Мария Метлицкая

Три женщины в городском пейзаже

© Метлицкая М., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Три женщины в городском пейзаже

Лида открыла глаза. На улице было светло. Почти светло – в ноябре светло в Москве не бывает. Посмотрела на будильник: половина девятого. Выходит, пора. Вытянувшись в струну и на минуту прикрыв глаза, скинула одеяло и села на кровати. Пора, мой друг. Пора. Увы!

Подошла к окну. Снега еще нет, зато есть подмерзшие лужи, которые непременно растают к обеду. Выходит, надо надевать что-то непромокаемое. Но не резиновые же сапоги!

В комнате было полутемно, и Лида раздернула плотные шторы. Светлее не стало. Поздняя осень – паршивое время. А про ноябрь нечего и говорить. Скорее бы зима! Снежок и морозец, ощущение приближающегося праздника и ощущение наступающих перемен.

Какая наивность: какие перемены, перемен давно нет. А если и есть, то точно не к лучшему. Но странное дело – ощущение праздника неизбывно! Как казалось в далеком детстве: завтра перевернется страница календаря, проводим старый, надоевший и не очень удачный год, наступит первое января и – все будет иначе. По-другому. Но точно лучше, чем в прошлом году. Как же! Все оставалось по-прежнему. Странно устроен человек: взрослея, он перестает верить в Деда Мороза, в новогодние сказки, в чудеса, да просто почти перестает верить, в том числе людям. А вот это волнующее, трепетное ощущение перемен в новом году остается.

Умывшись, Лида включила кофеварку и, широко зевнув, села на стул. Боже, как все неохота: готовить, собирать сумку, причесываться, краситься и одеваться. Неохота выползать из теплой квартиры и спускаться в метро. А что охота? Все просто: бухнуться в кровать и… уснуть. Просто закрыть глаза и ни о чем не думать. Хотя смешно – разве такое бывает?

Заворчав, кофейная машина раздраженно выплюнула кофе. По кухне поплыл любимый запах. «Этот запах и примиряет с суровой действительностью, – подумала Лида. – И перед работой, и в выходные. Ну и вообще в любое время, всегда». Есть не хотелось. Ей никогда не хотелось есть по утрам. Но это неправильно, и Лида со вздохом отрезала кусок сыра. В чашку плеснула молока. И, чуть подумав, положила чайную ложку сахара. Нельзя, но в субботу можно. Должны же у человека быть послабления.

На маленькой, шестиметровой, кухне было уютно. Лида с гордостью оглядела свежий ремонт: молодец, что решилась! Решилась взять кредит, сделать ремонт и поменять кухонную мебель. Правда, вслед за этим потянулись занавески, светильник, ну и вся техника. Ничего, справлюсь. Главное – красота!

Мама, разумеется, не одобряла и отговаривала – мама гордилась, что за всю жизнь не заняла ни одного рубля. «Ни од-но-го, – по слогам повторяла она, – и спала спокойно. Чего-то нет? Значит, не надо! До этого же обходилась. Ну и вообще – предела хорошему нет: сделаешь одно – захочется остальное». Странная психология, но живущих в долг – а в нынешнее время в кредит – мама не только опасалась, но и презирала.

Мама есть мама. Ольга Ивановна – человек железных принципов и твердых постулатов, незыблемая скала, вектор правильных поступков и человек, не идущий на компромисс. Характер плюс специальность – в недавнем прошлом она была сосудистым хирургом, профессором и заведующей отделением, автором монографий и научных трудов. Словом, медицинская элита и уважаемый человек. «Без своего характера я бы ничего не достигла, – заявляла мама и добавляла с усмешкой: – И кстати, все успела. И замуж вышла, и дочь родила. А не только карьеру делала. Ну и за собой следить успевала, ты это знаешь».

Чистая правда, со стороны все было именно так: Ольга Ивановна Вершинина была красивой и ухоженной женщиной. Нет, ярой поклонницей моды и шмоточницей она не была – это для бездельниц! Но стиля придерживалась – узкие юбки, а потом и брюки, модные водолазки и пиджаки, невысокие, но все же каблуки. Немного косметики – чуть-чуть тронуть тушью ресницы и светлой помадой губы. Правда, длинные ногти и лак на ногтях исключался – хирург.

И духи мама любила – горьковатые, острые, похожие на мужские и непременно французские.

У Ольги Ивановны был красивый профиль и не очень удачный фас. «Если я хотела понравиться, – смеялась мама, – то всегда поворачивалась в профиль!» Да, и юмор иногда был маме не чужд. Правда, нечасто – женщиной она была серьезной и строгой.

О том, что Лида взяла кредит да еще и немного заняла, мама не знала. Иначе – точно скандал. А если не скандал, то вереница упреков. И Лида с легким сердцем наврала, что накопила. Она часто маме врала – так было проще. Но мама отнеслась к этому с сомнением: «Ты и накопила? Ха-ха. Ни за что не поверю!» Однако Лида стояла на своем.

Правду знала только Тася – от нее Лида ничего не скрывала. Тася обрадовалась и, как всегда, поддержала: «Умница, молодец, что собралась и решилась. Деньги – мусор, пыль, они приходят и уходят, ну и вообще любить деньги безнравственно. А обновление, радость и удовольствие – это все. Лидуша, ты только представь, – и Тасино лицо озарялось улыбкой, – выходишь утром на кухню, заводишь свою кофеварку, включаешь музыку и – балдеешь. Вокруг красота – новый гарнитур, новые стены, новый светильник. И ты во всей этой сказке. А, Лидуся? И у тебя тут же, в секунду, поднимается настроение».

Так все и было – Лида балдела, и настроение улучшалось. Правда, понимала, что никакого моря в этом году не будет, но свой ежедневный кайф ловила – в конце концов, отпуск у нас две недели, а все остальное время мы на работе и дома.

Да, кухня получилась именно такой, о какой она мечтала: желтенький гарнитур – мама критически хмыкнула: «Веселенький», – занавески в лимонных бабочках, зеленоватый кафель на полу, зеленый светильник. Все зелено-желтое, с оранжевыми вкраплениями (скатерка, тарелки, керамика). Такой обнадеживающий, солнечный, летний микс – в общем, красота. Кухня – лето! Теперь наплевать, что она живет в городе с вечно серым, металлическим небом и слабой надеждой на солнце.

«Теперь бы осилить ремонт в остальной квартире, – вздыхала Лида. – Но это из области недостижимого и несбыточного, увы». Ну и ладно! Хватить хныкать и нюниться. Как учит Тася, радуйся тому, что есть.

Лида допила кофе и открыла холодильник. Жареная курица – раз. Винегрет – два. Лимонный пирог – три. Отлично, мама будет довольна. Хотя когда и чем мама была довольна? Вопрос.

На часах было двадцать минут десятого, и, вздохнув, Лида взяла телефон.

– Привет-привет. Давно встала? А ты? Как спала? Поняла. Нет, я нормально. Ну да, в моем возрасте… Что поделываю – выпила кофе. Да нет, встала рано. Так, проковырялась… Копуха? Ну да, а что может измениться? Какая уж есть, извини. – Обиделась: – А что, даже в субботу не имею права?

Сто раз давала себе зарок – на маму нельзя обижаться. Во-первых, бессмысленно. И во‐вторых тоже.

– Когда буду? Ну мам! Сейчас приберусь. Почему грязно? Нормально. Кому тут грязнить? Так, вытру пыль, протру полы, – Лида вздохнула, – и начну собираться. К часу, наверное, буду. Хорошо, мам, без «наверное». Наверняка. Ну все, пока, до встречи. Нет, я не обиделась. Да говорю тебе, что все нормально! Да и на что обижаться?

Лида прошлась по квартире. Нет никакой пыли. Да и какая пыль в ноябре да при закрытых окнах? Пыль подождет. Вообще все подождет. И мама в том числе. А сейчас… Сейчас она плюхнется и поваляется. А может быть, и поспит. Хотя бы на это она право имеет?

Встала в половине двенадцатого – пора. Подождет – не подождет, а выслушивать претензии никто не хочет. Тем более в сорок пять лет.

Уложила в контейнер курицу, пирог и винегрет. Надела пальто, мимоходом глянула в зеркало: бледная поганка. Но краситься не хочется. Да и зачем? Встретить свою судьбу она давно отчаялась. И вечно быть наготове давно надоело.

Мама жила в пяти остановках – по московским меркам недалеко. Так и менялись, чтобы жить рядом. Обмен искали долго – мама капризничала. То далеко от метро, то низкий этаж. То загаженный подъезд, то непонятные соседи. Дальние спальники даже не обсуждались – мама привыкла жить в центре. Правда, тогда еще была работа, это сейчас она на пенсии. Лида не спорила – спорить с Ольгой Ивановной дело пустое и безнадежное.

Ну и в конце концов все совпало: мама поехала на Шаболовку – уже центр, недалеко Даниловский рынок, кинотеатр, Донской монастырь и рядом метро. Да и дом не современная коробка с потолками в два шестьдесят, а послевоенный, построенный пленными немцами, а они, как известно, не халтурили. Две комнаты в тринадцать и восемнадцать метров, нормальная кухня. Окна во двор. Тишина. Четвертый этаж, тихие соседи. Мама гуляла в Донском, ходила на рынок, смотрела телевизор – словом, жила, как живут тысячи обычных пенсионеров. И со временем почти смирилась со своим положением. Почти… Потому что смириться ей было непросто.

Всю жизнь она работала. Оперировала, спасала людей, вела студентов, отвечала за тяжелое отделение. Да и семья – муж, дочь, хозяйство. А потом выросла и ушла замуж дочь. Умер муж. И подошла пенсия. Вот это было самое страшное.

Уход Лидиного отца мама пережила довольно спокойно. Поплакала, погоревала и – объяснила, что, как врач, знала, что с таким диагнозом он долго не проживет.

А вот выход на пенсию переживала ужасно. Еще бы – подсидел ее самый любимый и преданный ученик. Самый талантливый, выращенный ею и выпестованный. Вроде и обычная история, каких тысячи. А попробуй через это пройти. Попробуй смириться, когда это касается лично тебя.

С того дня мама отрезала прежнюю жизнь – никаких посещений, никаких учеников и коллег. Ни-ко-го! Она вообще никого не желала ни слышать, ни видеть – даже свою подругу, с которой проработала двадцать пять лет, старшую сестру отделения Мирославу, а они были близки. И Валерьвалерича, одногруппника, коллегу и просто хорошего друга. Никого из бывших коллег. «Та жизнь закончилась, – говорила Ольга Ивановна. – Точка. И ничего не хочу ворошить, как ты, Лида, не понимаешь? Придут со своим тортиком, обшарят глазами, как тут и что, изучат внимательно: «Ох, постарела ты, Оля, поправилась! Еще бы – сидишь сиднем. А что Лида? Замуж вышла?» И начнут лезть в душу. А я порежу торт – а куда деваться, – налью чай – и начнется: сплетни, слухи, разные истории. А главное – обсуждения нового заведующего. Ну и сравнение: как было при Ольге Ивановне и как стало при этом…»

Имени предателя мама никогда не называла: «тот, этот, новый заведующий».

«Зачем мне лишние травмы и лишние страдания, – заключала мама, – вот ответь. Я уже успокоилась, пережила. К чему возвращаться, зачем ворошить?» «А может, она права, – думала Лида. – Только я бы так не смогла. И папа бы не смог – куда нам до мамы».

Бодрая и свежая, одетая в красивое домашнее платье мама посмотрела с укором:

– Полвторого, Лид! А ты обещала к часу!

Ну началось. Главное – не вступать в полемику, и Лида вяло пробормотала:

– Мам, ну что тебе, на работу? Подумаешь, полчаса. Ну извини. А, собиралась гулять! Ну я коротенько, надолго не задержу, – раздеваясь, бурчала Лида. – На сумку, убери в холодильник. – Недовольная, мама пошла на кухню. Лида поплелась за ней.

Как всегда идеальный порядок: не кухня – операционная. Белоснежное полотенце, блестящие приборы, сверкающая плита. Да и что бы ей не сверкать? Мама совсем не готовит.

«Всю жизнь была эта мука, – однажды призналась мама. – Галеры». Готовить она ненавидела. Да и на работе уставала. А деваться некуда – семья.

Тася говорила, что кухня любит внимание. А пренебрежения, халтуры не любит. Не вложишь душу – ничего не получится. Душу в готовку мама не вкладывала, не все женщины кулинарки. Мамина готовка была невкусной, какой-то скупой. Не по содержанию, а по виду и вкусу. В общем, без души. Невкусные водянистые супы, пресные котлеты, жидкое пюре, переваренные макароны. Да и откуда силы, если простоять у операционного стола пять часов кряду?

Отец ужинал молча. Не хвалил, но и не ругал. Поев, ставил со вздохом тарелку в мойку.

Придя после школы, Лида выбрасывала обед – суп в туалет, второе – котам у подъезда. Стыдно, но есть мамину стряпню не хотелось. В выходные, когда за столом собиралась семья, было хуже – не выкинешь. Ну и давилась.

– Не нравится? – обиженно фыркала мама.

Лида начинала оправдываться. Всю жизнь она перед ней оправдывалась. Потому что они разные. Совсем они разные, мать и дочь. Лида пошла в отца. «В отцовскую породу», – говорила мама с неудовольствием. Подтекст был такой: все Вершинины слабаки. И бабушка Рита, мамина свекровь. И дед Андрей, свекор. И золовка Зоя, младшая сестра отца. Все «плыли по течению» – а жизнь – это «сопротивление и противостояние».

Сопротивление. Чистая правда – сопротивляться и противостоять Лида не умела. Со временем поняла и вывела формулу – сильное притягивает слабое. И наоборот. Все справедливо. Сильная мать – слабый отец. Впрочем, слабым отца она не считала, потому что очень любила. Больше всех на свете Лида любила отца. Папу, папулю. Папочку, папку.

И бабу Риту любила, и деда Андрея. И тетю Зою – всех Вершининых. Маминых родных Лида не знала – в четырнадцать лет мама осталась круглой сиротой. «Надо было выживать, – повторяла Ольга Ивановна. – И я научилась. Противостоять и сопротивляться». Детдома удалось избежать – девочку взяла тетка, двоюродная сестра матери. Скупая, молчаливая и одинокая Сима. Вредная, колючая, но, как оказалось, не злая. Сама не из счастливых – бездетная вдова. Жила тетка Сима в собственном домике на Преображенке. Комнатка и терраска. И – полная нищета: Сима работала уборщицей на санэпидстанции.

Близкими людьми они с теткой не стали, но всю жизнь Ольга Ивановна была благодарна Симе за то, что та избавила ее от детского дома.

Тетка Сима прожила до девяноста трех лет, и Лида помнила унылые и скучные поездки на Преображенку. И помнила тетку – высокую, высохшую, с темным лицом. Лида ее боялась.

На кухне мама рассматривала дочкины гостинцы и хмурила брови:

– Лида, зачем? Я что, курицу не могу себе поджарить? Или накрошить винегрет? За пирог спасибо, вечером с чаем.

Лида молчала – вступать в дискуссию не хотелось. Но знала – никакую курицу мама жарить не будет. Как и крошить винегрет. В лучшем случае отварит готовые пельмени, а в худшем – разогреет в микроволновке готовые котлеты.

Выпили чаю. Поговорили. О чем? Да ни о чем. Поругали погоду, посетовали на слабое отопление, обсудили дурацкие телепередачи.

«Странно, – думала Лида, – мама ведь умница, и ум у нее еще ого-го, живой, острый, да и память прекрасная. А разговаривать не о чем». Всю жизнь мама жила работой, и ничто другое ее не интересовало. А когда работа кончилась – кончилась жизнь. Нет, она по-прежнему сопротивлялась – «жизнь – это сопротивление», – гуляла, читала журналы, смотрела кино, иногда делала укладку, подкрашивала глаза. Только все это ей было неинтересно. Кайф был только в работе.

«Теперь у меня одна радость, – грустно усмехалась Ольга Ивановна, – длинные ногти и маникюр! То, чего я была лишена всю свою жизнь. Не смейся, Лида, – раз в три дня перекрашиваю».

После чая Лида стала собираться домой. Чувствовала, что маме хочется остаться одной. Что поделаешь – она давно привыкла к одиночеству. Да и возраст, что говорить.

Задерживать дочь Ольга Ивановна не стала, сухо чмокнула в щеку.

– Ну, давай. Спасибо за гостинцы – сегодня пирую. Да, у тебя все нормально?

Лида кивнула:

– Нормально.

– И слава богу, – мама облегченно вздохнула. – Ну пока!

На улице Лида усмехнулась: «Нормально? Нормально. Ну и слава богу». Действительно – слава богу. Только вот вряд ли у нее все было нормально. Ничего нормального у нее не было. С тех пор, как ушел Сережа.

Лида медленно шла к метро. Ну вот, что называется, навестила. Какая формальность – их общение с матерью! Никакого тепла, никогда и ни при каких обстоятельствах. Даже когда Лида умирала после ухода Сережи. Тогда мать сухо прокомментировала:

– Знаешь, я ему никогда не доверяла. Приглядывалась к нему и…

– Что – и? – резко спросила Лида.

Мать махнула рукой:

– Да чуяла, что ли. У него было такое лицо, – задумалась мама, – как будто он что-то замышляет.

– Глупость – что-то замышляет. Ох, мама! Все эти годы Сережа был самым преданным, самым нежным и самым любящим мужем, и мне казалось, что счастливее меня женщины нет.

– И куда все это делось, куда ушло? – желчно осведомилась мать. – Ну если все это было?

Куда ушло? Хороший вопрос. А куда уходит любовь? Кто-то может ответить?

– Просто он, мама, влюбился. Такое бывает.

Мать с сомнением покачала головой:

– Не знаю, Лида. Бывает, наверное. Только я знаю одно: есть ответственность. За тех, кто с тобой рядом. Есть семья. В конце концов, любовь не самое главное – порядочный человек из семьи не уходит.

– Хватит, мам, – перебила Лида, – пожалуйста, хватит! И прошу тебя, не делай из Сережи подлеца. Он и сам мучается и очень страдает.

Мать звонко расхохоталась:

– Ну и дура ты, Лида! Страдает, ага! В объятиях новой супруги!

Жестокость – не пожалеть собственную дочь! Женщина, а сочувствия никакого! Папа, папа, кажется, ты был неправ.

После ухода Сережи прошло десять лет. Коротких, как мгновение, и бесконечных, как вечность. И не было дня, чтобы Лида его не вспоминала. Правда, со временем сердце сжималось все реже – действительно, время лечит.

За все эти годы она ни разу не посмотрела на других мужчин. Не потому, что праведница. Просто – не надо. Она и представить не могла, что кто-нибудь, кроме Сережи, возьмет ее за руку, погладит по волосам, дотронется до ее плеча. А уж обо всем остальном и не о чем говорить.

– Ну-ну, – комментировала мама, глядя на бледное и измученное лицо дочери. – Продолжай в том же духе. А тебе, между прочим, уже за сорок! Думаешь, кто-то будет ждать, пока ты оклемаешься? Езжай на курорт, в пансионат, наконец! Ходи в музеи, на выставки! Глядишь, и найдешь какого-нибудь дурака. А что, всяко бывает!

Лида хохотала:

– Мам, а может, на кладбище? Чтоб подцепить богатого вдовца? Эх, мама, – вздыхала Лида, – музеи, концерты… В такие места ходят со своими женами. Или с подругами. И поверь, никому не интересна женщина абсолютно рядовой, заурядной внешности, да к тому же «хорошо за сорок». Оглянись – вокруг не клумбы, райские сады! Такие женщины по Москве ходят – не оторваться! Даже я иногда оглядываюсь – такое бывает? А ты про женщин «хорошо за сорок». Да нет у них шансов, понимаешь? Почти нет! Как, впрочем, и у меня.

Но мама спорила, возражала – каждый кузнец своего счастья. Характер – это судьба, а судьба – это характер. В общем, как ни крути, а Лида оставалась в слабых, робких и нерешительных неудачницах.

«Даже такое ничтожество, как этот Сережа, и тот слинял», – цитата из Ольги Ивановны.

С серого хмурого низкого неба посыпал снежок – не снежок, так, крупа. Мелкая, колючая, рассыпчатая, как пшенка.

«Уф, отстрелялась, – улыбнулась Лида. – Сейчас приеду домой и сварю себе пшенную кашу! Изюм, кажется, есть, сливочное масло тоже. Разваристую, сладкую размазню, с хорошей горстью изюма и с обязательным последним штрихом – естественно, когда каша уже выключена и, как говорил папа, допревает под крышкой, – так вот, последний штришок – здоровый кусок сливочного масла, который растечется, расплавится, разойдется в горячей каше жирным озерцом, потечет по бокам, по стеночкам, проникнет на самое дно, пропитает, насытит».

Так они делали с папой. Папа обожал всякие каши. Смеялся: «Деревенские корни, Лидка! Щи да каша – пища наша». Какие там «деревенские»! Папа родился в Москве, на Лубянке. Как и бабушка Рита. А дед Андрей был и вправду из деревни. Но приехал в столицу в семнадцать.

«Ой!» – Лида вспомнила: молока, кажется, нет. Не страшно, забежит у дома в «Пятерочку». И, прибавив шагу, она представила любимую «цыплячью» кухню, зеленый абажур, теплые тапки с заячьей мордой и казанок с горячей масленой кашей с изюмом. А рядом с тарелкой – здоровенная, на пол-литра, любимая чашка с крепким и сладким, непременно с лимоном, английским чаем.

В вагоне Лида увидела себя в стекло и, хмыкнув, отвела взгляд. Ничего хорошего. Усталая, грустная тетка «хорошо за сорок». Не женщина – именно тетка. Таких вон сколько, целый вагон! Кемарят, прижав к себе сумки – съехавшие набок шапки, разъехавшиеся полы пальто, поплывшая тушь, смазанная помада. Дремлют и тоже мечтают о каше. Или о котлете, какая разница? Правда, скорее всего дома их ждет семья – голодные дети и муж.

А Лиду ждет тишина. А может, и хорошо? Хорошо. Определенно хорошо и даже прекрасно. Как и домашние брюки на мягкой байке, старая майка с рукавами, застиранная донельзя, – видела бы ее мама!

«Заячьи» тапки и запах почти готовой каши – разваренной крупы, чуть подгоревшего молока, сладковатый запах сливочного масла. Запах дома. Все так и было, и ее нехитрые мечты сбылись. Угнездившись в кресле и поджав под себя ноги, Лида устроилась поудобнее. Ела прямо из кастрюльки, выуживая разбухший, почти черный изюм, стараясь зачерпнуть его вместе с озерцом растаявшего масла – так вкуснее.

По телевизору, как всегда, чушь – субботний вечер, а смотреть нечего. По всем каналам натужно и тупо шутят уставшие от самих себя юмористы. Тоска. Про новости и говорить нечего – глянешь на ночь и не уснешь.

Съев вожделенную кашу и выпив чаю, Лида посмотрела на часы – Тася!

Тася отозвалась сразу, после первого же звонка.

– Лидуся, милая! А я уже жду не дождусь, старая дура! Да что там про меня, – возмутилась она на Лидин вопрос «как дела». – Дела мои скучные, стариковские. Рассказывай про себя! И подробненько, девочка! Без пропусков – ты знаешь, мне все интересно!

«Всё как всегда», – в очередной раз, в стотысячный раз подумала Лида, сравнив двух женщин, маму и Тасю. Самых близких и самых родных. А больше никого у нее и не было.

Тасе и вправду было все интересно – все и в мельчайших подробностях. Как спала, как съездила к Ольге, как Ольга, как она себя чувствует? Что ешь? О, пшенную кашу? Мммм! Прекрасно! Вот и наводка – завтра сварю себе пшенную кашу!

– Да, – виновато сказала она, – на бутербродах… Ну что тут поделать, ты меня знаешь: когда не для кого готовить, так и не готовлю. Вот ты приедешь и устроим пир. Лидуся, милая, успокойся! В моем возрасте уже наплевать, что вредно и что полезно. Можно есть то, что хочется, и получать удовольствие. А колбасу – ты же знаешь – я люблю больше всего на свете. Помнишь, как называл меня Валя? Вот-вот, колбасная душа. Завтра приедешь? – расстроенным голосом уточнила она. – Ой, Лида, не надо! Такая погода – приличный хозяин собаку не выведет. Нет-нет, умоляю! Да все у меня есть, ты о чем? Да и что мне надо? Полпалки «краковской», – с виноватым смехом сказала она, – и целый белый батон! Два йогурта, простокваша. Да всего навалом, Лидусь, не волнуйся! А приезжать я тебе не разрешаю, ты меня слышишь? Запрещаю, и все! Отваляйся, отоспись. Отдохни! Почитай. Что у тебя на тумбочке, кстати? Неохота читать? – растерянно переспросила она. – Ну это бывает. Послушай музыку, посмотри какой-нибудь старый фильм. Ой, да что я суюсь со своими советами. А то ты не найдешь, чем заняться! А с Настей ты давно не встречалась? Тоже неохота? Ну я понимаю – Настя заговорит, голову заморочит, мало не покажется. Тогда отдыхай, просто побудь дома, моя хорошая. Договорились? Ну все, я тебя обнимаю. Да что ты пристала! Говорю тебе – у меня все хорошо. Ну все, отстала, старая липучка, спокойной ночи.

«Договорились, ага, как же, – улыбнулась Лида. – Все равно поеду, неделю не была, соскучилась. Торопиться не буду, отосплюсь. Отосплюсь и поеду. И все куплю по дороге».

И дело совсем не в продуктах – Тася с голоду не умрет, Лида постаралась. Зная Тасину нынешнюю лень, купила впрок консервов – рыбных, мясных, овощных. Круп и макарон тоже навалом – открой банку тушенки, смешай с макаронами, вот и обед. Дело тут не в продуктах, совсем не в продуктах. Просто Лида по Тасе очень соскучилась. Вот как бывает.

* * *

Когда отец решил познакомить их с Тасей, она долго не могла прийти в себя. Как это так? Разве так может быть у приличных людей? Разве это возможно? Нет и нет, никогда! А как же мама? Это же абсолютное предательство. Предательство безо всяких там отговорок. Самое гнусное предательство – знакомиться с любовницей отца! Кем она будет после этого? От возмущения чуть не задохнулась:

– Пап, ты серьезно? – Слезы брызнули фонтаном, как у клоуна в цирке.

Лида отпихивала отца, когда он пытался обнять ее и успокоить.

– При чем тут «ты взрослая»? При чем тут вообще я? Это, прости, ваши дела! Ваши темные делишки, папа! А ты хочешь вовлечь меня в это? В эти ваши делишки?

– Это не делишки, Лида, – со вздохом ответил отец. – Это, девочка, вся моя жизнь.

Потом поняла – он знал, что болен, и понимал, что осталось ему немного. Год, два, пять, десять – точного ответа никто не давал. Как-то обмолвился:

– Мама сильная. Крепкая, как дуб. У мамы есть ты и работа. Есть смысл жизни. Мама выдюжит в любом случае, ты и сама это знаешь. А Тася… У нее никого. Вообще никого, понимаешь? Даже дальней родни. Только я, Лида. Ну и, надеюсь, ты.

Лида плакала:

– Нет, пап! Я тебя умоляю! Я не смогу, понимаешь?

– Я очень тебя прошу, – отчеканил отец, – очень, Лида. Кажется, так я еще никого не просил! Ты пойми – она очень слабая и одинокая. Не будет меня – не будет ее.

– А я? – тихо спросила Лида. – Обо мне ты подумал?

Он усмехнулся:

– А как ты думаешь? Только поверь, Тася станет тебе родным человеком. Близким и дорогим. И ты мне еще скажешь большое спасибо!

– Я уже говорю тебе большое спасибо, ты разве не слышишь? – захлебываясь слезами, кричала Лида.

Отец боялся, что Тася не сможет пережить его смерть. Понимал, что он – смысл всей ее жизни.

– Пятнадцать лет, Лида. Целая жизнь, понимаешь? Ты только представь – пятнадцать! Пятнадцать лет ожидания – когда позвоню, когда приеду. И все. Больше ничего у нее не было. Одно ожидание – томительное, тревожное, мучительное и – бесконечное. Я позвонил – и жизнь продолжалась. А зачастую и позвонить не получалось – из дома не мог, как ты понимаешь. Звонил перед уходом с работы – ровно в семнадцать сорок пять. Наше с ней время. Коротко: «Как ты? У меня все хорошо». Пара фраз – кругом одни уши. На работе все понимали – звоню любовнице. Раз-два в неделю мы встречались на десять минут у метро. Просто чтобы повидаться, посмотреть друг на друга, подержаться за руки – как воры, как шпионы, с оглядкой – не дай бог кто увидит. Но посмотрели, подержались за руки, и можно жить дальше. Приезжал я к ней пару раз в месяц. Иногда три, больше не получалось. А ждала она каждый день. Каждый! Потому что вырывался я неожиданно, незапланированно, как получится. Как все женатые люди. Приезжал накоротко – час, два, три. И вот за эти несчастные пару часов мы не могли наговориться, представляешь? Перебивали друг друга, боялись что-то забыть, пропустить. А потом я уходил. Если бы ты знала, как она на меня смотрела! Если бы ты знала, дочка…

Несколько раз мы расставались. Вернее, пробовали расстаться. Я сказал сразу – из семьи не уйду. Дочь не оставлю, да и жену тоже. Ольга спасла мне жизнь. А Тася, – отец улыбнулся. – А Тася спасла мою душу.

