прижимаюсь грудью к его спине, руки с наслаждением гладят его бока, живот и совершенно случайно касаются гладкого горячего члена. От неожиданности я дергаюсь, буквально от лица до пяток заливаясь краской, и пытаюсь отстраниться. Только поздно — он взвивается на кровати и, резко развернувшись ко мне, опрокидывает на кровать, под себя, накрывая своим телом. Я слышу, как он шепчет:

— Я старался… правда! Но это… выше моих сил… Забудь о них, пожалуйста! Забудь… сейчас…

О ком нужно забыть? Я тут же отбрасываю эти слова, тут же забываю о них. Потому что невозможно помнить что-то лишнее, когда Женины руки вдруг оказываются там, где никто никогда не трогал, где ноет, где влажно, где каждая клеточка молит о его прикосновении. Я беззвучно хватаю ртом прохладный воздух, но мне от него не холодно, нет! Мне очень жарко! И я, конечно, позволяю раскинуть мои ноги, легко пройтись между ними, раздвигая, раскрывая, лаская, трогая, скользя, касаясь и находя такое местечко, легкое прикосновение к которому заставляет меня стонать, вцепившись руками в одеяло, на котором лежу.

Очень скоро я понимаю, чувствую, что вот эти, подступающие и откатывающиеся тут же, волны вот-вот накроют меня, разобьют на осколки, и я откуда-то точно знаю, что в этот момент Женя обязательно должен быть со мной… во мне. Я тяну за влажные напряженные плечи на себя, шепчу ему, зову его, прошу… люблю его невозможно… невыносимо… и он подчиняется…

С жадностью наблюдаю, как он становится на колени между моих ног, как опускается на меня, накрывает собой, как его лицо приближается. И вот я уже могу целовать, гладить, ласкать его лицо. И делаю это, не задумываясь. Только сердце стучит, как сумасшедшее в предчувствии чего-то неизведанного, долгожданного, нужного нам обоим…

И боль, которую я испытываю нисколько не отрезвляет, наоборот, делает мои ощущения еще ярче, еще сильнее. Именно поэтому, когда он, чуть толкнувшись в мое тело, пытается отстраниться, я не позволяю — мне мало, мне он нужен весь! Вцепившись ногтями в упругие, твердые ягодицы, я сама толкаю его в себя. Он хрипит что-то неразборчивое, он стонет, он яростно, быстро, отрывисто двигается. И, чувствуя, как его рука скользит между нашими телами, догадываясь, куда именно она направляется, и понимая, что стоит ему только коснуться того самого, безумно чувствительного местечка, как я потеряю контроль на собой, я все-таки успеваю с восторгом ощутить, что он это сделал даже раньше меня, что он потерял голову совершенно, что это Женино тело дрожит и бьется надо мной, что твердая плоть внутри моего тела содрогается, ударяя горячей струей вглубину. Но сладкая мысль о том, что ему хорошо со мной тут же исчезает, вытесненная его пальцами, его все-такими же сильными толчками, его шумным дыханием мне в ухо… и та самая волна все-таки накрывает меня с головой, погрузив на несколько секунд в кромешную темноту, в которой есть только чистое наслаждение и Женины ласковые слова. Не сразу, но я все-таки понимаю их:

— Я люблю тебя…

37. Пророк.

— Девочка моя… милая моя… любимая моя…

Почему-то эти слова, никогда и никому не произносимые мною раньше, сейчас сами рвутся и выплескиваются для нее — доверчиво жмущейся, то и дело прикасающейся губами к моей груди, на которую я уложил ее сам. Она молчит некоторое время, а потом приказывает:

— Еще!

Ах, еще! Нет, ну это же просто наглость — я бы хотел услышать нечто подобное в ответ! Сжимаю крепче, затягиваю на себя всю целиком и понимаю, что вот это, последнее, сделал все-таки зря… Потому что пять минут отдыха и я уже снова готов! Потому что с ней не так, иначе, чем всегда до этого… Потому что мне хорошо. Нет, мне замечательно, восхитительно рядом с ней!

И мозг, затуманенный чувствами, отмечает, что я неожиданно полон сил и ощущаю себя полностью отдохнувшим. А еще я улыбаюсь, против своей воли, вопреки мыслям о том, что нужно идти к Земцову — он вечно ждать не будет.

Но… не могу уйти. Особенно теперь, когда она замерла на мне сверху, когда ладошки поглаживают мою грудь, когда, раскинув ноги по обе стороны от моих бедер, она касается моего паха влажными складочками…

Я шумно сглатываю и подчиняюсь ей:

— Солнечная моя девочка, сладкая моя, красивая, чистая моя… ты устала, я знаю, — шепчу хриплым чужим голосом и понимаю, что, должно быть, я прав — если я чувствую себя отдохнувшим, здоровым и сильным, счастливым и любимым, значит, по главному закону физики — эта энергия, наполнившая меня, не могла взяться из ниоткуда, ее я «потянул» из Миланы. — Ты поспи немного, отдохни…

— А я и не устала совершенно, — насмешливый совершенно не сонный и абсолютно бодрый голосок раздается прямо у моего уха. — И не уговаривай! Я все твои уловки вижу насквозь — меня спать заставишь, а сам уйдешь!

Да-а, так бы мне, наверное, немного легче было уйти от тебя. Наверное, но далеко не факт. Я даже думать не желаю о том, что скоро придётся оторваться, расстаться, покинуть тебя — так я воспринимаю уход к Земцову на пару-тройку часов! И мне безумно нравится это моё странное состояние, эта наша словесная игра…

— А как же наши стражники, которые стоят у двери вот уже… час? Они больше тебя не смущают?

Ее губы вдруг обхватывают мочку уха, втягивают в рот. И когда она начинает посасывать, я забываю обо всем, и руки сами начинают путешествовать по гладкой коже ее спины. Я, конечно, забываю и свой вопрос, но она, чуть отодвинувшись, произносит горячим шепотом прямо в ухо:

— Я хочу смутиться еще разочек.

И я хохочу. Правда, только до того момента, как рука моей девочки ложится на мой вновь каменный член. О-о, я тоже хочу… и не раз!

Но нельзя. Не могу, не хочу, чтобы ей было больно снова. Я же не пацан, озабоченный похотью, должен понимать… я уже причинил ей боль в первый раз. Но именно таким — молодым, влюбленным по уши, и кипящим страстью к одной единственной, я себя сейчас и ощущаю.

И нет больше моего вечного одиночества, нет темноты — только свет, только ее тепло, только радость от прикосновений, только счастье быть любимым и любить самому.

Знаю, что нужно убрать ее руку. Но с нею я слаб и безволен, я не могу и не хочу прерывать эти неумелые, но настойчивые ласки. Да мне вообще все равно, что подумает обо мне Земцов. Тем более что я понял, как поступить и что ему предложить. Я уже знаю, как спасти всех нас. Я вообще очень четко и ясно представляю себе весь расклад.

Только мысль теряется, когда Милана, потираясь об меня, как маленькая кошечка, сползает вниз по моему телу.

— Не нужно, милая, это не обязательно, — желая, чтобы не останавливалась ни в коем случае, говорю я.

— Ты хочешь. Я знаю.

Я хочу. Очень. Это трудно не заметить. Член напряжен так, будто последний секс у меня был не пятнадцать минут назад, а в прошлом году! И я вновь жалею, что не могу видеть… но очень ясно представляю, как ее припухшие от моих бесконечных поцелуев губки раскрываются, как она облизывает их язычком, как медленно наклоняется, рассматривая мою плоть, и вбирает в рот только головку, совсем немного, ласково и осторожно. Но задыхаюсь от бешеных ударов сердца, кажется, где-то в горле и сжимаю зубы, чтобы не стонать, как мальчишка в свой первый раз.

И это в моей жизни уже было… десятки раз. Но разве тряслись так мои руки, разве бросало в жар от одного только движения женского языка по головке? Разве ТАК вообще бывает? Я не хочу помнить о том, что раньше мне нравилось жёстко и грубо, о том, что некоторые из моих женщин умели и любили, чтобы глубоко, чтобы в самое горло. Я больше не смогу так никогда. Только с нею… только сжимать кулаки, но никогда не толкаться глубже… Да мне, оказывается, и так достаточно-то всего пары минут! И я уже на самом краю… Но это только с нею…

… — Мне, конечно, очень нравятся твои стоны, — говорит моя девочка смущенно. — Но я слышала, как они смеялись там за дверью.

А я вот не слышал. Ничего. И себя самого тоже.

— Да пусть хоть обзавидуются там!

— Но как теперь им в глаза смотреть?

— Кому, девочка моя? Земцовским прихвостням? Будешь смотреть с гордо поднятой головой!

Нехотя, прерываясь, чтобы поцеловать ее вновь и вновь, я все-таки одеваюсь. Я «вижу», что она, расслабленная, залюбленная, лежит на том месте, где только что был я.

— Женя?

Неуверенность в ее голосе заставляет меня вновь вернуться, сесть рядом, провести ладонью вдоль обнаженного тела, подумав о том, что ни на минуту не хочу покидать мою девочку.

— Говори, и я пойду.

— Ты… вернешься сегодня?

Мне кажется, что если даже начнется война, если даже случится еще одна катастрофа, если даже камни с неба… я все равно приду! И даже быстрее, чем думаю сам.

— Да, да, конечно. Мне нужно поговорить с ним. Он ждет вообще-то. Но потом сразу… и, милая, я своих слов не меняю. Люблю тебя… а ты должна мне верить. Что бы ни случилось, что бы кто ни сказал. Как бы тебе ясно ни представлялось обратное. Ты должна мне верить. Ты поняла?

— Да.

Я ухожу в полной уверенности, что она будет ждать меня здесь в комнате, а я сам очень скоро вернусь….

36. Давид.

Наверное, у каждого человека в жизни однажды наступает такой момент, когда он находится между жизнью и смертью, когда кажется, что туда, в неизвестность ближе, чем в обратную сторону — к спасению. В моей жизни подобные моменты случались много раз. И я четко улавливал эту пограничную область. Сейчас до неё было ещё ох как далеко! Так съездили несколько раз по морде, в живот естественно, как без этого?

Но, видимо, я выглядел достаточно внушительно и живописно в потеках крови из рассеченной брови и с раздувшимися губами, потому что, когда трое козлов, избивавших нас, связанных, в каком-то подвале, освещенном неким подобием факела, неожиданно вышли, Регина бросилась именно ко мне!

И мне бы промолчать дураку! Насладиться заботливыми прикосновениями ее рук, но нет же! Сказал, не подумав:

— Так и знал, что ты от меня без ума! — улыбнуться не получилось, хотя старался, как мог.

Она отшатнулась и, поднявшись, бросила:

— Дурак.

И правда — дурак форменный! Ведь как приятно было, когда ласковые тонкие пальчики ощупывали мое несчастное лицо.

В наказание для меня, видимо, она поспешила к Денису, лежавшему вниз лицом в луже собственной крови — его, как предателя, били явно сильнее, чем меня.

— Тяжёлый какой, — как она ни старалась, приподнять мощного, крепкого парня не получалось.

— Гаечка, ты бы меня развязала, я бы помог тебе.

Она некоторое время явно сомневалась. А потом нехотя, будто я попросил о чем-то плохом, все же вернулась ко мне. Я подставил руки, повернувшись спиной. И она долго возилась с узлом.

— Испугалась?

В ответ — тишина.

— Ты обиделась?

— Ой, помолчи лучше! Какой же ты…

— Какой? Красивый? Сильный? Смелый? Как я тебя прикрывал, когда эти заперлись в нашу комнату, а?

— Ой, не смеши меня! Он прикрывал! Ты прикрывал совсем другую девушку!

— Просто к ней я стоял ближе! А-а-а, ты ревнуешь меня! Точно! А я-то думаю, что ты так на меня смотришь злобно! Ревнуешь, Гаечка?

— Помечтай, самодовольный… индюк!

— Это я-то индюк? Ты вообще знаешь, что это за животное?

— Птица. Это — птица. Знаю. Мои родители разводили их.

— Сколько же тебе лет? — я думал, от силы двадцать два — двадцать три, но если ее родители жили задолго до катастрофы, и она помнит о их занятиях…

— Мне тридцать пять.

— Что? Врешь! Тридцать пять — это мне столько! Ты помоложе выглядишь!

— Ну знаешь, крема там, маски всякие, подтяжечки, уколы красоты…

— О-о, ты и об этом помнишь?

— Фух, развязала наконец-то! Вставай давай!

— Хм, тебе потрудиться придется, чтобы смог сейчас встать, — смотрит с подозрением, видимо, обнаружив в моих словах подтекст, который-таки есть. — Я имею в виду, что ноги затекли. Но, если что, я согласен и на то, о чем ты подумала!

— Ты! — не знаю почему, но мне доставляет какое-то извращенное удовольствие ее разъяренный вид, эти искры из глаз, эти сжатые в кулачки руки. — Козел ты, похотливый!

— Да я ни словом! Ты все сама! И что у тебя за мода, сравнивать меня с животными?

Смеюсь, но встаю все-таки с трудом — сволочи, знают куда бить! Тупая боль в животе отдает куда-то вправо, голова кружится. Но Денису явно хуже. Переворачиваем его вместе, чтобы оценить повреждения. Лицо — разбито в хлам, одежда вся в крови, тело… кто его знает, что там. Раздевать нужно. Только какой в этом смысл, если даже воды, чтобы умыть его, нет?

— Сволочи, — говорит она, словно прочитав мои мысли, — хоть бы воды нам дали!

Усаживается на пол, укладывает голову парня к себе на колени и, достав из кармана в брюках какую-то тряпку, начинает осторожно вытирать кровь.

— Сейчас дадут.

Проблемы нужно решать по мере их поступления. Сказав себе эту фразу, я ковыляю к двери. Дергать за ручку не имело никакого смысла — нас, естественно, заперли. Но я все-таки дергаю. Потом луплю по ней кулаком и ногами, так чтобы слышно было далеко за пределами.

— Давид, — испуганный голос заставляет обернуться к ней. — Может, не нужно звать? А вдруг они вернутся и снова бить вас будут?

Это мне как-то в голову не пришло. И только я подумал о том, что она права, как за дверью послышались голоса а, спустя пару минут, она распахнулась.

Два мужика с автоматами насмешливо посмотрели на меня:

— Развязался? Ну, молодец. Топай давай, — ствол оружия указал на выход.

Я растерянно посмотрел на Регину.

— А они?

— Ты тоже, — он махнул девушке. — А этот нашему командиру не нужен.

— И что вы с ним будете делать?

Они переглянулись и заржали.

— Твое-то какое дело? Топай давай!

Я, конечно, догадывался, что будет с парнем. У нас с предателями не церемонились. Вряд ли Земцов будет жалеть того, кто переметнулся на другую сторону. Единственное, может, из-за способностей его в живых оставит? Раз уж какие-то эксперименты проводит над людьми. Я повернул на выход, но вдруг услышал:

— Я с ним останусь.

Я не поверил своим ушам — сумасшедшая! Чем, ну чем, она поможет ему? Разделит его участь? Да и кто этот парень для нее — знакомы-то всего пару дней! Пришлось вернуться к ней, нагнуться и прошипеть на ухо:

— Дура, убьют вместе с ним! Вставай!

— Чтобы я сейчас встала, тебе придется потрудиться…

Ах, ты — зараза такая! Я снял с ее колен голову Дениса, а потом, как она ни упиралась, взвалил себе на плечо и понес прочь из комнаты под хохот людей Земцова.

35.

Пророк.

Я знал, что все получится. Я чувствовал, что смогу сейчас убедить Земцова, да, наверное, кого угодно смогу! Единственное, что не давало покоя — рассказ Миланы о намерении московского хозяина создать сверхчеловека, используя ребенка, рожденного именно ею.

Конечно, добровольно отдать свою женщину я бы не смог. А ребенок… на несколько секунд я застыл, словно статуя, посреди коридора. Я — идиот! Придурок! Захотелось выругаться и треснуть себя самого по шее! Что я наделал? А если она теперь… если она беременна? Ведь я же… в нее… Она же предупредила, рассказала обо всем — о планах Земцова, о ребенке… А я, озабоченный, все равно ее… И где был мой хваленый ум? Да я просто потерял голову! Оставалось только надеяться, что я Земцову нужен больше, чем ребенок Миланы.

Даже мысленно произнесенное, ее имя учащало мой пульс и вызывало спазм внизу живота. Интересно, это пройдёт когда-нибудь, смогу ли я реагировать хоть немного поспокойнее на мою девочку, или теперь обречен всегда желать ее настолько сильно?

Каждый шаг прочь от нее давался мне с трудом. Я — взрослый мужик, не мог уговорить себя не думать о женщине!

Пока передо мной открывали дверь в комнату, где, по всей видимости, расположился Земцов, пришлось даже пару раз тряхнуть головой, чтобы отогнать воспоминания о времени, проведённом в объятиях любимой. Я, конечно, понимал, что мне нужна трезвая голова, но то, что сейчас со мной происходило, это было сильнее…

Бойцы вошли в комнату и встали за спиной хозяина. Неужто меня опасаются?

— Хм, ну, Пророк, ну ты даёшь! Есть ли у тебя совесть вообще? Ты только что спутал мне все карты! — говорил он, несмотря на смысл слов, дружелюбным и довольным тоном. — Я ведь объяснил тебе, для чего мне нужна девчонка! И предполагал ведь, что родит она от моего Егора! Но ты… ох, и горячий же ты мужик, Пророк! Мне передал мой шпион, что ты к ней неравнодушен, но что все настолько серьёзно… что это — твоя баба! Не понял сразу!

Слушать подобное было неприятно. Но я терпел. Более того, попытался говорить с ним в таком же тоне:

— Да, моя! Придётся тебе, Земцов, поискать себе для экспериментов другую женщину! — сказав уверенно и спокойно, ожидал на самом деле чего угодно — криков, насмешек, угроз, убеждений в том, что мои желания в данном случае ничего не решают, но он вдруг перевёл тему:

— Давай обсудим с тобой, что да как! Ты понимаешь, наверное, что заманил я тебя сюда не просто так. Я хочу, чтобы ты стал МОИМ Пророком. Будешь, так сказать, нести в массы МОЮ политику. Я красиво говорить не умею, а убеждать, держать толпу вокруг себя мне необходимо. Хочешь знать зачем?

— Догадываюсь. Ты собираешься начать войну против нас.

— Нет, не против вас, а против Антона Жука. Ты будешь в моем лагере, на моей стороне. Я дам тебе такие возможности, о которых Антон даже помыслить не может. Ты будешь моим замом здесь в Москве, когда весь остальной мир подчинится нашей власти! Но это — не единственный бонус для тебя. Ты, наверное, знаешь об этом, у меня есть настоящая действующая медицинская лаборатория, в которой работают десятки специалистов. Там до сих пор проводят уникальные операции. Я все-таки немного разбираюсь в хирургии, хотя и являюсь специалистом совершенно иного профиля. Так вот, тебя там обследуют и, возможно, смогут вернуть зрение. Сделать так, чтобы один глаз видел.

Я не позволял себе принимать близко к сердцу его обещания, потому что понимал, что сейчас, пытаясь договориться, он пообещает что угодно, лишь бы добиться моего согласия. Но зрение… это, конечно, очень заманчиво. Придётся позволить себе помечтать, хотя бы наглядно. И пора толкать заготовленную речь.

— Это было бы замечательно. Более того, скажу честно, я — человек честолюбивый, мне интересны твои предложения, — я призвал всю свою силу убеждения, чтобы он сейчас поверил в мою откровенную ложь. — Тем более я считаю, что Антон занял то место, которое должно принадлежать мне, а с твоей помощью, возможно, у меня получится вернуть то, что мое по праву.

Я старался изо всех сил, я говорил о том, как меня обидели при слиянии наших группировок, сделав всего лишь заместителем, вторым в объединенном клане Петербурга, о жесткости Антона, а слабости его, как руководителя. Я самозабвенно врал, как никогда в своей жизни! И он радостно кивал головой, слушая и улыбаясь. А потом, когда я немного выдохся и решил, что он у меня в кармане, Земцов сказал:

— Мне нужна армия. Ты это понимаешь. А для ее создания необходим ребенок. Твой и этой девчонки. Он подойдёт. Отдашь мне его?

Я сделал паузу, обдумывая ответ. По всему выходило, что нужно соглашаться. Ведь если сейчас наплести ему с три короба, если уверить в своем желании сотрудничать, то можно потянуть время и дождаться Антона, который способен добраться сюда… ну в течение суток точно. А учитывая мобильность его армии, всегда готовой сражаться, может быть и быстрее! Только бы Платон успел добраться. Зная Антона, его честность и порядочность, его преданность своим людям, я был уверен, он не бросит, он ринется на помощь. А в бою ему равных нет, да и у Земцова здесь не так уж много людей. Таков был мой расчёт. Поэтому и ответил:

— Ты правильно заметил, эта женщина мне дорога. Я влюблён в нее. Но я понимаю всё величие твоей цели. Мне будет трудно убедить ее, но это я умею делать. И что такое жизнь одного неразумного создания, когда на кону — судьба всего мира? Отдам.

В этот момент за моей спиной раздался страшный крик и грохот — распахнулась входная дверь в комнату, а потом я почувствовал сильнейший удар и потерял сознание.

Милана.

Женя ушел. А я лежала на кровати, прижимала к лицу забытую им футболку и улыбалась. Мне казалось, что мир сияет и переливается всеми цветами радуги — так я была счастлива! Перед закрытыми глазами проплывали совершенно неприличные картинки с изображением того, что совсем недавно происходило в этой комнате. И тут же, где-то внизу живота томительно сжималось, остро дергалось и разливалось по всему телу новое для меня чувство возбуждения, желания близости с мужчиной.

Сам запах в комнате, казалось, был наполнен нашей любовью, его недавним удовольствием, терпкий, но приятный вкус которого до сих пор оставался у меня на губах.

Женя просил отдохнуть, поспать. Но это было невозможно — я чувствовала себя полной сил, словно проспала, как минимум, ночь! Более того, я не могла лежать вообще — меня переполняла бешеная энергия! Мне хотелось петь и танцевать, мне хотелось прыгать на этой продавленной койке — свидетельнице нашего недавнего безумия.

Не надеясь удержать себя саму в горизонтальном положении, я поднялась, отмечая приятную усталость в теле и саднящую боль между ног. Вылила воду из небольшого кувшинчика, оставленную для питья, в маленький эмалированный тазик и, как могла, помылась в нем. Оделась, застелила кровать, походила, улыбаясь, как дурочка, по комнате. Ни на что не надеясь, толкнула входную дверь и сначала даже не поверила своим глазам — она не была заперта!

По пути встретились люди Земцова, отреагировавшие на меня необычно — просто прошли мимо. Мой статус изменился? Я уже не пленница? Удивительно! Уже подходя к лестнице, я услышала за чуть приоткрытой дверью Женин голос. Я не смогла удержаться…

Но то, что он говорил… я абсолютно ничего не понимала. Я не хотела верить в то, что ОН — предатель, что такое вообще возможно! Это было неприятно, мерзко и страшно. Неужели я могла так в нем ошибиться? Неужели ОН, казавшийся мне самым благородным, самым лучшим человеком на земле, может сейчас говорить такое?

Я ужасалась. Я была в шоке. Земцов не пытал его, не принуждал поступить именно так — Пророк сам предлагал, сам расписывал, как что делать дальше. Это было мерзко. И мне не хотелось слушать. И когда я уже собралась уйти, расстроенная и ошарашенная, Земцов вдруг сказал:

— Мне нужна армия. Ты это понимаешь. А для того, чтобы создать ее, необходим ребенок. Твой и этой девчонки. Он подойдёт. Отдашь мне его?

Я замерла перед дверью. Не в силах пошевелиться, не в силах уйти, чтобы не слушать дальше весь этот бред. Пророк долго молчал. А потом, когда заговорил, часть его слов, которые я, конечно, слышала, просто не укладывалась у меня в голове, исчезала, растворялась непонятная, пропущенная мною, но последнее… последнее слово я услышала.

… — Отдам.

Я не знаю, что со мной произошло дальше. Просто потемнело в глазах. Просто я толкнула дверь в комнату, и что-то сделала. Но что? Ударила кого-то? Упала? А может, от горя просто сползла по стенке? Нет. Я двигалась, я долго еще бежала куда-то, кричала, плакала, ослепленная своей болью. Он предал меня. ОН предал! Зачем жить дальше? Зачем вообще…

37. Регина.

— Отпусти меня немедленно. Отпусти, сволочь бесчувственная! Он совсем один остался там! Парню плохо, а ты…

Я висела на его спине точно мешок с картошкой и смотрела на пол, который, кстати, был достаточно далеко от моей головы. Если отпустит — убьюсь! Понимала это, но продолжала требовать, чтобы все-таки отпустил! А он нёс, посмеивался, также, как и двое земцовских бойцов и даже (!) даже хлопал меня по заднице своей наглой ручищей!

— Ты, моя хорошая, парню ничем не поможешь. А вот мне… может быть, еще пригодишься, — он шагал широко и размеренно, так, будто на плече у него была не я, а пустая сумочка, и не его пару часов назад избили!

— Не пригожусь! Ни за что! Только через мой труп!

— А что так? — я отлично слышала, как смеются над нашей перепалкой люди Земцова, но не могла заставить себя замолчать. — Я вообще-то имею в виду, что может когда-нибудь еще пару раз нашу машину починишь. А так… больше все равно ни на что не годишься — вон, кожа да кости у тебя, даже задница, и та без мяса!

Ну и пусть! А мне-то что! Я даже рада, что ему не нравлюсь! Почему только обидно так? Почему хочется ударить кулаком по его… по заднице? Она была практически перед моими глазами. И казалась мне его задница упругой и приятной на ощупь. И рука моя совсем рядом. Просто вообще возле…

Впереди в коридоре вдруг послышались крики, грохот, а потом — звуки ударов, стоны. Наши сопровождающие, напрочь забыв о нас, побежали туда. Давид, поставив меня на пол, схватил за руку и потащил в том же направлении. Я и не сопротивлялась, тоже бежала изо всех сил.

Дверь в комнату, из которой доносились звуки, была выбита и лежала на полу. Внутри двое бойцов Земцова, тех, что шли с нами, дрались с девушкой, за которой мы полезли в это логово. Ну как дрались? Она их била, молча и сосредоточенно, а они пытались закрываться от ударов, но получалось плохо — Милана двигалась так быстро и удары ее были такими молниеносными, что я, открыв рот, как ни пыталась уследить за ними, никак не могла.

Давид замер у входа. Потом попытался ее остановить:

— Саша, успокойся! Что ты наделал? — тон Давида постепенно сменялся с размеренного успокаивающего на испуганный и нервный. — О, Боже, что ты сделала с Пророком? А Земцов? Милана, остановись!

Ни Земцов, ни Пророк, ни двое охранников последнего, признаков жизни не подавали — они все лежали на полу, причем было абсолютно не похоже, что кто-либо из них оказывал сопротивление — казалось, что все они просто с разбегу ударились о стену и потеряли сознание. Это она их так? А Пророка зачем? Или, может, они убили его, а девушка теперь мстит?

Люди Земцова долго продержаться не смогли — в какой-то, неуловимый для моего зрения момент, они были выведены Миланой из строя, а потом девушка повернулась к нам. Я встретилась с ней взглядом. И ужаснулась! В ее глазах плескалось настоящее безумие! Она шагнула в нашу сторону, и мне безумно захотелось убежать. Но почему-то я точно знала, что стоит сейчас броситься вдоль по коридору, как она догонит, и тогда уж мне точно несдобровать!

Сердце ушло в пятки — если девушка смогла так просто справиться с таким количеством мужиков, то меня она запросто убьет одним ударом! И тут неожиданно Давид, видимо, находившийся до этого в ступоре, шагнул вперед и встал передо мною! За его широкими плечами Милану мне уже не было видно, наверное, поэтому и страх тут же исчез!

— Милана, успокойся! Я не хочу с тобой драться. Я не причиню тебе вреда, — Давид говорил негромко, спокойно, вкрадчивым, ласковым даже тоном. — Расскажи мне, кто тебя обидел! Что произошло здесь?

Наверное его слова действовали, потому что он сделал шаг навстречу ей. А я почему-то, хоть и понимала, что лучше от угрозы находиться как можно дальше, шагнула за ним следом, как будто рядом с ним, в полуметре от этого мужчины, которого еще пять минут назад мне до зуда в ладонях хотелось ударить, находилось самое безопасное место на земле!

Она не отвечала, а Давид продолжал уговаривать:

— Саша, позволь мне осмотреть Пророка! И нам было бы лучше уйти сейчас — бойцов у Земцова много, набегут сейчас, а у нас и оружия-то нет, пристрелят здесь всех. Да и Дениса спасти нужно — жалко парня, избили его сильно! Можно я к Пророку подойду?

Она безучастно стояла посреди комнаты, опустив вдоль тела сжатые в кулаки руки, пока Давид проверял пульс у Слепого, пока поднимал его и взваливал на плечо так же, как совсем недавно меня. Я не знала, что случилось с этой девушкой, почему вдруг она так поступила, но весь ее вид, подрагивающие губы, как бы шепчущие что-то про себя, наполнившиеся слезами глаза, всё говорило о том, что ей сейчас больно, что ей плохо, но не физическая боль заставляет ее страдать сейчас, а душевная. И мне стало ее жаль — ведь жизнью этой удивительной девушки, настолько сильной, чтобы уложить нескольких бойцов, вывести из строя самого Земцова, ее жизнью мужчины распоряжались так, как им того хотелось. Решили выкрасть зачем-то — выкрали. Решили забрать — пришли забирать. И никто не спросил, видимо, чего хочет она.

Пока Давид поднимал Пророка, я с опаской шагнула к ней, потом еще ближе, и еще. Пока не встала вплотную, внимательно следя за каждым движением — вдруг она решит меня ударить! А потом, поддавшись испугавшему меня саму порыву, я обняла ее. И она зарыдала горько и безудержно, повторяя одну и ту же фразу:

— Я убила его… я убила его…

38. Давид.

Когда земцовские бойцы пришли в себя, мы уже подбегали к машине Гайки, по пути захватив притворщика, уже очухавшегося и сидевшего на полу в той комнате, где мы его оставили. Он на удивление быстро приходил в себя и даже помогал мне тащить живого, но находившегося без сознания, Пророка.

А вот Милана вела себя странно — смотрела на Слепого с жалостью и ужасом, но не приближалась и даже не села рядом с ним на сиденье в машине. Что бы это значило? Она что, специально его ударила? А я думал, у них чувства… Хотя, что взять с этих баб — сегодня они тебя любят, а завтра — ненавидят…

Гайка села за руль и буквально с места разогналась до немыслимой скорости, несясь прямо на бойцов Земцова, возглавляемых его сыном, бегущих в нашу сторону с автоматами в руках. Кто-то из них, кажется, даже стрелял, но Гайка металась на Мустанге по дороге, как тот заяц, убегающий от волка — петляла, уворачивалась, закусив губу, и только увеличивала скорость.

Я, конечно, ожидал погони, но подумать о том, что она будет организована настолько быстро, не мог. Три машины, как мне казалось, битком набитые бойцами, мчались следом за нами, не отставая.

— Хоть бы бензин не закончился, — Гайка посматривала испуганно и с надеждой, но что мог в такой ситуации сделать я — оружия нет, помощи ждать неоткуда.

— Ты гони побыстрее, будем надеяться, что сумеем оторваться, и давай к нашим парням, вдруг успеют сориентироваться и организовать оборону, — хотя мысленно я уже пожалел, что решил свалить от Земцова — убивать нас, вроде бы, никто не собирался, а вот за попытку побега, может, и пристрелят там, где поймают!

— Эх, жаль, нет оружия или гранатки какой-нибудь завалящей, — с заднего сиденья прокричал на глазах оживающий Денис-притворщик. — Я бы их задержал!

Я бы ни за что не пошел забирать этого парня — кто его предателя знает, может, он к нам по указке Земцова решил переметнуться? Да и было у меня четкое убеждение, что тот, кто предал однажды, предаст еще не раз. Но вот Гайка уперлась, что парня оставлять нельзя, да и в мой мозг буквально до автоматизма бывшим командиром, остававшимся мне и по сей день другом, Ярославом Дорофеевым был вбит запрет бросать своих, где бы то ни было. А он, вроде как, уже и не чужой… Но, в общем-то, стоило признать, что пошел я за ним больше из-за Регины. Она не хотела уходить без Дениса, а я почему-то просто не смог ей отказать…

Я посматривал в боковое зеркало — одна из преследовавших нас машин вдруг свернула вправо. Ну, всё понятно — хотят обойти нас сбоку. Они, конечно же, лучше, чем мы знают дорогу. Что же придумать? Как поступить? «Эх, оружия жаль нет!» — в который раз подумал с тоской. Хотя, даже будь оно, что сделать вчетвером против целой армии? Милана безучастно смотрела в окно. Она первая и заметила наших спасителей — впереди на пяти машинах мчались явно за нами! Ошибиться было невозможно — первой ехала машина Ростоцкого с самим Антоном на пассажирском сиденье!

— Останови, там мой отец! — закричала Милана.

— Не останавливай! Поезжай к нашим! Иначе пристрелят нахрен в спины! — Регина неуверенно посмотрела на меня, но сделала так, как сказал.

Машины по приказу Антона затормозили и, пропустив нас, встали поперек дороги, загородив проезд. Бойцы с автоматами высыпались, словно горох, на дорогу и рассеялись по обочинам, заняли позиции, прячась за собственным транспортом.

Я наблюдал, выйдя из машины, как на дороге между двумя группами солдат, между бойцами из группировок, представляющих два города, на середину расстояния между остановившимися машинами вышли двое мужчин — Антон Жук и Валерий Земцов. Неторопливо дойдя до какой-то, только им сейчас видимой точки, они оба замерли, с интересом рассматривая друг друга.

— Земцов? — спросил Антон.

— Жук! — ухмыльнулся наш преследователь.

— Я так понимаю, тебе понадобился МОЙ Пророк?

— Если ты ставишь вопрос именно так, то, наверное, вовсе не понимаешь расклада. На самом деле он — не твой Пророк. Это ТЫ — его солдат, боец, генерал, руки, которые расчищают ЕМУ дорогу!

Антон покачал головой. Мне, конечно, не было видно его лица, но я был уверен, что теперь уже наш лидер ухмыляется.

— Я отлично представляю себе расклад. И мне без разницы, как моя роль представляется другим. Я забираю своих людей.

— Ты, конечно, забирай своих людей. Сегодня мы, к сожалению, в меньшинстве. А жаль, я бы с удовольствием повоевал с тобой! Посмотрел бы, так сказать, хваленого генерала в деле! Но думаю, такая возможность мне скоро представится! Очень скоро!

— Посмотрим, докуда ты сумеешь дойти, — сказал Антон и под издевательский смех Земцова неспеша и невозмутимо направился к своим.

Возле машины, спросил, обращаясь ко мне:

— Где Пророк?

— В машине. Он без сознания, но жив.

— А девчонка?

— Милана? — Я посмотрел в машину, но девушки там не было. Осмотревшись, увидел ее возле отца. — Вон она, с Платоном.

— Поехали со мной, расскажешь по пути.

Но я возразил:

— Нет, я с ними поеду, — кивнул в сторону машины. — Если хочешь, садись к нам.

Брови Антона удивленно поползли на лоб — ему посмели возразить! Но в этот раз наш генерал не стал показывать, кто здесь самый главный, а сделав знак своим телохранителям, сел в машину Гайки.

Она завела и поехала в центре колонны. От меня не укрылся заинтересованный взгляд генерала, который буквально ощупывал девушку с ног до головы. И, несмотря на понимание того, что Антон — прекрасный семьянин, преданный жене и сыну и не замеченный в изменах, и его интерес, возможно, вызван вовсе не тем, что наш водитель — красивая женщина, я почему-то вспылил. Кровь бешено ударила в виски, а руки вцепились в водительское кресло — пришлось уступить генералу переднее пассажирское сиденье. Для меня этот его взгляд был, что быку красная тряпка — хотелось прикрыть Гайку, засунуть себе за спину! Почему? Зачем? Бред, глупость какая-то!

— Давай, Давид, рассказывай, что случилось-то? И, самое главное, объясни, почему вы не дали мне знать, что едете к Москве? В следующий такой раз будете сами свои задницы спасать!

А я вместо того, чтобы исполнять приказ, а именно в таком тоне со мной разговаривал командир, я внезапно сказал:

— Гайка, останови, я за руль сяду!

И, когда она послушалась, я испытал совершенно необъяснимое чувство… гордости, что ли, за то, что не спорила и не задавала вопросов, а поступила именно так, как Я просил! И смог успокоиться и начать свой рассказ только тогда, когда уселся рядом с генералом, лишив его возможности разглядывать МОЮ женщину…

39. Пророк.

Я пришёл в себя, чувствуя тупую боль во всем теле, словно с размаху ударился обо что-то большое и твердое. Но еще больше было больно сердцу — оно ныло, тупо отдавая куда-то в бок. Я отлично понимал, кто меня так избил…

Ехал в машине, слушая разговор Давида с Антоном. Понимал, что, похоже, Жук успел вовремя, и мы спасены. Но делал вид, что все еще не пришел в себя — мне нужно было обдумать все произошедшее.

По всему выходило, что Милана слышала мой разговор с Земцовым. Другой причины для такой ее реакции я придумать не мог. Она поверила моим словам, тому, что я намеренно лгал, стараясь вытащить нас всех из плена! Она не смогла понять, где правда, а где ложь! А ведь я просил ее, я предупреждал, что нужно верить мне, говорил, что люблю, что не брошу и не предам! Хотелось малодушно развить мелькнувшую было мысль о том, что быть вместе с женщиной, которая не верит мне, не понимает меня, не нужно, а при моей жизни, даже опасно. Я часто попадал в ситуации, когда только абсолютное доверие своим людям и ответное с их стороны спасали нас от смерти.

Но, отогнав эту мысль, я тут же думал, что множество факторов могло повлиять на такую реакцию девушки. И знает она меня немного, и мои способности к убеждению подействовали не только на Земцова, но и на нее. И, возможно, она просто не контролировала себя в тот момент, когда ударила. И если все так, то, конечно, она сейчас со своим отцом и хочет сбежать от меня, уехать в Новгород.

Ко мне пришло осознание — она выполнила свою роль, ту, которую для нее отвел отец — я сделаю все, чтобы уговорить Антона объединиться с Ростоцким для общей борьбы против Москвы в целом и Земцова в частности. Я сделаю все, чтобы она была в безопасности. Может быть, вот именно ТАК всё и было задумано? И я снова мысленно возмутился — я что ей мальчишка, чтобы помыкать моими чувствами?

А может… а может, еще не поздно? Может, она уже и сама раскаялась в своем поступке? Но тогда, почему она не здесь, не рядом со мной? Нужно увидеть! Нужно поговорить с ней! Я с трудом открыл глаза и попытался сесть. Но чьи-то ласковые, хоть и шероховатые руки, придержали голову, не позволяя. Милана? Нет… ее я бы почувствовал. Скорее всего, Регина…

— Тихо, тихо, не нужно вставать резко, — прошептала она, чуть склонившись к моему лицу.

И сразу же отреагировал Антон:

— Очнулся? Ну и замечательно! Ну ты, брат, даёшь! Разве можно так рисковать? Почему сразу за мной не послал? Отправились вдесятером против армии! Подожди, Рыжая тебе голову оторвет — собиралась ехать в Москву вместе с нами! А если вдруг пожалеет и не оторвет полностью, то Ярослав присоединится — видя, как его недавно родившая жена хочет бросить ребенка, чтобы спасать чужого мужика, он рвёт и мечет! — Антон редко шутил, но сейчас почему-то посмеивался надо мной.

Я молчал, и он добавил:

— Ты не правильно поступил. А если бы тебя грохнули? Для нас всех это была бы огромная потеря. Ты не имел права рисковать. Да еще и из-за кого? Какой-то девчонки-бойца!

Еле-еле ворочая языком, я спросил:

— Ты бы тоже ради Таисии не рискнул?

Он некоторое время ошарашенно молчал, а потом ответил:

— О! Да тебя, брат, зацепило по самое не балуй! Извини! Беру свои слова обратно.

— Где мы?

— Скоро будем дома. Подъезжаем к Питеру.

— А Ростоцкий? — конечно, меня интересовало, где сейчас Милана, но почему-то язык не поворачивался назвать ее имя.

— Вероятно, уже у себя — мы с ним распрощались уже часа полтора назад. Ты долго был без сознания, почти сутки! Как чувствуешь себя? Так-то мы вроде бы проверили — переломов нет… Земцов-то покрепче оказался — даже в погоню кинулся. Я с ним встречался…

И, правда, как ей удалось меня так легко вывести из строя? Может, я стоял на линии удара? Или именно против меня была направлена ее ярость! Антон рассказывал еще что-то, а я думал о том, что Милана уехала. Просто взяла и уехала, не думая о том, ч то я могу умереть, что я без сознания! Я ей вообще безразличен! Ну и пусть! Мне не восемнадцать лет, чтобы переживать из-за какой-то там бабы! Я — взрослый мужик, забуду, выброшу из головы!

… — Мы тут подумали с Ярославом, может тебе съездить в Солнечногорск? Систему очистки грунта у них посмотреть? Говорят, правда, что они не очень-то охотно делятся своими разработками! Ну, вот тут-то твои способности и пригодятся! Возьмешь себе три-четыре машины, бойцов побольше, пару спецов-инженеров, Ярослав может с тобой поехать, в конце концов… Или даже я сам… Ты как?

Совершенно не раздумывая, даже обрадовавшись такой возможности — уехать подальше отсюда, забыть, выбросить из головы всю эту историю, эту ненормальную женщину, не думать, не чувствовать, никогда больше с нею не встречаться!

40. Регина и Давид.

Регина.

— Я? Поехать с вами? — я была в полной растерянности, потому что не думала, что мне вдруг могут предложить отправиться в какой-то мифический город, о котором я даже раньше не слышала, поэтому и не знала, что на это ответить.

Я, конечно, прислушивалась к разговору в машине. Мне было интересно, и я не пропустила ни одного слова Антона Жука, легендарного генерала, которого до сегодняшнего дня видеть не приходилось. Но не думала, что этот разговор как-нибудь затронет меня саму.

А сейчас, на развилке дорог, когда я уже собралась поворачивать к своему клану, пересадив пассажиров в другие машины, Давид предложил ехать с ними.

— А что тебя удивляет? Ты в технике разбираешься, инженеры у нас и свои есть, но механиков, практиков, которые из железяки могут конфетку сделать, не так уж и много. Опять же, машина у тебя хорошая, бронированная, Антону понравилась. И, если что, это он предложил, просто я вызвался озвучить. А-то подумаешь еще, что это — моя идея.

Именно так я и подумала. Но, в принципе, что ждало меня дома? Кто ждал? Никто. Шеф, наверное, будет только рад, если я не вернусь — от меня вечно проблемы, то мужики подерутся, то бабы своих мужей приревнуют. Но ощущение ненужности в собственном клане было не единственной причиной, которая подталкивала меня согласиться.

В этом путешествии к Москве, в поездке этой, я почему-то чувствовала себя живой, нужной хоть кому-то в мире. Нет, дело вовсе не во внимании этого красавчика, который как-то странно поглядывая на меня, ждет ответа. Его внимание, судя по всему, мимолетно и просуществует недолго. А, вообще, людям нужной, такому могущественному клану, который всячески старается наладить жизнь живущих в городе! Ведь какая идея замечательная — очищать грунт! Можно же будет снова выращивать на открытом воздухе разные сельскохозяйственные культуры, питание улучшится, дети голодать перестанут! Это — просто мечта! И я! Я могу помочь в этом! Да я даже с радостью!

— А поехали!

Мне показалось, или он, действительно, обрадовался? Хотя, что ему радоваться-то, он же не от себя предлагал! Просто мне показалось, что глаза Давида на секунду вспыхнули, но когда я, моргнув от неожиданности, взглянула на него снова, он был совершенно невозмутим и спокоен.

— Тогда, может, сразу с нами? Пророк хочет на днях отправиться.

— Нет, мне нужно домой заехать — вещи там взять кое-какие. Я завтра к вечеру сама к вам приеду, я знаю куда.

— Хорошо, — он замялся, словно хотел сказать что-то еще, но тут из машины, ехавшей первой, той самой, в которую сел Антон, посигналили, и Давид, отрицательно помотав головой, побежал на зов.

А я села в своего Мустанга и поехала сдаваться к шефу — сейчас распекать начнет, талдычить, что машина — собственность клана, что это — моя плата за то, что они меня приняли к себе. Но у меня был для него хороший ответ. Машина была Ванечкина, а погиб он потому, что никто, ни один человек из клана, не поехал искать, не согласился ночью отправиться на поиски к мусорке, как я ни уговаривала. Не я им должна, а они мне!

Давид.

На следующий день вечером она не появилась. Передумала? Или что-то случилось? Выезжать Пророк решил через три дня и, по большому счету, время у нее было. Но ведь обещала! Ужинать я не пошел — почему-то совершенно не было аппетита. Сидел в беседке, построенной ребятами Ярослава в прошлом году, смотрел на затянутое хмурыми облаками вечернее небо и думал. О чем?

О том, что вся моя жизнь — череда вот таких вот мрачных серых дождливых дней без просвета и надежды на лучшее. Что ждёт впереди? То же самое, что было вчера, в прошлом месяце, в прошлом году. Пока не пристрелят в какой-нибудь очередной заварушке. И что останется после меня? Ничего. Пустой звук. И некому будет вспомнить, что жил когда-то такой человек.

А пацаненок Антона ходить научился… Ковылял смешной, вихрастый, чуть кривоногий по коридорам, открывал все двери, встречавшиеся на пути и с охотой шел на руки к любому… И ко мне даже. И его крепенькое упругое тельце, прижатое мною к груди, зафиксировалось, запомнилось не только мозгом, но и, казалось, даже телом моим, как нечто безумно приятное и необходимое.

— Давид? — я, задумавшись, не слышал, как подошел Пророк.

Выглядел мой командир неважно — осунулся и похудел. Был он небрит и хмур. И, похоже, как и я проигнорировал ужин.

— Да, это я, Пророк.

Он уселся рядом.

— Ты чего здесь один сидишь?

— А ты чего сюда один пришел?

— Подумать? — с сомнением, не то спросил, не то просто сказал он.

— Вот и я… подумать.

Мы помолчали некоторое время, а потом я спросил то, что, мне так казалось, волновало и мучило его сейчас:

— Ты не хочешь перед поездкой в Солнечногорск сначала в Новгород съездить?

— Зачем?

— Ты извини, конечно, но по-мужски проблемы решать нужно. Я же вижу, как ты по ней убиваешься, — я заметил, как он зло вскинул голову, но промолчал, поэтому я и рискнул продолжить. — Поговори с ней. Расставь все точки… или как там ещё говорят? Зачем так себя изводить?

— Это, вообще-то, не твоё дело, — проговорил он негромко.

— Ну не знаю. Может, и не моё. Я помочь хотел. Всего лишь помочь.

Я встал, собираясь уйти в свою комнату и лечь спать, но Слепой вдруг схватил меня за рукав:

— Стой! Давид, поедешь со мной? Если прямо сейчас?

Ну, это уже совершенно другой разговор! Я улыбнулся:

— Только с одним условием — переночуем у Техников и утром рванем! Согласен?

Ночью ехать, действительно, опасно, ну и, конечно, я хотел кое-что выторговать и для себя.

— По рукам! — сказал Пророк, а потом неожиданно улыбнулся и, на самом деле, протянул мне руку.

41. Регина.

— За что? Ше-еф! Сволочь ты, а не шеф! Выпустите меня!

Первые полчаса я еще пыталась привлечь к себе внимание, била кулаками в двери коморки, которая служила клану тюрьмой, кричала, ругалась, придумывая такие красивые словесные конструкции из матов, что мужики, если, конечно, меня слышал хоть кто-либо, от зависти должны были передохнуть!

Меня обвинили в воровстве. Якобы я попыталась присвоить себе собственность клана — МОЮ машину! Я, естественно, объясняла, что уехала по приказу самого шефа, что вернуться и предупредить о том, что Пророк предлагает отправиться в Москву, напомнив мне, кстати, о клятве нашего клана, данной когда-то Северной группировке, у меня просто не было времени. Опять же, я приехала назад, когда это стало возможным! Если бы просто хотела украсть машину, зачем бы стала возвращаться? Но Серафим Гидеонович… нехороший человек, уперся, а когда я посмела заикнуться о своем скором отъезде, приказал посадить под замок, то есть сюда.

Попинав ни в чем неповинную дверь, я уселась прямо на грязный пол — в комнате не было абсолютно никакой мебели — и стала думать о своей нелегкой судьбе. В маленькой каморке было холодно, темно — буквально хоть глаз коли, а в скором времени, стало еще и страшно.

Сначала я, возмущенно разговаривавшая сама с собой и ругающая на чем свет стоит своего шефа, не заметила даже, что в углу кто-то есть. Но словесный поток и злость потихоньку иссякали, а вот шум в паре метров от меня все нарастал.

А когда я замолчала, ТОТ, кто сидел в углу, обнаглел вконец — зашелестел бумажками, загрюкал железками (их в клане Техников было достаточно даже здесь) и в скором времени начал издавать мерзкие звуки, чем-то напоминающие хрюканье. Я насторожилась. Скорее всего, это — крыса. Крысой в наше время, конечно, никого не удивишь. Но…

Но мы, люди, жили впроголодь. А значит, у нас почти не было припасов. Вот такие паразиты, не найдя себе корма, частенько нападали на слабых, обессиливших, раненых, на детей и стариков. На взрослых — гораздо реже. Но случаи бывали — голод доводил порой до совершенно безумных поступков и людей и животных. Меня всегда удивляло, как крысы понимали, что вот именно этот, конкретный человек, не сможет им долго сопротивляться, а наоборот может оказаться побежденным ими. Истории об уме этих страшных грызунов ходили дикие.

После катастрофы животные вообще относились к людям крайне отрицательно. Даже безобидные по моим детским воспоминаниям птицы (родители разводили на продажу кур, индюков, гусей, уток, фазанов и даже голубей), порой нападали на человека, а уж злобные и хитрые крысы — и подавно!

Сначала я сжималась в комочек на полу, надеясь, остаться незамеченной. Потом, когда шуршание постепенно стало приближаться, поняла, что уязвимые части тела, например, лицо и шею, нужно держать как можно выше.

До сих пор я никогда не спала стоя. Но тяжелая дорога из Москвы, часть которой была проведена мною за рулем, потом долгий допрос, правда, без физического воздействия. Сюда я попала глубокой ночью, ближе к утру. Сколько прошло времени с этого момента, понять было невозможно — казалось, неделя, хотя разум подсказывал, что от силы часов десять.

Дико хотелось есть — обо мне никто не позаботился. Сволочи! Разве мало я для вас хорошего сделала — всю жизнь в грязи, в мазуте, никогда ведь от работы не отлынивала, наоборот, первая всегда вызывалась чинить, дежурить по кухне, да и мало ли куда… Вот она — забота о членах клана! Вот оно — отношение к своим!

То ли дело в гостинице Земцова… с какой-то щемящей тоской, несмотря на голод, сначала вспомнился улыбающийся Давид с подносом в руках, а только потом огромное количество вкусностей на этом подносе.

Часто ли обо мне заботились? Многим ли людям, вообще, было до меня дело? Тетя Вера, заменившая мне родителей, умерших, когда я была подростком, прожила до моего совершеннолетия, и тоже ушла, оставив мне после себя только воспоминания.

Потом был Ванечка. Он был старше, опытнее, он защищал, прятал от всего мира, от страха и боли. Я жила до встречи с ним в такой грязи, в таких жутких трущобах нашего города, что страшно теперь и представить. Мой маленький клан тоже занимался железом — собирал и передавал Техникам и другим дружественным кланам запчасти, то есть мусорка была мне самым настоящим домом. И однажды мне повезло — я сумела найти работающую магнитолу.

Казалось бы, что за ценность в этой вещи, если машина едет и без нее? Но, однако, возможно, из-за скучной и однообразной жизни, за такое развлечение многие люди были готовы хорошо заплатить. Но глава нашего клана отправил меня с находкой именно к Техникам, потому что только они знали толк в хороших вещах и могли заплатить без обмана.

Попав впервые на территорию этого клана, я и встретилась здесь с Ванечкой. Через неделю он забрал меня к себе…

…Я бы, возможно, и дальше предавалась своим воспоминаниям, если бы зверюга не обнаглела окончательно и не подобралась совсем близко. Когда что-то мягкое прошло возле моего ботинка, лишь слегка потеревшись об него, мне показалось, что зверь по-настоящему огромный! С трудом сдержав дикое желание заорать, я смогла лишь еще сильнее прижаться к стене. Как ни вглядывалась в кромешной темноте вглубь комнаты, пытаясь рассмотреть животное, увидеть хотя бы очертания тела, ничего не получалось.

Я, конечно, уговаривала себя — ведь пока на меня никто не напал, зверь даже агрессии не проявлял… пока. Как будто чего-то ждал. Как будто продумывал, готовился, выбирал позицию — уж крыса-то отлично видит в темноте!

Сколько раз я сталкивалась в своей жизни с дикими ненавидящими людей животными! Не пересчитать. Несколько раз, особенно в детстве, даже покусана ими была. Но сейчас мне казалось, что такого ужаса я все-таки никогда раньше не испытывала.

Крыса не издала никакого предупреждающего визга, крика, писка. Я успела только услышать цокот ее когтей по бетонному полу, а потом она подпрыгнула. Инстинктивно, видимо, я сумела понять, куда именно целится животное и попыталась прикрыть шею рукой. Допрыгнула бы и сумела бы впиться, если бы не это. А так, она вцепилась в руку.

Мне показалось, что челюсти у нее не слабее и не меньше, чем у волка — рука чуть пониже локтя была обхвачена ими практически полностью! Я сама себя оглушила криком! Махала рукой изо всех сил, била достаточно тяжелой тушкой об стену, пыталась оторвать ее второй рукой, но челюсти, казалось, только еще сильнее сжимались, угрожая просто перекусить мою руку!