Лида знала семейную историю знакомства родителей. Отцу стало плохо в лаборатории, упал посредине рабочего дня. Началась суета, бестолковая беготня и крики о помощи:

– Валька умирает! Вальке Вершинину плохо!

Он помнил, что прибежала сестричка из медпункта, растерянная, перепуганная. Наконец кто-то сообразил вызвать «Скорую», кто-то распахнул окно. Кто-то расстегнул ворот рубашки и ослабил брючный ремень. Сквозь замутненное сознание он слышал испуганный шепот:

– Что, помер? О боже, такой молодой! Заткнись, идиотка! Да жив он, дышит! Держись, Валька! Держись, старик!

Приехала «Скорая». Погрузив на носилки, его запихнули в машину. Там ему стало хуже – он снова терял сознание, проваливаясь в темный колодец. Слышал только сирену – значит, включили. И голос врача:

– Жми, Игнатьич! Не довезем. А жалко, такой молодой. Да и зачем нам жмур – не отобьемся.

Ему почему-то было не страшно – смешно. «Жмур». Это он – жмур? Вернее, кандидат в жмуры? Ха-ха. Что называется, приплыли.

Оперировала его молодая женщина. Он слышал, как к ней обращались – Ольга Ивановна.

Сквозь пелену сознания он с усилием на секунду приоткрыл глаза и увидел эту Ольгу Ивановну – крепкую, широковатую в плечах, с длинными темными бровями и огромными зелеными глазами – тревожными и настороженными. Красивыми невозможно и очень строгими, как у директора школы. Больше ничего видно не было – белая, по брови, шапочка и маска.

На следующий день она зашла в реанимационную палату, и он узнал ее по глазам – таких зеленющих, «крыжовенных» глаз он раньше не видел. И теперь, без низко надвинутой шапочки и маски, он разглядел и все остальное – красивый прямой аристократический нос, полноватые бледные губы, плавные скулы и все тот же строгий, даже суровый взгляд.

– Как самочувствие? – строго спросила она.

Валентину показалось, что она немного смутилась. С трудом разлепив спекшиеся губы, он что-то забалагурил. Врачиха все больше хмурилась и, кажется, была им недовольна.

С того дня он ждал встречи с ней.

Кое-что выпытал у ночной медсестрички: Ольга Ивановна Голышева, не замужем, бездетная. Строгая очень, ответственная и, говорят, с большим будущим. «С медицинским, с каким! Вы что, Вершинин? Все шутите, да?»

Со вздохом разводил руками: «Простите, шучу!»

На третий день его подняли. С одного бока – рыжая и конопатая, смешливая медсестра Галочка, с другого – суровая Ольга Ивановна. Сосудистый хирург, надежда отделения и медицины, человек молодой, но уже снискавший уважение. По всему видно – умница, врач по призванию.

Виделись они каждый день. Утренний обход – обязаловка. А вот вечером, после тихого часа… Кажется, по велению сердца.

Или он все придумал?

Но если доктор Голышева не заходила перед уходом, он начинал волноваться. Выползал в коридор, слонялся у ординаторской.

Караулил. Обеспокоенно спрашивал у сестричек:

– А что доктор Ольга? Ушла?

Как-то у нее было ночное дежурство. Вершинин пошел в туалет покурить. У окна стояла докторша. Прямая спина, волосы убраны под колпачок. «Интересно, какие у нее волосы», – подумал он и спросил:

– Не помешаю?

Окинув его пренебрежительным и равнодушным взглядом, она усмехнулась:

– Мне – нет. А вот себе… помешаете. Курить вам, Вершинин, строго противопоказано! Не зря же я вас починила! И что? Вся работа насмарку? Я, знаете ли, очень старалась.

А ему вдруг захотелось прижать к себе и обнять эту зеленоглазую, красивую и усталую женщину. Ей-богу, еле сдержался.

Выписали его через два дня.

Теперь он караулил докторицу у выхода из отделения, чтобы вручить цветы и конфеты. Обычная благодарность, не более. Нет, она, кто ж спорит, была хороша! Но кадрить ее, кажется, не было смысла – слишком сухая, слишком строгая, серьезная не по годам. Ну и вообще – недоступная. Как с ней общаться?

Увидев растерянного, держащего за спиной букет гвоздик больного Вершинина, Ольга Ивановна растерялась и, кажется, разозлилась. И точно очень смутилась:

– Вы что, Вершинин? В своем уме? Нет, – возмутилась она. – Нет, мне не надо! Я не возьму!

С трудом всунув непокорной врачихе букет, уронил при этом конфеты. Коробка разлетелась, а даритель, смутившись, как подросток, рванул вниз по лестнице.

Вслед услышал:

– Куда вы, Вершинин, вам бегать нельзя. Честное слово, вы сумасшедший!

На улице попытался успокоиться, било как в лихорадке – походил, покурил, немного пришел в себя, но домой не уехал – торчал у ворот больницы. Увидев его, она, кажется, не удивилась – выходит, ждала?

Очень скоро Ольга Ивановна Голышева стала Вершининой. И еще – Олькой. Тогда еще он звал ее Олькой.

Через полтора года у Вершининых родилась дочка Лидочка.

Три года в огромной коммуналке с родителями мужа. Три года за ширмой, с ночными выступлениями дочки, с ворчанием свекров и все же с их помощью – через полгода после рождения Лидочки Ольга бросила кормить и вышла на работу. С внучкой сидела бабушка Рита. Даже в детстве Лида понимала, что мама и бабушка не любили друг друга. Не понимала – что может понимать маленький ребенок? Чувствовала. Слышала, как баба Рита ворчала: «Не мать и не жена, сплошной хирург. Не повезло Вальке».

Долгое время маленькая Лидочка уверенно считала, что «хирург» – это ругательство.

Да и мамину нелюбовь к бабе Рите Лидочка чувствовала – слышала, как та выговаривала ей: «Маргарита Васильевна! Зачем вы кладете в кашу такое количество масла? Хотите, чтобы у ребенка была больная печень?»

Баба Рита смертельно обижалась и замолкала на несколько дней. Но потихоньку ворчала – это у нее больная печень! Желчью исходит. Бросается, как собака: то не так, это не так. Бедный наш Валька! Сколько той жизни, чтобы так ее губить.

Баба Рита и отвела Лидусю в первый класс. Отвела первого сентября, а второго, на следующий день, умерла.

Лида помнила, как мама рыдала на кладбище и просила у бабы Риты прощения. И помнила, как это ее удивило. Надо же – ведь мама бабушку не любила. И что она плачет, что, как сказала соседка, убивается?

Когда Лиде исполнилось семь, Ольге Ивановне Вершининой, перспективному специалисту, выделили маленькую двухкомнатную квартиру за выселением.

А через четырнадцать лет, учтя все заслуги доктора наук Вершининой, дали квартиру побольше – у метро «Ленинский проспект», в новом кирпичном доме: три комнаты, два балкона, кухня в двенадцать метров. Не квартира – сказка! «Просто какое-то чудо», – как говорили знакомые.

– Мне с женой повезло, – смеялся Валентин Вершинин. – Такая квартира!

Но в голосе его чувствовались грусть, ирония и даже сарказм.

Нет, скандалов у них никогда не было, во всяком случае, ссор родителей Лида не слышала. Мама пропадала на работе и приходила поздно, не раньше девяти, часто уезжала на конференции и в командировки.

Хозяйством Вершинины себя не обременяли – что есть, то и хорошо. В двенадцать лет Лида научилась готовить. Особенно ей удавались торты и пироги, которые она пекла, чтобы порадовать родителей.

Комплиментов мама не раздавала, реагировала сухо:

– Спасибо, все было вкусно.

Кажется, она вообще не замечала, что ест и что пьет. А вот отец на похвалы не скупился:

– Ох, Лидка! Ну и повезет какому-нибудь идиоту!

После ужина мама сразу уходила к себе, и ее было можно понять: две операции, потом совещание.

На кухне оставались отец и Лида. Лида мыла посуду, отец что-то рассказывал. Лиде всегда было с ним интересно. Это были самые счастливые минуты их жизни – она и папа. И их разговоры.

Словом, обычная семья, со своими сложностями, проблемами, радостями. Таких миллионы. Мама, папа, ребенок. Квартира, хозяйство, планы на отдых – все как у всех.

А потом выяснилось, что Тася, любовница отца, уже была в его жизни. Ну и в Лидиной и маминой заодно. Выходило, что Тася появилась в жизни отца вскоре после его женитьбы.

В пятнадцать лет Лида наотрез отказалась знакомиться с Тасей:

– Перебьетесь.

Любила ли она мать? Сложный вопрос. Нет, конечно, любила. Гордилась ею, восхищалась, немного ей завидовала. Побаивалась ее, критики ее боялась – мама всегда была беспощадна. Усмешек ее боялась: посмотрит, как одарит рублем, говорила бабушка Рита.

Лида сжималась под маминым строгим оценивающим и беспощадным взглядом. Внешне дочь не удалась – вот мама была абсолютной красавицей. Лида стеснялась своих широких бедер, крупных кистей – ловила на себе мамин взгляд и краснела. Очень боялась ее разочаровать и училась как проклятая. Какая там тройка, о чем вы? Лида стеснялась четверок. Правда, дневники и тетради мама не проверяла: «Я тебе доверяю, Лида. Ты взрослый и, надеюсь, ответственный человек».

Постепенно все домашние хлопоты перешли к Лиде – магазины, прачечная, почта, сберкасса. В тринадцать лет она снимала показания счетчика и заполняла квитанции.

На школьные собрания мама не ходила – да и зачем? К Лиде Вершининой претензий не было: тихоня и скромница, практически отличница, примерная комсомолка, хороший организатор. К тому же все знали, что Лидина мама известный хирург, серьезный и занятой человек.

В тот день, когда отец решился на разговор – а этот день она запомнила на всю свою жизнь, – опухшая от слез Лида, всегда уступчивая и слабая, легко поддающаяся на уговоры, была непреклонна:

– Даже не уговаривай! Ничего у тебя, папа, не выйдет! И твои аргументы я никогда не приму! И маму я не предам, слышишь?

Отец грустно вздохнул:

– Что ты, Лидка! Я тебя понимаю. Но, знаешь…

– Ты ее никогда не любил? – перебила она.

Отец пожал плечами:

– Честно? Не знаю. Любил – не любил… Знаешь, Лидуш, нашу маму можно уважать – это совсем несложно. Восхищаться ее талантом. Гордиться ею – ее нечеловеческой работоспособностью и силой духа. Жалеть, сочувствовать. Служить, пытаясь облегчить ее жизнь. Но любить… – Покачав головой, он горько вздохнул. – Я сволочь, дочь. Большая я сволочь, наверное. Но оставить ее, уйти от тебя и от нее? Нет, Лидка, я не смог. Всю жизнь помнил, что Оля спасла мне жизнь. А потом родила тебя, самое дорогое, что у меня есть. Всю жизнь Оля пашет как вол. Да и судьба у нее… не дай бог. Сиротство раннее, тетка Сима. А тут еще я. Да и потом, она ж без меня пропадет, – улыбнулся отец. – Наша драгоценная Ольга Ивановна ни к чему не приспособлена. Только работа, работа, работа. Оля – хирург от Бога, сколько спасенных жизней! Ты знаешь, в больнице на нее молятся. Ну а какая она дома, ты тоже знаешь. Разумеется, это не умаляет ее достоинств. Просто, дочь… Не моя это женщина. Понимаешь?

Лида молчала.

– Не моя, – повторил отец, – вот так получилось.

Этот разговор они очень старались забыть, но Лида видела, как неловко отцу и как заискивающе он заглядывает ей в глаза. К обожаемому отцу, любимому папке в то время относилась с брезгливостью. Разочаровал ее родитель. Да, крепко разочаровал, огорчил и обескуражил. И еще была злость – сам виноват. И ребенка приплел. Эгоист.

После смерти отца Лида часто думала: как мать, опытный врач, могла не заметить симптомов болезни? Пропустить, не обратить внимания на его мертвецкую бледность, резкое похудание, нарастающее бессилие?

Потом поняла: мать на отца не смотрела. С работы возвращалась замученная, серая от усталости – какое уж тут внимание, какие семейные разговоры! Она просто не видела мужа и дочь и не интересовалась их проблемами. Ни одного вопроса! Нормально? Конечно же нет! Но все было именно так.

Редкие воскресные семейные обеды всегда проходили в полнейшей, пугающей тишине, под стук приборов и приглушенный звук телевизора.

– Оля, передай мне, пожалуйста, хлеб! Лидка, подкинь картошечки, а?

– Лида, что у тебя с экзаменами? – хмурила брови мама. – Ты собираешься в зимний лагерь?

Лида собиралась и в зимний, и в летний. Лагерь она ненавидела, как и все общественное, включая душ и туалет, столовую и построения, спортивные мероприятия и вечерние танцы. Все это вызывало тошноту и уныние. Ей хотелось одиночества, уединения.

В августе мать уезжала в санатории – в Крым, в Прибалтику, в Подмосковье. Разумеется, в самые хорошие – Ольге Ивановне Вершининой в путевках не отказывали. Мать говорила, что ей нужно восстановиться. Все правильно, ритм ее жизни может вынести далеко не всякий.

Отец, заядлый турист, уезжал на озера – Карелия, Алтай, Байкал.

Говорил, что с друзьями-походниками. Потом Лида поняла, что с Тасей.

Из отпуска родители возвращались веселые, отдохнувшие и загорелые.

Мама шутила, рассказывая санаторские байки и смешные истории. Как-то раз попыталась рассказать услышанный анекдот – перепутала все, от начала и до конца, и, увидев лица Лиды и мужа, расстроилась и смутилась. Над ее пересказом смеялись больше, чем над самим анекдотом, и мама тогда очень обиделась…

Отец тоже что-то рассказывал, и, кажется, мама смеялась…

Лиде рассказать было нечего – утренняя зарядка, надоевшая до желудочных спазмов овсяная каша и мутный, остывший, невероятно сладкий чай. Дожди и холод: в палате всегда было сыро, и с влажных потолков капала вода. В хорошую погоду было повеселее – озеро, лес, ночные костры. В клуб на танцы Лида не ходила, оставалась в палате – валялась с книжкой. На танцах сплошной выпендреж, кривлянье и кокетство, а главное – интриги, интриги! Ревность и подростковые козни. Противно.

Мать задавала один и тот же вопрос:

– У тебя все нормально, Лидуша? Довольна отдыхом, надышалась, насладилась природой?

Лида отвечала уклончиво:

– Ну так… Только опять с погодой не повезло – почти все лето лили дожди.

– Дожди? – удивлялась мать. – Странно, а я не заметила.

Не заметила она, фыркала Лида, ну да, правильно! В Сочи дождей точно не было! И холодного грязного илистого пруда с жирными скользкими отвратительными пиявками. У мамы было теплое Черное море. И кислых, сводящих зубы яблок не было, а были румяные, сочные персики. И солнце было, и теплая галька. И вареная кукуруза, которую Лида обожала.

Папа заходил перед сном и присаживался на край кровати:

– Ну что, Лидка? Не очень? Надоел тебе лагерь? Дерьмовыми получились каникулы?

Лида глотала слезы:

– Ага. Все, пап! Больше туда не поеду, хоть режьте!

– Ну и правильно, – соглашался отец. – На следующее лето поедешь со мной, ты уже взрослая! В Карелию, а, дочь? – Отец мечтательно заводил глаза к потолку. – Там такие места! Ну что, Лидка, согласна?

Лида замирала от счастья. Еще бы она не согласна.

В десятом классе надо было решать дальнейшую, как сказала мама, судьбу.

– Какие у тебя предпочтения? – хмурилась мама. – Жаль, что не хочешь в медицину, очень жаль! Но ты права: медицина – это призвание. А без призвания хороших врачей не бывает. Да и вряд ли, Лида, – окидывая ее беглым взглядом, продолжала Ольга Ивановна, – вряд ли я бы хотела тебе такую судьбу. Да и ты у нас, – вздыхала мама, – слишком нежная.

И в мамином голосе опять звучали разочарование, осуждение и снисхождение.

Какая медицина – Лиду тошнило от одного вида крови!

После недолгих раздумий решила пойти в педагогический, на факультет дефектологии.

– Работа у тебя будет всегда, – с сомнением сказала мама, – но, знаешь, не самая легкая. Ох, Лида, работать с больными детьми… Но решай, дело твое. В конце концов, будет от тебя хоть какая-то польза.

– А мы легких путей не ищем, да, дочь? – отшучивался отец. – Молодец, уважаю! Мама права, будешь приносить реальную пользу.

На выпускной отец пришел один – сославшись на усталость, мама осталась дома.

– Да и вообще, все это условности, – уверенно заявила она. – От семьи достаточно одного представителя.

Обида была такой, что Лида решила, что на выпускной она не пойдет, потому что невыносимо стыдно.

Уговорил отец:

– Во-первых, я что, не подхожу, не тяну на представителя? Ну и, во‐вторых, дочь, ты ее знаешь. Наша мама лишена предрассудков. Да и права она – это и вправду условности.

На выпускной Лида все же пошла, зачем лишние пересуды? Отсидев торжественную часть и получив аттестат, тут же отправилась домой – какой банкет, какие танцы, когда слезы из глаз?

Легко сдав экзамены, Лида напомнила отцу про его обещание. Растерявшись, он ответил горячо и сбивчиво:

– Да, да, разумеется! Конечно, я помню! На восемнадцатое у нас билеты. Только, Лидка, – отведя взгляд, отец замолчал. – Только… Ну в общем, компания будет большая и…

– Я поняла, – ответила Лида, – там будет она.

Скорчив смущенную гримасу, отец картинно развел руками – дескать, не обессудь.

Лида махнула рукой: черт с вами! Переживу. Во-первых, взрослая. А во‐вторых… Мама сама виновата. Да и как хотелось на волю! С папой, с его веселыми приятелями, с кострами и песнями под гитару, с шашлыками, палатками, сбором грибов и ягод.

На перроне, где собиралась честна́я компания, Лида испуганно оглядывалась по сторонам. Видела, что отец тоже нервничает.

Отцовские приятели балагурили и шутили, хвастались, кто чем запасся, у кого новая заграничная удочка, а у кого и палатка.

Борис, Иван и Илья, друзья с институтских времен, и их жены – Аля, Тамара и Элла, женщины милые, свойские, доброжелательные. Подбадривая смущенную Лиду, делали ей комплименты.

«Никогда, ни разу я не была у них дома, – подумала Лида. – А они у нас тем более». Гостей мама не признавала. Лишь однажды согласилась пойти на торжество в ресторан, где Борис и Аля праздновали серебряную свадьбу. Взяли с собой и Лиду. За столом было шумно и весело, все вспоминали студенческие годы, курьезы, застолья, проваленные экзамены, знакомства с девушками, юношеские романы. Потом были песни и танцы, и снова всем было весело. Лида сидела за столом, ела невероятно вкусное мясо, запивая его любимым «Буратино», и жадно разглядывала гостей. Нарядные, накрашенные, возбужденные от комплиментов и мужского внимания женщины кокетничали и строили глазки. Попивая сухое вино и равнодушно ковыряясь в тарелке, мама скучала в полном одиночестве. Пару раз выходила звонить – наверняка в отделение.

– Расслабься, Оль, – раздраженно бросил отец.

Недовольно и обиженно фыркнув, мать отодвинулась от него. «Всем весело, – подумала Лида, – все с удовольствием едят, поют и танцуют. У всех горят глаза, и все друг другу рады. Только не мама». И почему-то в эту минуту ей стало так жалко мать, что она чуть не расплакалась. «Бедная, бедная мама! Не умеет человек получать удовольствие ни от чего, кроме работы. Ее нельзя осуждать – ее можно только пожалеть».

Поезд подали. Отец то и дело поглядывал на часы – нервничал. И вдруг он вытянул шею, подался вперед, и на его лице расцвела счастливая, детская улыбка. По перрону шла женщина. Обычная – среднего роста, тоненькая, в узких брючках и светлой курточке. На голове – цветастый платок, на лице большие солнечные очки. Задорный, слегка курносый нос, пухлые, яркие губы, светлые, легкие, выбивающиеся из-под платка, кудрявые волосы.

Отец бросился к ней навстречу. Переглянувшись, все посмотрели на Лиду. От смущения она застыла.

Отец и женщина подошли к вагону. Женщины обнялись, мужчины смущенно пожали ей руку. И Лида поняла – папину женщину любят. Сжалось сердце, и стало обидно за маму…

Женщина посмотрела на отца, словно ждала разрешения, и наконец подошла к Лиде. Она сняла очки, и Лида увидела ее глаза – огромные, распахнутые, невероятного голубого, яркого, как июльское небо, цвета.

Протянув Лиде маленькую, изящную, с полукруглыми, красивыми, ухоженными ногтями руку, она улыбнулась:

– Здравствуй, Лидочка! Я Тася.

И Лида почувствовала, как у нее загорелись щеки.

С какой любовью отец смотрел на эту Тасю! Какая нежность читалась в его взгляде! А как Тася смотрит на отца – мама на него так никогда не смотрела. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Отец и Тася держались за руки – ей-богу, как дети. И Лида впервые улыбнулась.

Какое это было замечательное время! Эту поездку она запомнила на всю жизнь. Счастье, одно сплошное счастье – вот что было тем летом.

С Тасей они подружилась. Да и как могло быть наоборот? Тася была замечательной.

Нет, в подружки или в наперсницы она не лезла – никаких подмигиваний, лихого панибратства, объятий, заискивания, желания понравиться. Просто от нее шло такое человеческое тепло, что Лида не переставала удивляться: а так бывает? Как легко и просто было с Тасей! Как никогда не было с мамой.

Возвращались тридцатого августа. В поезде Лида хлюпала носом – как же ей не хотелось расставаться с этими чудесными, веселыми и теплыми людьми! Как быстро кончается счастье. Не расцепляя рук, отец и Тася молчали – им предстояла разлука.

На перроне Тася прижала Лиду к себе.

– Жду тебя в воскресенье, приедешь?

Хлюпнув носом, Лида кивнула и уткнулась ей в шею.

Мама вернулась из Ялты накануне и была радостной, возбужденной, счастливой – отдых оказался сказочным:

– Море теплейшее, еда замечательная, экскурсий море. Объездили весь полуостров, в общем, я в полном восторге.

– Ну и славно, – улыбнулся отец, – рад за тебя. И выглядишь, кстати, прекрасно!

Мама и вправду была сказочно хороша – загорелая, с горящими зеленющими глазами, похудевшая, помолодевшая. За ужином она рассказывала о своем замечательном отпуске, а отец был хмур и задумчив, словно принимал какое-то решение.

Нахмурившись, мать его окликнула:

– Валя! Ты где? Все еще в Карелии? – И, повернувшись к Лиде, спросила: – Ну? А как вы? Всем довольны?

Мельком взглянув на отца, Лида что-то затараторила.

– Ясно, – оборвала ее мать. – Спасибо за ужин. – И, резко встав из-за стола, пошла к себе.

– Вот так, – растерянно пробормотал отец, – такая вот жизнь.

И Лида заплакала.

С Сережей они познакомились на третьем курсе, он учился на физическом факультете. Поженились сразу после диплома. Думать и размышлять было нечего – всем было понятно: это любовь. Лида летала на крыльях.

Через пару месяцев после свадьбы, когда счастливые молодожены обживали маленькую комнатку в коммуналке, которую им уступила Сережина бабушка, отцу стало плохо.

Мать тут же положила его к себе. Приходила вереница врачей, лучших светил, собранных ею со всей Москвы. Делали какие-то процедуры, уколы, обследования, но по расстроенному лицу матери и по виду отца Лида понимала, что хорошего мало.

В те дни почти ежедневно она ездила к Тасе. На нее было страшно смотреть – за несколько дней веселая, моложавая оптимистка Тася превратилась в старуху. Как неживая, заледеневшая, с абсолютно прямой спиной и сцепленными в замок руками, с застывшим, устремленным в стену взглядом, Тася сидела на самом краю дивана и слушала Лиду.

– Как же так? Лидочка? – бормотала она. – Как же так? Какая чудовищная несправедливость, Лидуша! Но самое страшное другое – я не могу быть с ним рядом. Нет, это, конечно, не самое страшное, что я несу, – тут же смущенно поправлялась она, – но, Лида, что делать? Как быть? Это же неправильно, так несправедливо! Да, – без конца повторяла она. – Чудовищно несправедливо. Мы же вместе всю жизнь, Лида. Столько лет! И вот сейчас, когда Валя… я не могу быть рядом с ним.

В квартире было тепло, но они почему-то мерзли и кутались в старые кофты и шарфы и бесконечно пили горячий чай, а за окном, изматывая душу, нещадно выла вьюга. Лида с Тасей вспоминали и говорили, говорили обо всем. Ненадолго отвлекались, даже смеялись, но тут же спохватывались и начинали плакать, а Тася повторяла снова и снова:

– Как же так, Лидуша? Как же так? Неужели я ничего не могу сделать?

Успокаивая ее, Лида рассказывала, что уход за отцом прекрасный и, безусловно, делается все возможное и даже больше, что мать подняла всю Москву:

– Тасенька, ты же понимаешь, у нее такие возможности. И тебя я понимаю и уверена – слышишь, уверена! – единственное, что бы хотел папа, – это видеть тебя. Но так сложилось, такие ужасные обстоятельства, и ничего поделать нельзя, вот в чем весь ужас. Надо жить и надеяться на лучшее, а по-другому никак. И дай бог, Тасенька, дай бог, слышишь, все образуется. Потому что надежда умирает последней.

А Тася, как заведенная, как безумная, твердила, что все понимает: и про уход, и про лучших врачей.

– Но, Лида, я твердо знаю, просто уверена: если бы я была рядом, то я бы смогла! Лидуша, – спохватывалась она, – давай я сварю Валечке гороховый суп. Господи, какая я идиотка! Ты говоришь, что он плохо ест, а я, дура, не сообразила. Гороховый супчик! Его любимый, с копченой рулькой. Вот увидишь – уж супчика Валя поест!

«Бедная, наивная Тася, – засыпая, думала Лида. – Какое счастье, что ты его не видишь! Не видишь, во что превратился твой замечательный Валя. Не видишь, как он страдает, с каким трудом проглатывает ложку бульона или две ложки сладкой воды. Какой там гороховый супчик с копченостями!»

Обнявшись, измученные и обессиленные, они засыпали на диване, и не было никого на свете ближе, чем эти две женщины, почти утонувшие в своем общем, огромном, безбрежном горе. Рано утром, когда Тася еще спала, приезжал Сережа и увозил Лиду домой.

С матерью Лида виделась только в больнице – и то мимолетом, мимоходом. Мать всегда была занята, давая указания, носилась по коридорам, и, завидя ее, все прижимались к стенке: с Ольгой Ивановной вообще шутки плохи, а тут такое дело – в восьмой, одиночной, «блатной» палате лежит ее умирающий муж.

У матери Лида ничего не спрашивала – боялась. Боялась услышать страшную правду. Но по всему ее виду Лиде было понятно, что все очень плохо.

В последние дни Лида из больницы не выходила.

Отец все время спал, мать объясняла это воздействием лекарств. «Ну и забытье, Лида. И слава богу».

– Иди поспи, – коротко бросала она, – на тебя страшно смотреть.

Лида тащилась в ее кабинет, ложилась на диван, мать укрывала ее одеялом, поправляла подушку и приносила горячий сладкий чай и какой-нибудь бутерброд. Потом она присаживалась на край дивана, гладила Лиду по голове, но тут же вскакивала:

– Ну все, мне пора. А ты поспи, Лида. Иначе не выдержишь.

За день до своего ухода отец взял Лиду за руку и, не открывая глаз, прошептал:

– Лидка, Тася, ты помнишь? Не оставляй ее, очень тебя прошу!

– Папа, папочка! Ну что ты? Ты же прекрасно знаешь, что Тася… – И Лида не могла сдержать слез.

Он ушел, когда измученная бессонницей Лида уснула в кабинете матери. Уснула тут же, как провалилась. Проснулась от собственного крика – как будто кто-то толкнул в бок острой пикой. Лида увидела мать и тут же все поняла. Та кивнула. И в эту минуту Лида увидела, как она постарела – за каких-то пару месяцев статная, гордая и уверенная красавица превратилась в пожилую женщину – седые пряди в черных волосах, морщины вдоль рта, потухшие, усталые глаза, дрожащие руки. Закрыв лицо руками, мама заплакала.