От ужаса и боли я просто обезумела — кричала, плакала и била, била животное, что было сил! Не знаю, чем бы закончилась эта схватка, и у кого бы оказалось больше сил — у меня или крысы, только дверь в мою тюрьму резко распахнулась и кто-то, кого в темноте я не успела разглядеть, метнулся в мою сторону, мгновенно оценив обстановку, схватил крысу где-то в районе головы, что-то там нажал, а может, наоборот, разжал, я не поняла совершенно, только крыса почему-то зло взвизгнув, расцепила челюсти и рванулась было бежать.

В полосе неяркого искусственного света из коридора я видела, как оказавшийся в руках Давида нож одним ловким движением мужчины превратил верткое, сильное животное в обмякшую тушку, отброшенную им тут же куда-то в дальний угол комнаты.

Не думая больше ни о чем, не размышляя, можно ли так или нет, забыв про льющуюся из раны на руке кровь, я бросилась ему на шею, прижалась всем телом и почувствовала такое облегчение и радость, какого не испытывала, казалось, никогда в своей жизни!

Пришел за мной! Спас меня! Мне очень хотелось сказать ему что-то другое, не в нашем обычном стиле общения. Мне хотелось благодарить его, хвалить, восхищаться его силой и смелостью — он действовал так быстро и ловко, будто каждый день встречается с такими зверюгами! Но я, уткнувшись в крепкую, гладкую шею, непривычно пахнущую свежестью и чистотой, молчала, с восторгом ощущая, как ласково его рука отводит в сторону мои волосы, как нежно касаются шеи нежные губы…

— Забери меня, пожалуйста, отсюда…

42. Давид

Почему-то глава клана Техников врал нам. Это чувствовал даже я, что уж говорить о Пророке. Хитрый нагловатый мужичок с приторной улыбкой пытался нам втолковать, что Регина домой не возвращалась.

— Километрах в пяти отсюда мы с ней расстались, и она отправилась сюда, — я был уверен, что Гайке просто больше некуда поехать, разве только по пути кто-то сумел остановить машину и вытащить девушку из нее.

— Ну-у, не знаю. От нее вечно одни проблемы и беды! Может, снова нашла приключения за свою задницу?

— Ну, раз всё так хреново, подскажите, где она могла бы быть и мы вас от проблем, связанных с нею, избавим.

— Зачем она вам нужна?

— Она — хороший техник, а мы собираемся в дальний путь.

— У меня много других замечательных техников. Мужчин, между прочим.

— Я лично хотел бы знать, где Регина, — я решил не ходить больше кругами, а сказать правду.

— Что понравилась тебе? Да только у нее другой защитник имеется. Он сам справится, когда она найдется.

— И кто это? Может, ты сам?

— Я, конечно, понимаю, что вы — представители уважаемого клана, но это — наши внутренние дела, и Северные никогда не вмешивались в отношения между мужьями и женами в дружественных им кланах.

— У нее нет мужа. Он погиб.

— Я решил выдать ее замуж снова. И уже есть претендент.

Вранье, сплошное вранье. Судя по ее реакции на мои прикосновения, Регина боится мужчин, никого к себе не подпускает, оставаясь верной умершему Ванечке. И претендент, если, конечно, он имеется, ей скорее всего не известен. Чувствуя это вранье, ощущая его всей кожей, я еле сдерживался от того, чтобы не врезать по этой упитанной розовощекой морде, обрамленной мелкими седоватыми кудряшками.

Почему-то не к месту подумалось о том, что сам глава клана, похоже, в разы лучше питался, чем все остальные у Техников! Но здравый смысл подсказывал, что сейчас нельзя с ним ругаться: мы — в меньшинстве, Пророк распорядился взять с собой всего троих бойцов, да и если проявить агрессию, он может вообще никогда не сказать, где Регина.

Пророк, молча, чуть в стороне слушавший нашу перепалку, вдруг сказал:

— Хорошо, Серафим Гидеонович, в таком случае, мы, пожалуй, поедем. Только… не мог бы кто-нибудь из ваших техников посмотреть нашу машину? Что-то по днищу стучит — путь нам скоро предстоит неблизкий, осмотр специалиста не помешает.

Толстяк занервничал, глазки тут же забегали, щеки стали еще краснее.

— Да-а-а, сегодня никого из техников-таки и дома нет. Да и темно уже совсем — что тут разглядишь? Может, завтра подъедите? Завтра обязательно посмотрят!

Врет. Конечно же, врет! У них же тут освещение есть! И в гаражах, вероятнее всего, тоже. Просто если нас повести сейчас в гараж, можно на Мустанга натолкнуться! Нужно дожимать этого козла! Я уже понял, как:

— Тогда, может, мы у вас переночуем? А завтра после осмотра уедем к себе!

— Э-э-э, ну-у, конечно, пойдемте, покажу вам свободную комнату. Простите уж, она у нас одна. Сейчас прикажу девушкам, вам что-нибудь принесут из еды, одеяла там, матрасы — кровати там всего две. Мы небогато живем, но таких гостей, как вы, постараемся принять в лучшем виде.

Пророк остановил этот поток вынужденного гостеприимства:

— Давид, мы остаемся. Прикажи ребятам осмотреть здесь все и поставь их на посты.

Хозяин явно испугался, возмущенным голосом вдруг заблеял:

— Зачем это осматривать? У нас все в порядке, никаких чужих людей нет, свои все спят уже давно. Детей опять же напугаете.

— Процедура у нас такая, — я с трудом скрывал радость в голосе. — Место, где на ночлег останавливается Пророк, должно быть проверено самым тщательнейшим образом. Мы никого не разбудим — просто осмотрим все тихонечко, а вы, Серафим Гидеонович, пока устройте нашего командира.

Таким образом, получив полный карт-бланш, я очень быстро нашел Регину. Собственно говоря, это было нетрудно сделать, потому что ее, неожиданно раздавшийся, дикий крик из подвальной части здания было слышно даже на улице. Я был уверен, что Регину там, по меньшей мере, пытают или насилуют, поэтому несся вниз чуть ли не кубарем, и быстро отыскав нужную дверь, благо у Техников повсюду в коридорах висели на стенах какие-то хитроумные тускло светящие, но все-таки разгоняющие непроглядную темень, лампы, ворвался в комнату.

Когда я увидел, что происходит и понял, что на нее напала крыса, то, в первую секунду, даже испытал совершенно неуместное облегчение. А дальше… Я совершенно не задумывался о своих действиях, в мыслях было только: «Быстрее-быстрее-быстрее». Я знал, на что способны вот такие вот, кажущиеся на первый взгляд, не смертельно опасными, не очень уж и большими, животные. Руку перекусить? Да запросто! Звери под воздействием радиации мутировали — стали не только более агрессивными, ненавидящими людей, но и более крупными, сильными, изобретательными, жестокими и, конечно, более живучими, чем двадцать лет назад.

…Когда обмякшая крыса была отброшена в сторону, а вытертый о ботинок нож засунут на место, я распрямился и был неожиданно атакован Гайкой. Она сама, по собственной воле буквально вцепилась в меня, обхватив обеими руками за шею, прижавшись всем телом. Испугалась… В душе шевельнулось чувство жалости, смешанное с радостью от того, что я все-таки успел вовремя, а еще… желание защищать и дальше, не давать в обиду, вот именно эту, мою женщину…

— Забери меня, пожалуйста, отсюда…

Шепотом в шею. Пальцы поглаживают мой затылок и почему-то от этого, скорее всего, не осознаваемого ею, движения по моему телу бегут мурашки, как от самой изощренной ласки. И ведь понимаю, что она — в шоке, что рука прокушенная вот-вот начнет болеть, и нужно, как можно быстрее, обработать ее, перевязать. Чувствую даже, как из раны капает мне зашиворот кровь, и не могу оторваться — она сама, впервые, пусть при таких обстоятельствах, но все же… И это почему-то очень важно для меня. И слова ее заставляют спросить, еле-еле проглотив комок в горле:

— Поедешь со мной навсегда?

— Что ты имеешь в виду? Ты хочешь навсегда остаться в Солнечногорске?

— Нет. Хочу, чтобы ты со мной была. Где хочешь. Хоть здесь, хоть у Северных, хоть в Солнечногорске…

Она замирает, испуганно отстраняется, и я понимаю, что слишком рано, что не нужно было пока, что приручить, заставить доверять было необходимо медленно, неторопливо, расчетливо, а не вот так — с места в карьер. Но поздно. Уже сказано. А слово, как известно, не воробей. И уже повернувшись, потянув ее из комнатухи за здоровую руку наружу, я вдруг остановился, пораженный ее горестным шепотом:

— Поеду. Всё равно никому больше не нужна…

43.

— Богдан, зови наших! Пусть на всякий случай держатся рядом с нами! — понять, как поступит глава клана Техников, когда я приведу в общий зал найденную Регину, я не мог, поэтому решил подстраховаться и держать своих парней наготове.

И оружие тоже. Да, Техники — наши союзники, да, они поклялись вместе с десятками других кланов, в верности Северной группировке, но место предательству в нашей жизни есть всегда. А тем более, когда дело касается женщины — это непреложная истина, о которой мы говорили под смешки молодежи с Пророком по пути в клан Техников.

От меня не укрылось, как испуганно дернулся кудрявый гайкин шеф в сторону двери, когда мы с ней вошли в комнату. Но Пророк остановил его:

— Серафим Гидеонович, Антон знает о цели нашей поездки. На всякий случай предупреждаю вас — если завтра мы не приедем к обеду, сюда к вечеру примчится целая армия, которая камня на камне не оставит.

— Да я не… я просто… насчет ужина распорядиться, — потерянно, чуть ли не шепотом, проговорил он.

— Мы не будем ужинать. Не стоит беспокоиться.

— Лучше дайте нам какие-либо лекарства и воды с бинтами, — кровь капала на пол, а Регина бледнела всё больше, так, что казалось, вот-вот рухнет в обморок. Ее шеф все-таки выскользнул за дверь, а я взглядом показал одному из бойцов следовать за ним, чтобы не вздумал дурить.

— Пророк, может, перевяжем ее и поедем к себе?

— Серьезная рана?

— Да не так, чтобы серьезная — крыса укусила — пусть бы Рыжая посмотрела, вдруг какой укол сделала… от бешенства там.

— Хорошо. Перевязывай и поедем.

Он ничем не показал свое недовольство и уж тем более расстройство, но я почему-то подумал, что Слепой не хочет возвращаться, он всем сердцем рвется к Новгороду. Я решил отвести Регину к нам, а утром, как и собирался, отправиться за Мастером, которого до сих пор мысленно звал исключительно Сашей.

Пророк вышел с гайкиным шефом, который старательно отводил глаза от раненой Регины и делал вид, что он не причем.

Перевязка не заняла много времени — промыв рану, я смазал края ранок зеленкой, перетянул руку чистыми тряпками, к бинтам, похоже, не имеющими никакого отношения. Регина ничем не показывала, что ей больно — терпела, ни разу не дернувшись, хотя укусы были глубокими, края ранок — рваным, а рука заметно припухла. А я, обрабатывая, перевязывая, смотрел на ее пальцы, на мозоли на ладонях, на въевшийся, не отмывающийся мазут, на очень коротко обрезанные ногти и думал о том, как же много ей приходится работать, как трудно живется вот этой одинокой женщине с тонкой девичьей фигуркой и полными боли огромными карими глазищами. Мне было так жаль ее, что, не подумав о последствиях, я неожиданно для самого себя прижался к ладошке здоровой руки губами и удивленно отметил, что она не вырвала руку, что сидела все также спокойно передо мной. А когда отстранился сам, собираясь встать и идти вместе с ней к машине, она вдруг положила ладонь на мою щеку — несмело и медленно, заставляя мое сердце сжаться от нежности к ней, от желания вновь стиснуть в своих объятиях, прижать к себе изо всех сил и держать так всю жизнь.

Я сам не понимал, что со мной происходит — мне нравились разные женщины, многие, а иногда и несколько сразу, я легко завоевывал их и легко расставался, чаще по своей собственной воле. Только однажды несколько лет назад я был готов жить вместе с женщиной, стать парой, семьей или как там сейчас правильно было бы называть подобные союзы. Но Маша ушла к другому, не сумев смириться с моими интрижками на стороне. Вот тогда-то впервые я почувствовал что-то похожее на чувство.

Но сейчас… Это было не так, иначе, как-то ярко, сильно, непонятно и тревожно. Я не мог определиться, какое из чувств к этой женщине преобладает в моей душе — симпатия, жалость, желание защищать, заботиться, или раздражение, злость, или… или вот это стремительно охватывающее всё тело возбуждение, которое волной от ее ладони, поглаживающей щеку, неудержимо течёт ниже, заставляя реагировать обычным и вполне объяснимым образом.

Я не властен над собственными глазами — они закрываются от удовольствия, от осознания того, что она не отстраняется, испугавшись своей смелости, а наоборот, пальцы с по-мужски грубоватой кожей, но при этом чувственные и нежные, легко пробегают по моим бровям, поглаживают лоб, по висками спускаются к скулами, а потом — касаются ресниц, обрисовывают нос и спускаются к губам… Я понимаю, что не дышал все это время только тогда, когда ее трусливые пальцы огибают губы и касаются линии подбородка!

Вот интересно, о чем она думает? Поднимаю глаза и от неожиданности на секунду зажмуриваю их снова — она улыбается! Она улыбается так искренне, так завораживающе красиво, ее глаза искрятся, а на левой щеке появляется ямочка, что я не в силах удержаться от соблазна — осторожно и медленно, чтобы успела отодвинуться, если захочет, чтобы понимала, что я ничего против воли не стану… не смогу… Я тянусь к ней, притрагиваюсь губами к уголку ее, всё еще изогнутых в улыбке, губ и, не уловив желания отстраниться, припадаю к ним с диким удовольствием, с наслаждением, с радостью от того, что она сейчас не спит и не сопротивляется, а значит, что-то тоже чувствует… ко мне!

И если обычно, целуя женщину, я всегда был сосредоточен на собственных ощущениях — нравится мне или нет, возбуждает ли прикосновение к ней или оставляет равнодушным, то сейчас я прислушиваюсь к ее малейшему движению, к ее дыханию даже, потому что не хочу перегнуть палку, потому что очень хочу, чтобы она по собственной воле, а не из благодарности или каких-то других соображений отвечала мне.

А она отвечает! Отвечает, наполняя мое сердце восторгом! И я готов сейчас рвать на ней одежду, я готов физически прямо здесь и прямо сейчас, не заботясь о том, что кто-то в любую секунду может войти, наброситься на нее и безумно этого хочу… и я уже близок, потому что ЕЁ язык САМ трогает мои губы и, всячески поощряемый мною, скользит внутрь моего рта.

44. Регина

Мне странно думать, что Я могу нравиться такому красивому мужчине, как Давид. Но я не чувствую в нем притворства и обмана. Мне почему-то кажется, что спасать меня такую — проблемную, приносящую одни неприятности, ради примитивного желания трахнуть, нет для него никакого смысла. У подобных ему красавчиков, да еще и относящихся к самому сильному в городе клану, близкому человеку самого Пророка, должно быть, нет отбоя от женщин. Но зачем-то же он приехал! Почему-то же нашел меня, спас от крысы, сам обрабатывал руку.

Я сидела, замерев, стараясь не обращать внимание на толпу мурашек, разбегающихся по коже в разные стороны от прикосновения его ласковых пальцев. Я старалась, но никак не могла отвести взгляд от черноволосой макушки — от длинноватых густых волос, лежащих беспорядочными прядями так, словно ветер взъерошил или он сам, запустив пальцы в них, провел несколько раз.

И вообще, я видела как бы со стороны себя саму — бледную, как всегда растрепанную, грязную, с окровавленной рукой, сидящую на стуле в центре комнаты, кстати, принадлежащей нашему шефу. И его — крупного, мощного, сильного, плечистого — стоящего на коленях передо мной. А может… а может, стоит довериться ему? Может, пора отпустить того, чье имя я сейчас гнала, гнала прочь, стремясь напитаться лаской чужого мужчины, ведь иначе, чем лаской, его прикосновения к раненой руке почему-то не воспринимались.

И я задохнулась, и сердце, кажется, пропустило удар, когда он неожиданно склонился к моим коленям и поцеловал здоровую руку! Я просто обязана была отблагодарить его — того, что за последнюю неделю сделал для меня Давид, уже много лет не делал никто. Но что такая, как я, могла дать такому как он? Единственная моя ценность — мой Мустанг, и то отобрана кланом.

Только благодарность и ничего больше вкладывалась мною в прикосновения. Сначала. Так было задумано. Но он был такой… потрясающий, такой красивый, а кожа его была такой горячей, немного колючей в некоторых местах, а губы его, чуть приоткрытые, влажные… палец так и стремился к ним, в их направлении.

Я забыла о какой-то там благодарности, обо всем… забыла. Даже о ТОМ, что клялась себе помнить всю свою жизнь. Забыла. Когда он поцеловал…

И сама отвечала, больше всего желая попробовать его на вкус, а потом, когда сделала это, когда язык бесстыже скользнул в рот Давида, уже просто не могла оторваться — таким он был замечательным, словно… давно забытая на вкус мятная конфета.

Что там обычно делают, когда целуются? Глаза закрывают? Глупые, глупые люди! И я сама раньше была глупой-глупой! Но не сейчас… Я с восторгом рассматриваю с о-очень близкого расстояния его сдвинутые к переносице брови — словно хмурится, словно недоволен… Я с удовольствием вижу черные ресницы, подрагивающие на скулах… Я хочу одновременно и целовать и трогать! И пусть мне будет стыдно и горько потом! Потом, но сейчас пусть мне будет хорошо! И пальцы — в волосы, так, чтобы коснуться кожи его головы, так, чтобы… да-а-а, услышать его судорожный вдох, чтобы дать понять, что вот именно в эту, конкретную минуту я могу позволить ему очень многое… просто из-за того, что я почему-то нужна этому мужчине!

И он отлично понимает мой намек — и вот уже рука, осторожно, но уверенно, ползет под моей одеждой вверх. И я точно знаю, куда она направляется, и жду, жду этого прикосновения, забыв, как отвечать на поцелуй…

И, конечно, слышу, как открывается дверь в комнату, даже, кажется, еще раньше я слышала шаги по коридору. Но не понимаю, что нужно остановиться, что нужно прекратить всё это! Наоборот, мне кажется, что тот, кто вошел, вот сейчас увидит, что происходит здесь и развернется, и уйдет, и оставит в покое… И растерянные, ошарашенные глаза Давида напротив моих. И мне почему-то хочется успокаивающе погладить его по голове.

— Хм, ребята, извините, конечно, но пора ехать, — судя по голосу, Пророк, несмотря на свою слепоту, каким-то образом понимает, чем мы здесь занимаемся. — Иначе Серафим наш сейчас передумает и решит Регину не отдавать — мне кажется, он ждет кого-то важного, кто положил глаз на нашу девушку. Пошлите уже!

Я чувствую себя маленькой и любимой, я чувствую себя, как в детстве, когда отец за руку вел меня по птичьему двору, а злые гуси рассерженно кричали и били крыльями в своих загонах, но, опасаясь палки в руках хозяина, не рисковали даже приближаться к сетке, чтобы попытаться нас укусить. Тогда мне было страшновато, но в то же время я отлично понимала, что с отцом я в полной безопасности, что он никогда не позволит случиться чему-то плохому.

Вот так и сейчас — Давид ведет меня за руку по исхоженным вдоль и поперек за много лет коридорам, он сам — чуть впереди, так, чтобы прикрывать меня, чтобы, если вдруг случись что-то, легко засунуть меня себе за спину. А я, еще не опомнившаяся, еще не отошедшая от его поцелуев, не вижу ничего вокруг, только его широкие плечи, только прядки чёрных волос, цепляющиеся за воротничок его куртки…

А возле крыльца стоит мой Мустанг! И я совершенно не расстраиваюсь, что Давид указывает мне на пассажирское сиденье — неважно, это не главное! Главное, что они как-то смогли убедить, договориться, может быть, даже припугнуть, но забрали его!

Я так устала, что засыпаю почти сразу же, как только сажусь в машину. Засыпаю, глядя, как уверенно и крепко мужские пальцы сжимают руль…

45. Пророк.

На перекрестке, там, откуда дорога налево ведёт в Новгород, а направо — обратно к заводу, Давид, ехавший впереди, почему-то остановился. Ночью, конечно, лучше из машины не выходить. Хотя в последние годы, с того момента, как наша группировка фактически захватила власть в городе, как все остальные признали нас главными, поклялись в верности, стало намного безопаснее, но все же…

Только Давид все равно выходит, и я понимаю, почему он сейчас такой бесстрашный — я отлично «вижу», как он — впервые на моей памяти вот такой — яркий, с аурой, сотканной исключительно из тёплых, но бурлящих, искрящихся цветов — идет к нашей машине. И такой он близок мне и понятен. И я знаю, с ним происходит что-то подобное, что-то похожее на мое собственное нынешнее состояние.

— Пророк, поехали в Новгород! Я думаю, там тоже есть доктор — осмотрит Гайку.

— Ты уверен?

— Она спит. А к обеду мы точно будем на месте. Только вы поезжайте вперед, а я следом.

— Хорошо. Давай Тимур!

— И ребята, — говорит Давид, прежде чем захлопнуть дверцу. — Не спать. Смотрите в оба!

Да уж, наверное, Антон будет в ярости, когда узнает, что я уехал, взяв минимум охраны. Только-только спасли из одной заварушки, как «великий стратег» отправился искать новые приключения.

Только всё это сейчас было мне абсолютно безразлично — чье-то недовольство, чье-то осуждение. Сейчас для меня имело смысл только одно — поскорее добраться до Миланы и все объяснить. Потому что… Да просто иначе вся моя жизнь теряла смысл.

Я извелся, вспоминая, что говорил тогда Земцову и, представляя, как это слышалось ей. Да, она должна была мне верить. Да, должна была чувствовать, что я говорю все это специально, чтобы выторговать нам свободу, обмануть его. Но она так мало знает меня. Она такая искренняя, такая доверчивая, и вовсе неудивительно, что принимает все на веру. И, на самом деле, она ничего мне не должна… Ну разве что любить…

Более того, она ведь ребенка защищала, того, который, возможно (ну был ведь такой шанс), мог бы у нас быть! А тут… нельзя, в общем, судить.

Но все эти размышления — всего лишь оправдания для себя самого. Я просто сходил с ума от тоски по ней. И любой ценой должен был вернуть свою девочку.

Ночь в дороге прошла в размышлениях — если бы подобное мне пришлось делать до катастрофы (ехать к женщине, которой причинил боль, которую обидел), в другой, вероятной, более радужной реальности, то я бы купил цветы, подарок, а сейчас… сейчас мог рассчитывать только на свое красноречие и, может быть, совсем немного на Зверя, которого забрал у Техников, где бросил, отправляясь на поиски Миланы в первый раз.

Что удивительно, животное, казалось, помнило меня — с недовольством, но все-таки позволило взять на руки. Техники же, кажется, едва не перекрестились от счастья, поняв, что «страшный» зверь наконец-то покидает их.

Он, выпущенный на заднее сиденье, между мной и Богданом, раздумывал недолго — шагнул в мою сторону и, стараясь все же не касаться, свернулся калачиком рядом.

Спать я, конечно, не мог — какой уж тут сон! Слушать ленивые разговоры Степки и Богдана было скучно. Стараясь отвлечься от мыслей о предстоящей встрече с Миланой, я задумался над другим важным вопросом, над тем, ответ на который давно должен был найти. Кто предатель? Кто из моих приближенных — шпион Земцова?

Это, наверное, должен быть кто-то, кто контактировал с москвичами, кто имел возможность переметнуться, а может, кто-то, появившийся в отряде недавно? Или… а если притворщиком Земцов назвал своего шпиона вовсе не в обобщенном смысле? Если «притворщик» — означает, что вместо кого-то из моих парней в отряде с некоторых пор действует совершенно другой человек, просто сымитировавший внешность, притворившийся моим бойцом?

В вероятность этого, после того, как Денис смог стать похожим на Богдана (ребята долго восхищались, и даже сам Богдан признал, что есть что-то общее), я верил. Вдруг людей с такой способностью у Земцова несколько? Или даже все его бойцы в той или иной мере владеют разными уникальными способностями?

Тогда где, в какой момент могла произойти подмена? Как понять? Ведь я даже не могу рассмотреть своих ребят. И их просить рассказать друг о друге, понаблюдать, найти какие-то странности в поведении, не могу — рискую нарваться на НЕГО.

Отряд моих бойцов был сформирован почти сразу же, как мой клан и Северная группировка Жука слились. С того момента дважды состав менялся — один раз пополнялся, а второй — наоборот, три человека ушли к Ярославу, предпочтя рабочие будни постоянным разъездам со мною. Получается, полгода назад к моим ребятам и присоединился этот шпион… либо он был с самого начала в составе группы. Кто? Кто же это?

Крысу во что бы то ни стало нужно выявить до отъезда в Солнечногорск, иначе вся полученная там информация, если, конечно, удастся договориться с жителями города, уйдет в руки Земцова.

И еще одна мысль назойливо крутилась в голове — если у меня под боком работает притворщик, то где тогда тот парень, которого он имитирует? В плену? Или убит?

… Уже к утру, когда Тимура за рулем сменил Богдан, а я постепенно начинал дремать, запрокинув голову на сиденье, сквозь сон, в голову пришла мысль, что все молодые ребята, входящие в состав моего отряда, были с Антоном в той поездке, когда по моей же собственной просьбе, Жук отправился спасать Ярослава! Именно тогда и был контакт с армией только что захватившего власть в Москве Земцова там, в подземелье, где разводят каких-то отвратительных животных, о которых рассказывала Рыжая[1].

Вот здесь нужно искать разгадку! Мне срочно нужно поговорить с Ярославом или Антоном, или, на худой конец, с Димоном… Стоп! Там же и Давид был! Давид? Давид…

Молодые ребята, конечно, хороши — все они физически подготовлены, все неглупы, но Давид… он явно выделяется среди них и не только жизненным опытом — все-таки постарше всех лет на шесть-семь, а-то и побольше, но и другими качествами: умен, хитер, обладает замечательными командирскими качествами, дружен со всем руководством нашей группировки… блядь! Да он же входит в военный совет! И он вызвался идти в гостиницу спасть Милану!!! Именно тогда ведь мог и передать все данные — с ним только эта девчонка (для прикрытия!) была и человек Земцова — Денис…

Сон, как рукой, сняло! Чувствуя покалывания в висках, предупреждающие о начинающейся головной боли, я верил и не верил в то, что только что придумал сам…

46. Милана

— Отец, отпусти меня!

Мне хотелось плакать, рыдать, свернувшись калачиком в своей комнате, желательно укрывшись с головой одеялом, но отец заставлял рассказывать, добивался каких-то ответов. Я не хотела слушать, я не хотела никого видеть. В душе бушевал настоящий ураган чувств, главным из которых было ощущение потери, безумного горя, будто бы я потеряла самого дорогого человека! Предатель… обманщик… люблю все равно!

— Милана, дочка, сегодня ты точно никуда не поедешь! Уже поздно, уже ночь. Я не могу заставлять своих ребят, только вчера прибывших из поездки, вновь куда-то собираться.

— Я сама!

— Ты сейчас говоришь глупости. Я тебя одну ночью никуда не отпущу. Сама понимаешь! Куда ты собралась? К Пророку? После того, как чуть его не убила? Ты уверена, что он захочет тебя видеть?

Каждое его слово словно ножом разрезало мне сердце! Не захочет… А потом, сразу же мысль о том, что я могла повредить ему что-нибудь, сломать ребра, как минимум! И я снова подхватывалась, чтобы бежать… ночью… в другой город! Только чтобы убедиться, что мой Женечка жив! А отец, словно маньяк какой-то, не обращая внимания на мои чувства, «поворачивал нож в ране»:

— За что ты его так? Неужели случайно задела?

— Нет. Не случайно. Его хотела ударить в первую очередь. Остальных так… по инерции.

— Да за что? Он же любит тебя, глупую! Спасать рванул в Москву, не раздумывая, не позволив мне даже за бойцами вернуться — время терять не хотел! Да он сам не свой был — по ночам вокруг машины ходил — спать не мог! Ты же у меня такая чуткая, такая добрая девочка! Как ты могла?

— Отец, прошу тебя-я, не на-адо! Мне больно! Мне плохо! Он сказал, что на опыты Земцову отдаст нашего ребенка!

— Кого? Какого ребенка? — метавшийся по комнате отец, вдруг остановился, как вкопанный, пытаясь осознать весь масштаб трагедии, приключившийся с его дочкой. — Я так понял, что вы не… О, Леночка, как мне тебя сейчас не хватает!

Его лицо исказила настоящая мука. И я хотела броситься к нему, обнять, успокоить. Моего единственного родного… Но тут вдруг мой мозг пронзила мысль — как смею Я устраивать сцены ЕМУ? Да разве я знаю, что такое боль? Да разве я теряла когда-нибудь кого-то настолько близкого? Мать? Да. Но я была ребенком и боль в процессе взросления стерлась, уменьшилась, потому что у меня осталось не так уж и много воспоминаний о ней. А еще потому, что он, мой отец, сделал всё, чтобы заменить ее мне в то время, как сам потерял свою единственную, свою любимую! А я? Мой-то любимый жив! Я ценить должна каждую минуту, проведенную рядом с ним! В который раз сделала шаг к двери, но вновь была остановлена отцом:

— Присядь, сумасшедшая девчонка! Столько лет я воспитывал в тебе выдержку и всё коту под хвост! Головой. Головой думай! И объясни мне, наконец, всё, иначе я за себя не отвечаю — посажу тебя под замок и будешь сидеть, пока не наберешься ума-разума!

Я послушно села на его кровать. Отец устроился рядом.

— Папа, я не беременна. Наверное, — говорить с ним на эту тему было стыдно настолько, что глаз поднять я не могла. — Но они говорили о наших будущих, о возможных детях. Он согласился, чтобы над ними Земцов ставил эксперименты, чтобы убивал!

— Возможно, так нужно было сказать, чтобы спасти вас? Возможно, Пророк хотел обмануть его, усыпить бдительность? Ты об этом подумала? При том, что данные дети, ваши с ним дети, существуют пока только в теории, такое обещание Женя вполне мог дать, надеясь дальше как-нибудь выкрутиться, как-то спасти тебя же, дурочку! Ты понимаешь это?

Я и сама уже давно думала именно так. Когда первоначальный запал прошел, я всё поняла. Хотя из вредности что ли, всё еще пыталась убедить себя саму, что он — предатель, что обманул меня. Теперь я боялась только одного — что Женя меня никогда не простит! А он не простит — это точно…

Я сцепила зубы, сжала кулаки, но в носу предательски защипало, слезы потекли по щекам, а из горла так и рвалось горькое: а-а-а!

— Девочка моя, милая моя, — всё поняв, всё почувствовав даже раньше меня самой, отец крепко прижал к своей груди. — Я с тобой, слышишь? Всегда с тобой. Он простит. Он поймет. Он придет к тебе. И всё еще будет. И ты будешь счастлива, потому что вы предназначены друг для друга. И детей своих, которые обязательно будут, он ни за что не отдаст так же, как когда-то я не отдал тебя. Я ведь сделал все, чтобы спасти, чтобы спрятать от Земцова, даже Леночка поверила в то, что тебя больше нет. Да, дочка, тогда я причинил ей ужасную боль. Но другого пути просто не было. Я отдал тебя чужим людям, потому что сам не мог защитить — меня посылали на задание в другую страну и ослушаться, не выполнить приказ, означало — навсегда потерять вас обеих.

— И что ты сделал? — я, слушала затаив дыхание, потому что он впервые заговорил об этом.

— У меня был друг, девушка, умевшая ходить по стенам, — отец ласково улыбался, вспоминая о ней. — Снежка проникла в помещение, где содержали детей, взяла тебя и три года прятала в глухой деревушке у дальних родственников.

— Что с ней случилось?

— Ее нашли. Таким, как мы не позволяли уйти из проекта. В контракте был пункт, подразумевающий расторжение договора, но на деле только одна причина считалась возможной для этого — смерть Мы, простые участники, не сразу поняли это, а когда поняли, стали пытаться покинуть проект любыми способами. Но каждого, сумевшего сбежать, разыскивали. Снежка хорошо пряталась — три года не удавалось напасть на след. Но потом все-таки…

— Ты говорил, что в доме, где нашёл меня, все умерли от какой-то страшной болезни.

— Я говорил так, потому что изначально, в том месте, где мы жили, нужно было оградить тебя. Я смог забрать тебя только после катастрофы, когда в стране была полная неразбериха, когда даже такой важный проект, как «Пересвет», свернули. Сказать, что ты — ребенок из деревни, где все умерли от неизвестной болезни — это был хороший способ отпугнуть людей, напугать их самой возможностью заражения, а потом ты тоже в это поверила, нужно было поддерживать легенду. Детская память избирательна — почему-то ты не помнила, что видела Снежку, ее родителей и друга убитыми, возможно, это просто причиняло тебе боль. Не было там никакой болезни, на самом деле, их всех расстреляли. А тебя успели спрятать в подпол — раньше в деревнях такие подвальчики под половицами делали. Когда мы с товарищем пришли туда, ты спала на полу возле мертвой Снежки.

— Отец, почему ты никогда не рассказывал мне о том, что я — родная дочь? Ну ладно в детстве — нужно было скрываться, прятаться, пусть для того скрывал, чтобы я случайно никому не проболталась. Но сейчас, когда я стала взрослой?

— Ты должна была быть сильной. Я воспитывал тебя, как мальчишку, как сына — тренировал, наказывал и, может быть, где-то перегибал палку, но мне всегда казалось, что мою любовь ты чувствуешь. Я хотел, чтобы ты была жёсткой, смелой, мужественной, чтобы в нашем мужском мире, мире подлости, лжи и грубой силы, могла постоять за себя, найти свое место. А ты стала такой, как твоя мать — доброй, нежной, вызывающей желание защищать, носить на руках. Ты выросла настоящей женщиной…

Больше всего на свете мне хотелось спросить его о матери, как случилось так, что папа ее не уберег, но не могла выдавить из себя ни слова — не хотелось причинять ему лишнюю боль.

— Отец, если я уеду, то как же ты будешь здесь совсем один?

— Я не один, дочка. Я чувствую тебя на расстоянии. Иногда даже, я слышу твои мысли. И Леночка… пусть незримо, но она всегда со мной, что бы я ни делал, где бы я ни был.

— Папа, скажи мне, как мне дальше жить? Какова моя цель?

Он задумался. А потом, улыбнувшись, сказал:

— Просто будь счастлива. И Женя будет счастлив рядом с тобой. Забудь о том, что я говорил когда-то. Все эти мировые цели — поднимать города, возрождать цивилизацию, сражаться, это все — мужская работа. Я научил тебя защищать свою жизнь, это умение пригодится всегда. Остальное пусть сделает мужчина. Я вижу, что не ошибся в своем выборе — Пророк именно тот, кто сможет поднять с колен человечество, а ты будешь его поддержкой, опорой, глазами, в конце концов!

Мы долго еще говорили, сидя рядом на кровати, застеленной старым шерстяным одеялом, а с первыми лучами солнца отец поднял наших бойцов, и через час я уже мчалась в сторону Питера.

47.

Укрывая ее одеялом, еле сдержался, чтобы не поцеловать бледную щеку. Снял куртку, скатал и подложил под голову Регине — иначе все тело затечет и будет болеть.

Конечно, нужен врач — рука потрепана сильно. И, может, все-таки я погорячился, когда решил за Гайку, когда потащил ее следом за нами в Новгород?

Я и сам не мог точно ответить на вопрос, почему поступил именно так. Просто не хотел оставить ее, не мог вот именно сейчас с ней расстаться…

То и дело посматривал в сторону пассажирского сиденья. И с каждым взглядом девушка мне нравилась все больше! Откормить бы только чуть-чуть, чтобы порозовели щечки, чтобы исчезли круги под глазами. А еще — обнимать, ласкать, чтобы из ее шоколадных глаз навсегда исчезли тоска и боль.

И откуда мысли-то такие? Никогда ведь раньше желания заботиться о ком-то не возникало. А сейчас я вдруг представил, как привожу ее в свою комнату в бараке, который недавно был отстроен бойцами Ярослава. Молодежь размещалась в общих больших комнатах, рассчитанных на десять человек — этаких общежитиях. У семейных были комнаты побольше — в здании завода. У меня единственного из одиноких была своя маленькая коморка, в которой с трудом помещалась койка, стул и вешалка для одежды.

Почему-то ясно виделось мне, как после тяжелого рабочего дня она встречает меня — вскакивает навстречу и бросается в объятья…

Где-то слева у самого края горизонта светлела тоненькая полоска неба, указывая на наступающий рассвет. И очередной серый дождливый день уже не казался мне мрачным и тоскливым, потому что сбоку спала красивая женщина с растрепанной косой, женщина, к которой меня тянуло, как магнитом…

…Ребята остановились — Пророк разрешил размяться. Сам же командир шел в мою сторону. Я вылез из машины навстречу.

— Давид, как девушка? — он казался, действительно, озабоченным самочувствием Регины. И этот факт был приятен мне, как если бы у меня спрашивали о здоровье близкого мне человека, волновались о члене моей семьи.

— Всё еще спит. Но повязка, вроде бы, не сильно пропиталась кровью. Да и нам совсем немного ехать осталось.

— Как думаешь, она захочет с нами в Солнечногорск поехать?

Я задумался. С одной стороны, мне хотелось бы этого. Почему? Да всё элементарно и просто — обычный мужской интерес, меня к ней влекло, хотелось быть рядом, хотелось спать с ней, в конце концов. А совместная дорога, дальняя поездка — это, на мой взгляд, очень неплохо сближает людей. А ей это нужно — привыкнуть, освоиться рядом со мной. Но с другой… опасное путешествие предстоит. А там, на заводе, под охраной Жука, под постоянным присмотром Ярослава — там ей совершенно ничего не угрожает. Я хотел, чтобы она была в безопасности. Даже если не со мной.

— Не знаю. Но я не буду настаивать. Вот Мустанга возьмем и поедем — классная тачка у нее.

— Согласен, — он помолчал немного, а потом неожиданно добавил. — Она тебе нравится?

Понятно, что речь вовсе не о машине. Я мог бы, конечно, напомнить ему, что это не его дело. Я мог бы вообще не отвечать. Но Пророк был симпатичен мне. Я чувствовал к нему расположение и даже, наверное, хотел бы стать ему другом, поэтому ответил:

— Очень.

— Если она согласится, надолго ли хватить твоего интереса?

Вот этот вопрос, сама его формулировка, мне уже не понравился — это что же получается, что я в его глазах — гуляка и потаскун, как называла меня Гайка? Или такой, как я, не способен на нормальные человеческие чувства? Безумно захотелось врезать ему, но я сдерживался из последних сил. И тут он вдруг неожиданно и таким тоном, будто бы очень доволен моей реакцией, спросил:

— А помнишь Машу? Знаешь, что с ней случилось? Почему она тебя не дождалась тогда из поездки в Москву? Почему ты к ней не пошел, когда вернулся?

Я опешил. К чему эти вопросы? При чем здесь Маша? И откуда, вообще, Пророк знает обо всем об этом?

— Да тебе-то что? Что тебе до Маши?

— Хочу понять тебя. И девушка мне эта нравится. Я знаю, как сейчас Маша живет. И знаю, кто в этом виноват.

Я виноват — так он считает! Виноват в том, что она попала к мужу-тирану, в том, что он бьет свою жену? Ну, конечно же! Кто же еще?

— Я, между прочим, ходил к ней, когда приехал из Москвы! И потом еще несколько раз! И у меня были вполне серьезные намерения! Только она сказала, что вождь одного из кланов с окраины предложил ей серьезные отношения — замуж позвал, и она согласилась! Я кто? Простой боец! А там у этого мудака — власть, питание нормальное — они и охотятся и наемников готовят, а еще в их клане оружие чинят… Хотя, что я тебе-то рассказываю? Ты и сам в курсе! И, если уж ты так осведомлен о ее жизни, должен знать и то, что она через неделю после нашего последнего разговора, уехала с разрешения Антона!

Я выходил из себя — он не имел никакого права так нагло лезть в мою жизнь! Но Пророк вдруг поднял в примиряющем жесте руки:

— Давид, я ничего плохого сказать не хотел, — после паузы добавил. — А как вы с ней познакомились?

— С Машей? Ну, она с матерью и сестрами сама пришла в клан, когда Северная группировка разбила армию этой бабы, помнишь, в парке большой клан держала? Как же ее там…? Ну такая, как горилла огромная, билась, как гладиатор — с топором против троих мужиков выходила! Так у нее в клане сплошь такие бабы-бойцы были. Вот и Машина мать тоже… Ну, и Машка, она тоже дралась неплохо.

— А где ее сестры? Как их звали?

Мне казался странным его интерес, но, пожав плечами, я отвечал:

— Иришка с Машей, кажется, в клан ее мужа ушла, а маленькая Ульянка, тогда ей года полтора было, когда они к нам попросились, с матерью у нас так и живут! Слушай, Пророк, откуда у тебя интерес такой к моей, так сказать, личной жизни?

— Честный ответ хочешь?

— Естественно.

— Шпиона ищу земцовского. Подозреваю тебя.

Я задохнулся от возмущения — меня подозревает! Меня! Да разве я не доказывал свою преданность? Да разве я давал когда-нибудь повод сомневаться? Не сдержавшись, ухватился за полы его расстегнутой куртки, прижал к машине и, не встретив никакого сопротивления, спросил:

— Зачем тогда мне рассказал? Не лучше ли было со стороны понаблюдать?

— Возможно. Убеди меня том, что ты невиновен! Докажи, что ты не притворщик. Сможешь? И отпусти, а то ребят переполошишь!

Пришлось отпустить, парни и без того шли в нашу сторону. Как убедить? Как Я могу быть притворщиком. Я думал недолго, ответ сам пришел в голову:

— Это легко доказать. Я же ранен был еще задолго до контакта с людьми Земцова. Рыжая, да и другие, Ярослав например, Димон, Степка, подтвердят это. У меня на плече в том месте шрам остался. Можешь потрогать. Опять же кто-то из молодых, Богдан, кажется, перевязывал в поезде потом. Он может и вспомнит, куда именно я ранен был. По логике вещей, если бы я был притворщиком, смог бы огнестрел повторить, сделать такой, как у нужного человека, да еще быстро — контакт-то у нас только во время боя был. Ну, ещё… знаешь, я все-таки не усредненный такой мужик! Попробуй по росту и размерам притворщика подбери!

48. Пророк.

Если бы я сомневался в невиновности Давида, то, конечно, никогда не пошел бы на откровенность — наблюдал бы за ним со стороны, а прежде всего, поговорил бы об этом с Ярославом и Антоном. Но так же быстро, как мысль о том, что именно он — шпион, до меня дошло понимание ошибочности такой идеи.

Правда, главное тому доказательство я видел вовсе не в подробностях его личной жизни и даже не в той давней истории с Машей. А как раз-таки в его внешних данных.

Судя по рассказам Дениса, по разговору с Земцовым, по тем немногим знаниям о притворщиках, что у меня есть, чтобы прикинуться другим человеком, нужно время и изначальные общие черты внешности — рост, цвет волос, лицо, одежда, в конце концов, похожая! Ведь Денису тогда у Техников было бы достаточно убить кого-нибудь из моих бойцов, отдать его тело своей основной группе и оказаться моим человеком. Но он-то этого не сделал. Значит, не так прост этот процесс. Скорее всего, нужно быть похожим изначально на объект, а кроме того, нужно понаблюдать за ним, запомнить какие-то жесты, голос, черты внешности. Только спустя два дня Денис смог повторить облик Богдана, да и то, судя по описанию Ростоцкого, недосконально.

А там, во время боя… вряд ли. Конечно, подменить его могли поедатели землекопов, но Ярослав очень подробно рассказывал о событиях того времени — Давид, действительно, был ранен и большую часть времени проводил с остальными нашими бойцами. Кроме того, он обладает очень уж специфичной внешностью. Да даже аура его — особенная, узнаваемая! Подбери еще попробуй такого, чтобы ни Ярослав, ни Антон, ни другие ребята, внимания на отличия не обратили!

И реакция Давида на мои слова только подтвердила мои размышления. Он возмутился, вышел из себя, был обижен и удивлен моим предположением — все оттенки его эмоций я легко считывал. А вот страха и досады я не ощутил. Более того, если бы он был шпионом, первое что сделал бы (я бы поступил именно так) — убил меня, потом прыгнул в машину и свалил, пока ребята бы соображали. Не он. Кто тогда?

— Ребята, садитесь в машину, сейчас поедем, — я хотел задать Давиду последний вопрос, дать пищу для размышлений и наблюдений. — Давид, у тебя есть какие-то подозрения?

Он не торопился отвечать. Молчал некоторое время, и в предутренней тишине где-то вдалеке мне послышался шум мотора. Обостренный слух подсказывал, что едут еще далеко и со стороны Новгорода.

— Возможно. Нужно подумать. Я не хочу так, навскидку — ребята все, как родные… Только знаешь что, Пророк, ты им-то так, как сейчас мне, не говори в лицо, пока уверен не будешь! Они — молодые, горячие, от обиды или тебе что-нибудь сделают, или с собой… Машина едет?

Давид насторожился, прислушиваясь.

— Да. Километра два до нас, а то и больше.

— Что будем делать?

— Съедем с дороги и переждем где-нибудь поблизости.

— Тут вокруг луг, деревьев практически нет. Если прятать машины, либо возвращаться нужно, либо быстро навстречу, но по-любому не успеем.

— Давай съедем просто. Сделаем вид, что остановились на ночлег. Но будем готовы. Машина, судя по звуку, одна — бойцов много быть не должно. Да и из Новгорода это — дружественные, так сказать, люди.

Мы съехали с дороги и поставили машины так, чтобы удобно было отстреливаться в случае чего. Ребята с оружием залегли прямо в траве по разные стороны от дороги. Давид пошёл будить Регину. А я просто сел в машину, достал свой пистолет, положил на колено — конечно, в бою я тоже лишним не буду, не промахнусь — очертания фигур, а точнее их ауру, энергетическое поле, которое вокруг каждого человека имеется, я «вижу» отлично. Но у нас есть свои правила. Ребята не должны отвлекаться на меня, а я, как охраняемое лицо, обязан без крайней на то необходимости не подставляться.

Шум двигателя приближался. Машина, действительно, была одна. Я был почти уверен, что она просто проедет мимо. Так и произошло. Почти. Проехав мимо нас, она неожиданно затормозила, визг тормозных колодок был слышен даже у меня в салоне, и остановилась.

Я сразу же ощутил напряжение и легкое волнение со стороны своих ребят — естественная реакция перед началом боя. Я изо всех сил пытался прощупать тех, кто сидел в машине своим внутренним зрением, но сделать это, пока они внутри — сложно, мне было видно одно размытое разноцветное пятно.

Я скорее почувствовал, чем увидел, как из машины выскочил человек и быстро метнулся в нашу сторону. Еще не успев толком «рассмотреть» его, я рванул дверцу машины, чтобы предупредить своих о том, что стрелять нельзя! Чтобы пустили…

И, кажется, даже успел крикнуть. Перед первым выстрелом.

49.

Регина.

— Гайка, просыпайся…

Что же ты делаешь со мной? Заче-е-ем? Я же привыкну, мне же понравится… Мне уже нравилось — и это ласковое прикосновение пальцев к одной щеке и нежные поцелуи на другой. И я, бессовестная, всё тянула и тянула время, не открывала глаза, чтобы он не отстранился, чтобы продолжал так трогать. И даже эта дурацкая кличка звучала сейчас как-то… сладко.

— Ну, Гаечка, пора уже… Сейчас бой может начаться. Мне нужно подготовиться.

Глаза распахнулись сами собой и встретились с его, улыбающимися, находящимися буквально в нескольких сантиметрах от моего лица.

— Так и знал, что ты притворяешься. Наклонись и сиди тихонько, так, чтобы тебя снаружи видно не было. Всё, я пошел.

— Стой, Давид, — я начала, еще сама не зная, что хочу ему сказать. — Будь… осторожен.

Он радостно улыбнулся, качнул головой так, что на лоб упала непослушная черная прядь и, подмигнув, захлопнул дверь.

Только сейчас я ощутила боль в руке! Как так-то? Ну ведь при нем, минуту назад, не болела совсем! Повязка с одной стороны была пропитана кровью, но — бурой и уже подсыхающей, видимо, кровотечение давно остановилось. Машина стояла так, что дорогу можно было увидеть только в заднее, заляпанное грязью, окно. Я осмотрелась. Пророк сидел в соседней машине на пассажирском кресле — спокойно и уверенно, как будто ничего страшного не происходило. Давид, скорее всего, находится где-то рядом с Мустангом — как ни крутила головой, понять, куда он делся не смогла. Неподалеку от машин из травы на несколько секунд поднялась голова одного из парней, кажется Богдана, и опустилась назад. Остальных видно не было.

Неизвестная машина показалась из-за поворота. Я хотела было пригнуться, как велел Давид, но потом решила, что меня и так-то с дороги не видно. Если уж что-то случится, тогда и лягу на дно. И осторожно наблюдала из-за своего кресла дальше.

Проехав метров тридцать от нас, машина резко остановилась, громко скрипнув тормозами. И я подумала не о грозящей нам всем опасности, а о том, что хозяева совсем не берегут неплохую на первый взгляд тачку — чуть переделанный американский «Хаммер». Некоторое время из нее никто не выходил, как если бы те, кто внутри, обсуждали, как поступить. А потом, неожиданно, задняя дверь открылась и из нее выскочила та самая девушка, которую мы спасали в гостинице от Земцова, только с банданой на голове и одетая в новенькую защитную гимнастерку и брюки. Я спокойно выдохнула — фух, ничего страшного! И даже взялась рукой за ручку двери, как вдруг практически одновременно с разных сторон закричали и раздался выстрел. А за ним тут же второй.

Я интуитивно прижала голову к коленям и замерла.

Милана.

Я, конечно же, сразу узнала машину! Обе машины. Ехали к нам! Ко мне! Не задумавшись о том, почему они стоят на обочине, я приказала водителю остановиться.

— Саша, Платон приказал нигде не останавливаться и ехать до самого Питера, — заместитель отца получил несколько заданий от него, и доставить меня к Пророку было только одним из них. Он же был объявлен главным. Не я, конечно. Поэтому Николая Ефимыча я должна была слушаться, но водитель уже остановился, а я принялась объяснять, сумбурно и радостно, что одно из заданий Ефимыч уже выполнил. Почти. Вот же он Пророк — нужно только выйти из машины!

— Машины две, — с досадой, как ребенку, объяснял Ефимыч. — Вероятнее всего там у них людей, как минимум, вдвое больше, чем у нас. Опасно выходить. Серёжа, заводи! Поехали, пока нас за врагов не приняли!

— Да, Ефимыч же! Пророк там! Это его машина! Я выйду, а вы поезжайте дальше!

— Платон такого распоряжения, оставить тебя на дороге одну, не давал!

— Да ты с ума сошел что ли? Куда меня везешь? К Пророку? Так вот же он!

— Где?

— В машине! Так, всё! Я выхожу!

Ефимыч хотел было помешать, но разве это было возможно, удержать сейчас в машине меня? Удержать, если я знаю, чувствую, что мой Женя рядом, что нас разделяют всего пара десятков метров? Я старалась только сильно не навредить Ефимычу — просто легко ребром ладони коснулась точки на шее, обездвиживая на пару десятков секунд. И рванула прочь из машины, слыша, как двое бойцов — телохранителей, выскакивают следом, быстро доставая оружие. Ну и пусть! Стрелять же куда зря они не будут?

— Женя! — я рванула к его машине и услышала выстрел.

Пророк.

— Жива, Давид? Она жива? Говори как есть! Говори немедленно!

Давид оказался рядом с Миланой первым. На линии огня, рискуя собой, перетащил ее за машину. Не дал добить. Стрелять перестали. Обе стороны решали, как поступить дальше. Мои ребята, скорее всего, тоже ждали приказа.

— Жива, Пророк. Вроде бы. А одного из наших парней, кажется, убили…

— Кого?

— Того, кто стрелял в нее.

— Что-о?

— Да, Пророк, первым выстрелил один из наших.

— Притворщик?

— Похоже на то.

— Да говори уже, блядь! — наконец пробравшись к ним, я пытался нащупать руками место, куда она ранена. И не мог понять — так дрожали руки.

— Степка, — в голосе Давида было такое горе, что и мне стало тошно от этой новости.

— Кто его?

— Не наши. Это точно. Оставь ее в покое, я сейчас перевяжу! Вроде бы только в плечо. Давай, урегулируй ситуацию! Объясни им, что мы с миром. А-то стрелок у них крутой, всех нас перещелкает!

Я, наконец, и сам нащупал кровь на ее гимнастерке в районе правого плеча и, облегченно выдохнув, — жить будет! — встал в полный рост за машиной, подняв вверх руки.

— Пророк, ты рехнулся, — зашипел сзади Давид. — Словами урегулируй, а не собой самим!

Но я шагнул из-за своего укрытия, показывая, что оружия в руках не имею. Тряхнув головой, сбил капюшон, чтобы им было хорошо видно, кто именно перед ними и прокричал:

— Не стреляйте! Давайте поговорим!

Из приоткрытого окна чужой машины ответили с беспокойством:

— Пророк? Саша жива?

— Да, это — я. И да — жива.

— Если я выйду, стрелять будете?

Дать однозначный ответ сейчас я не мог. С их-то стороны вся ситация выглядит, по меньшей мере, странно — мои бойцы стреляли в Милану! Они, конечно, понимают, что не узнать ее, ошибиться, мы не могли! А вдруг предатель не один? Вдруг не только он? Хотя… тогда, услышав о том, что Милана жива, второй должен был бы сейчас пристрелить меня? Я, как раз, стою на линии огня… Или у него приказ — убить только ее? Вообще ничего не понимаю! А понять было нужно. И немедленно.