Выходит, любила?

Вечером раздался звонок – Эллочка, жена Бориса, отцовского друга.

После слез и соболезнований Элла осторожно спросила:

– Лидуша, а как быть с Тасей? Ты же понимаешь, что она должна там быть.

– Понимаю, – отозвалась Лида. – Это я понимаю, а все остальное – нет. Я не понимаю, как это сделать…

– Делать ничего не надо, – ответила Элла. – Тася просто придет и… словом, Лида, я уверена, мадам ее не заметит. – И смутившись, тут же поправилась: – В смысле, Ольга. Да и мы, мы же все будем! А Тася с нами. Ольга ее не знает, а мы толпой, кучкой. Среди нас она и спрячется, мы ее прикроем.

Эта «мадам» слух резанула – выходит, мать они не просто не любили, а не любили сильно.

Все так и было: на кладбище Тася стояла в сбившейся кучке старинных друзей – съежившаяся, бледная, как полотняная простыня, постаревшая на двадцать лет. На голове черный платок, темные очки, в руках белая роза. Как Лиде хотелось к ней подойти! Обнять, прижать к себе, что-то сказать! Видела, как пошатнувшуюся Тасю обняла Аня, жена дяди Ильи. А Тамара и Иван взяли под руки.

Мать держалась как скала – ни слезинки. Но Лида видела, что она страдает.

У гроба, поправив красные гвоздики, мать прошептала:

– Валя, прости. Я так перед тобой виновата.

На отца Лида старалась не смотреть. Да и узнать его было сложно – в гробу лежал не ее любимый папка, а чужой, незнакомый, сморщенный и очень старый человек.

В миг, когда опускали гроб, Лида услышала стон. Обернулась – Тася держалась за дерево. «Сейчас упадет», – испугалась Лида и отвернулась: нельзя, невозможно сейчас подойти к ней и поддержать. Потому что рядом стояла мама.

Лида поехала к Тасе на следующий день – выпали длинные праздничные выходные, и находиться дома было немыслимо. С самого порога Лида принялась вымаливать прощение. Тася не поняла, изумилась:

– Ты передо мной виновата? Виновата, что не подошла? Лидочка, о чем ты, девочка? Я все понимаю: она твоя мать. Спасибо тебе, что ты мне вообще разрешила проститься.

Расплакались, обнялись, и Лида поклялась, что никогда ее не оставит – никогда и ни при каких обстоятельствах! И не потому, что обещала отцу, вернее, не только поэтому! А потому, что ближе, чем Тася, у нее никого нет. Ну кроме Сережи…

Казалось, что первые годы после смерти отца сблизили, связали их с Сережей так крепко, так неразрывно, что развязать этот узел не сможет ничто. Ничто и никто. Оказалось, что ошибалась.

Четыре дня в неделю сразу после работы Лида ехала к Тасе. Та ждала ее у двери, чуя, как собака – в подъезд зашла именно Лида. Всегда с непременным ужином, именно с тем, что Лида любит больше всего:

– Лидочка, детка! Скорее раздевайся, вон твои тапки. Бегом мыть руки и сразу за стол.

Стол был накрыт празднично – скатерть, красивые тарелки, льняные салфетки. Тася была эстетом во всем. На столе стояла маленькая синяя вазочка с сезонными цветами – весной с вербой, а позже с букетиком ландышей, зимой с веткой багульника или просто с пушистой елочной веткой, ну а летом был выбор пошире. Осенью в вазочке тлели багряным огнем кленовые листья. Маленькая кухонька, чистая и уютная, была их любимым пристанищем.

Как Тася умела на свои нищенские копейки создавать атмосферу! Занавески в синюю клетку, голубой абажур, маленькое бра с желтым колпачком над столом, клетчатая же скатерть, синие тарелки, даже салфетки с голубыми горохами. На плите вкусно побулькивал фасолевый суп, в сковородке доходила до хрустящей корочки порезанная кружочками жареная картошечка, к чаю – оладьи, фирменные Тасины оладьи с изюмом и яблоками.

Тася была кулинаркой. Тася была чистюлей. Тася умела ухаживать, обожала угождать, доставлять удовольствие. И видя, как радуются близкие, расцветала сама.

Сколько раз Лида думала, какая бы из Таси вышла жена. Да и матерью она точно была бы прекрасной. Если бы да кабы…

Поужинав, начинались разговоры – Тася выспрашивала все, до самой мельчайшей детали, и это было не любопытство, а интерес, горячий, искренний и неподдельный. «Допрос», – смеялась сама Тася. Интересовало все, что касалось Лидиной работы. Знала всех ее учеников и коллег по именам. Лида охотно с ней делилась событиями школьной жизни. Подвижное Тасино лицо менялось в зависимости от Лидиных рассказов – она то сердилась и охала, то хохотала, хлопая ладонями по коленям. Или в ее глазах застывали слезы, и, смущаясь, Тася смахивала их почти незаметным движением. В этом была она вся – возмущаясь от несправедливости и до слез расстраиваясь чужим неприятностям, Тася от всего сердца радовалась чужим успехам.

Лида видела, как сильно сдала Тася после ухода отца: погасли ее светящиеся глаза, а вдоль рта залегли глубокие морщины.

И все-таки Тася старалась держаться: на работу только с маникюром и укладкой, обязательно каблуки, «а ноги, Лидушка, не те – к вечеру болят так, что хочется выть».

Тася любила бусы – тяжелые темно-зеленые малахитовые, прозрачные, как мед, янтарные, серые в крапинку из агата, бордовые в прожилках из яшмы. На столике у кровати стояла огромная шкатулка с Тасиными «игрушками», и Лида с удовольствием перебирала теплые, словно живые, плоские, круглые, квадратные бусины, и это, странное дело, ее успокаивало.

На праздники они обменивались подарками. Особенно старалась Тася: «Лидушка, а о ком мне еще думать, кто, кроме тебя, у меня есть?»

Тася никогда не дарила бесполезную ерунду, считая это оскорбительным пренебрежением к человеку. Ее подарки были продуманы до мелочей – размер, цвет, фасон. Что-то из одежды, модная сумочка, красивый кошелек: «Лидушка! Выкинь свой позор, умоляю!» Лида растерянно вертела в руках свой старый кошелек и соглашалась: «А ведь правда, страшно вынуть из сумочки! И как я этого не замечала?»

Тася замечала все: как-то Лида обмолвилась о понравившемся аромате, и через неделю Тася вручила ей флакончик с французскими духами. Случайно брякнула – потом, конечно, жалела – о кожаной куртке. На тебе кожаную курточку. Да какую – не дешевую Турцию, а тонюсенькую, нежнейшую Италию, да еще зеленого цвета! Лида отбивалась, клялась, что больше никогда, но было поздно.

– Я вообще к тебе больше не приеду, – кричала Лида. – Ты меры не знаешь! Такие сумасшедшие деньги, богачка хренова! Копейки считаешь, а все туда же!

Молитвенно складывая на груди руки, Тася недоуменно, по-детски хлопала глазами и делала «несчастное», виноватое лицо:

– Лидушка, умоляю! Я тебя умоляю! – В ее глазах закипали слезы. – Не сердись, ладно? Я тебя очень прошу!

– При чем тут «сердись»? – бурчала Лида. – Просто я тебя в который раз прошу. Я же знаю твои доходы. А ты тут… Ведешь себя как Крез, честное слово. Ну что за барские замашки?

Теперь уже Тася просила прощения, а Лиде становилось стыдно и смешно.

Однажды Тася сказала:

– Ты пойми, Лидушка, у меня никого нет. Был твой отец, и был смысл жизни. Но Бог меня не оставил – дал тебя! Это и держит на свете. И теперь мой смысл жизни, извини, девочка, ты! Хотя знаю – нагрузочка я еще та! Позвонить, приехать, привезти!

– Ты – нагрузка? – охала Лида. – Ну ты даешь!

Нет, это Тася дана ей как награда, как подарок – лучшая подружка, заботливая сестра, внимательная, переживающая и волнующаяся мать.

Как-то Тася обмолвилась, что когда-то, «в доисторические времена», побывала замужем:

– Коротко, Лидушка, совсем коротко. Каких-то пару лет, честно – сама не помню сколько. Развелась, как только встретила Валю. Сразу развелась, через два месяца. А что ждать? Мне сразу было понятно, что Валя – мой человек. Мой мужчина. И мне было наплевать, уйдет он из семьи или нет – какая разница? Главное, что он был. А все остальное меня не очень и волновало.

Однажды Лида спросила:

– А детей ты… иметь не могла?

– Почему? – удивилась Тася. – Было два аборта, прости, без Валиного разрешения.

– Как? – ошарашенно спросила Лида. – Он даже не знал?

Грустно усмехнувшись, Тася качнула головой:

– Это была единственная ложь, которую я себе позволила. Рожать я не собиралась. Вернее, решила не рожать. Тогда зачем ему говорить? Чтобы он страдал и чувствовал себя виноватым? Он и так чувствовал, ты сама это знаешь!

– Почему? – Губы спеклись от волнения. – Почему ты решила не рожать? Ты же так его любила.

– Не знаю. Дура, наверное. Ну, проблем ему не хотела. Сложностей. Знала, что он будет рваться. Метаться между тобой и этим ребенком. Да и если честно, – улыбнулась она, – мне больше никто не был нужен. Никто, кроме Вали! Мне его хватало, Лидуша! Он был мне всем!

Лида молчала, сказать было нечего.

Через полгода мама пришла в себя и стала прежней Ольгой Ивановной – сдержанной, собранной, суровой. Никаких слез и причитаний. Воспоминания? К чему? Воспоминания расслабляют, мешают жить, от них раскисаешь, а раскисать нельзя.

С мамой Лида созванивалась один раз в неделю, обеим было достаточно. В первую очередь – маме.

Спустя время, когда чуть отпустило, вспоминая свой неудавшийся брак, Лида думала: «Как я могла не заметить? Как? Говорят, женщина всегда чувствует – выходит, я не женщина? Ничего не чувствовала. Ни-че-го. Все пропустила. Профукала, проворонила, прошляпила, потому что верила ему безоглядно. Верила, как себе».

Потом, правда, припоминала: а было! Были моменты, способные насторожить. Наивная дура, неискушенная идиотка, бесхитростная тетеха! Вот, например, – его уходы по воскресеньям. Нет, казалось, причины имелись. Как бы имелись. Переезд школьного друга, как тут не помочь? В следующие выходные снова он, школьный друг, кажется Миша, звал разбирать коробки и чувалы после переезда. «Лида! Туда и зайти страшно – уставлена вся квартира. Ну переезд, ты понимаешь». Конечно, она понимала. Только вряд ли был этот самый переезд. Или вот еще. Кажется, это была суббота:

– Лидка, мне срочно надо на дачу к Барсуковым, мама просила кое-что отвезти.

– К Барсуковым? – удивлялась Лида. – Но это же так далеко! Кажется, Калужская область? А сын Барсуковых? Как его – Витя? Почему не он? Вроде у него машина? Или я что-то путаю?

Сережа смущался и злился:

– Не путаешь. Витя, да. И у него есть машина. Но Витя в командировке и приедет не скоро.

– Поняла, – грустно кивала Лида. – Жаль, пропали выходные. А я так мечтала в Измайлово. Сережка, тогда ты там останься на ночь, вечером не возвращайся. Отоспись и утром поедешь. Почти двести километров, тяжело.

Сережа вроде бы нехотя соглашался:

– Ну раз ты так считаешь…

Где он научился так врать? Где и когда? Ее прямодушный Сережа? А, ну да – ситуация заставила, правильно! Приспособился, как говорится.

Разумеется, не было никакого Миши и никаких Барсуковых. И неожиданных трехдневных командировок не было. Какие командировки у учителя физики – смешно. Муж что-то невнятно бормотал про учительскую конференцию, она почти не слушала, потому что не сомневалась в муже.

Сережа ушел под Новый год. Даже не так – в сам Новый год! Лида крутилась на кухне, нанося последние штрихи к праздничному столу – украшала салат оливье: тертое яйцо, кружочки свежего огурца, пара веточек укропа. Запах весны витал по квартире – пусть и парниковые, но молодые огурчики. Лида посмотрела на украшенный салат и осталась довольна. Кажется, и заливное получилось, и «мимоза». В духовке румянилась утка с яблоками, любимая еда ее мужа.

Приподняв полотенце, глянула на противень с кулебякой: отлично! Пышная, с румяной корочкой и кокетливой косичкой. Красота!

Посмотрела на часы – ого, половина десятого! Через час придут гости: Сережины родители, сестра Зоя с семьей, соседка тетя Галя, Настена и, разумеется, Тася.

Мама, как всегда, встречала одна: «Ой, Лида, о чем ты? Я безумно устала, месяц был диким, столько тяжелых операций, столько тяжелых больных! Отчеты, бумаги, конец года. Какие гости, какое веселье? Да и компании я не люблю, ты же знаешь! А уж разговоры все эти застольные, пустые и дурацкие, вообще ненавижу. И со сватьями общаться неохота, особой любви я к ним не испытываю, ты знаешь. Я как-нибудь, не беспокойся. Куплю что-нибудь готовое: салатик, жареного цыпленка – слава богу, кулинарии работают. С час посижу у телевизора, посмотрю на очередную вакханалию, на опостылевшие физиономии – и спать, спать, спать. Первого могу отоспаться, если, конечно, не позвонят из отделения».

Конечно, совесть Лиду мучила: «Вру, лукавлю. Делаю вид. Приглашаю ее, а сама… сама надеюсь на отказ. Потому что жду Тасю. Какая я все-таки сволочь! Но что поделать – маме никто не нужен – ни зять, ни его родители, ни даже дочка. Но мама такая, другой мамы нет».

Стыдно было, неловко, но ничего не поделать. Оставить Тасю одну? Нет, ни за что! Выходит, такая у Лиды судьба – всю жизнь крутиться, как на горячей сковороде. Спасибо, дорогие родственнички! Это вы сделали из меня лицемерку!

Но никаких кулинарий и готовых салатов – еще чего! С утра нагрузила Сережу и отправила к маме – три банки с салатами, пироги, кусок медовика. Послушный муж, замечательный зять, никаких возражений! Все купил, в квартире прибрался, стол раздвинул, скатерть расстелил, тарелки расставил. Чтобы вечером, через пару часов, уйти навсегда.

Уставшая Лида присела на стул. Перевести дух и накрывать. Да, пора все вытаскивать из холодильника – бесконечные салатники, селедочницу, соусник, блюда и плошки. Да, еще хлеб! И успеть привести себя в порядок. Господи, времени в обрез – как всегда провозилась, копуха!

Крикнула:

– Сережа, ты где?

– Я здесь. – Голос раздался совсем рядом, из прихожей.

Странный голос, глухой.

Лида выглянула из кухни.

Муж был одет – куртка, ботинки, шапка.

– Ты куда? – удивилась она. – Вроде бы всего хватает.

Он кашлянул.

– Лида, – голос был хриплым, словно простуженным. – Лида, – повторил он, – я… ухожу.

– В смысле? – не поняла она. – Куда ты уходишь?

Глядя в стену, муж молчал.

– Я ухожу… насовсем. К другому человеку. Которого я… В общем, неважно. – На Лиду он не смотрел.

– К какому человеку? – не поняла она и повторила: – В смысле, уходишь?

Она не понимала, что происходит. Вернее, что произошло.

– К другой женщине. Тебе сказать имя?

– К другой женщине? – глупо повторила она. – Ты уходишь от меня к другой женщине? Ты… – Вдруг стало нечем дышать – еще чуть-чуть, и она задохнется.

Он кивнул:

– Да, именно так. Так получилось. Прости меня, Лидка.

– А праздник? – Лида сглотнула слезы. – А гости, Сережа? Твои родители? Зоя, Настя? Тася?

– Это единственное, что тебя сейчас волнует? – Муж, похоже, начал раздражаться.

Лида молчала. А правда! Как странно, ее волнует именно это. Рушится жизнь, а она…

Резко дернув входную дверь, Сережа обернулся:

– Прости.

Она почему-то кивнула.

Плюхнувшись на стул, Лида огляделась – салатники, пироги, торт на окне. И запахи, запахи… Праздника, вкусной еды, семейного застолья, предвкушение счастья. Счастья и обновления. «Вот тебе и обновление», – подумала она и наконец разрыдалась.

Странное дело. Вместо того чтобы умереть, она стала звонить родственникам, чтобы отменить их визит! Защитная реакция? Может быть. Но было невозможно, немыслимо представить, что через час раздастся звонок в дверь и на пороге будут стоять Сережины родители, сестра, Настя, Тася. Дрожавшими пальцами Лида тыкала в телефонные кнопки.

Уф! Свекров поймала на выходе.

– Лидочка, что случилось? – удивилась свекровь. – У тебя странный голос. Как отменяется? Что, Новый год отменяется? – Свекровь растерянно замолчала. – А что случилось? Кто-нибудь заболел?

– Все вопросы к вашему сыну, – сухо ответила Лида. – Хорошего праздника и не забудьте предупредить Зою! Поссорились? – Лида истерически рассмеялась. – Ой, что вы, какое поссорились! Просто… ваш сын ушел из семьи. – И Лида нажала отбой.

Потом посмотрела – восемнадцать пропущенных звонков. Нет, Сережиных родителей было жалко – в чем их вина? Но разговаривать не было сил. Да и о чем? Настю тоже поймала у двери.

А Таси уже дома не было. Мобильный не отвечал – обычная история, Тася вообще его почти не слышала, а тут еще и метро. Глядя в стену, Лида сидела на том же месте. В голове крутилось: «Как же так? Нет, так не бывает! Чтобы ее Сережа? Бред. Может, он пошутил? Ну конечно, он же ушел без вещей! А кто уходит без вещей навсегда?»

Лида бросила взгляд на часы – без десяти одиннадцать. Конечно, он что-то придумал! Какой-то необычный сюрприз, он это умеет! Сейчас раздастся звонок, и на пороге возникнет Сережа, переодетый в Деда Мороза! Или в Снегурочку, с него станется!

И правда, в эту минуту раздался звонок.

Лида бросилась к двери.

На пороге стояла заснеженная и улыбающаяся Тася – на шапке, ресницах и воротнике лежал свежий снег.

– Получай Снегурочку! – рассмеялась она. – Так метет, Лидушка! Чуть не занесло!

Тася трясла шапкой, снимала пальто и сапожки, а Лида молчала, прижавшись к стене.

– Что с тобой? – удивилась гостья. – Устала или что-то болит? Ты какая-то странная, девочка! Что-то случилось?

Лида закрыла лицо руками и зарыдала. Перепуганная и растерянная, Тася гладила ее по голове и плечам.

– Сережа? – спросила она. – Вы поссорились?

Лида оторвала от лица ладони.

– Поссорились? Что ты! Ты же знаешь – мы вообще никогда не ссорились. – Лида гомерически расхохоталась. – Он ушел, понимаешь? Вообще ушел! К другой женщине! И надо же, нашел время! За два часа до Нового года! Шутник, да? Юморист! – Ее трясло, как в лихорадке.

Уложив ее на диван и насильно засунув ей под язык валидол, Тася принесла горячего чаю и присела рядом. Молчали. Потом Лида, всхлипывая и давясь слезами, заикаясь и проглатывая слова, рассказала, как было.

Тася молчала.

– Что делать, Лидушка, – вздохнула она наконец. – Переживем, девочка. Переживем. Не то переживали.

Потом они пили водку и давились салатами, и Лида все сетовала, что жалко продуктов и ее трехдневного труда, как же так, такое количество и теперь все пропадет?

Тася молча вздыхала и снова гладила Лиду по голове.

В ту ночь они напились. Еще бы – бутылка водки и половина бутылки коньяка для практически не пьющих женщин доза огромная! Уснули одетые, на диване.

Первого отлеживались у телевизора. Ели подвядшую праздничную еду, молчали, что-то вспоминали, даже смеялись и снова плакали.

Второго Тася опорожняла холодильник – в помойку безжалостно летели оставшиеся пироги, салаты, подсохшая утка. А Лида плакала, плакала, без остановки и перерыва. Вот и все, кончилась жизнь.

Если бы не Тася, тогда бы она точно не выжила. Тася жила у нее четыре месяца. И каждый день повторяла:

– Лидушка, дай мне честное слово. Если я тебе надоем – гони в тот же день. Поверь, я не обижусь!

Жить было трудно, даже невыносимо. Приезжала свекровь, садилась напротив и пристально разглядывала невестку, словно ища в ней причину, почему ее сын Сережа ушел. Лида отворачивалась к стене. Свекровь молча вздыхала. Тася уходила на кухню и отчаянно гремела посудой.

– Рожать надо было, – вдруг сказала свекровь. – Был бы ребеночек, он бы никогда не ушел. Ты знаешь Сережу.

– Знаю? – рассмеялась Лида. – О чем вы? Как выяснилось, я Сережу совсем не знаю!

– Надо жить, Лида, – сказала свекровь. – Это не горе, поверь. Надо жить, надо работать. Работа спасает! Да и потом, – запнулась она, – ты еще молодая. Встретишь хорошего человека и, глядишь, устроишь свою жизнь.

– Спасибо, – отрезала Лида. – Хорошего я уже встретила.

И вдруг визиты свекрови и ее «утешения» прекратились – уже облегчение. Потом узнала – Тася запретила ей приезжать. И та согласилась. Все было понятно: сын ей ближе, да еще нужно было начинать дружить с новой невесткой.

Пролетели каникулы, и Лида пошла на работу.

Ту зиму она старалась не вспоминать – как пережила ее, как выжила, где брала силы?

В конце января муж забрал вещи – Лида, по счастью, была на работе, встретила его Тася.

В тот день Лида навсегда распрощалась с надеждой – с надеждой, что Сережа вернется.

– Он что-то сказал? – тихо спросила она.

Покачав головой, Тася вздохнула:

– Что ему сказать, Лидушка? Ему же стыдно. Поэтому и молчал. Молча собрался, оставил ключи – там, в коридоре, на тумбочке. В общем, будем жить дальше.

Жили, куда деваться. Жили. Зима была холодной, снежной, метельной – передвигаясь по улицам, народ жался поближе к домам. От ветра срывало шапки, плотный тяжелый снег залеплял нос и глаза.

А весна пришла неожиданно рано, словно, сжалившись, природа спешила обрадовать.

Маме Лида все рассказала только весной. Странно, но Ольга Ивановна не удивилась и не расстроилась. Как будто знала заранее, что так все будет.

Потом закрутили экзамены, школьный ремонт, составление планов на следующий учебный год. В августе Лида и Тася поехали в дальнюю деревню к отцовским приятелям, за тридевять земель, в Тверскую область. Странно, но знакома Лида с ними не была – в деревню отец ездил с Тасей.

Ехали долго – три часа на поезде и почти час на автобусе. Маша и Дима Повиловы, хозяева крепкого пятистенка на краю полупустой, почти заброшенной деревни, им очень обрадовались. Дима служил лесником, а Маша была на хозяйстве. Денег хватало – какие здесь траты? Почти все свое. Городскую квартиру Повиловы оставили дочери.

Пятнадцать лет назад Дима и Маша, абсолютно городские жители, купили дом в глухой деревушке – сущие копейки, кто здесь покупает? И удивительно легко оставили город, квартиру и удобства. Город, в котором родились и прожили большую половину жизни.

– А все надоело! – смеялась розовощекая, полная, уже похожая на местную жительницу Маша. – Все, понимаешь? Запахи эти, магазины. Вечная суета – успеть, достать, дотащить. А здесь… – Маша мечтательно огляделась. – Ну ты и сама видишь: тишина и покой. В общем, счастье.

И правда – места там были сказочные: густой хвойный темно-зеленый бор «обнимал» деревушку Кротовку с одной стороны, а белый, полупрозрачный березовый лес – с другой. За березняком шло необъятное поле, за полем чистейшая, полная рыбы и раков речка Залужка.

Как и положено, Повиловы завели огород.

– Бились с ним года три, пока что-то выросло, – рассказывала Маша. – А сейчас все свое – картошка, капуста, морковь. Ягоды, яблоки, сливы. Я Димку называю Мичуриным! – хохотала она, с любовью поглядывая на молчаливого мужа.

За домом стоял курятник и клетки с кроликами. В соседнем селе – подумаешь, пять километров! – брали молоко и сметану. Грибов было море – Дима водил в заповедные места. Возвращались с корзинами белых, другие Дима не брал – несерьезно.

Собирали лесную малину, мелкую, но невозможно ароматную. Увидев поломанные кусты, Дима присвистнул:

– Топтыгин!

– Медведь? – испугалась Тася.

– А ты думала! – усмехнулся хозяин. – Здесь тебе, мать, не Подмосковье! Здесь глушь – и медведи, и кабаны, и лисы, и зайцы!

Лида с Тасей испуганно переглянулись.

Хозяева их не мучили – еще бы, столько дел! Делая заготовки на долгую зиму, Маша возилась в огороде и на кухне, а Лида сносила их в погреб. По вечерам варили варенье – яблочное, сливовое, малиновое, и от запахов кружилась голова.

Лида просыпалась рано, Тася еще спала. Одевалась, влезала в калоши – роса – и уходила в лес. Собирала цветы – ромашки, васильки, колокольчики, пижму, шалфей. Бродила по кромке поля.

Маша радостно вскрикивала и принималась за разборку трав: это от живота, это от горла, а это – от головной боли. Пучки и букетики перевязывали бечевкой и подвешивали в сени на просушку.

В Москву Повиловы приезжали редко, раза два в год. Маша смеялась, что стала настоящей деревенской жительницей: «От машин шарахаюсь, толпы боюсь, от выхлопов задыхаюсь».

Лида спала как убитая – сама не помнила, когда так спала. К концу августа она поняла, что выздоравливает. Или так – ее отпустило.

На обратной дороге, когда уже подъезжали к Москве, тихо сказала Тасе:

– Спасибо тебе. Знаешь, мне стало легче.

От общих знакомых знала – Сережа женился на молодой женщине, и в семье ожидается пополнение. Снова сердце сжалось от боли – выходит, ее вина, свекровь права. А в новой семье все получилось.

Но жизнь продолжалась, со всеми ее проблемами и сложностями, болячками и неприятностями, маленькими радостями и победами.

Мама и Тася старели, слабели. И это по-прежнему были единственно близкие и родные люди.

Когда маму «ушли», ее стало мучить давление. Да и настроение было хуже некуда, вот это главное.

– Обиды терзают и прибавляют болячек, – вздыхала мама. – Но что поделать, простить я их не могу!

– Сложно прощать, – соглашалась Лида и спрашивала себя: «Простила ли я Сережу? Впрочем, какая разница, прошло столько лет! Да он наверняка и думать обо мне забыл – у него семья, ребенок. Это я не устроила жизнь, а у него все в порядке».

Однажды он позвонил:

– Сколько лет, сколько зим!

Услышав его голос – а узнала его Лида в ту же минуту, – задрожала, как осиновый лист.

– Встретиться? – удивилась Лида. – А зачем?

– Мне очень хочется тебя увидеть. Да просто поговорить, Лид. Так, о жизни.

– Зачем? – повторила Лида. – Да и о чем нам разговаривать? О какой жизни, Сережа? Наши жизни давно параллельны.

От встречи отказалась, но «позванивать» разрешила:

– Да пожалуйста. Но все-таки, прости, я не понимаю…

И он позванивал – не часто, раз в две недели. Как говорится, не обременял. И всегда извинялся: «Ты свободна, я тебя не отвлекаю?» Хотелось сказать: «От чего, Сережа? От чего меня можно отвлечь? Если только от моего одиночества».

Разговор завязался дружеский – так, ни о чем. Про работу, немного о сыне – кажется, там были проблемы. Лида терпеливо выслушивала, но вопросов не задавала. Начнешь задавать – вовлечешься и пропадешь. Тревожился за родителей – стареют, болеют. Она утешала: «Так у всех. Что поделаешь – возраст».

Больше слушала, чем говорила. Да и о чем ей рассказывать? Все в ее жизни одинаково и предсказуемо, ничего интересного, День сурка, сплошная рутина: школа, дом, мама и Тася. Ну и маленькие человеческие радости: сходили с Настеной с театр, были с мамой в Третьяковке, ездила с классом в Ясную Поляну, собираемся в Питер, хочу прихватить с собой Тасю.

– Мама? Ну как обычно. Маме никто не нужен, Ольга Ивановна все так же предпочитает одиночество, страдает без работы, мама есть мама. Да, очень жалко, но что поделать? Езжу раз в две недели, от помощи мама отказывается.

Как-то вечером в воскресенье раздался звонок в дверь. Удивилась – кого еще принесло? Наверное, соседка Галя, больше некому, за солью или за хлебом, и Лида посмотрела в глазок. На пороге стоял Сережа.

От неожиданности она застыла, чувствуя, как отчаянно забилось сердце. Открыть? Нет, не буду. Зачем? Но все же открыла. Удивилась – постарел. Сутулый, седой, морщины, потухший взгляд. В общем, прибитый. Мимоходом глянула в зеркало: ну тоже не ах, и она уже не молодуха.

Сели на кухне, накрыла чай. Сережа молчал.

Лида не выдержала:

– У тебя что-то случилось?

– Случилось. – Кажется, он обрадовался ее вопросу. Или ей показалось? – Случилось, – повторил он, – и давно. Знаешь, Лидка…

Она вздрогнула от этого «Лидка». Хотела сказать – да господь с тобой, какая я тебе Лидка? Мы, Сережа, чужие люди! Да и столько лет прошло. Не сказала, пожалела. Всегда всех, дура, жалела. Но весь его вид, потухший, потерянный, сникший… Как сейчас говорят – сбитый летчик. Впрочем, «летчиком» он никогда не был… Летчик – это другое.

Попросил выпить. Лида удивилась: он никогда не пил, так, бокал шампанского на Новый год. А здесь – выпить. Откопала полбутылки вина. Выпил он жадно, залпом, одним махом.

Потом заговорил. Просил прощения, говорил, что совершил ошибку. Страшную, чудовищную, дичайшую ошибку! Да, увлекся. Не разглядел. Идиот! Там же все было ясно.

Чужой человек, ничего общего, они с ней с разных планет, живут как соседи. Сын… Да, сына он обожает. Но сын не очень получился. Как говорят – неудачный. Куча проблем, даже стыдно рассказывать. В общем, Лидка, я как на острове, домой идти не хочу, а идти некуда. Вот такая расплата…

Лида молчала. Торжествовала, получив сатисфакцию? Вряд ли… Жалела его? Сама не понимала. И да, и нет. Ну в конце концов, она же не святая. Однако в душе что-то перевернулось, заныло, как застарелая болячка, зазудело, как давно успокоившийся укус.

– Разведись, – сухо усмехнулась она. – Тебе, кажется, не привыкать.

Он обреченно посмотрел на Лиду.

– Сын. Уйду – он совсем пропадет, я это знаю. Его мать не справится. Да и по большому счету ей все равно.

– Ну тогда живи. Дети – это главное.

Он молча кивнул.

У двери посмотрел ей в глаза:

– Можно я буду к тебе заходить?

Лида покачала головой:

– Нельзя, Сережа. Нельзя. Знаешь… да нет, откуда? Откуда тебе это знать? Столько лет, Сережа! Столько лет я об этом мечтала, чтобы ты вернулся. А теперь все, понимаешь? Все, слава богу, прошло!

– Понимаю. Ты права. Извини.

Он ушел, а Лида еще долго сидела в темной комнате. Сидела и вспоминала, зная, что та жизнь давно прошла – что вспоминать?

Тасе, разумеется, рассказала.

– Не получилось, значит… – вздохнула она. – Ну что ж… Нет, я его не жалею, о чем ты? Но парнем он был неплохим. А вышло все бумерангом.

– Вышло и вышло, – отрезала Лида. – Я-то при чем?

По счастью, Сережа больше не приходил. Но спустя время позвонил:

– Как ты? Здорова? Знаешь, а я все же ушел, не выдержал. С сыном общаюсь, но… Мне кажется, там уже ничего не исправить.

Пожелав ему удачи, Лида медленно положила трубку.

* * *

У мамы случился гипертонический криз. Приехала «Скорая», настаивала на госпитализации. Мама решительно отказалась:

– Я сама врач, сама себя вылечу. Введите магнезию, и вы свободны!

Врач развел руками:

– Ну и характер у вас, мадам! – Кивок в Лидину сторону: – А вам нелегко.

Разумеется, в тот день Лида осталась у мамы. К вечеру давление нормализовалось, и она облегченно выдохнула. Признаться, мысли роились всякие: а если мама сляжет, не сможет себя обслуживать, и тогда ей, дочери, придется жить с ней. А жить с Ольгой Ивановной, как известно, непросто.

Нет, Лида никогда не оставит ее! Но съехаться после стольких лет раздельной жизни? Сложно представить… Или наоборот – просто? Не смогут они ужиться. Никогда. Да и Лида взрослый человек, давно привыкший к одиночеству.

Ах, как было стыдно от этих мыслей! Как она корила себя, как ругала! Как обзывала последними словами!

– Лида, посиди со мной, – крикнула из своей комнаты Ольга Ивановна. – Лида, ты меня слышишь?

Вздрогнув и вынырнув из своих мыслей, Лида вскочила с дивана.

Мама… бледная, отечная. Слабая и старенькая. Ни былой силы, ни мощи – как бы ни старалась, как бы ни храбрилась. А ведь еще чуть-чуть – и не сможет справляться сама. Да, придется съезжаться. И Тася слабеет. Сил все меньше, оптимизм и всегдашний задор почти испарились. И она нуждается в помощи. Что делать? Ей-богу, смешная ситуация! Две ее старушки и… она, Лида. Одна на двоих! Ох, папочка! Ну ты и шутник!

На две части не разорваться, а деваться некуда.

Да уж, картина – три женщины в городском пейзаже! Три одинокие, не очень счастливые женщины.

– Лида, – кашлянула Ольга Ивановна, – послушай меня. Я хочу тебе кое-что рассказать. В общем… Я не думала, что решусь. Да и смысл? Абсолютно бессмысленно. А я не из тех, кто делает бессмысленные вещи. В общем, Лида, был у меня человек. Да, да, и не делай большие глаза. Друг, любовник, возлюбленный – как тебе угодно. Мой коллега, доктор, из соседнего отделения. Наш роман, – горько усмехнувшись, продолжала мать, – длился почти всю жизнь. Да, Лида, всю жизнь! А точнее – почти двадцать лет. И я его очень любила. Уверена – он меня тоже. Но, как ты видишь… – она посмотрела на дочь, – ничего из этого не вышло.

– Почему? – Лида не узнала свой голос. – Почему, мам? Он был женат?

– Нет, не был. Точнее – давно был в разводе. Я была замужем. И… в общем, я так и не смогла на это решиться.

– Ты? – удивилась Лида. – Ты не смогла решиться? Мама! Храбрее и решительнее нет человека на свете!

Мать кивнула:

– Ну да. А вот не смогла. Из-за вас. Из-за тебя и твоего отца. У вас же была с ним такая крепкая связь. Как бы ты жила с отчимом? Как бы Валя пережил предательство? Да нет, наверняка пережил, не он первый, не он последний. Но как бы он пережил расставание с тобой?

Опустив голову, Лида молчала.

– Вот именно, – продолжила мать. – Ты меня понимаешь. Оставить тебя с ним? – Ольга Ивановна покачала головой. – Нет, невозможно! Он бы наверняка женился, у мужиков это быстро, да и такого, как Валя – ты ж понимаешь! – подобрали бы на следующий же день. А кто попадется, какая женщина? Как она будет относиться к моей дочери? А если родится ребенок? И будет моя Лидка за няньку и за прислугу? – Мать покачала головой. – Нет, я не могла. Как представлю, что скажу тебе, что лишаю тебя отца… В конце концов, ну не получилась у нас с ним совместная жизнь – подумаешь! А может, и хорошо, что не получилась! Быт этот дурацкий, кастрюли, носки… Ты же знаешь, как я это любила. А так мы все сохранили. И страсть, и трепет, и нежность. И еще были наши совместные отпуска, море, солнце и – все остальное.

Лида по-прежнему молчала.

– Вот так, – усмехнулась мать. – Правда, я часто думала – а может, зря? Зря я не решилась? Ты же знаешь, с твоим отцом мы жили не очень. Не очень понимали друг друга, да и во всех остальных смыслах все было не очень… Ну да, наверное, зря. Было бы на свете хотя бы два счастливых человека. А так – три несчастных.

«Четыре! – хотелось крикнуть Лиде. – Было бы четыре счастливых человека! Ты со своим этим… доктором и отец с Тасей! А я… Да как-нибудь пережила бы, не померла бы и не повесилась».

Но Лида молчала. Господи, какая нелепость! Какой кошмарный бред, какое вранье. И у матери, и у отца были любимые люди. Но ни один не решился – ни один! Жалостливые такие, совестливые, упивающиеся своим благородством! А на деле – ни на что не способные слабаки, малодушные слизни и тряпки. Всю жизнь сплошное вранье. Жалели они друг друга! Дочку жалели! Да не дочку жалели, а просто боялись! Боялись решиться, взять на себя ответственность. Объясниться. Изменить свою жизнь. Вот и… Ничтожные трусы, сломавшие жизни – свои и чужие. Боже, какая нелепость! Если бы они узнали правду друг о друге!

– Ладно, мам, – вздохнула Лида. – О чем теперь говорить?

– Не о чем, – согласилась мать. – ты права. Жизнь-то прошла. И вообще – зачем я? Глупость какая… Старею, Лида. Прости.

– Мам, а где… Где он сейчас, этот твой… доктор?

Ольга Ивановна усмехнулась.

– Доктор в порядке. Жив-здоров, удачно женат. Да, женился. Ну и правильно – жизнь как-то надо устраивать? Впереди-то… сплошная разруха. Да и сколько той жизни – помнишь, как говорила твоя бабка Рита?

– Ну и славу богу, – задумчиво проговорила Лида. – Хоть он счастлив.

Тасе ничего не сказала – зачем? Все давно в прошлом, все всё пережили, прожили жизни, да и отца давно нет на этом свете – к чему ворошить?

Тем же вечером она позвонила Сереже.

Хватит несчастных. И хватит трусливых. И гордых хватит. И осторожных – достаточно. Все правильно – сколько той жизни?

Плохой хороший день

День не задался с самого утра. Вернее, с самой ночи, потому что Турову не спалось. Такое бывало довольно часто и всегда выбивало из привычного напряженного ритма. До самого рассвета он вертелся, крутился, маялся. Сбившаяся простыня была противной и влажной. Раздражало все, включая постельное белье, наверняка дорогое, из хорошего магазина – другого жена и не покупала, – и оно казалось колким и неуютным, подушка деревянной, а одеяло тяжелым. Туров подумал, что раньше этого не замечал. Резинка на трусах врезалась в кожу. Туров вставал, пил холодную воду, как следствие, часто ходил в туалет, но потом снова пил и даже сжевал кусок колбасы. Колбаса показалась слишком соленой, и Туров со злостью сплюнул непрожеванный кусок.

Вернувшись в спальню, он внимательно посмотрел на жену. Та крепко и, кажется, сладко спала. Замечательные рыжие – конечно, теперь уже подкрашенные – пружинки ее волос, которые он обожал, раскинулись по подушке. Но сейчас это его не умилило.

Он вышел в гостиную и лег на диван. На кожаном диване было скользко и неудобно. Чертыхнувшись, Туров вскочил, как ужаленный. Сел в кресло, вытянул ноги и закрыл глаза. Бесполезно – он окончательно понял, что все попытки бесплодны и сегодня ему не уснуть. Глянул на часы – половина шестого. Ура, дурацкая ночь сдавала права. Всё, всё, всё! Прохладный душ, непременно две чашки крепкого кофе – а иначе он не очухается, – несладкий йогурт и тост с сыром – обычный завтрак. Если не подключится жена, адепт здорового питания. Тогда придется проглотить мерзкую зеленую субстанцию под названием овощной смузи. Бррр!

Но ничего, до обеда он как-нибудь дотянет. И тут же вспомнил, что пообедать, скорее всего, не удастся – на час дня назначены серьезные переговоры с французами. Ну и черт с ним, с обедом, – выпьет кофе с печеньем, у секретарши Светки всегда есть что съесть. Секретарша из породы грызунов – весь день чем-то хрумкает: то сушки, то вафли, то дурацкие чипсы. Чипсы Туров любил – при виде вожделенного пакетика рот наполнялся вязкой слюной.

Но нет, вредных чипсов в его рационе не было лет десять – жена отучила. Овощные супы, полезная индейка, причем белое мясо, сухое и пресное, свежая рыба, дорогие молочные продукты, из тех, что без консервантов. Их дети не знали вкуса «Макдоналдса» и подобных заведений. Нет, старшая, Лизка, наверняка потом наверстала – еще бы! И он ее понимал. А вот младшая, Миланочка, была еще под контролем. В доме не было конфет: на десерт фрукты или йогуртовое мороженое. Бедные дети!

Он видел, с каким вожделением маленькая Лизка смотрела на сладкую вату, бургеры, картошку фри, кока-колу и прочие вредности. А потом и младшая тянула носом, улавливая аппетитные запахи. Но нет, с Женей шутки плохи. Получишь в ответ такие нотации, что в секунду расхочешь. И дети молчали. В начале совместной жизни Туров сопротивлялся Жениным правилам и с этими нововведениями пытался бороться, орал как резаный: «Какие сырники на ужин? Ты что, одурела? Я мужик, я пришел с работы голодный, а ты мне сырники? Я хочу кусок жареной свинины! С картошкой и соленым огурцом или с маринованным помидором!»

Жена не удостаивала его ответом – железная выдержка – и продолжала стругать салаты из свежих овощей. В доме не было кетчупов, майонезов, свинины, сосисок – ни-ни! Иногда, крайне редко, дорогая и натуральная – ха-ха – колбаса из магазина экопродуктов.

– Не делай вид, что ты меня не слышишь, – орал он, – и правила свои не навязывай!

Женя поворачивалась к нему с нежной улыбкой:

– Садись, дорогой! Остынет. Тебе к сырникам сметанки или свежей малины?

Туров сопротивлялся недолго, пару лет. Но, конечно же, зависал у киосков с шаурмой и чебуреками и, воровато оглядываясь, словно у его жены были шпионы, все это жадно и быстро съедал.

Очень скоро его засекли – нюх у жены был как у борзой.

– Пахнет пережаренным маслом, – скривилась она. – А что это на пиджаке? Это жир, Туров! Признавайся, ты ел беляши? Туров, когда жрешь, думай о холестериновых бляшках!

Холестериновых бляшках! Ну разумеется, о чем еще думать!

Но почему-то он испугался и «поджираться гадостью» – выражение любимой жены – перестал. Зато стал чаще ездить к маме, чтобы нормально поесть. Мама его жалела. Варила домашние пельмешки, пекла пирожки, а на плите дымилась кастрюля с кислыми щами на свиной грудинке. А как все это пахло!

Подпирая ладонью щеку, мама садилась напротив и смотрела на него печальными глазами. Женьку, его жену, мама ценила, но… так и не смогла полюбить.

Конечно, невестка все делает правильно – следит за здоровьем мужа. Благодаря ей он занимается спортом. Благодаря ей он строен и моложав. Чего уж, в их роду была расположенность к полноте. Но так издеваться над человеком? Так гнобить мужика?

Но со временем Туров привык с здоровому питанию и даже был благодарен жене – никакие болезни, появляющиеся у его сверстников, его не коснулись, тьфу-тьфу! Ни тебе гипертонии, ни гастрита, ни артрита – спасибо разумной Жене.

Нет, иногда ему позволялось – скажем, на даче или в гостях шашлыки. Но жена зорко следила:

– Один шампур, Туров! – шипела она. – И три рюмки водки!

Зато его не мучали отрыжка и горечь во рту, колики в боку и прочие «прелести».

Он вышел из душа и прислушался к себе. Кажется, легче не стало. Кофе, кофе – вот что вернет его к жизни. Слава богу, к кофе Женя была индифферентна, начитавшись статей про его полезность. Да и должны же быть послабления! Но сама пила только травяные чаи. Иногда, видя палатку с мороженым, Туров срывался и приказывал Володьке, водителю, остановиться. Покупал три рожка – один ему и два себе. Главное не капнуть на одежду – это улики.

После кофе чуть-чуть полегчало. Первая чашка за столом, вторая у окна – привычка.

Туров смотрел в окно. Март. Скоро весна, а за весной лето. Две недели назад они вернулись из любимой Италии. Во дворе лежали сиротские остатки зимы – небольшие нерастаявшие кучки слежавшегося, серого снега. А над ними – серое от облаков мартовское небо. Допив кофе, он вернулся в ванную. Внимательно посмотрел на себя в зеркало: а что, совсем неплохо! Оставшийся средиземноморский загар, гладкое лицо, все еще темные, с легкой проседью, волосы, красивая стрижка – Женька следит. В меру накачанное тело, плоский живот. Молодец его Женька! Да и он молодец. Остался доволен – он еще ого-го! Хотя какое там «ого-го» – Туров хранил жене верность. Во-первых, любил, а во‐вторых, был брезглив. Ну и, в‐третьих, банально не было времени. Мужские удовольствия типа картишек, охоты и баньки не для него – по натуре Туров был семьянином.

Два нажатия на распылитель флакона с одеколоном (конечно, выбирала жена), втер его в щеки, еще раз оглядел себя и еще раз остался доволен. Да, жене он не изменял, но видеть заинтересованные женские взгляды было довольно приятно. Настроение немного улучшилось. И в эту минуту раздался звонок. На экране высветилось – Володя. Водитель. Туров посмотрел на часы – через двадцать минут машина должна была быть у подъезда.

Словно почуяв подвох, без всяких «здрасте», Туров с раздражением бросил:

– Ну что? Что-то случилось?

Действительно случилось – машина сломалась. Володька что-то бубнил про гараж, про то, что сегодня – да, да, обязательно сегодня, Алексей Евгеньевич, да вы не волнуйтесь – к вечеру все будет в порядке.

– Может, возьмете такси? А чё, сейчас сервис нормальный! Нет, правда!

Но Туров уже отключился. Советчик, блин! Возьмите такси! Баран. Как-нибудь без его бараньих советов. Лучше бы за машиной следил, кретин. Он разозлился не на шутку.

Такси? Нет, сегодняшних таксистов Туров остерегался, это не прежние московские таксисты, профессионалы, спецы своего дела – нагловатые, ушлые, хитрые, отчаянные и умелые весельчаки. Нет, никакого такси – сегодня это опасно. Остается взять машину у жены, другого выхода нет. И, тяжело вздохнув, Туров отправился в спальню.

Жена по-прежнему сладко спала. Туров осторожно дотронулся до ее плеча. Поморщившись, Женя открыла глаза и глянула на часы.

– Ты что? – удивилась она. – У меня еще сорок минут! Что-то случилось?

Туров объяснил ситуацию и тут же снова расстроился: ну вот почему он разговаривает заискивающе, почему просит, давит на жалость? Клянчит, а не приказывает, как подобает кормильцу? Ну да, подкаблучник. И это надо признать…

– Машину? – удивилась жена. – А Миланка? Ты на машине, а мы на метро?

Очень хотелось обидеться. Очень. И выдать жесткую тираду: «Впервые в жизни попросил, да, форс-мажор! Вам две остановки. И, знаешь, я ездил в школу на автобусе и ничего, как видишь, не помер! Да и ты, кажется, тоже?» Но не стал. Жена права, дочь – это святое. Да и скандалить не очень хотелось – Женя была из тех, кто может молчать неделями.

Он быстро оделся и, не заходя в комнату дочек, как бывало всегда, вышел за дверь. Было обидно. Ужасно обидно! Женя знает ведь, что он не любит метро! Всегда не любил подземку, а уж сейчас, загруженную приезжими, тесную, душную, и говорить нечего. В метро ему становилось плохо.

На улице было тепло. Тепло и влажно, и еще ощутимо пахло весной.

Выйдя из двора, Туров остановился. И что теперь? Поднять руку и остановить такси? Или все-таки позвонить секретарше Светке, чтобы та вызвала? С минуту подумав, вздохнул и пошел по направлению к метро.

В конце концов, подумаешь, барин! В метро он не ездит, душно ему! Цаца какая! И давно ли? Задумался, вспоминая. Да, лет двенадцать точно! А может, и больше. А что, даже любопытно – какое оно сегодня, это метро? И, взбодрившись, прибавил шагу. До метро было близко, минут шесть, не больше. А до работы пять остановок. Или четыре? Он начал считать. Забыл. Черт, забыл! Коренной москвич, а забыл старые и всем известные станции! Впрочем, чему удивляться? Все мужики давно пересели в машины. Да и женщины тоже.

Бодрым шагом Туров зашел в метро. Все было по-прежнему – спешащий на службу народ, приезжие с тюками и сумками, гул поездов, стойка дежурной у турникетов. Только вот турникеты были новыми… Да, точно, новыми! Блестящими, хромированными, с маленькими стеклянными дверками.

«Билет!» – вспомнил он и повертел головой. Касса. В кассу стояла длиннющая очередь. Вздохнув, Туров встал в конец. У кассы замешкался, смутился, достал портмоне. Пятьдесят рублей? Ух ты, немало!

– На сколько поездок? – строго спросила женщина в окошке.

Туров совсем растерялся.

– Ну… давайте на две.

Если Володька починится, билет пойдет Светке. У турникета снова замешкался, огляделся. Прислонил талон к автомату и – уф, прошел! Сработало.

Спустившись к перрону, с облегчением выдохнул – справился, хотя и немного вспотел. Отругал себя: «Идиот!» Нет, билет на одну поездку стопроцентно получит Светка. А он вечером уж точно закажет такси!

В вагоне было тесно и душно – наверное, старая вентиляция уже не справлялась. Все увлеченно таращились в свои телефоны – все! И молодежь, и люди его возраста, и, самое удивительное, старики! Туров усмехнулся. Раньше вагоны были похожи на избы-читальни: книги, газеты, журналы. Туров и сам в метро всегда читал. Да, времена изменились, и кажется, не в лучшую сторону. Что поделать – прогресс, чтоб его. Кстати, еще одно достижение его правильной жены – их младшая дочь к гаджетам доступа не имела.

Туров считал остановки. Все правильно, четыре. Всего четыре. Значит, память не подвела. С трудом протиснувшись к двери, почти выскочил на платформу. Точнее, помогли, вытолкнули. Да уж, о каком комфорте тут говорить. Московское метро, самое просторное, самое красивое и самое удобное, тоже осталось в далеком прошлом.

Поднявшись по эскалатору – никаких правил не соблюдалось: справа те, кто терпеливо стоит, слева спешащие – какое! – он с облегчением вышел на улицу. Глянул на часы – ого! Метрополитен доставил его на полчаса раньше. Нет, свой смысл в этом есть – на машине не угадаешь, чертовы пробки, Туров ненавидел опаздывать. А здесь четко – двадцать минут, и ты на месте: пять-шесть минут от дома, двадцать в метро и еще шесть-семь до офиса. Офис Турова находился в центре, в престижном месте – залог успеха. Нет, конечно, обосноваться в центре получилось не сразу – девять лет прозябал в глуши, в Теплом Стане, у самой Кольцевой. Несерьезно. Зато сейчас серьезно. И, гордо вскинув голову, Туров толкнул тяжелую деревянную дверь на улицу. В глаза брызнуло солнце, и, зажмурившись от неожиданности, Туров споткнулся. Глянул вниз – черт! Да уж, не его день, определенно не его. Нос дорогущего итальянского ботинка был прилично ободран. «Теперь на помойку, – тоскливо подумал Туров, – не красить же, ей-богу!»

И тут его окликнули:

– Лешка, Туров, братан! Ты?

Не оборачиваясь, Туров замер – голос показался знакомым. Неужели? Нет, все понятно: Москва – большая деревня! Но чтобы так? В тот самый день, когда он впервые за столько лет рискнул спуститься в метро? Громко вздохнув, он обернулся.

Так и есть, не ошибся – Градов. Градов, мать его так. Градов собственной персоной. Как есть и вполне узнаваем. Даже прикид не изменился. Вот черт!

Градов улыбался во весь рот. Как будто нашел триста долларов. Или сто – судя по его потертому виду, Градов бы обрадовался и сотне.

Туров молча оглядывал Градова с головы до ног. Да… бывший приятель остался верен себе. Только не понимает, придурок: то, что хорошо в юности, в зрелости выглядит по меньшей мере смешно и нелепо.

На Градове была шляпа. Черная, с широкими, потрепанными полями. Еще та, с тех времен? Нет, вряд ли. Та давно бы истлела – Градов ее не снимал. Все смеялись: «Ты, Градов, в ней спишь? А сексом тоже в ней занимаешься?»

Итак, черная шляпа с полями. Черный кожаный плащ, длинный, почти до щиколоток, под пояс. Белый шарф, замотанный вокруг шеи. Точнее – не белый, а грязно-белый, и это не цвет, а состояние. Понятное дело, джинсы. И, как говорила жена Турова, вишенка на торте: ковбойские сапоги! Да, да, потертые, донельзя заношенные, давно потерявшие и цвет, и вид ковбойские сапоги – привет из восьмидесятых. Ну и за спиной – литавры! – гитара. На толстом, облезлом шнуре висела гитара.

Туров не смог сдержать усмешки.

– Ну привет, привет, – небрежно, с пренебрежительным и тоскливым вздохом бросил он.

А Градов все никак не мог успокоиться – и сыпал, сыпал без остановки: и «Лешка», и «братан», и «чувачок со старичком». И «какая встреча», и «сойти с ума»! И «Вот же, а? Во как бывает! Нет, Леха – я увидел тебя и прибалдел – сам Туров? Собственной персоной? Ну не фига себе, а!».

Пока Градов продолжал восхищаться, скривившийся, как от кислого, Туров удрученно молчал. Да, влип. Но ничего, сейчас этот мудила нарадуется, налыбится, натрендится, и мы распрощаемся. Туров посмотрел на часы, ему и вправду было пора.

– Торопишься? – искренне расстроился Градов. – Тайм из мани?

О боже… Туров почувствовал, как у него заныли зубы, причем одновременно все сразу. Какая тоска!

– Ага, спешу – работа. А она, как известно, ждать не будет. Прости.

Градов заржал:

– А еще говорят – работа не волк! Хотя нет, все понятно, – посерьезнел он.

«Понятно тебе, – усмехнулся Туров. – Это заметно. Как был трепачом и бездельником, так, судя по всему, и остался. Еще странно, что встретились мы в такую рань». Туров помнил, что раньше часа дня Градов не просыпался.

– Старик, но встретились же! – совсем расстроился Градов. – Это же полпроцента из ста! Вот так, случайно! А ты задумал сбежать!

– Это не «сбежать», Вова! Это называется по-другому. Это – работа. Бизнес. И он не любит ждать, извини.

«Жестко, жестко, – подумал Туров. – Ну так тебе и надо. Получай. Не все живут, как ты. Ты этого еще не понял, старичок?»

– Слушай! – Градов все суетился. – На полчасика, а? Здесь, – он кивнул в сторону, – есть неплохая кафешка. Нет, правда, неплохая! Во всяком случае кофе там варят отменный! И жрачка приличная, я там часто бываю. Давай, а? На полчасика? Ну как же так – встретились и не посидели? Потренькаем, повспоминаем былые дни! А, Леха? Былые, так сказать, подвиги? Бойцы вспоминают ушедшие дни! – И Градов засмеялся.

– Вова! – Туров нахмурился. – Полчаса нам ничего не дадут. За полчаса ничего не расскажешь. Да и зачем? Ну сам посуди – глупо, правда?

«И кстати, – подумал он, – ничего рассказывать я ему не собираюсь. И вспоминать былые дни тоже. Подвиги, блин! Боец. Герой невидимого фронта. Какие там подвиги? Что там вспоминать?» Туров все давно забыл. Потому что очень старался. «Кофе варят»! Болван. Сейчас кофе не варят – его делают в кофемашине. Хотя… черт его знает – может, где-то и варят… Жрачка нормальная. Ага, представляю я это кафе и ту жрачку, на которую у тебя может хватит бабок, друг юности мятежной!

– Ей-богу, не могу. – И Туров развел руками. – Ну правда, честное слово. Переговоры сегодня, важный партнер. Извини.

Градов окончательно скис.

«А морда обвисшая, – с удовольствием подумал Туров, – обвисшая, серая. И зубы… Кто в наше время ходит с такими зубами? Старый, драный, облезлый черт. Клоун в шляпе с гитарой наперевес. Чудило. Неужели он не понимает, что это смешно? Рокер, блин. Чистое чучело!»

– Эх, – разочарованно протянул Градов. – Жалко, братан. – Он махнул рукой. – Вот сейчас обменяемся телефонами и еще пропадем лет на триста. А там, гляди, и до встречи с Хароном недалеко. – И жалостливо, по-собачьи, заглядывая Турову в глаза, тихо, смущенно промямлил: – На полчасика, а? Просто по кофейку! Честно, он там…

– Ладно, – перебил его Туров, – пошли. На полчаса. По твоему замечательному, – хмыкнул он, – кофейку. Который все еще варят.

Он видел, как вспыхнули градовские глаза. Вспыхнули от радости, загорелись, ожили. «И вправду мудак, – подумал Туров. – Чего он так радуется? Или – кому?»