— Не выходи пока. Я должен разбраться.

Как? Как, мать его, разобраться со всем этим? Разве что…

50. Милана

— Очень больно? — он хмурится, когда я с шипением втягиваю воздух, подпрыгнув на очередной кочке. — Давид, ну смотри ты на дорогу, а!

— Не очень, — выдыхаю радостно — не прогнал, не отказался от меня, дурочки, нащупываю его ладонь, лежащую на сиденье между нами. — Обними меня!

— Боюсь дотронуться…

— Только плечо болит, честно! Больше ничего!

— Не поэтому. Поверить боюсь, что ты со мной.

Это говорит Пророк? Я ловлю удивленный взгляд Давида в зеркале и улыбаюсь ему, несмотря на боль! Да разве это — боль вообще? При том, что Женя рядом? При том, что он, кажется, простил… Хотя, я, конечно, не спрашивала еще об этом. Но это — потом, наедине. Сейчас стыдно. А плечо? Ерунда, ради его прощения я готова потерпеть — пусть еще стреляют!

— Женя, кто в меня стрелял?

— Ты не видела?

— Нет…

— Степка.

— Степка? Степка! Да за что? И Винчестер его… насмерть?

— Винчестер? Кличка такая? Насмерть, да.

— Может, он случайно в меня попал? — не хотелось верить в то, что этот парень — такой талантливый, такой добродушный, веселый, почему-то затаил на меня злобу.

— Мы думаем, что он — притворщик Земцова.

— Притворщик? — я задумалась, с радостью ощущая осторожные поглаживания его руки на своей ладони. — Интересно, а притворщики, умирая, становятся обратно такими, какие были? Меняется их маска?

Я сказала то, что пришло в голову, но Пророк вдруг подскочил на месте, а Давид ударил по тормозам. Я, естественно, завопила от боли, раненой рукой приложившись к дверце, а Регина на переднем сиденье громко выругалась и после паузы добавила:

— Испортишь мне машину!

Но мужчины, похоже, думали совершенно о другом.

— Давид, сходи, посмотри на него! — потом добавил, повернув ко мне лицо. — Сильно ударилась?

— Буду молчать теперь. А-то живой до Питера не довезете!

Регина рассмеялась и добавила:

— И машину угробят, точно тебе говорю!

Видимо, почувствовав, что нас нужно оставить наедине, она вылезла из машины вслед за Давидом. А я повернулась к Жене, пытаясь подобрать слова, чтобы вот именно сейчас попросить прощения, объяснить ему свой безумный поступок. Но он сказал первый:

— Я всё понимаю. Не нужно об этом. Ты ведь ко мне ехала?

— Да, — робко и неуверенно, понимая, что он уже всё решил. — Прости меня. Пожалуйста, прости! Я просто…

Я забываю о том, что должна сказать, потому что его ладонь вдруг ложится мне на затылок, осторожно притягивая к себе. Только целует он вовсе не осторожно, а наоборот, напористо, грубо, так, словно наказать хочет или… или просто безумно соскучился! Ах, если бы не рука! То я бы… Что я? Я забываю посередине, разрываю на кусочки свои мысли, потому что чувствую Его вкус на своих губах, потому что язык врывается ко мне в рот. И, да, я, конечно же, чувствую боль в раненом плече в первую очередь, но потом… но сердце-то замирает не от нее! От Жениного глухого стона, от понимания того, что он не даёт мне отодвинуться, не отпускает, от ощущения его дрожащих пальцев на своей щеке! Меня потряхивает от понимания, что он так остро реагирует на мою близость! И когда я все-таки отодвигаюсь, потому что слышу приближение к машине Давида и Регины, он тянется следом, наполняя мою душу восторгом, и совсем немного примитивным женским тщеславием от ощущения собственной власти над любимым мужчиной.

И я очень рада, что мы всё еще одни в машине, что Давид и Регина о чем-то спорят и все никак не садятся к нам. Потому что могу спросить его:

— Женя, ты простишь меня?

— Не-е-ет, — тянет он, а рука, будто не слыша своего хозяина, скользит по моим штанам от колена вверх, словно против его воли. — Не так быстро. Ты будешь просить прощения, когда рука заживет… Каждый день. Каждую ночь. А я еще подумаю, прощать ли мне. Я даже знаю наказание для тебя… И не одно.

Я вновь ошеломленно смотрю на него — эти пошлые намеки произносит Женя? Мой безумно серьезный мужчина, которого уважают сотни, тысячи людей? Это его голос звучит так порочно, так хрипло, так зовуще?

— Хм, ты… я что-то сомневаюсь… ты — это точно ты? Или…

— Не я ли притворщик? Ты это хочешь спросить? — вдруг говорит он насмешливым тоном.

— Вот-вот, не ты ли?

Я шучу, конечно. Но мне нужны сейчас его серьезные ответы.

— Нет. Не я. Я просто очень соскучился. Всего-то несколько дней тебя не видел, а будто вечность прошла. Мне не за что прощать тебя — ты сделала то, что у тебя в крови, то, к чему тебя с детства готовили. Да и, собственно, кроме синяков и длительной отключки, непонятно почему — голову, вроде бы, не повредил, я не пострадал. Всё, что я говорил тогда Земцову, было обманом, уловкой, чтобы как-то потянуть время, потому что я знал, что твой отец скоро приведет Антона. А уж он-то от гостиницы камня на камне не оставит. Это ты прости, что не объяснил, не рассказал сразу о своих планах! И обещай мне, прежде чем делать выводы, ты всегда сначала придешь с вопросами ко мне! Обещаешь?

— Ага. А ты… ты обещаешь, что… хм… то наказание, о котором говорил… воплотишь в жизнь?

И он хохочет. И мне хорошо. Ах, если бы не рука…

51. Давид.

Пророк есть Пророк. И он поступил не так, как я ожидал, не так, как, скорее всего, ожидали люди Ростоцкого, засевшие с оружием за своей машиной. Он приказал нашим ребятам выйти, опустив оружие, и встать рядом с ним. Я бы никогда так не поступил — лишить себя всякой защиты! Поставить под удар своих! Но в этом — весь ОН, то ли обладающий способностью предугадать, что будет дальше, то ли просто готовый крупно рискнуть!

— Давид, ты тоже! — скрепя сердце пришлось подчиниться. — В машине сидит девушка, но она безоружна. Если вы нам не доверяете, она выйдет тоже.

При словах Пророка о Регине я готов вцепиться ему в глотку — и сам ужасался своей реакции! Из автомобиля неторопливо вылез невысокий коренастый мужичок, абсолютно лысый, но с широкой улыбкой на лице.

— Не буду даже спрашивать, всех ли ты выставил бойцов или снайпер где-то спрятался. Вижу — намерения твои чисты. Зачем в девчонку стреляли?

— Кто ты?

— Николай Ефимович Савин — правая рука Ростоцкого. Платон послал нас в один из кланов, входящих в Северную группировку по делу — мы торгуем с ними с разрешения Жука. Заодно приказал доставить Сашу к тебе. Я — врач. Мне можно осмотреть девушку?

… — Мне кажется, что он жив, — Регина с сомнением смотрит в багажник на светловолосого, безвольно раскинувшегося парня, все также похожего на Степку, как и раньше.

— Да он в живот ранен!

— И что? Может, пуля просто вышла, не повредив внутренние органы.

— А ты — врач, наверное? Чтобы ты понимала!

— Не врач. Но книжки кое-какие читала — в медицинский поступить хотела, в четырнадцать лет…

— Слушай, давай мы его перевяжем на всякий случай и пусть лежит тут — доедет, Рыжая его заштопает, если живой, конечно. Только пульса я что-то не ощущаю. А не доедет — такая его судьба, значит…

— Не-е, ты сам перевязывай — я больше по машинам! Да и рука у меня…

— Ты ж в медицинский поступать собиралась!

— Так это когда было? Потом-то катастрофа произошла! Или я раньше нее передумала? Не помню уже.

Она болтала так беззаботно и радостно, что я смотрел и не мог насмотреться — Регина казалась мне совершенно другим человеком, не той, сердитой, обозленной на весь мир, вечно огрызающейся девушкой, с которой я так необычно познакомился неделю назад. И такая она нравилась мне настолько, что я боялся спугнуть, боялся сказать неверное слово, наоборот, выбрав однажды правильный тон в общении с нею, изо всех сил старался не свернуть с этого пути.

— Гайка, как твоя рука? — я спрашиваю, доставая из небольшой походной аптечки желтые бинты, и что-то похожее на перекись. — Может, тоже перебинтуем?

— Нам уже совсем немного осталось. Пусть уж меня доктор посмотрит.

— Чем тебя не устраивает доктор Давид?

Она улыбается. И я застываю, открыв рот и выронив назад в аптечку бинт — красиво как улыбается! Как глаза искрятся! Вытягиваются в такой хитренький прищур, как у лисички!

— Каков твой профиль, доктор Давид?

— О-о! — восклицаю я, придя в себя. — Я все могу — психотерапевт, хирург, кардиолог… что там еще было?

— Кардиолог? Это да-а, ты, мне кажется, спец по сердцам!

Мне нравится, что она не спешит возвращаться в машину. Мне кажется, что она вышла вслед за мной. И я надеюсь, что сделала она это вовсе не потому, что хотела оставить наедине Слепого и Сашу. Я очень надеюсь, что просто захотела побыть рядом. И когда вновь иду к багажнику, делая знак рукой ребятам во второй машине, которые настороженно осматривают окрестности с оружием в руках (все-таки темнеет уже), чтобы кто-то пришел помочь. Тимур с готовностью бросается к нам.

— Тим, давай чуть приподними его, а я залью перекисью, да обмотаю бинтом — рана-то еще сочится. Точно живой…

— Да мы же вроде проверяли. Хотя, теплый, да… Наверное, уже остывать должен был бы. Командир, неужто Степка притворщик, шпион? Ну не может быть!

— Но он же стрелял в Милану?

— Да. Я точно видел. Причем, не сидя, а встал в полный рост — дурак!

— Думай, о чем говоришь! Он же в Сашку стрелял!

— Да у меня как-то в голове не укладывается все это… не понимаю, зачем он!

— Разберемся, — я затянул потуже, чтобы, если жив, не помер от потери крови… хотя потерял-то он ее уже немало! Всё, вали в машину, и давайте быстренько домой! Пошли, Гайка!

— Я тоже придумаю тебе кличку! — говорит обиженно, но как-то по-близкому, по-свойски.

— Учти, я расцениваю эти твои слова, как обещание. Но если кличка мне не понравится…

— То что? — спрашивает она, замерев возле своей двери, а я, вместо того, чтобы обойти и сесть за руль, останавливаюсь в нескольких сантиметрах и смотрю снова, как завороженный, в почти черные сейчас глаза. И мне без разницы, что ребята уже завелись и ждут, когда отъеду я. Мне плевать, что из машины очень хорошо видно, как моя рука самовольно поднимается. Я приказываю ей опуститься вдоль тела, но… нет! движение продолжается… пока я не касаюсь ее! Просто кладу на ее щеку, чуть поглаживаю большим пальцем нежную кожу, как делал уже не раз. Но что-то неясное и незнакомое заставляет болезненно сжаться сердце! И когда она вдруг, чуть повернув лицо, прижимается губами к открытой ладони… меня, как будто, в спину толкает неведомая сила — прижаться к ней всем телом, дать понять, как сильно я от одного этого прикосновения… буквально в мгновенье ока становлюсь каменным!

Жаль, что она, похоже, от моих прикосновений разум не теряет… Гайка распахивает свою дверцу и ныряет в салон за секунду до того, как я вжимаю ее тело в машину.

52. Регина.

Что же я делаю? Разве ТАК можно? Веду себя, как последняя распутница — сама ему намекаю, сама говорю глупости, и делаю их тоже… С ужасом вспоминаю, как целовала его руку — точно собачонка, почуявшая своего хозяина! Так не должно быть! Я ТАК себя вести не должна! А что должна? Помнить о Ванечке. При мысленном упоминании его имени на секунду сердце пронзает привычная острая боль, но тут же, предательница, становится слабее-слабее, пока не исчезает, оставив горечь и понимание, что его вернуть невозможно, но я-то! Я-то — живая! И мне жить хочется…

Но разве удивительно совершать подобные поступки, когда в салоне сам воздух дышит любовью? Да с этой парочкой рядом находиться страшно — так и кажется, что вот-вот волной их чувств накроет! Я невольно прислушиваюсь к ласковому, страстному шепоту на заднем сиденье. Мне стыдно, но руками же уши не закроешь. А они… то целуются, словно забыв о нас с Давидом, то строят планы, то признаются друг другу в любви! И эти звуки — они, как наркотик, заводят и меня тоже… Я стараюсь не смотреть на молчащего Давида, но взгляд сам по себе ползет, ползет в его сторону. Мне жарко, мне стыдно, мне завидно…

И украдкой, надеясь, что он очень занят дорогой, я делаю вид, что смотрю на редкие одноэтажные, большей частью полуразрушенные, домики пригорода, а сама поглядываю на него сбоку. Какой же красивый… Никогда не видела таких красивых мужчин! Смуглый такой, огромный… руки такие сильные, тыльная сторона ладони покрыта короткими темными волосками… а губы! Боже мой, какие же у него гу…

— Нравлюсь? — он бросает на меня короткий насмешливый взгляд, заставляя тут же опустить глаза на перевязанную руку.

Что же сказать? Что ответить? «Да»- прозвучит так, будто я ему навязываюсь. А «Нет» — откровенная ложь!

— Э-э, ну, может быть, самую малость, — краснея еще больше, вру, конечно, вру.

— Пока. Пока я согласен и на это.

И первое «пока» звучит абсолютно иначе, чем второе. И мне хочется спросить: «А потом? Что потом со мной будет? Что обычно бывает с теми, кто вот так же от такого тебя глаз оторвать не может? Что бывает с теми, кто успевает распробовать твои ласки? Что бывает с теми десятками несчастных, которых ты потом бросаешь?» И вполне вероятно, что такой нежный, такой страстный и отзывчивый на прикосновения, он со всеми, не только со мной, как бы мне ни хотелось в это верить.

… Наконец машина останавливается возле длинного забора, к нам выходят двое вооруженных мужчин, заглядывают в салон, радостно приветствуя Давида и Пророка. И я понимаю, что осмотр они затеяли скорее всего именно из-за моей машины, вторая-то им знакома. А может, у них вообще процедура такая?

Нас пропускают дальше. И мне почему-то становится страшно — в огромном дворе толпится огромное количество людей! Я всегда жила в маленьких кланах и, возможно, в детстве, до катастрофы, бывала с родителями в крупных городах, но только смутные воспоминания об этом сохранились где-то на самом краешке памяти. А здесь! Несмотря на темноту — в разных участках двора пара фонарей освещает пространство — здесь полно народу. Большинство сидят за двумя длинными накрытыми столами, кто-то толпится чуть дальше возле помоста, на котором играет на гитаре и поет парень с длинными волосами, девушки носят тарелки с одурманивающе пахнущей едой. Я цепляюсь взглядом за одну такую — доверху наполненную картошкой, горячей, желтой, ароматной, с солью, наверное… Когда я ела в последний раз?

Навстречу нам быстро шагает уже знакомый мне лидер Северной группировки Антон Жук. Но на этот раз его суровость и жесткость до неприличия размыты маленьким мальчиком с кудрявыми волосами, сидящем на руках. Не отпуская ребенка, он слегка обнимает и похлопывает по плечу сначала Пророка, а потом и Давида, молодых удостаивает пожатия руки. За Антоном толпятся другие — незнакомые мне лица, люди, дети почему-то (у нас детям со взрослыми не разрешалось за столом находиться!), женщины. У меня все перемешивается перед глазами настолько сильно, что от гула голосов, тысяч вопросов с разных сторон и разнообразного смеха, идет кругом голова. Делая очередной шаг вперед, я понимаю, что земля начинает очень быстро приближаться к моему лицу и, кажется, теряю сознание.

… — Да, Рыжая, конечно. Поставь сюда. Может, подождать, когда она придет в себя? — обеспокоенный голос Давида раздается где-то рядом, и я хочу посмотреть на эту Рыжую, но глаз открыть не могу — веки кажутся такими тяжелыми, будто каждое весит килограммов по пять!

— Послушай, Красавчик, ты хоть кормишь ее иногда? Девушка истощена до безобразия!

«Это я-то до безобразия? Вот, Рыжая эта! Я — нормальная!» — кричу я ей, но губы не желают подчиняться.

— Голодный обморок что ли? — мне, наверное, кажется, но в голосе Давида отчетливо сквозит чувство вины.

— Да сто процентов! Давай, держи руку, посмотрю, что у вас там за крысы!

— Поаккуратнее!

— Оё-ё-ёй, Давид! Ты меня учить будешь? Спокойно! Ничего плохого твоей красавице я не сделаю.

Сквозь пелену и какую-то вялость, превратившую мое тело в непослушое и чужое, я все-такие чувствую боль. Именно она дает мне силы открыть, наконец, глаза. Красивая женщина с завязанными на макушке в хвост, действительно, рыжими волосами и, сидящий спиной ко мне Давид, склонились над моей рукой. Она быстро и уверенно разматывает бинты, а он поливает чем-то, размачивая их, видимо.

— Нормально повязку наложил — в меру туго. Только давно уже, нужно было поменять, смотри как сильно присохло!

— Может, ты ей какой-нибудь укольчик сделаешь, чтобы от крысы ничем не заразилась?

— Да сделаю-сделаю, не переживай. Ой! — она поднимает глаза и встречается со мной взглядом. — Регина, как себя чувствуешь? Голова кружится?

— Нормально. Не понимаю пока.

— Меня Зоя зовут, — она быстро поливает чем-то рану, а потом также быстро перебинтовывает мне руку снова. — Я сейчас уколю тебе кое-что. Ты не волнуйся, я врач, я плохого не сделаю.

Мне кажется, Зоя говорит всё это исключительно в целях успокоения Давида, который почему-то смотрит на меня испуганно. Набрав в старинный металлический шприц лекарство из маленькой стеклянной ампулы, она приказывает Давиду отвернуться, помогает мне чуть наклониться на бок и стянуть штаны…

— Ну ладно, ребята, пойду я. Там Степку нужно шить. И еще, — она почему-то запинается, словно наткнулась на стену. — Женину девушку посмотреть нужно. А там неизвестно еще, как долго Слава с сыном протянет — а-то ведь и в операционную ребенка принесет, с него станется!

Быстро побросав в металлический ящик, наподобие того, какие раньше были у фельдшеров скорой помощи, свои инструменты, она, улыбнувшись мне на прощание, уходит. А я медленно поднимаю глаза на Давида, сидящего на кровати рядом со мной. Я совершенно не волнуюсь о своей руке — это далеко не первое мое ранение, и, зная реалии нашей жизни, уверена, что не последнее тоже. Мне страшно от неопределенности — новое место, где живут, судя по тому, что я недавно видела, тысячи людей. И я здесь — совершенно одна, без привычных, знакомых мне людей, в новых условиях с неясными пока для меня правилами. И этот мужчина — единственный, кому есть до меня дело…

— Мы квиты.

— Что? — он, конечно, не понимает, что я хочу сказать.

— Ну ты, помнится, тоже в обморок свалился, когда меня увидел в первый раз!

— Я-то тебя успел подхватить, а ты — жестокая, позволила мне упасть!

— Хорошо хоть ломом не ударила! Пожалела.

— Ты пожалела? Да это просто я увернулся!

Он помогает мне сесть на кровати — устраивает на подушке, прислоненной к стене. Хотя я, конечно, могу и сама — мне очень неловко, мне стыдно, что ему приходится возиться здесь со мной, когда он, скорее всего, должен сейчас быть со своими друзьями на празднике.

— Та-ак, — на колени ко мне приносится маленький поднос с чем-то очень похожим на суп. — Сейчас я тебя покормлю, а потом ты спать будешь, а мне отлучиться нужно… ненадолго.

— Ды ты иди! Я сама справлюсь, — рот наполняется слюной и я, хоть и вновь сгораю от стыда, но на еду не смотреть не могу. — Там тебя, наверное, ждут.

— Я, вообще-то, в душ хочу сходить! На сегодня я свободен.

Он наполняет ложку и подносит к моим губам, приговаривая:

— Ну что же ты так? Разве можно доводить себя до такого? Почему не сказала мне в дороге, что голодна?

Забыв о гордости и стараясь не смотреть в его лицо, чтобы не видеть жалости к себе, я быстро вбираю в рот содержимое ложки и с невероятным наслаждением проглатываю его.

53. Давид.

Сам не понимал, зачем так тороплюсь. Почему для меня так важно, что в моей комнате, в моей постели сейчас не пусто и там находится не рядовая, не обычная женщина? Покормив и укрыв ее одеялом, отнеся на кухню посуду, я наскоро перехватил то, что поставила передо мной Олечка, дочка Стрелка. Я замечал недовольство девушки, я даже помнил, что когда-то в другой моей жизни заигрывал с ней и, кажется, пару раз зажимал где-то в укромных уголках. Но, к счастью, глупость моя дальше этого не зашла! Я замечал ее желание поговорить, чем-то задеть, затронуть меня, но не реагировал, я очень спешил…

Из кухни, через длинный общий коридор, по обе стороны от которого расположены двери — входы в спальни бойцов, я быстро прошел в душевую. Намылился сделанным нашими женщинами, неприятным наощупь куском коричневого мыла, а потом с наслаждением обмылся привычной холодной водой. Вытирался лишь бы как-нибудь — мне было некогда, я очень спешил!

На обратном пути меня догнал Ярослав. Я, конечно, был рад его видеть, но эта радость — она где-то глубоко в душе, а на поверхности… мне нужно было идти!

— Давид, дружище! — он дружески похлопал по плечу. — Мне Зоя сказала, ты девушку привез? Когда знакомить будешь?

— И когда она всё успевает, эта Зоя? — не почувствовать недовольство в моем голосе Яр не мог. А я психовал и понимал, естественно, что они оба — и Рыжая и Яр — говорят обо мне за спиной исключительно в добром смысле, совершенно точно, обрадуются за меня и одобрят Регину, если, конечно, у нас с ней что-нибудь получится…

— Я понял. Ты спешишь. Завтра. Завтра поговорим.

Получив возможность, я чуть ли не бегом припустил в свою комнату.

… Я раздеваюсь и знаю, что это не тот случай, когда меня за мои усилия вознаградят сексом. И, да, к чему врать — меня это немного расстраивает. Но не настолько, чтобы пойти и переночевать в комнату к бойцам, заняв любую свободную койку. Я готов ютиться на самом краешке, я готов терпеть и, может быть, даже не спать всю ночь! Зачем? Почему? Чтобы просто быть рядом.

В темноте не понятно, спит она или нет. Но лежит под одеялом тихо-тихо, не дыша. И каждую секунду ожидая того, что прогонит, попросит уйти или даже закричит, я быстро, чтобы не передумать ныряю к ней под одеяло. И с удивлением понимаю, что она успела раздеться!

Моя рука неуверенно, давая ей время, чтобы воспротивилась, чтобы отказала, оглаживает спину… На ней что… одни трусы? О подобном я даже и мечтать не мог! И ни с одной другой не стал бы сейчас разговарить — и так-то все понятно! Но не с ней…

— Регина, ты не спишь?

— Ты помнишь мое имя?

— Помню. Просто Гайка мне нравится больше! — я провожу кончиками пальцев по нежной коже плеча, спускаюсь по руке на бок, каким-то непостижимым образом оказываюсь на бедре… безумно хочу ее! Так, что ни о чем другом думать не могу! Развернуть, раздвинуть ноги и втиснуться в горячую глубину! Но это же Регина! Мне нужно, чтобы она сама хотела этого! — Ты разделась, чтобы соблазнить меня?

Говорю с придыханием, как будто бы после комплекса упражнений, тяжело и хрипло.

— Чтобы отдать долг.

— Что-о? Какой долг? — я резко сажусь, сбрасывая одеяло на пол. — О чем ты?

— Ты спас меня. Забрал из тюрьмы. Кормил, лечил…

— И ты решила, что я делал это для того, чтобы переспать с тобой.

— Да.

Ее честность вовсе не радует меня. И не успокаивает мою ярость!

— Знаешь что… ненормальная! Я! Да я к ней со всей душой, а она! Если бы мне просто секс нужен был, я бы запросто нашел себе… любую, какая под руку подвернулась!

— Я тоже так думаю. И не понимаю, почему я! Из жалости?

И правда, почему? Почему мне так нужно было вернуться в комнату к ней? Почему я так спешил? Почему не поговорил спокойно с Ярославом — он-то всегда готов был выслушать и помочь, и делал это не раз! Почему мне так обидно слышать ее слова — ведь, действительно, она именно так и думает, как говорит! И есть ли смысл обижаться на нее, если вот именно по таким — примитивным, жестоким законам — мы живем сейчас все, неважно велик ли твой клан или мал?

Я устало поворачиваюсь к ней, сжавшейся в комочек, прислонившись спиной к стене — маленькой, одинокой, испуганной… В комнате темно — лунный свет из окна едва освещает ее. Но я знаю, что она плачет. Я чувствую это, хоть Регина не издает ни звука — от нее веет тоской и безысходностью.

— Нет. Не из жалости. Ты мне нравишься. И вообще, у тебя есть выбор — у нас имеется отдельная комната для женщин, я уверен, что там и сейчас есть пустая кровать. Хочешь, я отведу тебя и устрою? — мне самому неприятно думать о таком исходе. Неприятно только по одной причине — я не хочу оставаться один, поэтому сразу же предлагаю Регине и второй вариант, только стараюсь приукрасить его, насколько это возможно. — Но можешь и здесь остаться. Это — моя комната. А я завтра найду себе местечко у молодых бойцов.

Она раздумывает недолго и отвечает так тихо, что мне приходится прислушиваться, чтобы разобрать:

— Нет, как я могу занять твою комнату? Да и зачем, если у вас есть отдельная комната для женщин? А сейчас слишком поздно уже — неудобно людей беспокоить. Если ты не против, я переночую у тебя, а завтра ты поможешь мне найти место в той комнате.

Ладно, пусть будет так. Потому что я сам не понимаю, что должен сказать и сделать, чтобы это устроило нас обоих. Да и чего хочу я сам? Жить с ней вместе? Или мне все-таки достаточно будет нескольких совместных ночей? При мысли о последнем в душе почему-то поднимается недовльство. И чтобы не выместить его на Регине, я предлагаю:

— Хорошо. Согласен. Завтра всё решим. А сейчас давай ложиться. Можешь не волноваться, я склонять тебя к сексу не буду.

— Я оденусь, ладно? — голос звучит неуверенно и как-то… расстроенно что ли?

Помогаю отыскать на вешалке ее рубашку и надеть — действительно, так будет лучше, меньше соблазна. И изо всех сил стараюсь не смотреть на обнаженную грудь и не дотрагиваться…

Вновь укрываю ее одеялом, укладываюсь на свой край сверху, а потом со вздохом — все-таки устал, обнимаю ее. И, мне кажется, через пару минут она уже спит — так ровно и тихонько дышит. А я всё никак не могу — и мыслей связных в голове нет, и сон всё не идет…

54. Регина.