Кафе обнаружилось прямо за углом, две минуты ходьбы. Спустились по ступенькам – маленький зальчик на пять столов, барная стойка, бармен, похожий на вопросительный знак, клетчатые скатерти, белое на красном, типа привет из Италии, вазочки с сиротскими пластиковыми цветками, дешевые стулья, короче, секс для бедных, как говорит секретарша Светка.

Градов помахал бармену, тот ответил.

– А ты тут завсегдатай! – подколол Туров.

Градов с достоинством кивнул:

– Ну да, здесь все по-домашнему, все для своих.

– Я понял, – усмехнулся Туров, – ты здесь свой.

Туров повесил пальто на вешалку-рогульку. Снял плащ и Градов, аккуратно, с любовью, пристроив его рядом. Серый свитер с Бэтменом, старые джинсы. По-прежнему тощий, поджарый. Таким, как Градов, годы не страшны – ешь сколько хочешь. Конституция. Туров вспомнил его отца: один в один – длинный, худой, сутуловатый.

Лениво позевывая и покачивая широкими бедрами, как ладья, подплыла официантка.

– Приветик! – не разлепляя накрашенных век, зевнула она. – Как дела?

– Вот, – разулыбался завсегдатай, указывая на Турова, – друга юности встретил, Анжел! Сто лет не виделись, представляешь? Нет, правда, сто лет! Когда в последний раз, а, Лех?

Туров равнодушно пожал плечом.

«Друг юности». Раздражение накипало. «Идиот. Нет, это я идиот – зачем повелся, зачем поперся? Ладно, черт с ним. Выпью кофе и прощай еще лет на сто, старый друг. А лучше – на двести».

– Анжелк, мне как обычно, – вальяжно откинувшись на стуле, произнес Градов, – сама знаешь.

Придурок, козлина.

– А ты, Лех?

– Я есть не буду, – сурово отрезал Туров, – не голоден. Чашка черного кофе. – Он глянул на сонную Анжелу: – Говорят, у вас кофе варят?

Анжела кивнула:

– Ну да. В турке, на песке. Варит Вартан, а армяне в кофе понимают, не сомневайтесь! – Последняя фраза была сказана с вызовом. И, как ялик, она отплыла.

Туров оглядывался. Дешевые эстампы, копеечные бра. Правда, музыка неплохая – даже странно, кажется, Саймон и Гарфункель?

– Уютно, правда? – оживился Градов. – По-домашнему, да?

О господи. «По-домашнему». Туров вспомнил свою квартиру. Усмехнулся. Ну да, для кого-то по-домашнему. Но точно не для меня.

Похлопав себя по карману, Градов вытащил пачку LM и протянул Турову:

– Пойдем перекурим?

Туров отрицательно покачал головой.

– Понял, – кивнул Градов, – такие не куришь!

– Вова, – еле сдерживая раздражение, сморщился Туров, – я вообще не курю. Ни такие, – кивок на пачку, – ни любые другие. Бросил лет двадцать назад.

Градов посмотрел с уважением.

Туров посмотрел на часы – позвонить Светке? Сказать, что задерживается? Да черт с ней. Забеспокоится – сама позвонит. Босс перед своей секретаршей отчитываться не должен. И, вспомнив утреннюю обиду на жену, Туров нахмурился и забарабанил пальцами по столу.

– Ну как ты? – Градов подался к нему. – Как жизнь, ну и вообще? Смотрю на тебя, – Градов окинул Турова взглядом, – кажется, у тебя все удачно?

Усмехнувшись, Туров повел плечом:

– Не жалуюсь.

По залу медленно плыла Анжела с подносом, плотно уставленным едой. Поплыли довольно приятные – на удивление Турову – запахи.

– О! Уже! – потирая руки и громко глотая слюну, обрадовался Градов. И, привстав, стал помогать все еще сонной Анжеле.

«Холоп, – подумал с презрением Туров, – и чего вскочил, халдей?»

На столе обнаружились шкворчащая яичница с помидорами, здоровенные аджарские хачапури лодочкой с яйцом и пара кебабов, огромных, с хороший мужской кулак, украшенных щедрой горкой гурийской капусты.

«Ничего себе, – удивился Туров, – кажется, я был неправ». Рот мгновенно затопила густая и вязкая слюна.

А Градов радостно потирал руки.

– Красота, а? – восхищенно повторял он, обводя стол глазами. – Угощайся! Здесь на троих хватит, не сомневайся!

Туров покачал головой. «За жратву не продамся, – усмехнулся он про себя. – Но как аппетитно!» И Туров с сожалением перевел взгляд на сиротливо стоящую чашку с уже остывающим кофе.

Градов поспешно принялся за еду и ел с таким аппетитом, с таким удовольствием, что Туров окончательно скис. Глотнул кофе – тот, кстати, оказался отличным.

– Ну, – не успокаивался Градов, – хорош стесняться! Давай присоединяйся! Одному как-то неловко, правда!

«Неловко ему! Ага, как же! Жрет, собака, аж за ушами трещит!» – окончательно разозлился Туров. Но нервы сдали, не выдержал. И, покраснев, он лениво кивнул:

– Ну ладно, давай. Соблазнил.

Градов обрадовался. Искренне, по-детски – улыбка во всю морду. Дурак. И торопливо, словно боясь, что Туров передумает, стал накладывать в его тарелку яичницу, хачапури, люля.

Громко сглотнув, Туров схватил вилку и нож. «Ни фига себе! А ведь не обманул! Не соврал, придурок. Жрачка действительно обалденная! Яичница супер. Люля вообще запредельные! А хачапури как в лучшем и дорогом грузинском ресторане! Вот тебе, получай, сноб и выпендрежник, – “простенько и для бедных”!»

– Слушай, – спросил Градов – а может, по двести грамм? Давай, а? Беленькой? Под такую закуску? Прямо грешим, что без беленькой!

Туров посмотрел на него с испугом.

– Вот так, с утра? – И покачал головой: – Нет, Вова, я так не умею. Да и к тому же мне еще на работу. Это ты пожрешь и домой, в люлю, так?

Градов счастливо и звонко рассмеялся:

– Ага, угадал! Поем, потреплемся, и я домой, прямиком в койку! У творческих людей жизнь начинается к вечеру – не то что у вас, так сказать, бизнесменов!

– А ты, значит, у нас творческий? – недобро усмехнулся Туров. – А у нас, как ты изволил выразиться, так сказать, биз-нес-ме-нов, – четко, по складам, произнес он, – ненормированный рабочий день, если что. Бизнес, Вова, это такое дело – ни на час не отпускает. И утром, и днем. И вечером. А иногда и по ночам.

– Сочувствую, – печально вздохнул Градов. – Ну как в песне поется: каждый выбирает по себе. По своим, так сказать, потребностям!

Туров кивнул:

– Вот-вот. По потребностям. У некоторых они так, с вершок. А некоторым, – он усмехнулся, – хочется жить хорошо. Достойно. Ну и красиво – прости. Детей учить в хороших школах. Жену красиво одевать. Ездить на хорошей машине. Жить в красивой, просторной квартире. Любоваться разными странами. Да, ты прав – потребности у всех разные.

Уел. Подколол. Недобро, даже зло. Ну пусть получает: «У вас, так сказать, бизнесменов»! Говнюк. Нищий и бесполезный говнюк. Да наверняка еще и дармоед – живет за счет какой-нибудь бабы, несчастной разведенки, готовой на все, лишь бы были «штаны». И кутит сейчас за ее счет. Наверняка за ее, практически не сомневаюсь.

– Ну так что? – миролюбиво повторил Градов. – Давай все же по беленькой?

Кажется, на свой счет бурный монолог Турова он не принял. Туров почему-то разозлился – на него, на себя? Черт не поймет.

– А давай! – вдруг сказал он. – Давай, что там!

Градов оживился, обрадовался и поспешил к бармену.

– Вадик, организуй, а?

«Сам поперся, – усмехнулся Туров, – не окликнул – пошел сам. Как есть халдей, дешевка».

Минут через пять на столе стоял запотевший графинчик с водкой. Туров уже пожалел, что согласился. Двадцать минут десятого и – водка? О боже! А в час у него переговоры с французами. Какой же он идиот! Но почему-то ужасно, просто зверски захотелось выпить. Именно водки, ледяной, сводящей зубы. Водки, а не вина, которое он, по настоянию жены, пил последние лет десять – красное вино выводит токсины, красное вино полезно для сердца, красное вино полезно для мозга, красное вино укрепляет иммунитет. А если честно, он терпеть не мог красное вино! Особенно сухое – гадость, кислятина! Туров любил хороший французский коньяк и хорошее английское виски. Но ничего, привык и к вину – как говорится, припился. Что не сделаешь для любимой. Но иногда, крайне редко, вернувшись после тяжелого дня, позволял себе пару рюмок коньяка или стакан виски. Жена смотрела с осуждением, но молчала – и на этом спасибо.

Градов разлил водку по стопкам.

– Ну? – обнажив подпорченные временем зубы, улыбнулся он. – Поехали?

Туров кивнул – ну раз уж ввязался.

Холодная водка обожгла гортань. И тут же, через минуту, обдала жаром внутренности. Стало легко и приятно. Зацепив кусок уже остывшего люля, Туров блаженно откинулся на стуле.

– Ну что? Хорошо? – обрадовался Градов.

Туров великодушно кивнул, закурил.

– Лех, ну давай, не жмись! Что ты, ей-богу? Чудеса ведь, что встретились! А ты как неродной!

– Ого! – недобро крякнул Туров. – А мы с тобой, значит, родные? Спасибо, не знал.

Градов захлопал глазами. Но смолчал, хватило ума.

«Дуриком прикидывается, – подумал Туров, – наивным таким простачком. Дескать, рад встрече, а все плохое забыл. Да что там помнить? Все быльем поросло. Жизнь почти пролетела, не о чем говорить».

– Ну ладно, Лех! – примирительно сказал Градов. – Что ершишься, старик? Давай, чувачок, делись успехами! Колись! Обещаю аплодисменты!

«Добренький ты наш! Аплодисменты он обещает! Нужны мне твои аплодисменты, как козе барабан. Рассмешил, чувачок. Кто сейчас помнит эти слова: чувачок, старичок? А вообще-то что я, дурак, на него напрягаюсь? На кого? Я успешный и состоявшийся, у меня все хорошо, а это чмо… Нищее, смешное, нелепое – и я еще злюсь?» Туров взял себя в руки.

– Колюсь, – кивнул он, – удачно женат. Жена – умница и красавица, могу доказать. – Туров ткнул в лежащий на столе телефон. – Две дочки. Умницы и красавицы. Старшая студентка. Младшая в садике. Свой бизнес, своя компания. Не стесняюсь – успешная. Не стесняюсь, потому что пахал с утра до ночи. Поднимал. Ну и в итоге поднял. Квартира на Октябрьской, загородный дом в Кратове. Два этажа, шале в швейцарском стиле. Две машины, у меня и у жены. «Субару» и «гелик», «Гелендваген» в смысле. Ну что еще? – Туров развел руками. – Достаточно?

«Нет, все-таки мы, мужики, как дети: хвалюсь и балдею. На, получай!»

Градов молча кивал.

Потом ответил:

– Молодец ты, Леха! Горжусь. Нет, правда, здорово! В общем, ты, как теперь говорят, состоялся.

Скромно кивнув, Туров развел руками: дескать, извини, но уж как есть. Выдавил из себя:

– Ну? А что у тебя?

Градов разлил водку. Выпили молча, без тостов.

– У меня… – раздумывая, с чего бы начать, протянул он и широко улыбнулся. – Да у меня все тип-топ! Классно все у меня. Классно, отлично! – повторил он и вкусно затянулся сигаретой.

– Женат? – спросил Туров.

Градов рассмеялся:

– Ну как сказать, чтобы точнее… Был. Три раза. Развелся. Нет, женщины были хорошие, ты не подумай! Да, хорошие, – неуверенно подтвердил он. – Я, наверное, плохой… Даже наверняка. Короче, не задалось, не сложилось… Но я не один, – улыбнулся он, – тяжело одному! Короче, живу с одной. Хорошая женщина, Тамарой зовут. Мы давно вместе, полтора года.

– Это давно? – удивился Туров.

Градов заулыбался:

– Ну для меня – да!

– А дети? – Туров нахмурился.

– Двое, – ответил Градов. – Один в первом браке, второй во втором. Точнее – вторая. Дочка, Людочка. Одиннадцать лет. Сыну Володьке, – Градов задумался, – уже за двадцать.

– В честь себя назвал? – не удержался Туров.

– Жена захотела, – объяснил друг юности, – любила меня.

– Общаешься? – спросил Туров.

Градов отвел глаза.

– С дочкой да. Иногда. А с Володькой… Не получилось – бывшая настроила. Да и новый папашка имеется. В общем, просили не лезть, я и не лезу.

– Ясно. А где работаешь?

Градов заметно оживился:

– Группа у меня, Леха! Группа.

– Группа быстрого реагирования? – пошутил Туров.

Кажется, Градов обиделся.

– Нет, Тур! Музыкальная. Ансамбль, короче. Ну не ансамбль, конечно. Именно группа. Я гитарист, Васек Крытин на органоле. Димон Муравьев, Муравей, ты наверняка его помнишь, на саксофоне. И девочка поет. Скрипачка. Поет и играет – Таня Смелкова. Так поет, братан, – дух перехватывает!

– В каком стиле играете? – уточнил Туров. – Фолк, рок, бардовская песня?

– Кантри, – смущенно и расстроенно бросил Градов, – сейчас рок не катит, увы.

– А где, стесняюсь спросить, лабаете?

– По-разному. – Градов заметно скис. – Куда пригласят. В кафешках всяких. На вечеринках. По частным приглашениям. Ну и… в пансионатах.

– Ну понятно. С заработками не очень, как вижу.

Градов пожал плечами:

– Почему? Мне хватает. Знаешь, как говорится, богатый не тот, у кого много…

– Знаю, – перебил его Туров, – кому достаточно! Отличная отговорка! Оправдание для бездельников и лентяев, уж извини.

Градов смотрел на него с искренним недоумением.

– Ну что, скажешь, не так? – Сузив глаза, Туров подался вперед. – Не так?

Градов взял себя в руки и усмехнулся:

– По себе судишь?

– По людям. По жизни. – И с усмешкой добавил: – По жизни, чувачок!

– Зря, – отмахнулся Градов, – брось. Потребности у всех разные. И счастье все видят по-разному. Что, не так?

– По-разному, – согласился Туров. – Но ответь: от хорошей машины нормальный мужик откажется? А баба от новой шубы? А от Канар? Променяет Канары на… – Припоминая российские курорты, он щелкнул пальцами. – На Бердянск, например?

Градов расхохотался:

– Вот честно, не знаю! Не с чем сравнить! В Бердянске был, а на Канарах не доводилось! Что, такая огромная разница?

– Прикалываешься, – хмуро бросил Туров. – А что еще остается?

Градов посерьезнел.

– Да много чего, чувак. Душевный покой. Любимое дело. Своя норка – пусть маленькая, крошечная, но родная, привычная. А что до машины… Так я ее никогда не имел! Как-то не было потребности, уж извини, обходился.

– Ну и молодец. – Туров прихлопнул по столу. – Каждому по потребностям. Ты прав. Обходился – и хорошо. А вот у меня не случилось. Амбиции, брат! Да, амбиции! Быть круче, быть лучше. Чтобы твоя семья не хуже, чем у соседа. Чтобы родители гордились. Гордились и ни в чем не нуждались. Чтобы жена была довольна. Дети не хуже других. А что до душевного покоя… – Туров усмехнулся. – Это, знаешь ли, странное определение в контексте жизни. Ты что, искренне думаешь, что, имея все то, что я перечислил, ты непременно обязан лишиться этого самого душевного покоя? Он исключается? Нет, это не так. Я вот в покое, если у меня все получается. Если все хорошо, если я всем доволен. А был бы я нищим, – усмехнувшись, он покачал головой, – вот тогда бы я точно рехнулся! Как же так? Я что, хуже других? Тупее, ленивее? Нет, брат. Вот тогда бы я гикнулся.

– А ты никогда не задумывался, что бабки – ярмо, тяжелая ноша, а никак не свобода? Любое большое хозяйство требует постоянного присмотра. И еще – вечный страх скатиться, упасть, потерять. Все вы боитесь, разве не так? – неожиданно спросил Градов.

Туров молчал. А что тут ответить? Да и кому? Пусть думает так. Так ему легче. Да и вообще – с кем вступать в дискуссию?

– Ладно, забыли, – миролюбиво сказал Градов. – О чем мы! Давай еще по одной, а?

Туров кивнул.

Погано было на душе. Почему-то погано. Ведь все правильно – он сказал так, как думал! Именно так он и считал: если он настоящий мужик, то он обязан! Тогда почему что-то не так?

Туров отломил кусок хачапури и мрачно сжевал его. Остывший хачапури был по-прежнему хорош.

– А как родители? – осторожно спросил Градов. – Живы-здоровы?

– Слава богу. Болеют, конечно. Что поделать – возраст. Маме под восемьдесят, отцу – за. Но ничего, держатся. На дачке своей ковыряются: огурчики, укроп. Нормально все, слава богу. А твои? – И тут же, вспомнив, поправился: – В смысле, батя?

Градовская мать – а ее Туров хорошо помнил – умерла, когда им было по двадцать. Еще тогда, когда они были дружны. Или считались друзьями. Вспомнил, как после похорон, сильно напившись, Градов рыдал на кухне у Турова.

– Батя живой, – ответил Градов, – женился. Живет у жены в Балашихе. Нормальная тетка, делить нам нечего. В общем, в хате я остался один.

Помнил Туров и квартиру Градова – хрущевка, две комнатки, кухня в пять метров. В кухне клеенка вместо обоев на стенах.

– Зачем? – удивился тогда Туров.

– Практичнее, – назидательно объяснил Градов. – Помоешь – и чисто!

Нет, чисто у них не было. В раковине гора грязной посуды, неметеный пол. Клочья пыли по углам, слой пыли на мебели. И мебель – колченогая, древняя, словно собранная с миру по нитке.

Обедов никогда не было – сосиски, пельмени, картошка.

Мать Градова работала диспетчером в троллейбусном парке. Высокая, тощая, с нервным бледным лицом и блестящими, тревожными глазами. Отец, кажется, был водителем автобуса. Обычные работяги. И в кого такой богемный сынок?

Туровские родители были инженерами, интеллигенция. Ходили по театрам и музеям, любили бардовскую песню. Чистюли и педанты, драили все вместе, на пару. Отец мыл полы, вытирал пыль, мама все остальное.

Каждый день мама варила свежий суп – отец смолоду страдал язвой. Так что в доме всегда были первое, второе, компот или кисель.

Градов, нагрянув к Турову в гости, ошарашенно вертел головой:

– Ну вообще! Операционная! И как вы тут живете, Леха? Небось пукнуть боитесь?

– Не боимся, – хмыкнул Туров. – Есть хочешь?

Градов хотел. Он всегда хотел жрать. И ел будь здоров – как полк солдат. И куда только влезало?

Градов стонал от восхищения:

– Какой борщец, Тур! А жаркое! И вы так всегда, каждый день?

Туров удивился его вопросу:

– Ну да. А что тут такого? Обычный обед. Без изысков. Это в выходные мама старается – печет пироги или торт.

– Пироги… – протянул задумчиво Градов. – Бывает же… А мы на пельменях и колбасе. А то и на макаронах.

Позже, попав к Градову домой, Туров в этом убедился. Странный дом, непонятный быт. Непонятная женщина градовская мамаша – чудна́я какая-то. Вздернутая, нервная, с нездорово горящими глазами и вечной папиросой в углу рта. И одевается странно – ярко, пышно, блескуче, вычурно, как цыганка. Ладно, не его дело.

Денег много там не было, оно и понятно. В семье Туровых тоже не шиковали. Но у него были рубашки, белье, несколько пар брюк и ботинок, пара курток и плащ, а на шестнадцатилетие родители подарили первые джинсы. Вот было счастье!

Градов зимой и летом ходил в одной рубашке, только зимой на нее натягивался свитер. На джинсы скопил себе сам, отработав два месяца грузчиком в магазине. И зимой, и летом носил одну куртку. Позже купил дурацкое кожаное пальто – тяжеленное, толстенное, на изломах белесое, но гордился им страшно! Уже тогда он носил свою дурацкую черную шляпу с полями. Клоун, ну чистый клоун! Все мечтали о джинсах, коротких джинсовых курточках, кроссовках «Адидас» местного производства, майках с рисунками, а этот… Придурошный щеголь. А когда Градов разжился ковбойскими сапогами… Кажется, он даже проставился по этому поводу. Сапоги были старыми, ношеными, выпрошенными за безумные деньги у случайного знакомого. Но Градов был счастлив.

Волосы он носил длинные, впрочем, все тогда были лохматыми, Градов не исключение. Туров тоже отращивал. Но – летом, в каникулы. А к первому сентября плелся в парикмахерскую.

Познакомились они на чьем-то дне рождения. Тогда, на первом курсе, Туров почти каждый день тусовался в новой компании. Это была квартира в районе «Киевской», в старом доме окнами на железную дорогу. Грохотало там страшно – и как люди живут? Он не помнил хозяина хаты, да и какая разница? Заглушая шум поездов, гремела музыка, было полутемно, и поддатый народ, слоняясь из угла в угол, обжимался и целовался. Кто-то из наглых закрылся в ванной, а кто-то колотил в хлипкую дверь.

Было много вина и мало еды – в общем, обычная история.

Турову было скучно – народ незнакомый, чужой. Туровский приятель, притащивший его на этот праздник, смылся с какой-то девицей.

Туров зашел на кухню попить воды.

В холодильнике ковырялся незнакомый парень – хозяин? Оглянувшись на вошедшего Турова, парень кивнул и показал кусок колбасы:

– Жрать охота! Сутки не ел. А тут голяк: колбаса и банка шпрот. Но шпроты как-то неудобно, как думаешь? Все-таки дефицит…

«Сомневается», – усмехнулся про себя Туров и посоветовал:

– У хозяина спроси. Может, разрешит.

– Неудобно, – повторил парень. И со вздохом добавил: – А жрать охота. Да и хозяина я не знаю! А ты?

Туров мотнул головой:

– Я попить. Пить охота. А потом свалю, неинтересно.

Парень посмотрел на него с интересом:

– Домой?

– Что – домой? – не понял Туров, ставя чашку на место.

– Ну домой или дальше? – объяснил голодающий.

– А! – понял Туров. – Да нет, домой. Поздно уже. Да завтра и рано вставать. В общем, бывай, – сказал Туров и, махнув рукой, вышел из кухни.

Новый знакомец нагнал его на улице.

– К метро? – спросил он.

– Да.

До метро было прилично. По дороге молчали. У метро тусклой вывеской светилась пельменная. Увидев ее, новый знакомец дернул Турова за рукав:

– Слушай, чувак! Давай зайдем, а? Жрать хочу жутко! А одному как-то не в жилу.

Туров задумался. Домой неохота. Мотаться по улицам холодно, зима. Да и есть, если честно, хотелось. В общем, зашли. Три мраморных столика-стоячки, на них приборы с горчицей и перцем, тут же, за стойкой, огромные котлы, над ними густой плотный пар и запах вареных пельменей. Немолодая женщина в белом накрахмаленном колпаке сурово кивнула:

– Три порции? Масло, сметана?

– Три? – удивился Туров.

– Мне две, – смутившись, объяснил знакомец.

Скинулись, взяли горячие, обжигающие тарелки, сальные алюминиевые кривоватые вилки и встали за столик. Осторожно надкусив обжигающий пельмень, Туров с удивлением посмотрел на знакомца. Тот ел торопливо, громко дуя и смачно жуя.

– Не горячо? – усмехнулся Туров.

Парень мотнул головой. Быстро съев две порции, он двинул к стойке. Через пару минут притащил еще одну. Туров смотрел на него, как на диковинное животное: ни фига себе, а?

– На глисты проверься! – недобро пошутил он.

Новый знакомец заржал:

– Не, глистов у меня нет! Возраст такой – растущий организм, все время жрать охота! У меня и папаша такой: две порции первого, четыре котлеты. Как пойдет в столовку – мужики ржут во весь голос. Садятся рядом и ржут – шапито, короче. Это у нас семейное.

– Растущий организм, – хмыкнул Туров. – И давно он у тебя растет? Кстати, а как тебя звать-величать? Я Алексей.

– Вова, – простодушно ответил тот. – Можно Володя.

– Вова, – усмехнулся Туров. – Ты как-то к себе не очень относишься… Вроде уже не пацан. А, забыл – ты же растущий организм!

И, засмеявшись, пожали друг другу руки. После сытного ужина и, казалось, навеки прилипшего пельменного запаха воздух показался свежим, бодрящим. Зашли в метро.

– Мне на «Университет», – сказал Туров и протянул новому приятелю руку.

– А мне в Бирюли, – улыбнулся тот, – черт-те куда! А там еще на автобусе! Жопа, доложу я тебе, конкретная жопа.

Туров развел руками.

– Слушай, а телефон? – спохватился Вова. – Телефонами мы же не обменялись!

Телефон? Туров опешил. Нет, ничего, разумеется, страшного, просто дальнейшее общение в его планы не входило. «Навязчивый, – с неприязнью подумал он. – Как репей прицепился. И не отвяжешься». Но телефон продиктовал, куда денешься? Пожав друг другу руки, они разошлись. Как думал Туров – навсегда. Впрочем, он о новом знакомце долго и не думал. Но Вова-Володя объявился на следующий день:

– Привет, чувачок. Как дела, чем занимаешься? Какие планы на вечер?

Планы? Туров растерялся. Планов у него не было. Сессия была сдана, послезавтра начинались каникулы.

– Да нет вроде планов, – растерянно ответил он.

Вова обрадовался.

– Отлично! – завопил он. – Просто класс! Тогда два предложения – выбирай, старичок! Первое – закрытый концертик в МИФИ, играют знакомые челы. А второе – в гости! – радостно захохотал он. – Хата у черта на куличках, в Домодедове, но девчонки там классные, можешь поверить! Две сестры, Катя и Маша, такие чувихи – не оторвешься! Правда, и на концертике будут герлы… – грустно вздохнул он и снова заржал: – Но за качество я не ручаюсь!

Туров задумался. Да, дома сидеть неохота. Тащиться в Домодедово – тем более. Катя, Маша, смешно. Разве что на концерт? К современной музыке Туров, как и все, был неравнодушен. Музыкой увлекались все. «Аэросмит», «Бостон», «Эмерсон, Лайк и Палмер», «Квин», «Лед Зеппелин», «Назарет» – в музыке Туров разбирался и очень ее любил. Может, и вправду? Правда, качество там… как и у всяких самопальных, недавно собранных групп! Ну да ладно, все не сидеть дома.

Правда, уже тогда Градов его раздражал. Так раздражал, что иногда хотелось дать ему по башке. Со всей дури дать, чтоб заткнулся. И почему? Ну да, парень со странностями. А кто без? Ну да, слишком шумный, размахивает руками, ржет как конь, да и шутки дурацкие. Но при этом вроде как личность – живет по своим правилам и на все забивает. В комсомольцах не состоял – по убеждению.

– Институт? А на черта мне институт? Пять лет горбатиться, а потом? Быть инженером, пахать за копейки? Приходить к девяти, спать на столе, заниматься ненужной хренью, общаться с чужими по духу людьми, слушать их жалобы – на жен, на детей, на тещу? Нытье про то, что не хватает от зарплаты до зарплаты? Про дачки их убогие слушать, кто удачно спер доску или нашел на помойке старую раму? Про укроп и огурцы? Про летний отпуск на Азовском море, где нет места, чтобы расстелить полотенце, про часовые очереди в столовку? Не, брат, это не для меня – я буду заниматься тем, что мне интересно. А работать на государство – нет, извини!

– А что для тебя? – заводился Туров. – Так живут все! Все население Советского Союза! Живут и не рыпаются. Ковыряются, как кроты, в своих норах и ничего, живут. И между прочим, всех все устраивает! – И со вздохом добавлял: – Потому что другой жизни не видели. А ты? Ты чем от них отличаешься? Гигантским умом, необычайным талантом? Откуда у тебя такое высокое мнение о собственной персоне? Да и потом – все делают то, что надо. Не то, что хочешь, а то, что надо. За что платят зарплату. Какую-никакую, а зарплату! Да, кстати – а на что ты собираешься жить?

– Да брось! Прямо все! Нет, Тур, меня не уговоришь, не старайся. И никакой я не особенный. И никакого такого мнения о себе у меня нет! Просто… – Градов становился непривычно серьезным. – Я хочу прожить так, чтобы мне было в кайф, понимаешь? Свободно. Короче, делать то, что хочу! А не то, что надо.

Туров усмехался:

– Так не бывает! В кайф живет один процент населения. И то не уверен. А все остальные – муравьи в муравейнике. Тянут лямку и не жалуются. – Туров вдруг оживлялся: – А если ты, Град, такой самолюбивый, иди в диссиденты! Требуй свободы, борись с режимом, вали за границу!

– Да какой из меня диссидент? – изумлялся Градов. – И вообще – где я и где борцы с режимом? На власть мне плевать, речь не об этом. Я о личной свободе, понимаешь? Чтобы не залезать в это ярмо. Просто жить надо с кайфом! И заниматься любимым делом.

– Опять нестыковочка, – усмехался Туров, – в музучилище ты ходишь от случая к случаю, того и гляди попрут за прогулы. В консерваториях замечен не был. Шляешься по сейшенам и считаешь себя крутым музыкантом. Ладно, брось. Все твои тезисы – оправдание лени. Ты, Вова, обычный рядовой раздолбай! Твое дело, живи как хочешь. Только не строй из себя борца за свободу личности – типа, вы все говно, живете по правилам, а я тут один возражаю и сопротивляюсь. Смешно!

Градов сидел с хмурым лицом. Правда, всего полчаса – обижаться, в отличие от Турова, он не умел.

Когда Градов пригласил его, Туров сомневался. Переться на Каширку, идти по черному тающему снегу, по коварному, почти невидимому льду, поскальзываться, промокать – ради чего? Чтобы в темной, сильно прокуренной комнатке, которую и залом назвать смешно, глохнуть от скрежета и шума дешевых инструментов, от восторженных криков, от едких запахов – пота, дешевых духов, табака и томления молодых тел? Пытаться в темноте разглядеть девчонок, чтобы познакомиться и продолжить плохо начатый вечер. Тоска. Тоска зеленющая, вот что такое ваш сейшен. Но, как всегда, повелся. Плелся за этим козлом, злясь на себя и проклиная его.

Все так и было – проваливались в мокрых сугробах, поскальзывались на коварном льду, промерзли до мурашек, с мокрыми озябшими ногами и окоченевшими руками наконец доползли. Настроение у Турова было отвратным. А вот у друга Вовы наоборот! Градов балагурил, снова ржал во весь голос, окликал каких-то знакомых.

«Бред, – хмурился Туров, – никто не заставлял, сам виноват. Все, все! В последний раз – даю себе слово».

В крохотном зальчике все было именно так, как Туров и представлял: куча народу, не проберешься, если только локтями. Густой и слоистый, как туман, сигаретный дым. Запах дешевого курева и молодого пота – стойкий, тяжелый, навязчивый. Запах подпревшей обуви и дешевой косметики.

Туров поморщился: «Полчаса – и свалю. Хотя к чему ждать полчаса? – Он глянул на сцену и усмехнулся: – Музыканты, блин! Три волосатых, небрежно одетых козла. Два гитариста и один барабанщик. Профессионалы – лупят по гитарам и тарелкам, считая себя большими спецами. А музыка эта… да кто здесь вообще говорит о музыке?»

Туров давно мечтал играть в группе – хотя что здесь необычного? Все парни в то время мечтали играть на электрогитарах или барабанах. И уж если ты освоил эти инструменты, любая из девушек будет твоя. Но дело было не только в девушках, хотя и это было немаловажным. Дело еще было в том, что Туров грезил музыкой. Обычная чешская гитара у него, конечно, была – кто в те годы не бренчал на гитаре? Туров подбирал по слуху, но играл фигово, что уж там. И еще барабанил. Барабан он выпросил у завклубом, соседки по лестничной клетке. А палочки купил в «Детском мире». Обычные деревянные палочки от детского барабана. Бренчал и стучал у себя, за плотно закрытыми дверьми – стеснялся. А мечта оставалась мечтой. И казалось, мечтой несбыточной. В институте было несколько групп – не ВИА, нет-нет, это считалось попсой, а именно группы – так назывались самостийные образования из трех-четырех недоучек, зачастую не знающих ни нот, ни азов, но при этом важных и напыщенных, как молодые нахальные петушки. Туров часто заходил в актовый зал, где проходили так называемые репетиции. Видел, что он, самоучка, играет куда лучше, чем многие. Но предложить себя стеснялся. А какое название группы: «Сломанный воздух»! Туров усмехнулся: «Какая фантазия! Сломанный воздух, о боже!» Он оглядел публику – возбужденные, вспотевшие, отчаянно накрашенные девицы, заглядывая в глаза музыкантам, терлись у самой сцены. Раскачиваясь в такт музыке – если там вообще был какой-то ритм, – девчонки стонали от кайфа и восхищения. «Идиотки!» – с тоской подумал Туров и оглянулся в поисках приятеля.

В темноте видно было паршиво. Но силуэт Градова, высокий и тощий, он углядел. «Окликнуть, сказать, что я ухожу? Да пошел он! Кажется, ему здесь неплохо, и мое отсутствие он не заметит». Пошевелив мокрыми пальцами ног, Туров с тоской подумал о том, как хочет домой. В родное тепло, к маминому грибному супу с перловкой, в свою кровать, застеленную свежим, шуршащим бельем. К своим книгам, к мягкому и уютному свету торшера. Да, переодеться в сухое, надеть старый шерстяной спортивный костюм и вязаные носки, выпить сладкого чая с лимоном и рухнуть ничком! Поскорее бы.

С трудом пробравшись сквозь плотную толпу, он наконец выбрался из зала. На лестничной клетке было прохладно, даже холодно. Окна были раскрыты, и в них влетали крупные, похожие на тополиный пух редкие снежинки. У окна стояла девушка. Очень высокая, очень худая, одетая в черное: черные джинсы, черный свитер-водолазка, черные, очень похожие на лыжные, ботинки. Волосы, густые и блестящие, цвета воронова крыла, были подстрижены под Мирей Матье – кажется, эта стрижка называется «под пажа».

– Не холодно? – осведомился Туров.

Бросив короткий и небрежный взгляд через плечо, девушка отвернулась. А Туров словно прилип к полу. Поежился – холодно – и стал торопливо натягивать куртку. В эту минуту, как ошпаренный, на лестницу выскочил Градов. Увидев Турова, радостно заорал:

– Вот ты где! А я обыскался.

– Вовремя ты, – поморщился Туров.

Бросив окурок в окно, «черная» девушка развернулась. «Странное лицо, – вздрогнул Туров, – раньше я таких не видел». Челка по самые брови, узкие, желтые, тигриные глаза. Острый, довольно длинный нос и большой рот. Очень большой, «буратиний», бледная кожа и редкие веснушки на носу.

– Ленка! – радостно заорал Градов. – Вот так встреча! Ты как здесь?

Девушка усмехнулась:

– Как все. Привет, Вова.

Взяв с подоконника короткую черную дубленку, она махнула рукой:

– Бывай! – И стала спускаться по лестнице.

– Ленка! – Градов бросился ее догонять. – Эй, погоди! Сто лет ведь не виделись, а ты – «бывай»! Ты сейчас куда?

Девушка остановилась. Турову показалось, что оглядела она их с тоской, как оглядывают навязчивых и надоевших кавалеров.

– Я, Вова, домой. Хотя, если честно, – погрустнела она, – домой неохота.

– И нам неохота, да, Тур? – обрадовался Градов. – Ну тогда какие зарисовки и предложения? – И Градов пристально посмотрел на Турова.

«Вот ведь, – подумал Туров, – самому предложить нечего, надеется на меня. А что я могу предложить? Родители дома, зима, никаких отпусков и дач. Обзвонить приятелей? Нет, полная глупость». Но ехать домой и укладываться на любимый диван ему расхотелось. «Надо что-то придумать, – лихорадочно соображал он, – чтобы не потерять эту Лену. Нет, расстаться с ней невозможно! Да, надо что-то придумать!»

Но ничего не придумывалось ни у него, ни, судя по всему, у Градова. Выручила сама Лена:

– Ой, люди! – Ее глаза загорелись. – А рванули на дачу? Нет, правда! Мне давно хочется, а одной неохота. Да и страшновато одной. В доме тепло, наверняка есть какая-нибудь жратва – у бабки всегда большие запасы. И выпивка есть. Только, – вздохнула она, – лучше, конечно, прихватить что-то свое. С моей бабулей лучше не связываться. Соглашайтесь! Там сейчас здорово – елки, сосны, снег по колено! Растопим камин – вообще красота!

Поехать на дачу! С ней, с этой Леной с желтыми глазами! С такой, каких он раньше не видел! Она еще их уговаривает!

– Я, – не своим голосом хрипло ответил Туров, – не против. Хоть сейчас.

Хотел сострить – типа, с тобой хоть на край света, но вовремя остановился, понял: с этой желтоглазой так не пройдет.

– А что, рванули! – обрадовался Градов. – Мне-то что, я чел свободный!

«Позвонить родителям, – подумал Туров, – из первого же автомата». Он, Туров, «чел» несвободный.

На улице, возле крыльца, стоял автомат.

Пока Турова торчал в будке, пытаясь дозвониться до своих – как обычно, автомат проглотил пару двушек, – он бросал взгляды на девушку. На ее непокрытых, освещенных фонарем волосах ярко вспыхивали и тут же гасли крупные снежинки. Притаптывая длинными, худыми ногами в странных, смешных ботинках, она болтала с Градовым. Но Турову показалось, что пару раз она бросила взгляд на телефонную будку. Или просто оглянулась?

С родителями все было улажено, и, схватив такси, они поехали на вокзал. У таксиста купили бутылку болгарского сухого. «Медвежья кровь», страшное дерьмо и кислятина, но Лена успокоила, сказала, что сварит глинтвейн. К сухому прибавили водку. Впрыгнули с промерзшую, заиндевелую, полупустую электричку. Пара поддатых спящих алкашей, несколько теток с огромными сумками, деревянные холодные сиденья, окна в инее. Усевшись, Лена тут же уснула. Следом уснул и Градов. А Туров смотрел на нее. Широкие бледные скулы, сквозь тонкую кожу на виске, пульсируя, просвечивает тонкая венка. Черные, короткие, но густые, как щетка, ресницы. Острый нос со смешной пимпочкой на конце и большие бледные губы.

И в эти минуты Туров подумал, что он, кажется, по-серьезному, по-настоящему, по-взрослому впервые влюбился.

Ехали около часа. Туров обеспокоенно поглядывал в мерзлое окно и прислушивался к машинисту, объявлявшему станции. Кажется, Лена говорила про Снегири.

Но вот она проснулась и пару раз смешно, по-детски зевнула, показав ровные, белые, немного мелкие зубы, растерянно потерла глаза, поправила волосы и поскребла ногтем окно:

– Ого, чуть не проспали!

Растормошили крепко и сладко спящего Градова, еле успели выскочить на перрон и замерли. Перрон был окружен огромными, укутанными в снег елями, высокими, сверкающими под фонарями голубоватыми сугробами. Воздух стоял морозный, перехватывающий дыхание. И оглушительная, ошеломляющая, пугающая тишина. Пошли по узкой дорожке вдоль леса. Вдалеке ухнула сова. Припорошенные, с темными окнами дома и домишки, деревья с голыми черными ветками, засыпанные снегом дорожки. И тишина, тишина, тишина…

– Зимой здесь никого нет, – не поворачивая головы, объяснила Лена. – Народ подваливает только на Новый год, а потом уже на майские. Так что будем одни! – обернулась она. – Ну что, испугались?

– Если только волков, – пошутил Туров.

Но Лену это не рассмешило, и ответила она слишком серьезно:

– Волков, а также медведей здесь нет. И вообще, кажется, нет никого, кроме нас.

Лена шла впереди. За ней, спотыкаясь на кочках, бодро шел Туров. Чертыхаясь, сонный Градов тащился последним.

Дошли. Темный дом в глубине участка. Заметенная тропка. Голый печальный сад, за домом лес – сосны, березы. Занесенные снегом деревянный стол и две лавки, у крыльца оставленное или брошенное полное снега ведро.

Туров поежился – в доме наверняка собачий холод. Выходит, придется топить печь… Нет, он умеет! Но, если честно, не очень охота.

Пошарив под дверным ковриком, Лена вытащила ключи. Вошли в дом, в котором неожиданно оказалось тепло – не то чтобы жарко, но вполне терпимо.

– АГВ, – объяснила хозяйка, – газовое отопление. Сейчас прибавим. Это, уезжая, мы оставляем на минимуме. Пока не разувайтесь! – выкрикнула из глубин дома она.

Щелкнул выключатель, и комната осветилась. Да уж, удивился Туров, совсем не дачная обстановка. Вернее, не такая, к какой он привык. А привык он к свезенному из города за ненадобностью старью – покалеченным стульям, шаткому столу, под ножкой которого непременно лежал деревянный брусок или плотно сложенная газета. К выцветшим заштопанным занавескам, к посуде с отбитыми краями, старым кастрюлям и сковородкам, к застиранным почти до прозрачности полотенцам – ко всему, что в городе отслужило, а здесь, на даче, еще вполне может послужить. И к этим старым и ветхим, но таким знакомым вещам все привыкли и не замечают их ветхости. Эти вещи были привычными и родными. Нет, мама, конечно, сетовала, что надо бы заменить чайный сервиз и сковородки, но как-то пока обходились. Все равно было уютно и чисто, и их все устраивало. Кстати, у всех дачных соседей было абсолютно так же – вещи, свезенные из городских квартир и захламленных балконов.

Здесь было по-другому: добротная деревянная, явно импортная мебель – такую не грех поставить и в городской квартире. Тяжелые шторы с витиеватыми цветами, красивая люстра с оранжевыми плафонами, ковер на полу. В углу, у окна, камин. Ничего себе. На кухне – белый гарнитур, белые стулья, стол под синей скатертью, синяя ваза с сухоцветом. Вернулась хозяйка, объявив, что через час будет не просто тепло – жарко. И принялись искать припасы.

Они нашлись – овальная банка ветчины, две банки сайры, банка балтийских шпрот и банка частика в томате, а еще банка маринованных огурцов, баночка незнакомых Турову маслин, макароны, вермишель, рис, пшено.

– Ничего себе! – опешил Градов. – У нас такое только на праздники!

– Что ты, – усмехнулась Лена, – это мелочи. Бабка обожает запасы. Да и после заказов накапливается. Только здесь держать боится – воруют. Боится не за продукты. Вдруг нажрутся и дом подожгут? Это ее пунктик – у них дом сгорел, когда она была маленькой. Боится пожаров и мышей, тоже пунктик – даже странно, что крупы оставила. Забыла, наверное. Так что, Вова, это не запасы, это фигня.

Сварили макароны, открыли консервы. Накрыли стол. Вернее, накрыли Туров с Градовым – Лена боролась с камином. Сырые дрова отчаянно сопротивлялись, но, чертыхаясь, она не сдавалась. И правда – через час в доме стало не просто тепло, стало жарко. Скинули куртки и обувь. А за окном разыгралась настоящая сказочная вьюга – из каминной трубы раздавались завывания, и окна залепил густой мокрый снег.

Лена взялась за глинтвейн – запахло пряностями, душистым перцем, корицей, гвоздикой. На кухне витал острый и пряный пар. Запах сшибал с ног, казалось, можно опьянеть уже от него. Достав высокие стаканы, Лена разлила в них глинтвейн. Через полчаса запарились и открыли окно, и свежий морозный воздух радостно ворвался в дом.

Как было вкусно – Турову казалось, что так вкусно он никогда не ел! Макароны с ветчиной! Частик в томате! Он быстро опьянел и понес какую-то чушь, понимая, что выглядит смешно и нелепо. Но ему было весело, как никогда. Весело и абсолютно все равно, как он выглядит.

Градов сломался быстрее всех – еле дополз до дивана и тут же вырубился, захрапел.

Лена смотрела на Турова с нескрываемой насмешкой. Но, как ему показалось, с насмешкой доброй.

– Ну что? Спатеньки? Вслед за дружком? – Она кивнула на Градова.

– Что ты! – храбрился Туров. – Ни в одном глазу! Вообще спать не хочется! Может, пойдем погуляем?

Кружилась голова – от свежего воздуха, от съеденного и выпитого, от запаха горящих в камине дров, от Лениного присутствия. Оттого, что она сидела напротив, на расстоянии вытянутой руки. Такая близкая и – недоступная. Недоступная, как другая планета.

– А правда, пойдем на улицу, – подумав, сказала она. – Или все-таки спать?

– Конечно, на улицу! – несказанно обрадовался Туров и шустро надел ботинки и куртку.

Куда угодно. Только с ней. Вместе. Рядом. И – навсегда.

Уже тогда, в тот первый день, на даче в Снегирях, он понял, что это серьезно. Она – его женщина, и он ради нее готов на все.

На улице, как ни странно, было тепло. Метель успокоилась, снег лег ровно и гладко, освещая темные елки, забор и крыльцо, ярко светила луна. И сам дом, занесенный почти по окна снегом, казался игрушечным, сказочным. Да и все остальное, что сейчас с ним происходило, казалось ему абсолютно неправдоподобным и сказочным.

Они закурили, он увидел, что она поежилась, повела плечами, и тут же набросил ей на плечи свою куртку.

– Красота, а? Сто лет не был за городом.

Лена посмотрела на него странным, отстраненным взглядом, но ничего не сказала. Кажется, она усмехнулась. Или ему показалось? Он так и не понял.

Он всегда плохо ее понимал. Вернее, так – она была из тех женщин-загадок, в голову которых невозможно было влезть. Позже, узнав ее лучше, он часто ловил себя на мысли, что рядом с ней он – щенок. Глупый сопливый мальчишка, в меру избалованный, в меру капризный. И уж точно ничего не знающий про жизнь.

Забросив подальше окурок, она пошла в дом. Напоследок, глубоко вдохнув влажный ароматный воздух, Туров поплелся следом за ней.

На диване, раскинув длиннющие руки и ноги, все так же беззастенчиво храпел и сопел Градов.

– О господи, – вздохнула Лена и посмотрела на Турова: – Ну что? Баиньки?

Туров развел руками: дескать, а что делать? Баиньки так баиньки, но вообще-то…

Лена ничего не ответила.

По скрипучей лестнице они поднялись на второй этаж. Три двери. На одну из них Лена кивнула:

– Тебе туда. Белье и подушки в шкафу. Короче, устроишься. – И, не попрощавшись, ушла в свою комнату.

В комнате, которую она определила для Турова, было довольно прохладно. Глянул в окно – чернота. Луна скрылась за облаками, и окрестности утонули в полной темноте.

Он достал из шкафа подушку, толстое и колючее одеяло, вспомнив, что и у них было такое – мама называла его верблюжьим. Он его ненавидел – одеяло сильно кололось, и никакой пододеяльник от этого не спасал. Нашлась и простынка, и наволочка, но он лег в одежде – было так зябко, что раздеваться совсем не хотелось. И тут же уснул. Но вскоре проснулся, замерз. Натянув на себя колючее одеяло, закрыл глаза. На часах было почти четыре. Проспал он немного, часа полтора. Довольно быстро согрелся, но сна, увы, как не бывало.

Туров думал о Лене. Она совсем рядом, за тонкой деревянной стеной, и наверняка крепко спит. А почему нет? Это он, дурак, влюбился и теперь, как все влюбленные, обречен на страдания. Что делать? Скоро утро, все проснутся и засобираются в Москву. И что будет дальше? А вдруг она не захочет оставить свой телефон? Просить у Града? Не хочется… А если вообще у нее есть парень и там все серьезно? Нет, вряд ли. Если бы был парень, вряд ли она одна пошла бы на концерт, а потом поехала с ними на дачу. Поссорились? А что, запросто. Надо все выведать у Града. Да, точно. И к тому же он страшно хотел пить. И еще в туалет.

Градов теперь лежал в кресле – вернее, полулежал. На лице гримаса страдания – неудобно.

Туров окликнул его.

Хлопая глазами, приятель не сразу врубился, где он.

В кухне нашелся кофе, и, заварив его кипятком, Туров протянул кружку Градову.

Пили молча.

Градов ходил по комнате, охая и ахая, приседая и разминая конечности.

Туров завел разговор.

– Ленка-Лыжа? – Градов заржал. – А, понял! Запал!

Туров кривовато усмехнулся:

– Ну, в принципе, да. – Деваться было некуда. – Слушай, – сморщился Туров, – ты сядь, а? Мотаешься, как говно в проруби, – в глазах рябит!

Градов послушно опустился в любимое кресло.

– Сложная у нее жизнь, – вздохнул он. – Ну, в смысле, судьба.

– А почему она Лыжа? – смущаясь, спросил Туров.

– По кочану! Все просто – фамилия у нее Лыжникова. Слыхал про такого академика Лыжникова? Физик-ядерщик вроде… – неуверенно добавил Градов. – Короче, известный человек. Дача эта, – Градов обвел глазами комнату, – ее стариков. Как и квартира на Берсеневке – ну Дом правительства, знаешь?

Туров кивнул.

– Имеется и машина с шофером, – продолжил Градов. – Дед-то личность, да! – горделиво, словно рассказывая о собственном деде, продолжал Градов. – Бабка такая цаца – ну жена академика, ты ж понимаешь. Сынок их, Лыжин папаша, тоже в науке. Ну не такой, как дед, Ленка говорит, что природа на нем отдохнула. – Градов поднялся с кресла, вышел в кухню, долго и громко пил воду, и Туров не выдержал:

– Эй, где ты там? Помер, что ли?

Градов вернулся. Медленно раскурил сигарету. Покрутил в руках почти пустую пачку – посетовал, что сигарет осталось всего ничего. Расстроился. Откинулся на подголовник кресла и, вытянув ноги, громко затянулся.

– Ну? – нетерпеливо повторил Туров. – А дальше-то что?

Градов, кажется, удивился:

– В каком смысле? А, ты про Лыжу… А ничего. Это папашка у нее из важной семьи. А мать из простой. Из низов, понимаешь? Подавалкой в столовке работала. В общем, не пара, социальное неравенство, как говорится. Несмотря на то, что в нашей стране все равны! Где они встретились, я не знаю, наверное, в той самой столовке. Короче, парнишка влюбился. Ну и… сошлись. Нет, вместе не жили – ты что! Академики там бы такой кипеж устроили! Варфоломеевскую ночь, не сомневайся. Так, встречались, ну и… трахались, короче. А потом девушка залетела, а парнишка обделался. Больше лошади обделался и тут же слинял. Все как положено, классика жанра, «Воскресение», блин, писатель Толстой! Мы на плебеях не женимся! Но плебеи оказались не промах. Вернее, Лыжина бабка по матери. Пока пузатая дочка рыдала, бабка быстро нашла сбежавшего паразита и всю его семейку. Ну и устроила там… А что, молодец! – оживился Градов. – Все правильно. Лично я – «за». А то обрюхатил и сбежал, как последняя сволочь! Даже бабки не предложил на аборт!

– «За» он, – хмыкнул Туров, – можно подумать, твое мнение кого-то волнует!

Не обидевшись – отличная черта! – Градов продолжил:

– Короче, приперлась эта бабка и устроила шухер. Можно себе представить! Ну и испугалась семейка. А как же? Во-первых, академик – лицо страны. Во-вторых – выездной. Ну и карьера будущего папаши встала под большим вопросом – бабка грозила писать в ЦК самому Брежневу, как тебе? – Градов замолчал и посмотрел на Турова: – Слушай, а может, еще кофейку?

– Перебьешься, – ответил Туров. – Давай, продолжай. А потом получишь свой кофеек.

Градов уставился на него, как баран на новые ворота:

– Ты что, на серьезе запал, Тур?

Туров нахмурился:

– Отвали, а? Ну? И что было дальше?

– Дальше? – удивился Градов. – А что было дальше? Бабок отвалили, приданое купили ребенку – коляску там, кроватку, вещи разные. Ну и вписали папашу в свидетельство о рождении – типа, все у нас по закону, все путем, и мамаша имеется, и законный отец. Девочка получила фамилию академика. Ну и вдобавок было положено содержание – видимо, вполне приличное. Короче, плебеи заткнулись. А молодой папаша был снова свободен и счастлив. Довольно скоро нашлась достойная невеста, сыночка окольцевали, видимо, чтобы, не дай бог, снова не сошелся с кем не надо. Академический сынок продолжил карьеру, был счастливо и успешно женат, и, казалось бы, все хорошо.

Ан нет – не получались детки в счастливой семейке. Не получались – и все! Видно, наказал их господь, как ты думаешь? – И Градов в упор посмотрел на приятеля.

– Не знаю, – буркнул Туров, – валяй дальше.

– А что дальше? – удивился Градов. – Что тут непонятного? Дальше расстроенные академики решили вернуть единственную внучку! Вот и все. Ну и вернули – Ленке было лет двенадцать. Только представь – из гегемонских катакомб, из барака на выселках, в Люберцах, Лыжа попала почти на Красную площадь. В пятикомнатную, заметь, квартиру! Попала и обалдела. Еще бы! Ну и академики обалдели, увидев внучку: Ленка – вылитый папашка, одно лицо. Да что там лицо – фигура, походка. Ну и, короче, стали Лыжу любить и обожать, заваливать подарками, одевать как куколку, брать с собой на юга.

Вот так, Тур, обернулось. Из говна и в сказку, да? И какая психика это выдержит? Кстати, взять насовсем не решились – слишком хлопотно. Это не подарки совать – это воспитывать, отвечать! Сначала взъерепенилась Лыжина мать: «Не пущу, и точка». Гордая, блин. Потом, правда, одумалась, но Ленка сама отказалась. Не знаю, то ли мать предавать не захотела, то ли свобода дороже. Ее не поймешь. Да и в Люберцах ей вольница – никому до нее дела нет. В общем, стала жить на два дома: хочет – там, хочет – здесь. Красота, вольная птица. Вот такие, дружище, дела. И чего только не бывает в жизни! Вроде как в сказке, да? – повезло. Но думаю, там все сложнее, – с тяжелым вздохом закончил Градов и повторил: – Такие дела.

Туров молчал. С одной стороны, тоже мне драма! Ну да, с родителями не срослось, бывает. Но потом все добрала – и любовь, и все остальное. А с другой… Да уж. Грустно. Сначала одно унижение, словно их купили. Да так оно и было – купили. А потом вроде очухались и полюбили. А если бы у папаши в новой семье родился ребенок? Никто бы не вспомнил про девочку Лену. Да, подобрали, как шелудивого, грязного котенка, – потешиться. Подобрали, отмыли – вроде ничего. Ну и оставили. Будет кому на старости лет поднести стакан с водой. Правильно рассчитали. Гады, конечно.

Градов подал голос:

– Тур! А где обещанный кофе?

Пока Туров варил в кастрюльке очередной кофе, спустилась Лена, хмурая и раздраженная.

– Хозяйничаете? – усмехнулась она. – Ну-ну. Молодцы. А мне кофе положен?

После кофе хозяйка чуть подобрела. Начались их с Градовым совместные воспоминания: а помнишь, а тот, а эта?

Градов, кажется, знал все и всех и с удовольствием делился сплетнями и слухами. Лена кивала, раскуривая очередную сигарету. А потом сигареты закончились, и началась всеобщая паника. Идти на станцию никому не хотелось. Туров вытащил приятеля на улицу и зашипел:

– Град, будь человеком! Сгоняй, а? Как друга прошу!

Ссылаясь на насморк, Градов отказывался. Разозленный, Туров тряхнул его за плечо. А когда наконец Градов выкатился, Туров растерялся.

Уютно устроившись с ногами в кресле, Лена внимательно разглядывала его. Он стушевался под ее взглядом и уже пожалел, что вытолкнул Градова. Пытался разжечь камин, чертыхался, когда сырые дрова отказывались гореть, от смущения снова варил кофе, а потом они поняли, что здорово проголодались. Открыли шпроты, которые без хлеба было есть невозможно, и, найдя пакет каменных баранок, страшно обрадовались – и как на эту роскошь не позарились мыши?

А потом они целовались, и Лена смеялась, что они отвратительно воняют шпротами, и они выбегали на улицу и терли губы снегом, а потом возвращались домой и снова до одури целовались.

О пропавшем Градове вспомнили только к вечеру.

Туров действительно испугался: а вдруг что-то случилось? Например, наехали местные и отметелили бедного Градова? И теперь он валяется где-то в сугробе, избитый, в крови, а они тут… балдеют?

Лена отмахивалась и говорила, что Градов чокнутый, и никто на него не напал, и местных в округе не водится, потому что поблизости нет деревень, а Градов – ты же понимаешь, что он с приветом? – наверняка вспомнил про какие-то дела, хотя какие у Градова могут быть в принципе дела?

– Но он же дурной, вполне мог уехать в Москву. Кстати, такое однажды было, – припомнила Лена.

Но было неспокойно, и, нервно поглядывая на часы, Туров решил отправиться на поиски.

– На станцию, туда и обратно, – сказал он ей. – Если не найду хладный труп – вернусь.

И Туров порысил на станцию. Градова, по счастью, не нашел, ни здорового, ни избитого, но на платформе купил сигарет, свежего, еще теплого, хлеба и четыре плавленых сырка и даже дозвонился своим – те уже нервничали.