А я ведь хотела, чтобы всё получилось совсем по-другому. Была уверена, что он согласится — ну, что, кроме секса, могло привлекать ко мне такого мужчину? И не могла понять, почему, ну почему мое предложение не понравилось Давиду! Физически Давид был готов — он не скрывал этого, я отчетливо чувствовала ягодицей восставшую, горячую плоть.

…А потом я притворялась изо всех сил, что сплю. Но как тут уснешь, если он так расстроенно вздыхает у меня над ухом? Как тут уснешь, если от запаха его — чистоты, свежести, чего-то еще, незнакомого, но приятного, снова кружится голова? Я четко уловила момент, когда Давид уснул, и приняла решение.

Вот сейчас выберусь осторожненько из-под его руки, схожу в душ тоже, а потом… Что терять-то мне? А так, хоть удовольствие получу! Да и нравился он мне очень, чего уж тут скрывать! Сама его хотела. Пусть один разочек. Пусть потом будет больно и одиноко. Но сейчас… Еще раз попробовать счастье на вкус…

Замирая в непонятном ужасе каждую секунду, я все-таки перелезла через него, натянула штаны и ботинки и, схватив чуть влажное полотенце, брошенное Давидом на вешалку возле двери, выскользнула в коридор.

Я примерно представляла себе, где находится душевая. Пока лежала и ждала Давида, слышала, как туда и обратно, смеясь и переговариваясь, ходят мужчины. Тонкая дверь не скрывала их рассуждений о холодной воде и, неудавшемся в этот раз у какой-то Любы, мыле. По обе стороны из прямого широкого коридора, двери вели в комнаты, где спали бойцы — из некоторых, плотно закрытых, доносился храп.

Я с радостью отмечала, что голова моя практически не кружится, что рука не болит — видимо, лекарство Зоино подействовало. И, вообще, приняв решение, я повеселела и даже чувствовала какое-то особенное, предвкушение — сладкое тянущее чувство внизу живота…

Без труда найдя душевую — она была в самом конце коридора, я с радостью (вдруг кто из мужчин проснется и придет сюда!) увидела, что сделано здесь все было очень даже прилично — комната поделена на отдельные кабинки с закрывающимися на шпингалеты дверцами. Я заняла самую дальнюю — возле нее было окно и, если дверь не закрывать плотно, уличный лунный свет позволял хоть как-то ориентироваться.

И да, не обманули голоса — вода, действительно, была безумно холодной! Но разве это — проблема, если есть мыло и возможность плескаться, сколько хочешь? Одной рукой, стараясь не намочить повязку, я кое-как распустила волосы, намочила и намылила голову. Потом, стуча зубами от холода, с трудом заставляя себя вновь и вновь становиться под ледяные струи и не издавать ни звука, вымылась вся. Процесс вытирания и одевания в тесной кабинке с больной рукой и влажным телом затянулся. И в тот момент, когда я уже заматывала в полотенце Давида волосы, от которых теперь пахло также, как от него там в кровати — видимо, именно это странное вязкое мыло, лежащее в деревянных коробочках, закрепленных на стене душевой кабинки, давало такой эффект, хотя само оно, казалось, не издавало никакого запаха совсем, в этот момент я и услышала голоса.

Сначала я подумала, что сюда идет кто-то задержавшийся на дежурстве, или сменившийся с поста — ведь даже в нашем клане было обязательным по ночам выставлять часовых. Я решила переждать — может, они просто свернут в одну из комнат, и я смогу вернуться к Давиду. Но потом поняла, что сидеть здесь мне придется гораздо дольше — похоже, шли мыться! От страха сердце ушло в пятки, хотя я и понимала, что, скорее всего, мне никто не причинит здесь вред — если сильно закричать, можно весь коридор перебудить! Да и Давид не так уж и далеко. Но, с другой стороны, могут просто закрыть рот и изнасиловать — подобное случалось сплошь и рядом — и крикнуть не успеешь! И потом, не факт, что у них тут принято по-другому вести себя с женщинами, не факт, что за меня — чужую — кто-нибудь вступится… И Давид…

Пока я раздумывала, как поступить, двое мужчин вошли в душевую, но в кабинки идти не спешили. Я невольно прислушалась к их разговору и в ужасе вжалась в стену кабинки — сомнений не оставалось, это и были предатели! Причем, целых двое! И я по голосам узнавала их!

… — Мне нужно было на Богдана воздействовать! Знал же, что Степка стреляет хуже! Опять же, Богдан более восприимчив ко внушению! Идиот, понадеялся, что позиция у Степки лучше! — говорил Тимур.

— Когда он придет в себя, возможно, вспомнит, что его принуждали выстрелить. Хотя, кто ему поверит? Решат, что он — шпион! — задумчиво говорил Денис-притворщик. — Я уверен, что он не понял, что это делал ты.

— Я понять не могу, зачем именно ее убивать? Пророк — вот главная цель! Без него не получится у них объединиться! Без него все маленькие кланы будут разрозненны и не договорятся никогда.

— Молод ты еще и глуп! У таких, как мы с тобой, пара значит очень многое. Если у простых людей чувства появляются то к одному партнеру, то к другому, а некоторые каждый месяц влюбляются, то у нас, обычно, один раз и навсегда. Ты, вообще, с бабой спал когда-нибудь?

Они разговаривали так, будто не опасались совершенно, что их застанут — спокойно, неторопливо. А я стояла, проклиная себя за то, что придумала такую глупость — выйти из комнаты, где было безопасно и тепло! А теперь, теперь, неизвестно еще, выбирусь ли отсюда живой!

— Спал, конечно!

— Ну и как?

— Да нормально.

— А вот с парой своей раз в сто круче! Просто фейерверк эмоций! Это — как под наркотой, каждое движение непередаваемый кайф приносит!

— А у тебя она есть?

— Кто?

— Ну пара, кто же еще?

— Есть, — в голосе Дениса сквозили нотки гордости и тепла, было ясно, что чувства у него, действительно, имеются. — Она у меня знаешь какая красавица!

— Слушай, а свободных девушек из таких, как мы, у вас там много?

— Да навалом! И ты себе найдешь.

— Так получается, что, если Сашку убить, то Пророк силы лишится?

— Не силы. Скорее, смысла жизни. Дальше им манипулировать можно будет. Земцов приказал его не трогать. Хочет его контролировать. С твоей помощью. Если подобное получится, ты получишь и власть, и деньги, и славу! Он назначит тебя командовать Питером вместо Жука! Самое главное, убрать девчонку!

— Но она ведь — уникальный боец. Да и теперь, скорее всего, Пророк ее охранять будет, я уверен, целую армию выставит рядом с ней.

— Она ранена. А Пророк через несколько дней уедет в Солнечногорск. Ее не возьмет. Ты поедешь с ним, будешь тренироваться на него воздействовать. А я ее нейтрализую. Есть у меня один план.

— А если меня оставят?

— Так это еще лучше будет — вместе нам проще справиться с нею!

— Ладно, спать, наверное, пора — а-то еще хватится кто-нибудь.

Они вышли из душевой, а я еще долго сидела, боясь, что могут вернуться и заметить. А потом, по стеночке, замерзшая и испуганная, стала пробираться в комнату Давида. Но когда до нее оставалось всего ничего, сзади абсолютно бесшумно меня обхватили сильные руки и вжали в стену, одновременно закрывая рот.

55. Пророк. Военный совет.

Наш военный совет в почти полном составе засел в специальном зале, когда-то, скорее всего, служившем бывшим директорам завода кабинетом. Не было только Давида. Но, судя по шуткам Антона, на глазах которого Регина упала в обморок, Давид испугался за нее настолько, что буквально заставил Рыжую пойти с ним и осмотреть первой именно его девушку. Каждый из нас понимал, что, наверное, его пока лучше не трогать — всё равно мыслями будет далеко отсюда. Как, впрочем, и я сейчас… Но изо всех сил старался держать себя в руках и думать, думать о шпионе, а вовсе не о том, что Милана сейчас устраивается в моей комнате, куда ее повела Таисия. Я начал первым:

— Ярослав, Степка был с тобой в Москве! И ранен он был в метро у землекопов. Как думаешь, могли они именно в тот момент подсунуть нам вместо него своего притворщика? Меня смущает, тот факт, что парень не изменился после ранения, когда без сознания, практически при смерти, находился. Наверное же, для создания изменений, маски этой визуальной, какие-то усилия должны прилагаться? В таком физическом состоянии способен ли человек поддерживать этот эффект?

— Ну, не знаю! — Ярослав задумался, посматривая на Димона Десантника, входившего в команду в той поездке. — А мать? Мать Степки? Неужели сына своего от притворщика не отличила? Два года уже прошло, они в одной комнате бок обо бок живут, и никаких сомнений у нее не возникло? Ко мне она с таким вопросом не подходила…

— А давайте мать его сейчас сюда позовем! Где она? — Антон любил решать проблемы сразу и кардинально.

— В операционной. Зоя ей возле Степки посидеть разрешила. Он там от наркоза отходит после операции.

— Нам знать нужно, как там у притворщиков эти все процессы происходят, — мне пришла в голову мысль. — Где там Беркут, пусть бы этого…, Дениса сюда позвал, нужно послушать его размышления.

— Я бы не очень-то доверял этому Денису, — Антон недовольно нахмурился.

— Почему? Нормальный, вроде, парень, — у Димона, наоборот, все всегда были «нормальными парнями», может, поэтому, из-за доброты его и положительного отношения к молодежи, бойцы особенно любили Десантника, и предпочитали именно в его отряде тренироваться, а не у нелюдимого, неразговорчивого, хоть и замечательного профессионала, Лёхи Стрелка.

— Потому, Дима, — Антон на правах главного, единственный позволял себе так панибратски разговаривать с Димоном. — Что он — предатель! Пусть и предал не нас. А еще — скользкий такой, смазливый, гад! На Таисию смотрит, как на… смотрит, в общем, сука!

Я подумал о том, что в нашей поездке Денис проявлял явный интерес и к Регине. Не смущаясь, вел себя так, будто был с нами в команде всегда, а не слился во время диверсии. И пусть Антон ревновал свою жену ко всем, порой, несмотря на свой статус, доводя дело чуть ли не до драк, тем не менее, его чутью, его интуиции я верил.

— А другие, Пророк? — Ярослав всегда обдумывал каждое слово и, в отличие от Антона, предпочитал сначала решить задачку, а уж потом только объявлять результат. — Другие твои ребята? Они нормально себя вели? Никаких странностей ты не заметил?

Ох, что мог заметить я, если думал только о Милане? Вел себя, как мальчиша, как идиот, потерявший голову!

— Давида бы нужно позвать! — продолжал Ярослав, и добавлял без насмешки, на своем собственном опыте, видимо, понимая, какие чувства сейчас могут обуревать Давида. — Хотя, встретил я его по дороге сюда, он… не адекватен пока…

— А что так? — Антон подобных мелочей не замечал. — Ну отнес девку, помог Зое перевязать, и пусть сюда идет, поговорим, успеет отдохнуть!

Все замолчали. Конечно, отношения Давида и Регины — это только их общее дело, и никто из нас не имел никакого права вмешиваться и обсуждать их. Но ситуация такова, что подозревать сейчас можно любого из нас. В нашей группировке действовал предатель, и пока всё указывало на раненого Степку. Но не укладывалось в голове… Парня в Северной группировке знали с детства, и если я еще мог в нем сомневаться, то эти люди все-таки, наверное, были уверены. Да и подменить того, у кого есть настолько близкий, родной человек… на мой взгляд нереально.

Ярослав со вздохом сказал то, о чем думал и я сам:

— Может, завтра решим, что с этим шпионом делать? Подумать надо. Да и Степку допросить, когда в себя придет. Отсюда и плясать…

Антон был недоволен. Я это хорошо чувствовал. Ему, как, впрочем, и мне хотелось ясности. А спокойно спать, когда у тебя под боком — шпион, практически невозможно. Но Яр был прав. В настоящий момент мы ничего решить не могли. Опять же, если шпион — Степка, то сейчас он неопасен. Если же кто-то другой… То кто? И если не Степка, то зачем он стрелял в Милану?

Все поднялись, собираясь отправиться каждый в свою комнату, к семьям. Ярослав повернулся ко мне:

— Жень, я с тобой пойду! Как раз Зою заберу, уверен, она теперь пока все подробности у твоего удивительного бойца не выпытает, домой не вернется.

Вслед нам с Ярославом донеслось недовольное от Антона:

— Дорофеев, ребенка своего у моей жены забрать не забудь! А-то устроили у меня в комнате детский сад!

По пути Ярослав расспрашивал:

… — Как же ты понял, что это — девушка, а не парень?

— Ох, Яр, не спрашивай! Я уже готов был в педика переквалифицироваться — так меня к ней тянуло! Только… я тебя прошу, никому об этом!

— Да ладно, понимаю, не дурак! И ты бы смог?

— Не хочу даже и думать о таком… Ну это — потом. А как твой сын? Я в прошлый раз не успел зайти — испугался, что заразу какую-нибудь такому маленькому занесу, да и пробыл здесь всего полдня.

— Да что… ест и спит. Маленький совсем, — он помолчал немного, а потом добавил. — Женькой решили назвать.

Я остановился посреди коридора. В мою, значит, честь… И, вроде бы, что тут такого… Но в горле стоял ком — вот они мои родные, мои… люди, те, которым небезразличен я, те, которые не оставят, не предадут, и в радости и в горе, как говорится… Повернулся к нему, обнял.

— Спасибо. Спасибо, Яр!

… Тихо в комнате. Зоя ушла еще до нашего прихода, и Ярослав, заглянув на секунду, тут же прикрыл за собой дверь, отправившись домой. Я, конечно, «видел» свою девочку — она свернулась калачиком на моей… на нашей теперь кровати. Раздевался и улыбался, потому что знал — так с этого дня будет всегда. Чувствовал. Пророк все-таки!

— Женя, а я тебя жду, — донеслось тихое из-под одеяла. — Я с Зоей познакомилась. Она — замечательная. И очень тебя любит.

— Она мне… как сестра.

— Она сказала то же самое. А еще, что ты ей жизнь спас. А еще, что ты её с Ярославом познакомил и придумал целую аферу, чтобы они были вместе.

— Милая моя, что за глупости? Ничего я не придумывал. Они сами. Без меня.

— Но она сказала…

— Нет-нет, подобными вещами я не занимаюсь! Увольте! Я не сваха какая-нибудь, — когда-то я, действительно, заметил притяжение Ярослава и Зои друг к другу, но поспособствовал их совместной поездке, руководствуясь изначально совсем другими причинами, хотя в их сближении я и видел возможность объединения своего клана и Северной группировки. — А она, эта выдумщица, не сказала, можно мне спать с тобой в одной кровати, или руку могу повредить?

— Сказала…

— Ну?

Она почему-то смущенно молчала, не решаясь начать. Но потом все-таки выпалила:

— Она сказала, что даже ожоги ее мужа не мешали им заниматься… хм, любовью. И, в общем, чтобы ты ни в коем случае никуда не уходил, а был ночью рядом со мной, вдруг мне помощь понадобится — ну там, воды подать…

56. Давид

Жизнь давно научила меня спать очень чутко. Даже уставший, даже раненый, даже под усиленной охраной на территории завода, где-то на подсознательном уровне я запросто отфильтровывал звуки привычные и повседневные, как например, храп и сопение, разговоры, шорох веток за окнами, скрип половиц под шагами возвращающегося с дежурства бойца, от неясного, непонятного, потенциально опасного или непривычного, незнакомого.

Да, собственно, я еще и заснуть-то толком не успел, как Регина осторожно сдвинув мою руку, выбралась из узковатой для двоих койки и осторожно выскользнула за дверь. Глаза привыкли к темноте, поэтому я спокойно наблюдал, как она стащила с вешалки мое полотенце и хотел было сказать ей, что в чемодане под кроватью есть чистое и сухое, но решил, раз уж не сказала мне о том, что хочет помыться, значит, были на то причины. Скорее всего, просто стесняется. И не нужно сейчас мешать. А я — идиот, и не подумал об этом, не предложил!

Некоторое время лежал на своем месте, закинув руки за голову, и ждал, предоставив ей возможность самой осваиваться, а потом вдруг подумал о том, что одеваться с перебинтованной рукой ей, мокрой, будет гораздо сложнее, чем раздеваться. И, может быть, понадобится помощь. А еще, конечно, ей будет неприятно на чистое тело надевать грязные вещи, поэтому прихватив из чемодана свою чистую рубашку, я натянул штаны и потихоньку, чтобы не перебудить ребят в соседних комнатах, направился к душевой.

Хотел позвать ее от входа, чтобы не испугалась, но вдруг услышал в душевой голоса. Странный заговорщицкий шепот — тихий разговор, в котором трудно было разобрать слова. И сначала я с горечью и даже ужасом подумал, что это Регина с кем-то о чем-то шепчется. В голове мелькнули страшные мысли о том, что она — предательница, что втерлась ко мне в доверие, что, возможно, действует сообща с кем-то. Тут же эти неприятные мысли сменились едва ли не более неприятными о том, что Регина там с мужиком, который, возможно, вызывает у нее гораздо больший интерес, чем я. Дико захотелось ворваться в помещение, врубить там свет и устроить им кошмар наяву. Но, сквозь пелену злости и ревности, в какой-то момент я явственно различил два мужских голоса! Естественно решил подождать и посмотреть, кто будет выходить оттуда.

Заглянул в самую ближнюю к душевой комнату — на кроватях были свободные места. Ну это — на случай, если пойдут в мою сторону — лягу на ту, что рядом, пусть думают, что не стал ночевать с Региной в своей комнате, а пришел сюда и заснул. Пока же, встав за чуть приоткрытую дверь, я, затаив дыхание, стал ждать. Спустя всего несколько минут, из помещения вышли двое парней. В одном из них, даже в темноте, я легко узнал Дениса, по длинным волосам, которые парень характерным жестом отбрасывал назад, а вот второй… не понял, не разглядел в темноте. Они практически не скрываясь, абсолютно спокойно, разошлись в разные комнаты. Неужели тут целая банда работает? Под самым носом у нас? Бесстрашные такие? Или тупые, раз не боятся? И что они задумали? Срочно нужно бежать к Антону! Поднимать на ноги всех — Пророка, Ярослава! Только уйти, не узнав, что там с Гайкой, я не мог.

Подождав еще немного и убедившись в том, что заговорщики не вернутся, я решил было уже зайти в душевую и посмотреть, где она. И именно в этот момент тоненькая фигурка, прижимаясь к стене, испуганно и крадучись, то и дело оглядываясь по сторонам, начала пробираться в сторону моей комнатухи. С облегчением понял, что скорее всего, эти козлы туда зашли, чтобы поговорить в безопасности, в то время, когда она одевалась, не заметили девушку в темноте и при ней вскрыли все карты! А теперь она идет ко мне и трясется от ужаса, что они вернутся и поймают ее! Прежде чем куда-то идти, теперь нужно обязательно поговорить с ней! Хотел позволить ей войти в комнату, а потом скользнуть туда самому, но вдруг услышал шаги — то ли эти суки возвращаются, то ли кто-то другой, кому, в принципе, тоже не следует знать о том, что Гайка гуляет тут одна в темноте! Еще заподозрят ее в связи с заговорщиками!

Понимая, что напугаю до смерти, но не найдя других вариантов, все-таки в несколько шагов пробежал, стараясь не издавать ни звука, ни шороха, обхватил сзади и зажал рукой рот, втаскивая в комнату и крепко закрывая дверь. Она трепыхалась изо всех сил, пыталась ударить, укусить. И я уже успокаивал, уже шептал, что это — я, что бояться нечего, а она все еще продолжала вырываться — так испугалась… бедная девочка! И ничего лучше не придумав для ее успокоения, (убеждая себя, что дело исключительно в этом…) я поцеловал…

А вот именно этого делать было ни в коем случае нельзя! Адреналин в крови, моя к ней и до этого с трудом контролируемая страсть, ее попытки вырваться, а потом… следом за ними понимание, что спасена и яростный жаркий отклик — всё это затмило рассудок, вытеснило из него все разумные мысли, сделало меня животным, зверем, дорвавшимся, наконец, до необходимой как воздух, той самой, одной-единственной самки…

И я, как это животное, срывал с нее одежду и пьянел от ощущения на своем теле рук, делающих то же самое! И думал уже вовсе не о том, что где-то рядом предатели, что мне нужно разбираться с ними! И даже не о том, что с нею, именно с этой, важной для меня девушкой, нужно хотя бы в первый наш раз по-другому — более нежно, более осмысленно! Нет, только одна мысль была в голове — ни в коем случае нельзя позволить ей одуматься, нужно целовать крепче, обнимать жарче, так, как того требовали мои инстинкты, и ни за что не отпускать сейчас! А остальное… потом… не важно… когда-нибудь!

И подчиняясь этим инстинктам, я целовал ее губы, врывался в ее рот языком, я стаскивал ее брюки, надетые на голое тело. И не заметил даже, как она расстегнула пряжку моего ремня — переступил через свои брюки, подхватил на руки Регину и, уложив на кровать, склонился над ее телом.

На белой подушке в лунном свете разметавшиеся влажные волосы Регины казались черными, так же, как и, широко распахнутые, следящие за каждым моим движением, глаза. Я присел на краешек кровати, вдруг потеряв всю свою решительность и смелость. Девушка казалась мне нереально красивой — тоненькая, с кажущейся полной, большой при ее худобе, высокой грудью. И это ее смущение — эта закушенная нижняя губа, эта рука, неуверенно ползущая к треугольнику волос между ног, чтобы прикрыться, чтобы спрятаться от меня… это было как-то трогательно…

— Не нужно… пожалуйста! — прошептал незнакомым срывающимся голосом, потому что воздух полной грудью вдохнуть не мог. — Такая красивая… ты… безумно хочу…

Не знаю, почему на нее подействовал мой бессвязный шепот. Но действовал — это факт! Регина, приподнявшись, притянула к себе мою голову, запустив пальцы в волосы, перебирая, поглаживая их. И эта рука на затылке, эта нежность ее ко мне, для меня!

Но просто поцелуев мне уже было слишком мало. Попутно касаясь губами подбородка, шеи, плечей, спускался к груди… Мне было дико жарко, пот капельками собирался на лбу. И я понять не мог, почему она дрожит! Почему, как от холода, сжаты в тугие горошины соски? Почему в тот момент, когда мой рот накрывает один из них, она выгинается всем телом? Неужели ей так нравится то, что я делаю?

Наверное, по количеству баб, я мог бы называться опытным любовником. Но как часто я задумывался об удовольствии той женщины, которая спала со мной? Вот то-то и оно… А сейчас это стало почему-то важным! Может, хотелось, чтобы навсегда из ее памяти стерлось чужое мужское имя? Я не знал ответа на этот вопрос, когда, получая от собственных действий настоящий кайф, ласкал ее груди, когда целовал подрагивающий живот, когда, преодолев нешуточное молчаливое сопротивление, раскинул ее ножки и коснулся языком влажных складочек.

И мне было абсолютно плевать на тот факт, что её громкие стоны слышали, наверное, в каждой комнате! Наоборот, это возбуждало безмерно, так, что, только потираясь о ее ногу, я готов был кончить!

Она была горячей скользкой и узкой настолько, что пальцем я чувствовал пульсацию стеночек, продолжая языком ласкать выше. Я впервые видел, чтобы ВОТ ТАК остро, вот так честно, без притворства и наигранных стонов получала удовольствие женщина! И это было непередаваемо… гораздо приятнее, чем если бы только я один…

И понял сам, чего так хочу от нее добиться, когда она позвала хрипло:

— Давид, иди ко мне!

«Я и так с тобой» — хотелось сказать, но я не мог, я и сам, как она только что — дрожал и постанывал, когда наконец-то, послушный ее рукам, приподнялся и одним быстрым движением вошел в сокращающуюся плоть…

И, может быть, подобное было со мной сотни раз в жизни, но так никогда! Мне всё казалось другим — никто, как Регина, не покусывал мое плечо, стараясь сдержать собственные стоны. Никто так не сжимал ноги, стараясь притянуть еще ближе, ближе, чем это было возможно. Никто так страстно не впивался ногтями в спину, сладкой болью только усиливая мое невозможное удовольствие.

… — Никогда так не было. Ничего подобного ни с кем… Ты мне веришь?

— Ни капельки! — отвечает со смехом, значит, я все говорю и делаю правильно!

— Дурочка, — ворчу обиженно. — Я никогда не вру!

— Мне нужно кое-что тебе рассказать…

— Я знаю. Не хочу, — ничего не хочу слышать об этих предателях.

— Не хочешь? — удивленный тон тут же сменяется непривычно игривым. — А чего хочешь?

— Повторить еще пару раз то, что мы делали только что, конечно! А, может, и больше, чем пару! Хочу, чтобы всегда так было. Чтобы ты всегда такая была со мной — страстная, отзывчивая, нежная, дикая…

Смущенно перебивает, не давая высказать все, что я хотел:

— Просто я очень испугалась, а потом безумно обрадовалась, что это — ты…

— Значит, мне нужно всего лишь напугать, а потом обрадовать… запомню на будущее…

И я снова целую, снова ласкаю, снова тянусь к ней всем телом. Всей душой.

57. Пророк.

— Сюда нужно будет поставить нормальную кровать, — говорю специально, чтобы отвлечься, не думать, а самое главное, не чувствовать, как прогнувшаяся под нашим с Миланой общим весом, металлическая сетка толкает нас друг к другу.

— А мне эта очень нравится, — она смеётся снова, она радуется всему, что с ней происходит — новым знакомствам, этой отдельной комнате, этой скрипучей койке. — А еще мне очень нравится, как ты ворчишь…

— Моя солнечная девочка, тебе везде хорошо, да? С тобой, — я добавляю то, что точно отражает мое внутреннее состояние. — С тобой везде хорошо.

— Мне хорошо только там, где есть ты, — она, сумасшедшая, целует меня в уголок рта, не понимая, видимо, что я и без этого реагирую на ее близость очень и очень остро, что я, даже не прикасайся она ко мне, не смогу сегодня заснуть от возбуждения. Я «вижу» какая она сейчас — даже физическая боль не может уменьшить ее сияние, не может погасить ее ослепительную ауру, в свете которой, я просто купаюсь, напитываясь силой и теплом. Я отдыхаю с ней рядом и душой и телом. Да, телом… тут я погорячился. Мог бы, но ведь ранение — это не шутки, каждое неосторожное движение причиняет боль! Но я снова недооцениваю своих близких, в том числе Рыжую, потому что Милана добавляет, улыбаясь. — Зоя сделала мне укольчик, так что почти не больно. И кое-что рассказала из своего опыта… в подробностях. Хочешь, покажу?