Обратно не шел – бежал. Хлеб спрятал под куртку, но, разумеется, тот остыл, затвердел. Ужасно хотелось отломить и сжевать еще теплую горбушку, но он постеснялся принести обгрызенный батон.

Кстати, он будет стесняться ее всегда, даже в их лучшие дни, когда они будут по-настоящему близкими и родными людьми – смущаться от ее взгляда, вздрагивать от ее реплик, сжиматься от ее выводов и заключений. И ничего с собой поделать не сможет.

Когда он ворвался в дом, Лена спала, как кошка, свернувшись в клубок.

Услышав шаги, открыла глаза и удивилась:

– Ты?

Он усмехнулся:

– А что, не рассчитывала? Надеялась, что исчезну, как Градов?

Лена пожала плечами. «Странная она, – подумал Туров. – Непонятная. Не такая, как все».

Потом они снова растапливали камин, и в этот раз все пошло быстрее, и снова целовались, и Туров чувствовал, что теряет сознание.

Проснулись они одновременно на ковре у камина, и Лена, кажется, удивилась, что спали они, крепко обнявшись, нет, не обнявшись – сцепившись ногами, руками, телами так крепко, что с трудом расцепились.

Они молча пили кофе и жадно ели хлеб, потом убирали и мыли посуду, изредка перебрасываясь какими-то незначительными, короткими фразами. А после оделись и собрались в город.

На улице снова было тепло и сыро, снег осел и покрылся коркой колючего льда, а с крыши капала редкая, крупная капель.

– Скоро весна, – потянув воздух, сказал Туров. – Пахнет, правда?

Лена кивнула:

– Ну да.

Да, странная. Обычно девицы щебечут, заглядывают в глаза, словно пытаются прочесть, понять, будет ли продолжение. А этой, кажется, все равно.

На сердце было тревожно. Как все сложится? Да и сложится ли? Чудна́я она, эта Лена Лыжникова.

В поезде она уснула, положив голову Турову на плечо. Он сидел не дыша, не шевелясь, боясь ее потревожить.

На вокзале ей захотелось мороженого, и он купил вафельный стаканчик с розовой розочкой. Откусив кусок, она протянула стаканчик ему. Он глупо и радостно закивал, куснул твердый как камень стаканчик и, покатывая его во рту, почему-то засмеялся.

От провожаний категорически отказалась:

– Не надо.

В голосе была сталь, и Туров окончательно скис и расстроился.

В метро, на платформе, чмокнув его в нос, наконец улыбнулась:

– А как у тебя с памятью?

– Нормально, – хрипло ответил он.

– Ну тогда запоминай! – И быстро проговорила свой телефон.

Подошел поезд, зашипели открывающиеся двери, и Лена легко впорхнула в вагон. А Туров, как заведенный, повторял ее телефон.

Поезд поехал, и, улыбнувшись, она махнула рукой.

Перрон опустел, и Туров наконец стронулся с места. Выйдя на улицу, он бесцельно пошел вперед.

Небо стремительно темнело, и снова началась метель. Он поднял воротник куртки, съежился и добежал до ближайшей станции. Влетев в метро, стряхнул куртку – с нее посыпался снег. В вагоне он задремал, чуть не проехав свою остановку. Выйдя из метро, припустился – хотелось поскорее сбросить влажную куртку, промокшие ботинки, влезть под теплый душ и наконец нормально поесть.

Так все и было – после душа он налил огромную тарелку борща, погрел котлеты с макаронами, выпил две кружки сладкого чаю и бухнулся в кровать.

Он думал о Лене. Вспоминал ее всю, припоминая малейшие и незначительные детали, ее слова, движение рук, ее запах, ее горячее дыхание – всю. И улыбаясь, думал, что оглушительно счастлив.

Он позвонил ей следующим же вечером, дрожавшими руками крутя диск телефона. Мимо прошла мама и, увидев выражение его лица, кажется, удивилась, но вопросов не задала, и на том спасибо.

Лена сняла трубку не сразу – ему показалось, что прошла целая вечность. Услышав ее голос, низкий, хрипловатый, он стушевался.

На вопрос, как дела, равнодушно отозвалась:

– Да все как обычно. Валяюсь с книжкой. А что у тебя?

«Как обычно, – повторил он про себя, – у нее все как обычно. Она считает, что ничего такого не произошло. Москва стоит, планеты крутятся, народ ныряет в метро, забегает в магазины, торопится домой. Люди садятся ужинать, а потом собираются спать. Ничего из ряда вон. Она валяется с книжкой. Интересно, с какой? Надо спросить. Или не надо? Она у меня ничего не спросила – дежурное «что у тебя?». В голосе равнодушие – это нормально?»

И все же он решился спросить, что у нее завтра.

– Все как всегда, – равнодушно ответила Лена. – С утра в институт, а потом, – зевнула она, – пока я не знаю, планов не строила.

Окончательно расстроившись и обидевшись – вот дурак! – он попрощался. Сухо так, будто и ничего между ними не было. А может, для нее так и есть? Ну было и было, подумаешь – нравы сейчас таковы, что это в порядке вещей.

«Ну и ладно, фиг с ней! А звонить ей я больше не буду», – решил он, не очень надеясь, что справится.

Позвонил на следующий день. Договорились о встрече. На свидание летел, как четырнадцатилетний пацан после первого поцелуя, самому было смешно. Увидев Лену, растерялся и замер, как столб.

Она стояла у входа в метро, невозможно длинноногая, невероятно стройная, самая высокая из проходящих девушек.

Черные джинсы, черные ботинки. Черная дубленка с бежевым мехом. Непокрытая голова, гладкие, блестящие черные волосы, острые скулы, прищуренные рыжие рысьи глаза – только потом он узнал, что она близорука. Стояла, окидывая ленивым и безразличным взглядом толпу.

У него перехватило дыхание.

Самая красивая. Лучшая. Самая необыкновенная. И самая любимая. Навсегда.

Увидев его, Лена прищурилась и слегка улыбнулась – почти незаметно, чуть-чуть, уголками рта.

Но Туров эту улыбку увидел и вспыхнул, как подросток: счастье!

Так начался их роман. Как все любовники, они искали прибежища – иногда везло: то обламывался ключ от комнаты в общежитии, то у кого-то была свободная хата – пусть на пару часов, но они были рады и этому. Иногда уезжали на дачу, в Снегири. И дурацкая, абсолютно блаженная улыбка не сходила с его лица. Да он и не пытался скрыть своей радости. А она – она, как всегда, была сдержанна. Никаких бурных эмоций, никакого выражения чувств, только иногда по ее лицу пробегала легкая тень – радости или расстройства. Он научился считывать это по коротким, мимолетным ужимкам или гримасам.

Нет, холодной она не была – какое! Она была пылкой, нетерпеливой, отзывчивой, страстной. Но это там, в постели. А в жизни – да, Снегурочка. Вернее, Снежная королева. Именно королева – строгая, насмешливая, с гордо вскинутой головой, с острым языком – горе тому, кто зацепит или обидит! Впрочем, желающих обидеть не находилось: весь ее вид – надменный, высокомерный, самоуверенный – возможность обидеть ее исключал.

Туров видел, как зачастую люди терялись, сталкиваясь с ней взглядом или услышав ее острую, колкую шутку. Он восхищался ею – ему это было недоступно. И еще распирало от гордости – только я знаю, какая она! Потому, что она – моя. Моя женщина, моя любимая, моя любовница.

Преувеличение. Большое преувеличение. И он это прекрасно осознавал – она была не из тех, кто кому-то принадлежит. Никому она не принадлежала, и ему в том числе. И наплевать на жаркие объятия, сокровенные слова, волнующий шепот, от которого он терял сознание, наплевать на все то, что между ними было, – когда все это заканчивалось и она влезала в узкие джинсы и свитер, расчесывала волосы и красила бледные губы, то снова превращалась в недоступную, недосягаемую, непостижимую женщину. Снежную королеву.

Иногда она бросала на него короткий, но емкий взгляд, и сердце у него падало в пятки. «Что это значит? – мучился он. – Почему она так посмотрела? Почему хмыкнула, скривила губы? Почему нахмурила брови? Что я сделал не так? Что ляпнул по глупости?» И, холодея от страха, начинал перебирать – вроде ничего криминального.

Он страдал, мучился, без конца анализировал, контролировал свои слова и действия, понимая, что, как наркоман, впадает – да уже впал! – в зависимость. В зависимость от нее. Потому что жизни без нее не представлял.

И еще понимал, что это плохо и страшно. Любовь – ведь это радость? А радостью здесь и не пахло. Здесь были тревога, неуверенность, смущение, ощущение того, что он ее не достоин, и еще вечный, непрекращающийся и убивающий его страх ее потерять.

Странные были чувства – то, задыхаясь от счастья, он ощущал себя самым умным, самым сильным и вообще лучшим – потому что она с ним. А то вдруг наваливалась такая тоска, что хоть волком вой. Все это когда-нибудь закончится. Обязательно. Она не из тех, кто стремится замуж и готов варить борщи. Не из тех, кто мечтает родить парочку отпрысков и вытирать им сопли. И уж совсем не из тех, кто грезит о ковре и полированной стенке. Она, его Лена, другая. Она не такая, как все. А вот хорошо это или плохо? Да черт его знает! Это он, заурядный обыватель, человек, планирующий дальнейшую жизнь, мечтающий о семье, детях, отдельной квартире и «Жигулях». Здесь они точно не совпадали. Не обсуждали, нет – какое! Он стеснялся и заикнуться, понимал, что она его обсмеет.

Чудом не завалил летнюю сессию – просто чудом! Похудел на пять килограммов, осунулся, возмужал – это все замечали. Видел, что мама переживает, смотрит на него с опаской и сожалением, с жалостью.

– У тебя новая девушка?

Он кивнул.

Мама долго молчала.

– Кажется, все серьезно? – осторожно спросила она.

Он снова кивнул.

– И что? Как я понимаю, наполеоновские планы?

Он молча пожал плечами и взял кусок колбасы.

– Может, повременить? – тихо сказала она. – Ты, Лешик, совсем еще мальчик. – Мама вздохнула. – Умоляю, не спеши! Надо крепко подумать.

– Мам, – возмутился он, – ты меня знаешь! Я с бухты-барахты ничего не делаю! Кажется, у тебя не самый глупый и безответственный сын!

– Не самый, – грустно согласилась она. – И все-таки, Леш! Не спеши. Любовь любовью, сынок, а жизнь… Это совершенно другое. Ты мне поверь.

– Верю, – раздраженно отмахнулся он. – Ну я побежал?

Как мама догадалась, что он уже все решил? Как почувствовала? А, да – материнское сердце!

И тут случилось – Градов создал группу! Ого! Впрочем, ничего особенного – все тогда создавали группы! Все, кто умел бренчать на гитарах или стучать на барабанах. Или – не умел, но значения этому не придавал.

Итак, Градов создал группу. И назвал ее «Вестибулярный аппарат». Услышав название, Туров расхохотался. А зря – обиженный Градов пробурчал, что хотел пригласить Турова «на барабаны».

– Да я ж не умею! – расстроился Туров. – Какое там «ты ж барабанишь»? Стучу по вечерам от безделья, чистая самодеятельность! Научусь, наберу? Вова, ты спятил! Записаться в музыкальную школу? Не надо? А, сам! Ну ты, Град, даешь! Да нет, не то чтобы отказываюсь, – испугался Туров. – Просто как-то нелепо…

Не отказался. Конечно, не отказался – мечта юности, мечта идиота! В общем, собралась компашка – два гитариста, Градов и его приятель Миша, бас и соло, и он, Туров, барабаны.

Репетировать начали в клубе недалеко от градовского дома в Бирюлеве. Не в клубе – в клубном подвале, в подсобке, сырой, пахнувшей мокрым бетоном. По стенам подвальчика текли «слезы». За аренду платили вскладчину, по два рубля за пару часов. Играли всякую чушь. «До классики, – важно говорил Градов, – нам еще далеко!»

До классики… ха-ха. Бренчали, орали, ругались, спорили – чистые придурки! Туров понимал, что все это детский лепет, игрушки, смешно! Но не уходил… Не уходил, потому что ему очень нравилось стучать на самопальных, дурацких барабанах. Через полгода что-то начало получаться… хотя… Смешно, да! Какие они музыканты – придурки! И все-таки они гордились собой!

Теперь, когда у него появилась Лена, он окончательно забросил друзей и компании, отказывался от приглашений на дни рождения и выезды за город. Не то чтобы он был против – нет! Хотя время, проведенное с ней, все равно было дороже, чем все остальное.

Постепенно стал прогуливать репетиции. Свидания с ней были важнее! Естественно, Градов злился, орал в трубку, материл его последними словами:

– Из-за тебя все рушится, ты понимаешь? Если ты уходишь – вали! А если нет – изволь прийти на репетицию! Я выбил два концерта, понимаешь? Два, Тур! И нам еще заплатят! А ты сачкуешь! Короче, или приходишь, или… прости! Дружба дружбой, а денежки врозь! Да и не в деньгах дело, как понимаешь!

Градов звонил еще месяца три. Туров то приходил в подвал, то прогуливал… И, окончательно обидевшись, Градов звонить перестал. А вскоре Туров узнал, что ему нашли замену. И, честно говоря, испытал облегчение. Но все же в душе переживал. Пусть все это фигня, и они дураки, пусть никто из них не умеет играть по-настоящему, пусть таких, как они, тысячи, пусть. Но сбывалась мечта – он играл на барабанах! Стучал! А потом все похерил. Сам виноват, на Градова обид не было – Градов был прав. Это он всех подвел. Он, Алексей Туров. Обязательный, как считалось, человек. Но, по большому счету, он ни о чем не жалел – важнее Лены ничего в его жизни и быть не могло!

Иногда на свободную квартиру или в общагу ехать Лена отказывалась. Ее короткое «нет» захлопывало дальнейшие уговоры. Впрочем, он не особенно и уговаривал. Нащупывая ключи от внезапно обломившейся квартиры, терзался раздумьями – почему? Почему она отказалась, почему не захотела поехать? Ведь ключи доставались с невероятным трудом.

Когда пришла весна и стало тепло, все упростилось – теперь можно было просто шататься по Москве, если у него были деньги – зависать в кафе, кататься на аттракционах в Парке культуры или в Сокольниках, ходить в кино, ездить на речку.

В общем, под каждым им кустом был накрыт и стол, и дом.

Про свою семью Лена ничего не рассказывала. Почти ничего – так, отрывками и обрывками. До одного момента. Он пригласил ее на дачу – в середине июля у мамы был день рождения.

Пригласил, особенно ни на что не рассчитывая. Но, как ни странно, она согласилась.

В общем, двадцатого утром отправились. На станции купили большущий букет георгинов – она сказала, что любит эти цветы, хотя их любят немногие, почему-то считая неживыми, искусственными. Он вспомнил, что мама их тоже не любит, но промолчал.

От станции шли молча, Лена разглядывала маленькие садовые участки и крошечные, в два окна, фанерные домишки.

– Садовое товарищество, – смущенно тарахтел Туров. – Не твои важные Снегири! Здесь обычный люд, инженеры, врачи. Сажают свой укроп и умирают от счастья. Мои, кстати, тоже – не обессудь!

Она посмотрела на него с удивлением:

– Ты что, оправдываешься?

Ему стало стыдно.

Нет, своими родителями он только гордится – хорошие люди, скромные труженики, образованные – словом, интеллигенция. Да и вообще у них прекрасная, дружная и понимающая семья! Наверняка они найдут с Леной общий язык – в своих он и не сомневался!

Родители встретили их с нескрываемой радостью. Усадили за стол на террасе, накрыли чай с еще теплыми пирогами, отец приволок миски с только что собранной смородиной и крыжовником.

Мама поглядывала на Лену исподволь, вопросов никто не задавал – его «старики» тактичные люди.

Гостей ждали вечером.

Мама принялась хлопотать на кухне, отец, как всегда, ковырялся в саду. А Лена, громко зевнув, спросила, где можно прилечь.

Туров сразу засуетился, начал рыться в шкафу, отыскивая белье поновее, потом тщательно стелил кровать в своей комнате, и тут поймал мамин взгляд – она смотрела на него с жалостью.

– Не суетись, – тихо сказала она.

Он страшно смутился, как будто его застукали за чем-то неприличным, и что-то буркнул в свое оправдание – гостья ведь.

Лена легла, а он пошел на кухню.

– Спит? – усмехнулась мама, вымешивая в миске тесто.

Он беспечно ответил:

– Ага!

Чтобы избежать дальнейших вопросов, отправился в сад, к отцу, – тот вопросов точно не задаст.

Вечером пришли соседи по даче, приехали на стареньком «Москвиче» Харитоновы, родительские друзья юности. Дядя Валера и тетя Лера, тезки, вечная тема для шуток.

Туров знал, что Харитоновы, да и Туровы мечтали породниться – харитоновская Катька, подружка детства, по негласной договоренности была назначена ему в невесты. Ему было смешно – Катька, белобрысая и конопатая, курносая и смешливая, верный друг и участник детских шалостей и проказ, в невесты никак не годилась. Став подростками, они почему-то начали друг друга стесняться.

Лена проснулась к вечеру, когда все уселись за стол.

Черные джинсы, темная майка.

Туров видел, как все удивленно переглянулись.

А его любимая с нескрываемым удивлением оглядывала стол. Обычный стол, такой, как всегда накрывали для гостей – салаты, пироги, рыба под маринадом, отварная картошечка, посыпанная укропом, – мелкая, с орех, но своя, отец очень гордился. Селедочка – как без нее, – мамины соленья под водочку. Тушеная курица с овощами. Вкусно – язык проглотишь! У мамы всегда и все вкусно.

Проголодавшийся Туров наяривал от души. До той минуты, пока не поймал Ленин взгляд – удивленный, немного брезгливый. Еле проглотил то, что было во рту. Спасибо, что не подавился. Глянул в ее тарелку – малосольный огурчик, одинокая картофелина, ополовиненный кусок селедки.

Ему стало стыдно. Жру как подорванный, кретин. Она всегда была равнодушна к еде. Ела мало, без всякого аппетита – поклюет, как птичка, и все, сыта.

– Пройдемся? – шепнул он ей. Аппетита как не бывало.

Кивнув, Лена встала из-за стола.

Короткое «спасибо», никаких там «очень вкусно» или чего-то подобного.

Он видел, как мама посмотрела на нее – не приняла. Впрочем, маму можно было понять.

Был теплый, немного душноватый вечер, и Туров повел Лену на озеро, над которым стоял туман, гудели уставшие за день шмели, вяло стрекотали стрекозы, негромко всхлипывала, словно жалуясь, какая-то птица.

На озере никого не было. От тишины немного звенело в ушах.

Скинув футболку и джинсы, Лена обернулась:

– Идешь?

Туров, скисший и погрустневший, покачал головой:

– Потом.

Пожав плечами, она вошла в воду – длинная, худая, с остро торчащими лопатками, с беспомощной тонкой шеей, узкими, подростковыми бедрами – такая родная и такая далекая, что у него защемило сердце.

Лена плыла к другому берегу, плыла красиво, ровно и плавно, и в серой дымке были видны ее тонкие руки и ее голова, но она отдалялась от него все больше и больше, и он почему-то заплакал.

Уезжали назавтра. Туров видел, как огорчены родители, как хмурится мама и как недоуменно смотрит на маму отец.

Мама принялась заворачивать им с собой – пироги, остатки шашлыка, собранные ягоды, а Туров, страшно смущаясь, злясь и ненавидя себя, почему-то отказывался.

Простились сухо: короткое Ленино «спасибо», короткое мамино «на здоровье». Сдержанное отца «приезжайте еще».

– Тебе было скучно? – спросил он по дороге на станцию. – Не понравилось?

– Почему? Твои родители – прекрасные люди, это сразу видно. Хлебосольные, щедрые, гостеприимные. Просто… – Она помолчала. – Я к такому не привыкла, понимаешь? У меня никогда подобного не было.

Он кивнул – никаких вопросов. Драмы там много, захочет – расскажет сама. Главное – что она все поняла про его «стариков». А больше ему и не надо.

С Градовым он почти не виделся. Да и с кем он виделся в то лето?

Нет, отходчивый Градов давно его простил и снова начал звонить. Как всегда, тарахтел без умолку, рассказывал байки и сплетни, звал пообщаться, важно и гордо отметил, что «Вестибулярный» процветает, что играют они по спортивным лагерям и «прочим площадкам», что все очень классно и даже капают бабки! Туров ответил, что рад за них. Потом Градов рассказал, что собирается в Астрахань к родне, а там – «рыбалка и вообще красота». Приглашал с собой:

– Поехали, Тур? Обещаю – будет классно!

Туров отказывался:

– Нет, не могу, занят.

– Чем? – удивился Градов и тут же сообразил: – А, ты же с Лыжей! Забыл, извини! И как у вас? Все тип-топ или…

– Все хорошо, – сухо ответил Туров. – Да, и еще! Не называй ее так! Ты меня понял?

Градов с минуту молчал – соображал. Наконец дошло:

– Понял. Не обижайся, чувачок! Просто привык. Но если тебе неприятно…

– Тема закрыта, – оборвал его Туров.

Через неделю Лена сказала, что уезжает с бабкой и дедом в Палангу, в санаторий. Море, седой песок, сосны – Палангу она обожает, да и стариков бросить неловко.

– Извини!

– Конечно! – горячо убеждал он ее. – О чем ты! Ну и вообще отдохнуть, да еще и в Паланге, – что может быть лучше? Когда ты уезжаешь? Завтра, так внезапно? А, знала, но не хотела меня расстраивать… Ну что ты, какие обиды, я за тебя страшно рад! Могу тебя проводить на вокзал? Нет? Ладно, не буду спрашивать почему! И на это я не обиделся – ха-ха, я что, идиот? Будешь звонить? Отлично! Я буду ждать! Звони, а? А то я совсем тут… рехнусь.

«Ну и отлично, – подумал он. – Не буду расстраиваться! Посижу со своими на даче, пошляюсь по приятелям. Жаль, что отказал Граду – махнул бы с ним в Астрахань! А кстати, может, он еще не уехал?»

Повезло – Градов уезжал через два дня. Обрадовался страшно – вопил с полчаса:

– Как я рад, какой класс, старичок! Вместе мы сила! А знаешь, какие там телки? А, это тебя не волнует, – погрустнел он. – Ну да, я забыл – у тебя Лыжа! Все-все, Тур! Забыл, больше не буду, не обижайся! Да, кстати! С тебя харчи, Тур! Ну там тушенка, колбаса, сыр!

– Да где я все это достану? – расстроился Туров. – Да еще за два дня!

Достал. Бегал по магазинам, как подорванный – достал и сыр, и рыбные консервы, и сгущенное молоко. Повезло. На антресолях нашел старый отцовский рюкзак, еще студенческий, латаный-перелатаный, но сойдет.

Кеды, ветровка, теплые носки, спальный мешок. Поехал к своим, сообщил об отъезде. Мама поделилась стратегическими запасами – выдала три банки тушенки и две упаковки гречки.

В три дня встречались на Павелецком. Градов себе не изменил – джинсы, джинсовая куртка. И где раздобыл, с кого снял? «Адидасы» – пижонит. Ну и гитара за спиной. Герой-любовник. Берегитесь, астраханские красотки, к вам едет пожиратель сердец.

С Градовым были два приятеля, Миша и Гриша. Туров знал их мимолетно, но какая разница – в поезде, да за бутылочкой все быстро станут своими.

Расположившись, достали снедь, бутерброды и холодные котлеты из привокзального буфета, разлили по стаканам. Туров выпил – кажется, отпустило.

В вагоне Градов балагурил, орал, заигрывал с публикой и проводницей, травил анекдоты, бренчал на гитаре и, утомив всех, наконец утомился сам. Дремали и Миша с Гришей. Туров стоял в тамбуре и вглядывался в пролетавшие дали. Как там она, моя Ленка? Звонка от нее он не дождался, а может, и хорошо – пусть поволнуется! Она же уехала – а он что, не может? Вот именно. Но он вернется дней через пять, Лена еще будет в отъезде.

Скучал. Как он скучал! А может, зря он поперся в Астрахань? Может, надо было набраться смелости и рвануть в Палангу? Снять там койку, наверняка это недорого, а потом шляться по набережной и по пляжу, городок небольшой, встретились бы тут же, он не сомневался. Говорят, женщины любят такие сюрпризы. Но вот насчет Лены он не был уверен.

Да нет, он все сделал правильно – да здравствует свобода, мужская компания, рыбалка и все остальное! Ну, например, знаменитые астраханские арбузы. Впрочем, на арбузы ему наплевать. Как и на все остальное.

Им не повезло – зарядили дожди, редкое для этого времени дело. В перерыве между дождями страшно парило, над землей и водой стоял густой молочный пар, одежда и обувь не сохли, белье оставалось волглым, в палатке было сыро и неуютно, к тому же нещадно зажирали комары, огромные, как слоны, они так их и звали – слонами, а уха надоела уже через три дня.

Туров злился на всех – на ни на минуту не затыкающегося Градова с его дурацкими шутками, с его вечным гитарным бренчанием и уж совсем неожиданными песнями про туристов – тоже мне, бард! С его вечным обжорством: «Тур, а ты это не будешь, нет, сыт? Тогда я, окей, дожую?»

Туров кивал:

– Жуй, не подавись. Троглодит, ей-богу. Как в человека может влезть столько жратвы?

К ночи начинались разговоры про баб – воспоминания о подвигах. Гусары! Смешно. В ответ на рассказы о градовских похождениях Туров криво усмехался:

– Ага, кто тебе верит! Прямо Казанова, не меньше! Вот ведь трепло! Не язык – помело.

Градов уговаривал его пойти на турбазу и снять девочек. Туров послал его подальше.

Прихватив вялого Гришу, Градов отправился на турбазу. Вернулись с девочками – Тася, Фаина и Лиза.

Девицы глупо хихикали, макали печенье в сгущенку, просили сварить еще кофе, томно закатывали глаза и громко смеялись над дурацкими градовскими шутками.

Градов смотрел на него и подмигивал: типа, как тебе, а? И страстно нашептывал Турову:

– Фаинка классная, правда? И Тася клевая! Бери Тасю – Фаинка моя, извини!

Туров послал его лесом.

Приехал из города Миша, тут же ухватил беленькую смешливую Тасю, и все разбрелись по палаткам.

Туров сидел на берегу и смотрел вдаль. Над рекой по-прежнему висел низкий туман, было тепло и сыро, невыносимо жужжали и жрали комары. Мокрые кеды, сырая ветровка, грязная майка. Зачем он тут, для чего? Ему тут неинтересно и плохо. Тоскливо и противно. Назавтра он твердо решил уехать.

Повезло – обломился билет! Неслыханно повезло. В поезде выдохнул – через сутки я дома! И еще – она позвонит – я услышу ее голос! В поезде отсыпался – хорошо отдохнул, нечего сказать.

Выйдя на Павелецком, никак не мог надышаться московским воздухом – да черт с ним, что пахнет бензином, да черт с ней, с суетой. Все родное, знакомое, близкое. Свое. И еще – все это приближает к ней, к Лене.

Выяснилось, что она позвонила однажды – удивилась, что его нет, что он в отъезде. Выпытывала у мамы подробности, и он растерялся и очень обрадовался – все это было так непохоже на Лену!

Поговорили они через три дня, когда он уже вконец извелся и целыми днями слонялся у телефона, боясь даже на полчаса выйти из дома.

Услышав ее хриплый и родной голос, он чуть не задохнулся от счастья:

– Ленка! Как я соскучился!

Мелькнуло расстроенное мамино лицо. Смутившись, он махнул рукой – типа, прости, мам, ты ж понимаешь!

Мама ушла в свою комнату.

В тот же вечер объявился Градов – верещал, орал, восторгался, рассказывал про свой роман с Фаиной, делился подробностями, от которых Турова подташнивало.

А тот никак не успокаивался:

– Ты баран, Тур! Чего свалил? Я так и не понял! Дожди закончились, клев был классный, таскали ведрами, раздавали направо-налево! Обожрались рыбой на жизнь вперед. Короче, ты, Тур, дурак!

И снова-здорово: Фаинка, Таська, Гришка, все чуть не рассорились, то есть Мишка и Гришка, но Таська выбрала Гришку, как тебе, а?

Туров морщился, ругался сквозь зубы и наконец прервал разошедшегося приятеля. На предложение Градова встретиться и посидеть отказался – дела. Видеть его совсем не хотелось, пока не соскучился. Градов разочарованно попрощался:

– Ну как знаешь, старик.

К Лениному приезду он сходил в парикмахерскую, купил с рук новую майку, деньги черт-те какие, но уверяли, что фирма́, американцы. Но, как всегда, накололи – оказалось, поляки.