По тону, по сбившемуся дыханию Миланы понимаю, что именно она собирается показать. И вопреки здравому смыслу, не могу не согласиться! И только торопливые шаги по коридору, замирающие рядом с нашей дверью, заставляют разочарованно вздохнуть и подняться со своего места. Еще не услышав стука в дверь, я «вижу», что что-то случилось. Обычно пришедшего я впускаю в комнату. Но не сегодня. Сегодня я не хочу, чтобы рассматривали, смущали, тревожили мою солнечную девочку, поэтому, накинув на голые плечи рубашку (хорошо хоть брюки не снял), я выхожу в коридор сам.

— Давид? — не могу сдержать насмешливых ноток в голосе. — Я думал ты сегодня уже… хм, не освободишься!

— Я бы и не освободился. Ни сегодня, ни завтра. Если бы мог. Но у нас проблема, Пророк. И серьезная. И, прости конечно, но ТЫ тоже срочно должен освободиться. Я к Антону, а ты собирайся, — и уже развернувшись, чтобы уйти, добавляет. — И пусть Милана замкнется, ей бы ещё охрану… точно, сейчас Стрелка пришлю. До его прихода сам никуда не уходи и никому не открывай.

Я еще несколько секунд ошарашенно смотрю в его удаляющуюся спину, не понимая, к чему такие предосторожности — Лёха Стрелок уже много лет не стоял в охране и ночных дежурствах в силу своего положения — у нас есть для этого сотни молодых парней! Да и почему я должен замыкаться — территория завода охраняется так хорошо, что и мышь на нее незамеченной проникнуть не сможет!

Но делаю все-таки так, как мне сказано, про себя ухмыляясь — Давид мной командует!

— Что случилось, Женя?

Как же ласково у нее это получается! Как же звучит мое имя, непривычное, забытое, доступное единицам в моем окружении, в ее устах — до дрожи, до сладостного спазма в районе сердца!

— Женя, что случилось? Почему ты замер? — Милана испуганно вскакивает на кровати, шипит от боли, видимо, неловко двинув рукой.

Я отмираю. Шагаю к ней. Я хочу сказать… Столько слов сейчас толпится, кружится в моей голове! Я не знаю, с чего начать, как объяснить моей девочке, как сильно она мне нужна, как я люблю ее. Уговариваю сам себя не спешить, потому что у нас с ней впереди вся жизнь. Но не могу, не хочу… Чувствую, что должен…

— Да Женя! Ты почему такой? Что он тебе сказал?

— Слушай… я вот думаю, — взяв единственный стул в комнате, ставлю напротив нее, сидящей на кровати, сажусь сам, упираясь своими коленями в колени Миланы и говорю. — Раньше у нас паспорта были, так?

— Ну да… наверное… Я не помню.

— Туда детей записывали, прописку там, семейное положение. Это ведь очень важно для организации жизни, для государства и самого человека — структура получается, определенность, уверенность, наконец, в том, что ты — значимое, социальное существо. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю. Но как-то же жили без этого столько лет…

— Поэтому и нет у нас сейчас порядка. Но я подумаю над этим вопросом. Пора уже законы создавать. Иначе, на одном авторитете страну из руин не поднимешь… Но я ведь ещё и с той целью, чтобы… ну для себя лично, в общем.

— Ты хочешь иметь паспорт? — она хохочет, и я не могу сдержать улыбку. — Да зачем?

— Твое имя туда впишу, чтобы быть уверенным.

— В чем? — смех моментально прерывается и Милана говорит абсолютно серьёзно.

— Что ты меня не бросишь.

— А ты?

— Что я? — не понимаю, куда она клонит.

— Ты меня не бросишь?

— Так вот… создам такой закон, чтобы мужчины не имели права своих жён бросать… и детей!

— Хорошо. Ну а если мужчина разлюбит? Вот вдруг другая ему понравится? И что делать тогда? В паспорте-то уже место занято? Вырвать лист? Убить жену? Жить с двумя?

— Дурочка! Не знаю… Ты права. Тут все обдумать нужно… Но ты же поняла, к чему я это говорю?

— Не-ет…

Поняла. По голосу слышу, что поняла. Но хочет все-таки, чтобы я сам…

— К тому, чтобы ты понимала, что хоть у меня и нет пока, заметь, только пока, возможности доказать, узаконить, так сказать, наши с тобой отношения, но это все очень серьёзно. Я не из тех, кто может передумать или разлюбить. У меня так: раз и навсегда. Поэтому всё… ты попалась! Никуда не отпущу!

— Мог бы просто сказать, что любишь, и не выдумывать вот этих сложных словесных конструкций…

Стук в дверь не даёт мне возмутиться ее неуважением к моим попыткам дать ей какие-то гарантии. А может… может, и правда, все это ни к чему? И нужно просто быть рядом и чувствовать?

И прежде чем выйти за дверь, я обхватываю ее лицо ладонями, целую призывно распахнутые губы и шепчу прямо в них, по одному слову на каждый поцелуй:

— Люблю… очень… безумно… тебя… люблю, — потом встаю, и уже от входа говорю ей. — Замкнись и никого не впускай. За дверью будет дежурить человек, которому я полностью доверяю. Никуда не выходи, пока я не вернусь. Спи, тебе нужно выздоравливать.

И, перекинувшись парой слов с сонным Лёхой Стрелком, тоже ничего не понимающим, но лишних вопросов, к счастью, не задающим, я шагаю в сторону комнаты, из которой пришел всего часа полтора назад.

58. Милана.

Женя говорит со мной о чувствах, об отвлеченном, но я отлично ощущаю его тревогу, напряженность и стремление уйти (пусть пронизанное нежеланием, но всё же…). Я знаю, что так будет всегда: он постоянно будет нужен кому-то, он будет в разъездах, вечно занят, редко спокоен и расслаблен. Я понимаю, что мой удел — ждать его и верить в него. Я понимаю и готова на все, потому что такой полноты чувств, такой безумной жажды жить и любить, как с ним рядом, я не ощущаю вдали от этого мужчины.

Сейчас у меня есть время подумать, и я размышляю. Что нужно, чтобы полюбить человека? Физическое притяжение? Безусловно. Безумное желание касаться его назойливым шепотом жужжит в моей голове: «Посмотри, какой он красивый, потрогай эти плечи — тебе понравится, ты будешь в восторге от упругости тренированных мускулов, от жара его кожи, а еще больше удовольствия получишь от его реакции — ему тоже понравится… Потрогай… Коснись!» Поэтому и тянусь к нему, не в силах противостоять, не в силах бороться… Но не это главное. Меня привлекает его ум, его потрясающие умения рассказывать и слушать. И большую часть времени, проведенного рядом с Женей, я готова слушать, открыв рот, и неважно, что именно он говорит, просто воспринимать звуки его волшебного голоса, просто понимать, что это мне, для меня он звучит. Так что же нужно было мне, чтобы полюбить его? Восхищение. При первой встрече — восхищение его телом, его внешностью, красотой его движений. А потом — его силой, его харизмой, его благородством, уважением к людям, умением строить отношения, желанием знать и уметь, его силой духа — он сумел стать одним из первых людей города будучи слепым. Я восхищаюсь его потрясающим желанием жить и верой в людей…

Он уходит, заставив замкнуть дверь изнутри, перебрасывается парой слов с человеком, оставшимся меня охранять. И я некоторое время лежу на кровати и улыбаюсь, вспоминая наш разговор. Но потом здравый смысл все-таки постепенно возвращается в глупую влюбленную голову, и я потихоньку начинаю соображать. Почему, интересно знать, охранника именно к моей двери приставили? Из-за покушения, из-за моего ранения? Так Степка же при смерти! Он-то в настоящий момент вреда мне больше причинить не может. И неужели мужчина этот, меня охраняющий, не из молодых парней (иначе я бы его знала) не мог бы защищать меня, находясь внутри комнаты, а не снаружи?

Всё это кажется странным, и я против воли начинаю волноваться, хотя и понимаю, что на территории завода, хорошо охраняемого, в этом за время моего нахождения здесь мне удалось убедиться, вряд ли что-то может угрожать. Неспроста ушел, ничего не объяснив. Неспроста охрану приставил. Явно что-то поисходит. Явно случилось что-то особенное, плохое, что, возможно, и меня затрагивает.

Конечно, спать теперь невозможно. Как заснуть, если понимаешь, что сейчас твой мужчина находится в опасности? Как заснуть, если нет возможности помочь, защитить, сражаться за него? Как бы в ответ на мои размышления, начинает тупо ныть плечо, отдавая в руку. И я, обхватив ее и укачивая, как младенца, хожу по темной комнате взад-вперед и замираю перед дверью, услышав за ней голоса. Дверь достаточно тонкая, и я могу разобрать слова.

— О, Димон, а ты почему не на совете?

— А ты почему?

— Давид сказал, что нужно женщину Слепого охранять.

— А почему он кого-нибудь из молодых не поставил?

— Он обещал объяснить потом. Сказал, что в данный момент может доверять очень немногим, — в голосе моего охранника вдруг появляются нотки сомнения, и я понимаю, что там, в коридоре, за моей дверью, происходит что-то странное. — Постой, а ты что разве не в курсе?

— Да в курсе я, в курсе. Тебя вот проверяю!

— Проверяешь? — тот, кто меня охраняет, начинает сомневаться еще больше. — Ты меня в чем-то подозреваешь?

— Дело в том, Лёха, что среди нас действует целая банда шпионов Земцова. Сам слышал на совете, что в данный момент подозревать можно кого угодно — любой вполне подходит на роль шпиона. Но я тут подумал… Тебе не кажется странным, что наш парень, проверенный в разных операциях, не раз прикрывавший наши спины в боях, тот, кого мы столько лет знаем… что стрелял он именно в эту девчонку? Может быть, он, находившийся с Пророком во время этой поездки, что-то знал о ней такое, чего не знаем мы? Может быть, он стрелял в нее потому, что она — предатель, а Слепой, влюбленный по уши, не желает в это верить?

— Димон, наверное, с такими предположениями нужно к Антону сходить, — мой охранник, которого Димон называл Лёхой, отвечал с сомнением, но, похоже, пост свой пока покинуть не соглашался. А я, лихорадочно осматривала комнату, надеясь найти в ней хоть какое-то оружие, потому что понимала, что сюда с подобными речами человек пришел не зря. Он не уйдет. Не уйдет, пока не доберется до меня. Но, как назло, ничего подходящего найти не могла. Неужели у Жени в комнате нет ни пистолета, ни, хотя бы, ножа? С собой он ничего не брал! Обстановка в комнате была аскетичной — кровать, стол с одним-единственным стулом, небольшой шкаф с одеждой и несколькими парами обуви. Ну, не может быть такого, чтобы у самого Пророка, у человека, который целыми днями в пути, постоянно встречается с десятками самых разных людей, нет под кроватью автомата! Точно! Под кроватью…

К сожалению, автомата там не было, зато к железной опоре у изголовья был прикреплен пистолет! С патронами! Одной рукой, конечно, да еще и левой, управляться с ним было не очень легко, но это — ерунда, в случае, если придется спасать свою собственную жизнь.

Пока искала оружие, немного отвлеклась от разговора за стеной. А он неожиданно принял совершенно иное направление. Димон начал рассказывать о своем сыне, о его успехах, о том, что у мальчишки появился неожиданно какой-то талант, что его развивать нужно… Я, вернувшись к двери, слушала и не понимала, куда он клонит. А когда поняла наконец-то, было уже слишком поздно. Лёха был отвлечен разговорами, потерял бдительность — все-таки, видимо, не мог поверить, что с Димоном что-то не так, получил удар (видеть этот момент я, конечно, не могла, но зато слышала очень хорошо) — скорее всего, по лицу, впечатался в стену головой и рухнул на пол.

В ту же секунду мощное тело Димона врезалось в дверь. Я отошла как можно дальше к противоположной стене и, волнуясь, подняла руку с пистолетом, направив его в сторону входа. Я, конечно, понимала, что у этого человека может быть с собой оружие. И надеялась только на то, что в темноте он не сразу меня разглядит, а я успею выстрелить. Со второго удара железная защелка отлетела, дверь распахнулась, и в проеме я увидела высокую фигуру мужчины, пришедшего меня убивать…

59.

Милана.

Я знала, что разговаривать со мной сейчас он не будет — просто застрелит и всё! Почему? Да всё просто — мой охранник может очнуться, кто-то из сотен живущих на территории завода в любой момент может проходить мимо комнаты и помешать убийце. Поэтому и сама разговаривать не собиралась — навела дуло пистолета, пока он пытался меня разглядеть в темноте комнаты, и нажала на курок, целясь в голову.

Даже одной рукой с такого небольшое расстояния я бы, наверное, не промахнулась. Но… пистолет просто не выстрелил! Хотя патроны в нем были!

— За состояние оружия Пророка отвечаю я. Поэтому, извини, — абсолютно спокойным голосом сказал мужчина, навел оружие, целясь мне в грудь.

Я до боли зажмурила глаза, успела подумать, что нужно попытаться, нужно как-то спасать свою висящую на волоске жизнь. Только не успела придумать, как это делать. Раздался выстрел. Не открывая глаз, я ждала, когда же, когда какую-то часть моего тела обожжет боль, когда подкосятся ноги, когда я перестану понимать, что со мной происходит! Но не происходило ровным счетом ничего. Ничего, кроме грохота, раздавшегося от двери.

С опаской, как будто закрытые глаза как-то могут спасти мне жизнь, я открыла сначала левый, а следом за ним — и правый глаз. Серый утренний свет, проникающий из коридорных окон в комнату, давал возможность разглядеть, что происходит. Димон лежал на полу. А за его спиной стояли две женщины. Одна из них — Регина, держала в руках что-то большое и, судя по усилиям, которые она прилагала для этого, тяжелое. А вторая, одетая в длинное платье, сжимала пистолет.

— Мне стоит вас опасаться? — я не знала, что еще им сказать сейчас. Едва поверив в собственное спасение, я пока не могла уместить в свою голову понимание случившегося. Зачем этому мужчине нужно было меня убивать? Я видела его раньше. И мне казалось, что он живет здесь очень давно, что ему все вокруг доверяют и Пророк в том числе.

Но женщина в платье, пнув ногой неподвижное тело, ответила со вздохом:

— Опасаться теперь нужно только моего мужа! — потом опустилась на колени возле лежащего на полу мужчины, и потрогала его шею. — Не пойму, куда попала. Вроде в сердце целилась. Правда, со спины. Зажмурилась, когда стреляла. Давайте его прикроем здесь, вдруг живой? И пойдем искать наших «защитничков»?

Пророк.

Тимур плакал. Мальчишка! Только сейчас дошло до тебя, что натворил? На что повелся? На обещания? А гарантии? Где они? Давал ли тебе их кто-нибудь? Уверен, что нет.

Антон рвал и метал — адский огонь бушевал в его ауре, бурлил и вспыхивал яркими фейерверками — и это было понятно, до сих пор у нас не было никаких проблем с ребятами, всех все устраивало и о предательстве даже речи не шло. Да, собственно, если рассудить честно, не было такого авторитета в городе, который мог бы оказаться более притягательным для ребят, чем Северная группировка во главе с Антоном! Именно здесь были самые лучшие условия для жизни. Здесь были хоть какие-то возможности развиваться, зарабатывать на жизнь. Здесь было можно прокормить семью, если она была. Подобных привилегий в других группировках, более маленьких, еще нужно было заслужить. А в Северной группировке — работай, делай то, что должен и не будешь голодать, получишь защиту и сможешь рассчитывать на то же самое для своих детей. Что еще нужно человеку? Похоже, Земцов сумел пообещать что-то большее…

Когда мы пришли за ними, Денис пытался сопротивляться. Оружия ему никто не выдавал — все-таки пока ещё не было решено, как с ним поступить. Но он уже успел где-то раздобыть его — скорее всего, Тимур поспособствовал.

Притворщик стрелял, не успевая толком прицелиться. Двое парней, которых Давид отобрал для захвата, не смогли найти укрытие — один был ранен, второй убит. Давид, хоть и, как утверждала Зоя, неопасно, но был задет — пуля чиркнула щеку. Дениса застрелил кто-то из молодых ребят, сам я не понял, кто именно, а расспросить пока было некогда. Я сожалел, что так получилось — мне хотелось послушать притворщика, расспросить, может быть, воздействовать на него, чтобы сказал правду. Но было поздно.

Таким, как сейчас, я никогда еще не видел Антона. Не только молодые бойцы, но даже я сам боялся сунуться к нему, возразить или что-то посоветовать. Он сам лично бил связанного Тимура. Он орал на весь завод:

— У меня под носом! — Жук метался по комнате, и никто, даже Ярослав, не решался подойти к нему. — В подвал его! Быстро! Ты все скажешь, сука! И даже больше! Даже то, чего сам о себе не знаешь!

Тимур практически не сопротивлялся — слишком велико было наше преимущество, а он хорошо знал, насколько слаженно умеют работать бойцы, одним из которых он до сих пор являлся сам. У него не было шансов.

Меня в настоящий момент волновал только один вопрос — сообщники. Я был уверен, что был кто-то ещё, кроме этих двоих. И, судя по настрою Жука, скоро мы будем знать все имена. Что-что, а «ломать» людей, Антон умел.

Тимур плакал и уже по пути к месту, где содержались провинившиеся в чем-либо, и где была комната для пыток, рассказывал, рассказывал… О том, как уже давно заметил такую особенность в себе самом — если очень хотел добиться чего-либо от другого человека, то запросто мог это сделать, послав мысленный приказ.

Мне не хотелось идти в подвал, но знать имена возможных предателей было необходимо — вероятнее всего все они получили один и тот же приказ — уничтожить Милану и подчинить меня. А значит, нужно как можно быстрее узнать у Тимура имена.

Я даже слышал его мысленные призывы. И первое его «Пожалуйста, помоги, прости меня!» даже произвело на меня впечателение — я с трудом подавил в себе порыв попросить Антона оставить Тимура в живых. Но потом вспомнил, что именно он сумел внушить Степке выстрелить в Милану! И, по всей видимости, сработал некий мысленный блокатор — остальные его просьбы, звучащие набатом в моей голове, больше не действовали на меня.

Но, несмотря на слезы, имена, а точнее, имя, Тимур назвал не сразу. А когда назвал, все мы вошли в ступор, да еще какой! Антон даже прекратил орать, а Ярослав не желал в это верить.

— Зачем? Зачем ты наговариваешь на человека? Димону предавать нас нет никакого смысла — у него есть здесь все: семья ни в чем не нуждается, сам он при деле, жена тоже, мальчишка тренируется под присмотром отца, комната отдельная, одежда там, еда — все же для него в лучшем виде! Зачем?

— Я толком не знаю. Но, вроде бы, у него сын тоже — особенный, со способностями. Правда, я сам не замечал, и как они у него проявляются, не знаю, — Тимур торопился рассказать, видимо, понимая, что правдой может выторговать себе еще несколько часов жизни. — Так вот Земцов предложил ему через Дениса для сына сверхъестественное, чуть ли не своим заместителем сделать, потому что парень способен на многое. И самого Димона обещал устроить. Самое интересное, что парень его, Артем, похоже, не в курсе даже отцовских планов. Я однажды у него спросил, когда он в Москву собирается, так он был в шоке от вопроса.

А я думал о том, что Десантник, действительно, был неплохим мужиком — тренировал бойцов замечательно, семью свою любил. И в моей голове просто не укладывалось, что именно этот человек стал предателем, шпионом враждебного клана!

— Антон! — прерывая избиение Тимура закричал я, вдруг в один момент, осознав, что сейчас может происходить. — Нужно срочно искать Димона! Если все на самом деле так, как Тимур говорит, он сейчас пойдет убивать Милану!

Я должен был понять это раньше. Должен был. Но не смог.

Регина.

… — Нет, ну это ни в какие рамки не укладывается! Оставить практически без защиты, зная, что у нас здесь, под самым носом, действует целая куча предателей? Ну вы, мужики, даете! Особенно ты, Пророк! Да ты обязан был ни на шаг от нее не отходить! А если бы Регина не встретила меня? Если бы она не рискнула выйти из комнаты? — красавица в длинном зеленом платье отчитывала мужиков, сидящих за большим столом в комнате, служившей, видимо, залом для заседаний, и понуро опустивших головы так, словно они — мальчишки, разбившие в школе окно! И никто не смел возражать! — У нас скоро вообще всё ляжет на женские плечи! Лечим — мы, детей рожаем — мы, еду выращиваем — тоже мы, убираем — мы. Теперь еще и защищаем, сражаемся — мы. Вы нам зачем? Для любви что ли?

Я с ужасом, даже большим, чем перед комнатой Пророка с убийцей, стоящим в проеме, слушала ее слова. И, сидя на самом краешке стула, стоящем у стены, готова была ожидать сейчас чего угодно — Таисию изобьют, выгонят отсюда, оборвут на полуслове. Но все молчали. И даже Антон, которого я неосознанно боялась до жути, отреагировал только на последние слова Таисии — вскинул голову и с улыбкой ответил:

— Для любви, конечно, моя хорошая! Беги к сыну, я сейчас приду и выполню свой часть работы.

— Ах ты… — она задохнулась, мгновенно покраснела и выскочила за дверь, хлопнув ею так, что я, да и Милана, кажется, подпрыгнули на стуле. Она, получается, жена самого Жука? А я и не поняла!

Взгляды всех мужчин, находящихся в комнате, теперь обратились ко мне. И было как-то неуютно от понимания того, что единственный мой защитник сейчас здесь отсутствует.

— Как ты поняла, что Милане сейчас угрожает опасность?

— Давид, — его имя произносить при них мне было также стыдно, как, наверное, было стыдно Таисии услышать пошлую фразу своего мужа. — Он сказал, что, скорее всего, есть еще предатели, кроме Тимура и Дениса. А еще он сказал, что вы сначала схватите их, а потом добьетесь от них имен остальных заговорщиков. Мне было очень хорошо слышно, как вы их ловили! Я подумала, что все эти выстрелы, шум, крики, мог слышать и каждый из заговорщиков. Давид запретил мне выходить. Но я поняла, что сейчас у непойманных предателей есть только один-единственный шанс доделать то, что они хотели — убить Милану. Не знаю, решилась бы выйти или нет… но…

Я не знала, говорить или нет. Потому что не хотелось вызывать гнев Антона, направленный на Таисию, которую считала спасительницей и уважала за смелость и решительность. Но другого объяснения своему поступку я найти не могла.

— Говори-говори! — тон Антона был совсем не такой добрый, каким он разговаривал со своей женой. — Жена моя расхаживала по коридорам?

Я неуверенно кивнула. Она не просто расхаживала. Она ругалась, на чем свет стоит! Не дождавшись мужа с совещания домой, Таисия решила, что он нашел себе подружку и проводит с ней ночь где-то поблизости от комнаты Давида, ведь только здесь были свободные комнаты, в которых теоретически можно было уединиться. Ну и пришла разбираться. Делать это тихо, как я поняла, эта женщина не умела. Из-за двери мне было слышно, как она ворвалась в комнату, где спали незамужние женщины, и требовала назвать ей имя той, с которой сейчас развлекается ее муж! И угрожала им пистолетом!

— Когда я услышала про пистолет, поняла, что она может мне помочь. Мы еще некоторое время поискали кого-нибудь из вас, но не найдя, и не решившись обращаться к другим мужчинам, боясь нарваться на предателя, отправились к комнате Пророка. А дальше вы сами знаете…

60. Давид и Регина.

— Во-о-от, — ласково тянула Рыжая. — Еще один ма-аленький стежочек, и я закончу. Через пару дней будешь таким же красавчиком, каким был всегда. А вообще, как вы сегодня мне надоели со своими ранениями. Там у меня ребенок ревет, а я вместо того, чтобы кормить его, тут вас шью, и шью, и шью… Будете вы спать сегодня спокойно или нет?

— Зоя, ну ты же понимаешь, что предателя поймать нужно было? Опасен он.

— Понимаю, понимаю, всё я понимаю, — она сделала последний болезненный стежок (похоже, обезбаливающее просрочено настолько, что практически на меня не действует) и начала убирать инструменты. — Когда вы, мужчины, уже наиграетесь в войну? Когда уже будем жить спокойно? Ты не знаешь?

— Не знаю, — меня в данный момент волновал совершенно иное, а филисофия и фантастика, из области которых был вопрос, заданный Зоей, пока не затрагивали разум совершенно. Я уже знал, кто именно и как спас Милану. И с трудом давил в себе порыв бежать к Регине, чтобы удостовериться, не пострадала ли она. Хотя мне и сказали ребята, что и Регина, и Таисия, и даже Милана — целы и невредимы. Но мне нужно было убедиться в этом самому. Но я сидел и смотрел, как Зоя, несмотря на спешку, аккуратно складывает ампулы с лекарствами, бинты и другие свои причиндалы…

Не побежал. Не бросился к ней, хотя очень хотел. Потому что увидел свое отражение в зеркале. Возле операционной, куда я принес раненного Денисом парня, был Зоин кабинет. Она послала меня туда за лекарствами. Выходя из помещения, я вызглянул на себя в зеркало. И ужаснулся. Никогда еще я не получал ранения в лицо. Так-то, куда только не был ранен — и в обе руки, и в ногу, и в грудь. Но вот лицо до сих пор не страдало. А сейчас… Ну, конечно, глупо было мне, мужчине, делать из этого трагедию. Ну, опухшая синяя, покрытая сочащейся кровью, разорванная щека… Ну, подумаешь… В другое время я бы и внимания не обратил. Я знал, что нравлюсь женщинам, отлично понимал, что красив. Но разве это было для меня важным? Ну помогало достичь некоторых сиюминутных целей, ну способствовало не раз, чего греха таить, соблазнению понравившегося женского экземпляра.

А сейчас я вдруг подумал, что возможно таким опухшим, с расползающейся по лицу синюшной гематомой, могу не понравиться Регине. И боялся увидеть ее реакцию.

— Давид? Что такое? Чего сидишь? Иди к себе, смой кровь и ложись спать. Я попрошу Ярослава, чтобы тебя завтра не беспокоили — отлежишься и полегчает. А девушка твоя (ничего она, кстати, мне понравилась), пусть поухаживает за тобой.

С трудом заставил себя подняться — Зое нужно было замкнуть кабинет, потому что в нем хранилось множество самых разных лекарств, доступ к которым был закрытым для всех, кроме нее и двоих ее помощников.

— Иди-иди, — проворчала она мне вслед. — Мне еще Пашкину работу проверить нужно…

Я не мог предположить, чего мне ждать от моей Гайки. Я по сути так мало ее знал. И, подходя к своей комнате, я не был уверен даже в том, что Регина находится там. Она вполне могла попросить Антона или Ярослава устроить ее в женской комнате, тем более, что находилась она отсюда неподалеку. И, открывая дверь, вовсе не ожидал, что она бросится мне на шею!

Молча, словно боясь, что я упаду, и собираясь поддержать, Регина метнулась с кровати ко мне, прижалась всем телом, обхватила за талию. А я стоял и боялся пошевелиться — таким нереальным, невозможным, казалось мне эта ее реакция.

— Регина, — говорить было больно, но радость, затопившая средце, действовала в разы лучше, чем Зоины обезболы. — Я же просил, никуда из комнаты не выходить. А если бы он… если бы убил?

— По мне некому плакать.

— Что? — я попытался отстранить ее, чтобы заглянуть в глаза, посмотреть, серьезно ли она говорит такое. — Это же не значит, что себя беречь не нужно.

— А ты? Ты почему себя не берег?

— По мне некому плакать, — ответил ее словами, уверенный в том, что они подходят и ко мне тоже.

— Я бы плакала…

Она просто не успела разглядеть…

— Правда? Вот утром при свете солнца посмотришь, каким я стал, и заплачешь от ужаса, — я пытался шутить, но чувствовал, что так и будет. Только она почему-то не продолжила эту, волнующую меня тему, а заговорила о другом.

— Я вот думаю, когда мы с тобой познакомились, ты же ранен был в голову? Так?

— Ну-у, меня просто сзади рукояткой пистолета жахнули.

— Всего пара недель прошла, а ты снова… Зачем голову вечно подставляешь?

— О-о, чего я только не «подставлял»! Весь в шрамах… Хочешь, покажу?

Ответа я ждал, затаив дыхание, потому что это был неприкрытый намек, и от реакции Регины для меня многое зависело.

— Хочу, — тихим смущенным шепотом.

Регина.

Я хотела видеть. Но не старые, давно зажившие шрамы, а его новое ранение. Только чувствовала, что жалость, которая неизбежно появится в моем взгляде, не понравится Давиду. И боялась поднять глаза. И вообще, я не собиралась обнимать его с порога. Я не собралась вешаться ему на шею — ну переспали, но ведь ничего другого он и не предлагал мне. Но ждала прихода, как на иголках, волновалась о нем и жалела…

— Обязательно все шрамы расмотрю. Только, знаешь что, давай потом, при свете дня?

Он почему-то развеселился и шагнул к кровати, потянув меня за руку:

— То есть ты не уйдешь?

— А ты не прогонишь?

Он некоторое время молчал, словно собираясь с мыслями, а потом, развернув меня так, чтобы я могла видеть его глаза — в единственное маленькое окошко уже проникали первые рассветные лучи, сказал:

— Если тебя не пугает то, что ты видишь, если не ужасает мой внешний вид, то другого повода, чтобы отпустить тебя я не вижу.

Я не сразу поняла, что этой мудреной фразой он вообще хотел сказать. А потом до меня дошло! Получается, если он мне такой — раненый, кажется некрасивым, то я могу уходить! Вот гад! Вот… Захотелось отвесить пощечину!

— Так значит! Получается, я только внешностью твоей восхищаться должна? Получается, в тебе это — самое главное? Красавчик, да? Так тебя все, кому не лень тут зовут!

— Я не понимаю, Гаечка, миленькая, — он поднял вверх руки, как бы показывая мне, что готов отступить, готов сдаться, — Я к тому говорю, что выгляжу не очень сейчас. И, может быть, разглядев меня хорошенько, ты будет в ужасе! Может быть, тебе будет неприятен мой внешний вид…

— О-о-о! Лучше вообще молчи! Прошу тебя! Будем считать, что это ранение так на твой разум действует! Причем здесь вообще твоя внешность? И ты всерьез не понимаешь, что через неделю-другую будешь выглядеть так же, как и раньше?

— Шрам останется.

— Шрам? А у Пророка нет шрамов? Но, как я поняла, они вовсе не мешают Милане его любить!

Он сел на кровать, а потом за руку притянул меня к себе на колени. Я не сопротивлялась. И рассматривала его лицо, с такой позиции хорошо освещеное. Все такое же красивое… Да, с заклеенной пластырем раной на щеке, да, припухшее и с легкой синевой под глазом, с запекшейся кровью на шее, но это же — такие мелочи… Особенно сейчас, когда его руки ласково гладят по спине. Когда он так близко, когда я не одна, когда нужна… ему.

— Давид? У меня тоже есть шрамы. Один даже от огнестрела.

Я хорошо вижу, как больно ему улыбаться, но губы все равно растягиваются в улыбке, а глаза искряться.

— Покажешь?

— Угу. Только, уговор, при свете дня — хочу проследить, не ужаснет ли ТЕБЯ МОЯ внешность.

61. Пророк и Милана.

Я шел и не знал, что ей сказать. Да и что тут скажешь, если рядом со мной, в самом центре нашей «империи», под охраной сотен опытных тренированных бойцов, при условии того, что я уже знал о существующей опасности, ее снова чуть не убили? Я гнал прочь пугающую меня самого мысль о том, что Милане нельзя быть рядом со мной, что именно моя любовь к ней — та причина, по которой Милану хочет убить Земцов. Я не понимал только одного, неужели он думает, что я буду сотрудничать с человеком, который пытается уничтожить женщину, которая мне дорога? Неужели он думает, что я вообще буду жить, если ее не станет?

На языке крутилось предложение уехать к отцу, сделать вид, что у нас ничего не получилось, что мы больше не вместе. Но я был уверен, что это ситуацию не спасет — Земцов понимает силу притяжения двух предназначенных самой судьбой другу другу людей. Даже, может быть, лучше меня понимает. Он просто схватит ее там, в Новгороде, а я, сделаю всё, что он прикажет, когда узнаю об этом.

Ну и еще… я просто не был готов отпустить ее. И не знал, смогу ли когда-нибудь на подобное решиться.

— Женя, — войдя в нашу комнату, она нерешительно остановилась у порога. — У нас теперь дверь не замыкается — он выбил щеколду. Как мы будем?

— Завтра все починят. А сейчас к нам придет пара охранников. Ну, если хочешь, давай к двери, к ручке, еще и стул приставим на всякий случай? Но, если честно, я думаю, что больше предателей нет. Тимур сказал бы.

— Что теперь с ним будет? Его убьют?

— А ты как думаешь?

— У нас его убили бы. Но мне кажется… ну, он молодой, глупый. Поддался на уговоры. Опять же, у него есть ценный дар, который мог бы пригодиться. А вот задуматься о причине того, почему вдруг ваши бойцы, при всех плюсах жизни в Северной группировке, вдруг стали предателями, просто необходимо. Я вот понять не могу. Всё здесь хорошо, всё правильно — ребят не унижают, кормят, поощряют создание семей, даже рождение детей, что во многих других местах считается большой проблемой. У вас здесь можно жить. Я не знаю, как в Москве, но отлично понимаю, что при наличии такого жестокого, сумасшедшего, по-другому не скажешь, лидера, как Земцов, никогда не будет такой вот спокойной, относительно размеренной жизни! Чего им нужно? Зачем предают?

— А потому, моя хорошая, что скучно жить им при таких замечательных условиях-то! От скуки чего-то другого попробовать хочется. А если еще приукрасить, запудрить мозги… Вот с Тимуром для меня всё понятно. Я его не оправдываю, конечно, но понимаю, почему. Но Димон! Димон же другом нам всем был, даже мне, хотя его я не так уж давно знаю! И жена его… Леночка… она там убивается над ним, поверить не может.

— Женя, а с ней что будет? Ее не выгонят отсюда с сыном?

— Антону решать. Его решение никто оспорить не посмеет. Но, думаю, Антон сначала перепроверит сто раз всё — вдруг они, на самом деле, как Тимур утверждает, ничего не знали, — я объяснял ей, но хотел говорить совсем о другом и думал вовсе не о судьбе предателей. Для меня было важно, как она относится к сложившейся ситуации, не думает ли, что со мной ей опаснее, чем под защитой отца. — Милана… скажи мне, только честно, я не обижусь и всё пойму. Я не смог тебя защитить. И дальше… я не могу обещать, что тебе ничто угрожать не будет. Со мной опасно. И, я уверен, Земцов будет снова и снова пытаться добиться своего. Ему нужен пророк, и если другой, подобный мне, найден не будет, то эта попытка меня заполучить — не последняя…

Милана подошла ближе и встала рядом, но не касаясь, не притрагиваясь ко мне. Я чувствовал ее — и пытливый взгляд, скользящий по моему лицу, и руку, протянутую, но остановившуюся на полпути. Я чувствовал ее неуверенность и обиду. Не знал только, чем именно они вызваны — моими словами или пониманием того, что я, действительно, не способен защитить свою женщину. Неужели покинет меня? Оставит одного? Неужели вот сейчас скажет свое решение? Всё внутри восставало против подобного исхода — я боялся ее потерять!

И вздрогнул, когда прохладная ладошка все-таки легла на мою щеку. И прижался к ней, зафиксировав между лицом и плечом, задержав, не позволяя отдернуться. Даже сейчас она была для меня источником жизненной энергии, наполняющим желанием жить, невероятной силой и жгучим возбуждением! Даже сейчас, ожидая ответа, я хотел ее…

— Женя, я лет восемь уже работаю телохранителем для разных людей. Я сама виновата, что оказалась не готова к нападению, сама виновата, что расслабилась. Но поверь мне, я умею защищаться и с этого дня буду начеку… Только не гони меня, позволь быть рядом. А давай… Давай я вместо Давида буду телохранителем для тебя?

— То есть не уйдешь? Не уедешь к отцу?

— Ни за что!

— Фух, ну и хорошо, ну и замечательно, — шептал ей, осторожно прижимая к себе, опасаясь повредить ее раненую руку, но не имея сил отказаться от этой долгожданной близости, от ее нежных поцелуев, покрывающих подбородок, от ощущения теплой, гладкой кожи под пальцами… Я даже чувствовал, как коротенькие волоски на тыльной стороне ее запястья становятся дыбом от моего прикосновения! И медленно вел своей рукой, изучая, отпечатывая в своей памяти, от ее лица вниз, вниз, к прижимающемуся ко мне сладко и волнующе телу. — Я очень боялся, что ты можешь решить по-другому!

— Женечка, — прикасаясь губами к моему уху, шепчет, рассылая мурашки по всему телу, заставляя не только счастливо замирать сердце, но и болезнено каменеть член. — Любимый мой… Я спать хочу. С тобой рядом. Столько всего произошло… Просто сил нет…

И да-а, я немного разочарован… да нет, зачем врать, я сильно разочарован таким заявлением, я все-таки надеялся… но я понимаю — усталость, ранение! Откуда только у меня столько сил? Я бы смог. И, возможно, даже скорее всего, не один раз. Я так давно ждал ее, так…

— Я, кажется, догадываюсь, почему ты так нахмурился, — мурлычет она в другое мое ухо. — Я просто пытаюсь тебя в постель заманить…

И заманила. Я раздел ее, полусонную, и, укрывая одеялом, уже чувствовал, что Милана уснула. Но даже во сне, здоровой рукой она тянулась ко мне. А стоило лечь рядом, обхватила, прижимаясь сбоку, устраиваясь щекой на моем плече. И мне не нужно было больше ничего в этой жизни — только бы она, моя единственная, любимая женщина всегда была рядом.

62. Регина.

Я давно не сплю. Просто серый, дождливый рассвет, обычный и привычный, ничем не отличающийся от других рассветов моей жизни, ворвался в эту комнату, заставляя распахнуть глаза. Мне кажется, что вот так же уютно и спокойно в последний раз просыпалась я в другой жизни. А может, всё прежнее было и не со мною вовсе?

Пошевелиться невозможно. Я не знаю, спит он или нет, только крепкая рука перекинута через мою грудь, да так, что полностью охватывает левую, ту, что ближе к постели. А нога Давида закинута сверху на мое бедро. Но эти моменты я отмечаю вскользь — не они являются центром моего внимания. Я мысленно сосредоточена на… да на своей ягодице, в которую упирается горячая пульсирующая плоть. Оценив ситуацию, я понимаю, ЧТО именно меня могло разбудить.

Он не двигается и дышит, как мне кажется, ровно и глубоко. Но теперь-то, после вчерашнего вечера, поверить в то, что он способен крепко и беспробудно спать, я не могу. Некоторое время жду, что он начнет ласкать меня, ведь желание очевидно! Но ничего не происходит.

Нужно заснуть. Просто поспать еще немного, а там наступит утро, Давид проснется, уйдет на службу, ведь у него, вероятно, множество обязанностей. А я спокойно решу, как мне жить дальше. Назад, в клан Техников, мне дорога заказана — это понятно. Впереди — поездка в Солнечногорск. Всё, вроде бы, четко и ясно. Только объяснил бы кто-нибудь, что мне делать с этим мужчиной! Чего от него ждать? Как на него реагировать… Как, в конце концов, выбраться из этого захвата?

Попытка пошевелиться и скинуть с себя тяжелую ногу привели только к одному — пульсация его члена, упирающегося теперь куда-то в развилку между моими ягодицами, явно усилилась! И будь сейчас рядом любой другой мужик я бы уже впала в состояние крайней паники. Но воспоминания о том, что у нас с Давидом было вчера всё еще настолько ярки в моей памяти, будто не ночь прошла после этого, а всего-то пара минут!

Никогда такого наслаждения не испытывала ни с кем, даже с… нет-нет, не нужно. Мысли в данном направлении неизбежно приведут к угрызениям совести, а я не хочу, не могу сейчас отказаться от радости находиться в жарких объятиях Давида. Но моя безумная вчерашняя страсть, и его ласки — такие жаркие, такие стыдные, все это заставляло желать повторения. И я, надеясь, что он все-таки еще спит и не поймет, что я делаю это специально, потерлась о ту часть его тела, которая не давала мне покоя сейчас. И ощутила легкий толчок его бедер навстречу! Да нет! Просто показалось!

Просто мне не нужно было начинать это. Просто сделав маленький шажок, я уже не могла остановиться! Во рту пересохло и мне безумно хотелось развернуться в его руках, посмотреть в его лицо, поцеловать… Но не могла — было стыдно, ведь он, конечно, поймет, что я хочу повторения вчерашнего! Ведь поймет и насмешек мне не избежать!

Взгляд поблуждав по стенам, скользнув в окно, вернулся вновь к кровати, на которой, казавшейся еще вчера неудобной и узкой, сейчас было так уютно, тепло и приятно лежать. Я рассматривала руку, перекинутую через меня. Черные короткие, но густые волоски, проступающие вены на запястье, упругая, чуть смуглая, на фоне светлого постельного белья, кожа — всё это безумно манило меня. Я долго сопротивлялась себе и всё-таки не смогла удержаться… Сама не поняла, как так получилось, только, чуть приподняв голову, я, желая просто поцеловать, почему-то прикусила кожу на его предплечье и зажмурившись ждала реакции. И она не заставила ждать долго!

Буквально через мгновенье я оказалась подмята под сильное мужское тело, ноги мои каким-то непостижимым для меня образом широко раскинулись и он поместился между ними, теперь уже упираясь своей пульсирующей упругостью прямо в средоточие моих пошлых желаний!

— Открывай глаза, бесстыдница!

Заливаясь краской стыда, я приоткрыла сначала левый глаз, а потом — правый и задохнулась от этой волнительной картины — опираясь на вытянутые по обе стороны от моего лица руки, он улыбался. И этот потрясающе красивый мужчина вчера переживал, что из-за ранения будет недостаточно хорош, чтобы мне понравиться! Да одних плеч его широченных, с бугрящимися тренированными мускулами, достаточно, чтобы потерять голову! Да одного взгляда на чувственно изогнутые, по-девичьи полные губы достаточно, чтобы больше никогда не смотреть в сторону других!

— Ты так смотришь… совсем дело плохо? — он, действительно, обеспокоен своим внешним видом! Ох уж эти мне красавчики!

— Хуже некуда, — говорю ему грустным голосом, еле сдерживая хохот. — Настолько плохо, что я даже не зна-а-аю, как тебя, бедненького, пожалеть. Может так?

Заставив себя смотреть в его глаза, хотя от стыда и хотелось зажмуриться вновь, я провела рукой по гладкой коже груди, тронула сжимающийся от моего прикосновения твердый живот и коснувшись темных завитков волос в паху, обхватила член. Он резко втянул воздух сквозь сжатые зубы, и моя скромность испарилась в ту же секунду от понимания собственной власти над ним. И, поражаясь своему бесстыдству, я скомандовала:

— Ложись на кровать.

Давид удивленно хмыкнул, но подчинился. Стараясь не растерять смелость, я целовала его плечи, маленькие тугие соски, густую поросль волос на груди и по тонкой их полосочке спустилась к паху. Нет, ну разве это возможно? Как один человек может быть настолько совершенен… везде? При утреннем свете, да еще с такого маленького расстояния, я могла сейчас хорошо разглядеть его плоть, перевитую венами, с трудом помещающуюся в обхвате моей ладони. Красивый, большой, гладкий, горячий, с капелькой смазки на самом кончике.

Я не поднимала глаз вверх, но чувствовала, что Давид смотрит на меня. Только теперь уже не хотела останавливаться. Наоборот. Мне хотелось попробовать, каков он на вкус, узнать, действительно ли так бархатиста кожа его головки, как мне это кажется. И сама возбуждалась от этих мыслей, сочилась влагой, чувствовала томление внизу живота.

Осторожно потрогав языком сверху, лизнуть там, на самой вершине, где подрагивает маленькая капелька влаги. И понять, что это удивительно приятно, что и запах и вкус вполне соответствуют этому мужчине — идеальному во всем, абсолютно совершенному внешне. И получить в награду вид его нпрягшегося еще сильнее пресса, дрогнувшего в моей руке члена. А дальше просто потерять голову от своих действий, от его легких толчков внутрь моего рта, а самое главное, от реакции Давида — от тихих хриплых стонов, от вида комкающих простыню, побелевших пальцев… И ускоряясь, вбирая его плоть глубже, чувствовать, как содрогается он всем телом, как пульсирует готовый вот-вот излиться, с трудом помещающийся в моем рту, член. И отказываться останавливаться, услышав прерывистое:

— Регина, хватит… иди ко мне…

И подчинится только не оставляющим выбора рукам, обхватившим за плечи и тянущим вверх. А потом устроиться сверху, послушно раздвинуть ноги, повинуясь сладкому шепоту и умоляющему взгляду. И сесть на него сверху, медленно, направляя своей рукой, и самой задохнуться от удовольствия и замереть, упиваясь чувством наполненности и пониманием, что мы с ним… что я и он — единое-целое. И впервые в своей жизни плакать, приближаясь к собственному оргазму… от его слов, сказанных, глядя в мои глаза:

— Регина, я люблю тебя… очень тебя люблю… никому… никому не отдам… никуда не отпущу…

И верить каждому слову, забываясь в сладких судорогах, крепко прижимаясь к его груди…

… — Ты согласна?

Не знаю, о чем он, но готова согласиться на все, что угодно сейчас, когда его палец чертит замысловатые узоры на моей груди, не прикасаясь к вершинке и, может быть, этим ожиданием заставляющий сжиматься в тугую горошину сосок.

— На что?

— Ты не слышала, что я говорил? — спрашивает он, поднимая удивленно бровь.

— Не-е-ет.

— Я повторю. Так и быть, — я вижу, что эти слова даются Давиду с трудом, что, вполне возможно, он и не говорил этого раньше. Но, глубоко вдохнув, он все-таки произносит, подтверждая мои догадки. — Никогда и никому этого не говорил. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты была моей… женой. И ты ничего не говори сейчас. Я понимаю, ты, возможно, пока не чувствуешь ко мне того же… Хотя я бы очень этого хотел. Но может быть, когда-нибудь тоже сможешь… Почему ты снова плачешь? Я чем-то обидел тебя?

И я снова верю. И словам. И ласковому взгляду. И пальцам, осторожно стирающим мои слезы. Я еще не разобралась в своих чувствах, я еще не поняла толком, что именно испытываю к нему, но он так искренне ждет ответа, что я не имею права сейчас промолчать. И я говорю на одном дыхании:

— Люблю тебя. Согласна-согласна-согласна…

…И рассвет всё тот же — дождливый и серый. И в окно дробным стуком бьются капли дождя. И впервые почему-то промозглое и холодное утро чудится мне солнечным и счастливым. И хочется, чтобы так было всегда.

Эпилог. Спустя год.

Милана.

На помосте посреди огромного заводского двора стоит Пророк. Сейчас даже мысленно я не могу назвать его по имени. Он именно — Пророк, человек, дарующий людям надежду, рассказывающий то, о чем многие в огромной толпе и помыслить не могут. О чем говорит он? Я не могу слышать этого. Я смотрю на него из окна нашей комнаты, с высоты второго этажа.

Но я всем сердцем рядом с ним. И кажется мне, что я тоже стою на помосте, непременно слева от него — со стороны сердца… За прошедший год я научилась чувствовать его, я научилась понимать без слов, без взглядов своего единственного мужчину. Год назад, полюбив его всем сердцем, я и вполовину оценить не могла всех Жениных потрясающих человеческих качеств. Зато теперь я знаю, какой он ласковый, какой трепетный, какой страстный. Теперь я знаю, насколько он благороден и добр, насколько щедр и заботлив. И не только по отношению ко мне и другим близким людям, но и к чужим, и к незнакомым совершенно, и даже к предателям.

В двух шагах за его спиной стоит Тимур. С некоторых пор надобность в Таисии, как в щите, заслоняющем Пророка от негативных эмоций толпы, сама собой отпала. Ее заменил Тимур, уже не раз доказавший свою преданность. Он умеет воздействовать на умы людей намного лучше Таи. Антон предложил Пророку самому выбрать наказание для предателя. И Женя просто отпустил его, разрешив взять с собой оружие, пищу, воду, все самое необходимое и даже договорившись с людьми моего отца, чтобы те, уезжая из Питера, подвезли парня до половины дороги в сторону Москвы.

Он вернулся через два дня. Потерянный и осунувшийся. Он так и не доехал до Москвы. Но вовсе не потому, что этот путь оказался трудным, а по причине того, что осознал, понял, раскаялся и оценил…

Внизу, перед помостом стоит, расставив ноги на ширину плеч, красавчик-Давид. Меня Женя не взял в качестве телохранителя. И в поездках сопровождает его именно Давид, ну и еще целая группа обученных мною бесконтактному бою солдат.

Еще недавно я ездила тоже. И сегодня впервые собираюсь отказаться. Мне совершенно не хочется отпускать завтра в Новгород Женю одного. Более того, я бы очень хотела повидать отца. Но теперь у меня есть очень веская причина больше заботиться о себе самой. И я жду не дождусь, когда смогу рассказать об этой причине своему мужчине.

Люди, слушающие Пророка, улыбаются. Сегодня он приехал с хорошими новостями — из Солнечногорска скоро приедут специалисты для помощи нам. Они обещают здесь, на месте, наладить спецагрегаты для очистки грунта и воды. А еще в группе будут несколько ученых, создавших мини-завод по производству лекарств. Если все пойдет так, как задумано, очень скоро и у нас появится собственная фармацевтическая промышленность.

Многое изменилось за этот год и на территории Северной группировки, которая становится все больше и больше, и во всем городе. Почти каждый день к Пророку прибывают главы маленьких и больших кланов, президенты других городов, чтобы заручиться поддержкой, чтобы заключить договора о сотрудничестве. Настоящие — на бумаге. И у меня, кстати, есть теперь документ, в котором в графе муж значится «Евгений Чуйков».

Тревожные вести пока приходят только из Москвы. Земцов наращивает военную мощь, и возможно, когда-нибудь начнется война, но пока, как утверждают странники Пророка, можно об этом не беспокоиться. Да и подготовкой нашей, тоже не маленькой, и увеличивающейся с каждым днем, армии, занимается профессионал в своем деле — Антон Жук, полностью переложив управление городом на плечи моего мужа.

… Наконец выступление заканчивается, и я, перепрыгивая через ступеньки несусь ему навстречу со второго этажа. И когда Женя, переговариваясь с Ярославом, Антоном и еще какими-то мужчинами, на которых я просто не обращаю внимания, входит в холл, я бросаюсь ему на шею, прижимаюсь всем телом. И он, совершенно не стыдясь, целует меня и гладит по отросшим ниже плеч волосам. И я произношу вопрос, который задаю после его выступлений всегда, хотя вот уже почти год ответ на него остается неизменным:

— Как ты себя чувствуешь?

— Замечательно. Даже лучше, чем в прошлый раз! Спасибо тебе, милая моя.

… А ночью, когда он только мой, когда, наконец, нас оставляют в покое, и я могу позволить себе абсолютно всё, я ласкаю его так, как больше всего нравится нам обоим, я целую его до изнеможения, и получаю в ответ не менее страстные ласки. А потом, когда уставшая и безмерно счастливая, устраиваюсь на Жениной груди, он вдруг спрашивает:

— О чем ты мечтаешь?

Я отвечаю именно так, как чувствую — чистую правду:

— Быть с тобой.

— И всё? Разве это — мечта, ерунда какая!

— Ах, ерунда, — я шепчу ему в шею, всерьез раздумывая над тем, не укусить ли его в качестве наказания. — Значит, ТЫ мечтаешь о чем-то другом? Не о том, чтобы мы с тобой всегда были вдвоем?

— Конечно! — он смеется надо мной, обижая тем самым еще больше.

«Конечно» — у него масса задумок, у него куча планов, вокруг него тысячи людей, и вовсе неудивительно, что общее благо, жизнь города, благополучие жителей, Женя ставит превыше моего такого ничтожного, такого мизерного желания — быть с ним. А хотя, вполне возможно, что я не совсем трезво оцениваю ситуацию, и одна из тех женщин, что десятками падают к его ногам, что, не заботясь о моем наличие рядом, делают ему такие предложения, что порой я с трудом сдерживаюсь, чтобы не применить к ним какой-нибудь из моих приемчиков, все-таки сумела занять мое место в его сердце! Эта мысль заставляет меня задохнуться от боли, отстраниться и попытаться уйти. Только уже у самого края кровати он перехватывает меня, укладыват себе на грудь и, крепко прижимая к себе руками, шепчет прямо в губы:

— Конечно, я мечтаю, чтобы мы не вдвоем с тобой были, а втроём!

Не может быть! Ну как? Как он мог узнать? Я и сама-то догадалась пару дней назад, когда поняла, что все сроки прихода месячных вышли!

— Как ты узнал?

— Люблю тебя…

Конец

Примечания

1

Об этих событиях рассказывается в 1 части «Любовь на руинах».

Content

Иванова Ксюша
ОТБОР ДЛЯ СЛЕПОГО

1. Трудное решение для Слепого

2. Знакомство. Милана

3.

4.

5.

6.

7.

8. И Зверь в помощь…

9. Когда не спится.

10. Невеста № 2

11. Как избавиться от невесты.

12. Невеста № 3

13. Слепой в раздумьях.

14. Невеста № 4?

15.

16. Давид.

17. Пророк

18. Давид

19. Регина.

20. Милана

21. Умение убеждать. Пророк

22. Давид.

23. Регина.

24. Милана.

25.

26. Платон Ростоцкий. За 27 лет до описываемых событий.

27. Милана.

28. Давид.

29. Регина

30. Давид

31. Милана.

32. Пророк

33. Милана

34. Пророк.

35. Милана

37. Пророк.

36. Давид.

35.

37. Регина.

38. Давид.

39. Пророк.

40. Регина и Давид.

41. Регина.

42. Давид

43.

44. Регина

45. Пророк.

46. Милана

47.

48. Пророк.

49.

50. Милана

51. Давид.

52. Регина.

53. Давид.

54. Регина.

55. Пророк. Военный совет.

56. Давид

57. Пророк.

58. Милана.

59.

60. Давид и Регина.

61. Пророк и Милана.

62. Регина.

Примечания