Выстирал джинсы, отмыл в стиральном порошке кроссовки. Лена приезжала назавтра. Милостиво разрешила прийти на вокзал.

В полвторого дня он стоял на Белорусском – в руках огромный букет ее любимых георгинов. Подъехал поезд, и он увидел ее. Она была все такая же: черные джинсы, темная майка, блестящие волосы, внимательные и настороженные рыжие глаза. Слегка загорела – так, немного, что называется, обветрилась. Но ей это шло.

Легко спрыгнув на перрон, она увидела Турова. На пару минут замерла, смотрела внимательно, словно пыталась увидеть что-то новое.

Следом за ней вышли два старика – Туров понял, что это ее дед и бабка. Оба статные, высокие, с прямыми спинами. Бабка – красавица, дама. Белые волосы на прямой пробор, длинные серьги. Ухоженные пухлые руки, несколько сверкнувших на солнце колец. В руках сумочка, под мышкой кружевной зонт от солнца. Строгий, изучающий взгляд, сурово сведенные брови. Дед ей под стать – красивое, породистое лицо, умные, внимательные глаза, густые белые волосы, полотняный костюм.

Кажется, впервые Лена смутилась:

– Мои… В общем, Елена Васильевна и Виктор Аркадьевич, мои дедушка с бабушкой!

Туров склонил голову. «Чуть ножкой не шаркнул, – потом смеялась Лена, – ну просто гусар!»

Да, растерялся, смутился. А кто бы по-другому? Важные старики, непростые. Да и к тому же Ленины родственники. А все, что связано с Леной, – самое важное в его жизни.

Встречал их шофер, личный водитель академика Лыжникова.

Было видно, что этот Иван Иваныч – человек свой, проверенный, тертый. Взгляд как у чекиста. Подхватив чемоданы, Иван Иванович пошел впереди. Бабка и дед, взявшись под руки, поспешили за ним. А Туров, остановившись и оглянувшись, крепко прижал Лену к себе. Уткнулся в ее волосы, стал целовать лицо, глаза, губы.

Она стояла, как натянутая струна, и бормотала:

– Хватит, Леш! Ну ей-богу! Потерпи, а? Кругом люди! Я понимаю, что ты соскучился… Хватит, все!

– Какие люди? – смеялся он. – Ты о чем? Где эти люди? Соскучился? Да ты что! Я еле выжил! Чуть не сдох без тебя, ты понимаешь?

Вырвавшись, она махнула рукой и бросилась догонять деда с бабкой. Он поспешил следом.

В машине солировала бабка – требовала отчета у Иван Иваныча. Дед смотрел в окно и в разговор не вступал. А Туров держал Лену за руку и млел от счастья.

Поднялись в квартиру, и Туров обомлел. Нет, он видел большие и красивые квартиры! Не то чтобы много, но видел, бывал. Например, в высотке на Восстания жила мамина дальняя родственница, тетя Ира Волкова, генеральская жена. Семьями они не дружили, но пару раз по каким-то делам заезжали.

Там тоже была квартира – четыре комнаты, окна во всю стену, паркетные, пахнущие мастикой, поскрипывающие полы. Картины на стенах, ковры, хрустальная посуда. Чай они пили на кухне – огромной, светлой, не по-советски просторной.

Он помнил вкус шоколадных пряников – такие он раньше не ел, в булочных были все больше мятные, твердые, а эти таяли во рту. Еще была колбаса – Туров запомнил название: балыковая. Такого он тоже раньше не слышал. Колбаса не была похожа на колбасу. Вернее, на ту, к которой привыкли они. А на что она была похожа – да бог ее знает! Но вкус у нее был замечательный.

На улице мама сказала, что пряники и колбаса, как и все остальное у Волковых, из распределителя.

– А что это? – спросил Туров.

– Ну… закрытые магазины для важных персон, – объяснила мама.

В квартире академика Лыжникова все было куда примечательнее, чем у тети Иры. Полы были не просто паркетными, а с рисунком – инкрустацией – вспомнил он слово. Мебель темная, тяжелая даже на вид, немного громоздкая, но крепкая, устойчивая, как говорится, на века, не чета современным тонконогим стульям и шатким столикам. И люстры – огромные, хрустальные, сверкающие, искрящиеся – прямо как в Большом театре. И ковры другие, не как у всех – у всех красные или зеленые, а эти мягких, ненавязчивых пастельных тонов, словно немного потертые, со смазанным рисунком, тонкие, блестящие, будто шелковые. А может, и шелковые, бес их поймет. Пахло чем-то печеным – кажется, булочками. Туров сглотнул слюну.

Бабка и дед удалились к себе. Иван Иваныч исчез, как не было, будто испарился. Зато показалась молодая, румяная полноватая женщина в белом переднике. Лена ей улыбнулась. Туров понял – это прислуга. Да уж, кучеряво живет научная интеллигенция. Хотя нет, не так. Это его родители научная интеллигенция. Нищая, скромная, не привыкшая к роскоши. А здесь другое – здесь элита, верхушка. Здесь живут избранные. Непростые, с заслугами перед отечеством.

Туров и Лена сидели в гостиной.

Лена развела руками:

– Прости, но своей комнаты у меня здесь нет, сплю в дедовом кабинете на диване. Если тут остаюсь.

Он видел, что она погрустнела и немного смутилась.

– Видела бы ты мою комнату! – усмехнулся он. – Восемь метров, как тебе? Влезла кровать, маленький шкаф и табуретка. Классно, да? Все во благо советскому человеку. А занимаюсь я на подоконнике! И ничего, привык! Зато не коммуналка, свой сортир и своя ванна.

– Перестань, – перебила Лена. – Ты меня что, утешаешь?

Туров смущенно пожал плечом.

Потом они пили чай с булочками, которые испекла домработница Даша, а после чая, быстро собравшись, ушли. Убежали.

Лыжниковых он больше не видел. Да и слава богу. Непросто с ними. Да и его они, кажется, не заметили – он был уверен: завтра столкнутся носом, и они его не узнают. Да что ему до них? Подумаешь, академики! Ему на них по большому счету плевать. Его интересует один человек на земле – Лена.

Выйдя из подъезда, она спросила:

– Ну что, на дачу?

И у Турова от радости заколотилось сердце. Кивнув, он схватил ее за руку, и они поехали на вокзал.

В электричке Лена молчала. Он немного обиделся – как так, столько не виделись, а она… Ни слова про свою Палангу, ни слова про его Астрахань. Что делать – Ленка есть Ленка. Только когда придет этот чертов поезд на станцию Снегири! Ползет как черепаха.

Но вот станция Снегири, и знакомая дорожка к даче, они почти бегут, а она смеется:

– Боишься опоздать?

– Боюсь. А ты – нет?

Ключ все там же, под старым и пыльным ковриком, те же шаткие ступеньки, та же дверь и та же веранда, те же запахи – пыли, немного сырости, сухих трав, книг и обгоревших дров. Лена распахивает окно, и в комнату влетает свежий вечерний душистый ветерок.

Свет они не зажигают – зачем им свет, они все знают на ощупь. Он обнимает ее и наконец целует по-настоящему.

Бежевый диван, ставший родным. Подушка в синих лилиях, плед в желтую клетку. Поет какая-то поздняя птица – не поет, плачет. Становится зябковато, и Лена, поеживаясь, решительно закрывает окно.

Туров смотрит на ее силуэт у окна, такой родной и знакомый и еще невозможно любимый, и у него почему-то начинает щипать в носу. И почему, странно? Ведь все хорошо! Так хорошо, что сложно поверить. Она рядом, горячая и смелая, она шепчет ему такое, что он боится забыть и поэтому повторяет сто раз про себя.

Она обнимает его за шею, гладит по плечам и животу, целует его под мышку, а он, замирая от счастья, боится, что там, под мышкой, не очень…

Она забрасывает ноги на спинку кровати, свои невозможные ноги, изящные, тонкие, красивые, правильные – с тонкой щиколоткой, длинной красивой икрой и узкими бедрами.

Ее волосы пахнут цветочным шампунем – как странно! Она только с поезда, в душе не была, а пахнет, как летний луг в Подмосковье!

Ее тонкие пальцы бегут по его груди:

– О, какие у нас мышцы! Я не припомню – они были или это что-то новенькое?

– Были, – обиженно бурчит он, – короткая же у вас, однако, память, мадемуазель!

Врет – накачал их за пару недель. Потом она начинает зевать и засыпает. А он лежит замерев, не шевелясь, боясь разбудить ее, потревожить. Пусть выспится, она с поезда, она устала. А скажет он ей все потом. После сна. Ему есть, что ей сказать. И сегодня он обязательно скажет – он так решил. Может, и рано, и глупо. Да, точно глупо. Но раз уж решил, то скажет. Смелости у него хватит, он очень надеется.

Да и к чему ждать? И так все понятно – это любовь. А значит, им надо быть вместе. Навеки. Навсегда. Все остальное исключается.

Туров не заметил, как закемарил, и проснулся от того, что уловил запах кофе. Глубоко вдохнув, не открывая глаз, он улыбнулся и сладко потянулся. Как прекрасна жизнь! Как необыкновенно, волшебно прекрасна!

Они пили кофе и растапливали камин, и жарили на огне черный хлеб, и это было вкуснее самых редких деликатесов. Да все рядом с Леной было божественным – и старый, приютивший их дом, свидетель их ласк и любви, и эти знакомые запахи – чуть прелого белья, сухих букетов, дерева, кофе и ее духов – горьковатых и острых, таких он раньше не знал.

Он стоял у окна и смотрел на темные деревья, очертания леса вдалеке, старые качели, скрипящие от ветра, на песочницу под березой, почти сгнившую, почерневшую. Интересно, чья она – Ленкина или ее отца?

Выплывшая из облаков луна на мгновения осветила сад, лес за забором, качели и старый сарай в углу участка.

«Как странно, – думал Туров. – Я счастлив, но почему на душе такая тревога? И почему такая печаль? Я боюсь этого разговора? Да, боюсь. И все-таки счастья больше, чем тревог и печали… Тогда – почему?»

Он обернулся – Лена лежала на диване, укрытая пледом до подбородка. Замерзла? Немного.

Камин, как всегда, разгорался плохо, а уж тепла от него ждать и вовсе не приходилось. «Надо прибавить огонь в АГВ, – подумал он и повел плечами. – Действительно зябко. Как странно – на дворе август, а я замерзаю». Он лег на диван и обнял ее. Вздрогнув, она сильнее прижалась к нему.

– Лен, послушай, – голос был хриплым, дрожащим, – нам надо поговорить.

Зевнув, кивнула:

– Валяй!

Он обнял ее за плечи и услышал стук своего сердца – ого! Пульс, наверное, больше ста. Она уткнулась ему под мышку.

– Эй, не спи! – попросил он и, пытаясь унять дрожь в руках, повторил: – Слышишь, не спи!

– Да не сплю я, – недовольно буркнула Лена. – Ну? Начинай! Что там у тебя?

– У нас, – ответил он. – У нас, Лен. В общем… – Он набрал побольше воздуха и громко выдохнул: – В общем, Ленка… Выходи за меня замуж. – И тут же замер от ужаса.

Она молчала. Ему показалось, что прошла вечность. Да нет, пара минут. От силы пара минут. Привстав на локте, посмотрела на него – внимательно, словно увидела впервые:

– Ты что, Тур? Серьезно?

– А ты сомневаешься? – Голос предательски дрожал, от хрипа переходя на натуральный сип.

Лена откинулась на подушку и… рассмеялась.

– Замуж? Ох, господи, Леша! А для чего, ты можешь мне объяснить? Какой же ты… маленький, Леша!

– Маленький? – обиделся он. – Ну думай как хочешь! Для чего? – переспросил он. – Для чего люди женятся? Для чего создают семью? Ну если тебе неизвестно, я готов объяснить. Замуж выходят и женятся, Лена, – продолжил он нарочито назидательным тоном, – люди, которые любят друг друга. Которым хорошо вместе. Которые не представляют жизни друг без друга. Которые… О господи! Хотят иметь совместных детей! Которые…

– Хватит, Тур! – оборвала она. – Ну что ты со мной, как со слабоумной? Я в принципе, Леша, догадываюсь. Только…

– Что – только? – перебил он ее. Сердце выпрыгивало из груди.

– Знаешь, – после паузы отозвалсь она, – я тебе расскажу одну историю. Наберись терпения, ладно?

Лена выпросталась из его объятий и потянулась за сигаретой. Устроившись поудобнее, со вкусом втянула табачный дым.

– В общем, так, поехали. Ты, наверное, кое-что знаешь. Или догадываешься. Домысливаешь что-то свое. Что-то – уверена! – рассказал тебе Град, а он, как известно, болтун. Что-то ты видел. Так что картину в общем представляешь. Ну а теперь подробнее, не возражаешь? Про отца моего ты все понял – академический сынок, привыкший к достатку и даже к роскоши. Тюфяк и нюня, неспособный принимать решения. Никакие, понимаешь? Вообще никакие. Всю его жизнь за него расписали родители – в частности, мать, моя бабка Елена Васильевна, ты ее видел. Ладно, про бабку потом. Единственный и горячо любимый сыночек окончил школу и поступил в институт. Вопросов не было – с такой-то фамилией! Сын академика Лыжникова, ты понимаешь. Лыжников – имя, пропуск, отметка – повсюду. Лыжников – человек известный, не хухры-мухры, ему все дороги открыты. Короче, звезда. А сынок – так, ни о чем. Учился средненько, талантов не проявлял. Плюс отсутствие характера – мямля, каких мало. Родители все понимали, но что поделать? Свои мозги не одолжишь, так же, как и характер. У деда были мозги, а у бабки характер. И если честно – ну я так думаю, – при всех дедовских способностях без бабки бы он ни фига не достиг. Мужчину делает женщина. Попалась бы другая, послабее и поглупее, – и торчал бы дедок максимум на кафедре физики в каком-нибудь институте. Ну и ладно, не гений сынок, но тихий и послушный, будем направлять, куда следует. Не пьяница и не гуляка, и то хорошо!

А на втором курсе тихий и послушный сыночек вляпался, задал жару – влюбился в недостойную девку. Красивую, да. Фигуристую. Но из низов. Мать – прачка, отец – кочегар и законченный алкоголик. Влюбился и сделал ребеночка. Девица истерит, мамаша, прачка, грозит всеми мыслимыми карами. Время идет, пузо растет, а кавалер… Кавалер исчезает, как не было! Беременная и брошенная рыдает, мамаша ее негодует – как быть? Этот гад остался при своем – живет, как в раю, сладко ест и крепко спит! А брошенка? Рыдает, бедная, морда опухла. Что делать? Оставить его, гада, безнаказанным? Ага, сейчас! Не на таких напали! Устроим вам, как положено – кровью будете харкать! Бабка моя по матери, – усмехнулась Лена, – баба Маня, ох, не дай бог, Туров, попасться на ее пути – расчленит! – Нагнувшись, Лена затушила сигарету. – Сволочь она, конечно, редкая. Но своя правда у нее есть. Ведь несправедливо, верно? Типа сладку ягоду рвали вместе… В общем, пошла моя бабка Маня танком. А если баба Маня прет танком – берегись! Пришла на Берсеневку и устроила небо в алмазах. Крик стоял на весь подъезд. Чета Лыжниковых трясется – соседи услышат! А соседи у них – сам понимаешь. Напротив – известный скрипач. Слева – заслуженная артистка. А справа – летчик-полярник, герой Советского Союза.

А бабка заводится, орет еще пуще. Грозится.

Перепуганные академики пытаются затащить скандалистку в квартиру – а та ни в какую, пусть все слышат и все знают, что здесь живут подлецы!

В общем, наорала прачка почти на все, что хотела, – почти. Но не на все: бабка Елена Васильевна тоже не промах – еще потягаться! Женить сыночка не дали, а фамилией поделились. И папашу в метрику вписали. Ну и еще много чего – денег на приданое откинули. Коляску немецкую купили. В хороший роддом устроили. Ну и «на потом» договорились – содержание ребеночку определили. Бабка Маня с гордостью говорила, что выбила из буржуёв по макушку, вытрясла все, что задумала. Потом родилась девочка Лена, записали все, как положено, мама – папа, фамилию дали. Что еще? Да все хорошо – академики слово держали, деньги платили по графику, ну и плебеи не подводили – вели себя, как уговорились: на Берсеневку не шастали, ребеночком не трясли, на жалость не давили и не шантажировали – да и зачем? «Уговор дороже денег, – хихикала бабка Маня. – Не нужна им наша Ленка – и слава богу! Не будут лезть в нашу жизнь и поучать тоже не будут!» Они и так считали, что им несказанно повезло – вытянули то, на что и не рассчитывали! Вон, другие девки – тоже рожают, и что? А ничего! Рожают и дальше горе мыкают. Потому что не от тех рожают! А наша, хоть и дура безмозглая, а легла под кого надо.

И еще бабка Маня очень собой гордилась – переиграла она академиков! Темная, необразованная деревенская дура, а переиграла – и кто тут дурак?

Кажется, все разрешилось, и все были довольны. И Лыжниковы успокоились – все обошлось малой кровью. Но сыночка своего, дурака слабоумного, на всякий случай тут же женили. Естественно, на приличной девушке, профессорской дочке.

И жизнь постепенно пошла своим чередом. Сына-придурка не упрекали – по молодости всякое случается.

И все пошло, потекло дальше, порознь и параллельно, как и должно было быть. Высокородные жили своей жизнью, в своих хоромах, с машинами и заграницами, с черной икрой и лучшими санаториями, с прислугой и дачей. А плебеи – там, у себя. На окраине Люберец, в стылом бараке с прохудившимся корытом и застиранными простынями, с субботними пьянками, драками и разборками. А что, нормальная и привычная жизнь. А меж тем девочка Лена росла. На Берсеневку ее не зовут – зачем? И без нее хорошо. Да и вообще про нее все забыли! Ну и она не тоскует – к хорошему не привыкала, значит, и отвыкать не от чего.

Живет Лена с мамой, бабкой и дедом. Мать и бабка собачатся, дед пьет запоем, дерется с бабкой и с соседями, бабка деда костерит на чем свет стоит, и по ночам приезжают менты и лупят деда дубиной. Потом дед отлеживается и мочится кровью, а бабка его жалеет, отпаивает брусникой – почки он пропил давно, лет двадцать назад.

Мать… Нет, мать Лена любит. Наверное… Особенно если сравнивать с бабкой и дедом – тех она ненавидит. И еще мать жалеет. Но домой, в барак, идти неохота: бабка с дедом вечно орут, да и пахнет там плохо: дед ссытся – больные почки – и смолит вонючую «Приму». И кислые щи есть неохота – Лена их ненавидит.

Уже в одиннадцать лет Лена дотемна шатается по улицам, по подружкам, лишь бы меньше появляться дома. Но и там, у подружек, почти все то же самое – родители пьют и скандалят, еда плохая, места мало, и все такие злые, как будто все друг друга ненавидят – в общем, шило на мыло.

Лена замолчала и снова нагнулась за сигаретой:

– Ну что? Не устал, не утомила? Закончим или продолжим?

– Говори, – прохрипел он.

– Что у тебя с голосом? – нахмурилась она. – Ты простыл?

Он шмыгнул носом:

– Да нет, непохоже.

Лена продолжила:

– В общем, течет жизнь и течет, как и положено. А потом сломали бараки и дали им квартиры – две однокомнатные. Сказали, и так жирно, перебьетесь! От трехкомнатной мать сразу отказалась – с родителями нажилась, хватит! Теперь они с дочкой будут одни.

Переехали. Красота – ни соседей, ни родственничков, блеск, да и только! На стенах веселенькие, в голубой цветочек, обои. В ванной белая плитка. На полу желтый линолеум – дворец, а не квартира!

Живут-поживают, мирно живут, счастливо. Не нарадуются.

А потом мать влюбляется. А что, нормально – молодая красивая женщина, как без мужчины? Только мужчина этот… да нет, тоже нормально – там других нет, понимаешь? Нормальные и непьющие в их районе не водятся.

В общем, появился дядя Боря. Симпатичный такой, белобрысый. Расписались. Стол накрыли, позвали гостей. Белая скатерть, бокалы, пироги и холодец, все, как положено.

Девочка Лена переехала на раскладушку – на диване разместились молодые.

Мать приободрилась, повеселела – все как у людей: муж, дочь, квартира! Живи – не хочу! Волосы стала красить – была темно-русой, а стала блондинкой. Красилась ярко, нарядов нашила у соседки. На выходные в доме пахло пирогами – нормальная семья. Словом, все хорошо! Только… недолго было все хорошо, года два. А потом дядя Боря запил. Ну и пошло-поехало. Скандалы, разборки, драки. Милиция.

Пару раз его закрывали – увидят мать в синяках: «Увозим? Хоть передохнешь». Мать кивает, соглашается. А наутро бежит в ментовку – вызволять дядю Борю. Не чужой ведь – муж родной! Жалко. Это она вчера сгоряча. Пару месяцев тихо, а потом все по новой, по тому же сценарию – пьянка, скандал, драка, менты.

А еще через год мать стала пить. Говорила, что с горя. А я думаю – за компанию.

Вот тогда начался ад. Все, что было «до», показалось цветочками. Счастье было и радость, спокойная жизнь. Сытая жизнь! С матерью мы питались нормально – столовка ее помогала. То котлет притащит, то банку супа. Хлеба было навалом. А теперь нет. Потому что пили они с дядей Борей. Пили по-страшному, до кровавых драк.

И жрать стало нечего – все пропивалось. Нет, на закусь им хватало – как и всем алкашам. Килька в томате, колбаска «собачья радость», только то, что мать тащила из столовки, теперь сжирал дядя Боря.

Когда было совсем голодно, до «танцев» в желудке, девочка Лена шла к бабке с дедкой. А там свое. Те же дедовы пьянки плюс еще и болезни – старые стали. Бабка лежит и охает, дедок под себя мочится. В общем, весело.

Так, поест внучка втихую из кастрюльки – то каши гречневой, то макарон. А бабка скандалит – нам самим жрать нечего, а тут еще ты!

Знаешь… – Лена замолчала. – У меня тогда разные мысли были. Всякие. В речку зайти и не выйти. Сбежать на край света. Куда-нибудь далеко, в Сибирь или на Дальний Восток, чтобы не нашли. А еще лучше – на море, в тепло! Но понимала – поймают. На первой же станции высадят. И обратно, в этот кошмар. Думала-думала и поняла – только в петлю. Старушка у нас была верующая, соседка, тетя Луша. Она мне про монастырь рассказала. Вот эта мысль и пришла в голову: а если в монастырь, послушницей? Приду, постучусь в ворота, поплачу. Может, и пожалеют.

Но что-то меня смущало. Как я буду в монастыре, если в Бога не верю? Двенадцать лет, а понимала. Какой, блин, Бог, если он допустил? Допустил, чтобы ребенок в советской стране, да в двадцатом веке, бегал голодный? А если он меня еще сильнее накажет? Правда, куда уж сильнее! Но испугалась. Глупая, необразованная, перепуганная девочка. А эта соседка тетя Луша, богомолка. Ее я тоже боялась – черный платок по глаза, черное платье. Ботинки такие мальчиковые, из «Детского мира». Лицо скорбное, губки подобраны. И каждый день в церковь. Крестится все время, шепчет что-то.

Однажды остановила меня. Смотрит внимательно, цепко. Как на допросе в кино. Зазвала к себе. Накормила. Вкусной такой кашей пшенной, с изюмом и яблоками. Молока налила: «Ешь, бедная!»

И жалеет меня, жалеет… Глаза вытирает.

Молитвы со мной стала учить: «Отче наш, Иже еси на небесех!» Я учу, а не верю. Не пробивает. Совсем. А Луша говорит: «Учи, легче станет!» А я глазами хлопаю, чуть не плачу. И почему-то мне страшно.

А Луша меня глазами сверлит: «Поедешь со мной в Тульскую область, в монастырь? Там у меня игуменья знакомая, матушка Евлампия». Ну я и кивнула. В воскресенье поехали.

В поезде она мне нашептывает: «Ты должна ей понравиться! Смиренно стой, глаза в пол, только на вопросы отвечай – так, мол, и так, доля моя сиротская, несчастная, живу впроголодь, вон тетя Луша, добрая душа, меня подкармливает. Пожалейте, матушка! Снизойдите к сироте! И говори, как веруешь, как только на Господа нашего, Иисуса Христа, уповаешь! На него и на нее, на матушку. Говори, что готова на все, на любую работу! Отслужишь в послушницах – а там до Христовой невесты рукой подать!» «А кто это? – шепчу я, холодея от страха. – Какая невеста?» Слушаю я ее и… окончательно пугаюсь. Выходит, опять притворяться?

Приезжаем. Большой ухоженный двор, девушки в черном снуют – тихо, как мыши. Зашли в храм. Отстояли службу. Бью поклоны и… снова не верю. В душе одна пустота.

Потом игуменья приняла нас в своем кабинете. Строгая, красивая, молодая. Смотрит, как считывает, как в душу заглядывает. Нахмурилась, вопросы задает – сначала Луше, а потом мне. Про родителей спрашивает. Хмурится еще больше. Потом говорит: «Ладно, подумаю. Через месяц дам ответ». И ко мне: «Хочешь посмотреть, как девушки живут?»

Я киваю.

Вызвала она монашку, ну та нас и повела.

Трапезная, огород, птичник, фруктовый сад. Мастерская, где кружева плетут, пекарня.

А потом повела в кельи. Узкие, темные, холодные. Окошки крошечные, кровать узкая, покрытая солдатским одеялом.

Я поежилась.

Не хочу здесь жить. Работать не хочу спозаранку до позднего вечера. Поститься не хочу – еще чего, мало я голодала! Поклоны бить, молитвы учить – ничего не хочу. Потому что не верю.

Пригласили нас в трапезную. Там тихо, как на кладбище. Только ложки о тарелки стучат. Налили щей, дали теплого хлеба. Потом каши с подливой, компот. Вкусно! Вкусно и сытно. А может, и вправду? Решила так – месяц у меня есть, подумаю. Но настроение улучшилось – обратно ехала повеселее.

Про детдом я не думала. Еще чего! Уж лучше в петлю. – Лена замолчала. Закинула руки за голову и вдруг засмеялась.

Туров вздрогнул от неожиданности.

– А потом… А потом, Тур, за мной пришли!

– В смысле? – не понял он. – Кто пришел? Менты?

– Да при чем тут менты? – раздраженно ответила Лена. – Лыжниковы нарисовались, бабка и дед. Именно в тот месяц, представляешь?

Мне аккурат тринадцать стукнуло. Прямо в мой день рождения. Нет, не потому, что подгадали – какое! Просто совпало. Короче, у меня день рождения. Но кто об этом помнил? Мать с дядей Борей валяются опухшие, страшные – бррр.

В квартире воняет немытыми телами, перегаром, дешевым портвейном, тряпками тухлыми, грязным бельем. Сижу я на кухне, пью чай с хлебом и повидлом, день рождения же! И тут звонок в дверь. Думаю – собутыльники к моим. Наверняка, больше некому. Не стоит и открывать. А звонок все настойчивее.

Короче, сдали нервы – думаю, разнесу вас, гадов!! Полетят клочки по закоулочкам. Хоть злость и обиду выплесну, уже станет легче!

А на пороге никакие не собутыльники, а важная, хорошо одетая дама и пожилой, симпатичный мужчина. Смотрят на меня, разглядывают. Переглядываются. А я им грубо, с вызовом: «Вам кого?» «Тебя, девочка, – говорит женщина. – Ты же Леночка Лыжникова?» «Ничего себе, – думаю, – «Леночка»! Никто меня Леночкой не называл! Может, ошиблись, перепутали?» Осторожно и неуверенно буркаю: «Ну я». Женщина глянула внутрь квартиры. Поморщилась – еще бы, такое амбре. Улыбнулась: «Может, выйдем во двор?» Я согласилась, мне не трудно. Схватила курточку свою убогую, и за ними. Сели на лавочке. Опять разглядывают меня, переглядываются. Ну я и не выдержала – девица я бойкая, жизнью наученная. «Что вам надо, – говорю, – и вообще, кто вы такие?»

Женщина погладила меня по руке и говорит: «Мы, Леночка, твои бабушка и дедушка. Родители твоего… папы. Вот, приехали познакомиться! Если ты, Лена, конечно, не против!»

Я остолбенела. Сижу и только глазами хлопаю, а в голове пусто. Ни одной мысли. Бабушка с дедушкой, папа… откуда они, что им надо? Почему явились, зачем?

Молчу. Нет, конечно, про своего папашу я слышала – бабка его поносила последними словами: и гад, и сволочь, и жизнь девке сломал. На мои вопросы о нем родня отвечала коротко: «Что о нем говорить? Сволочь он и подонок, обрюхатил девку и бросил».

Ни про деньги, ни про все остальное я, конечно, не знала.

Растерялась я окончательно. Сижу, ковыряю кедом землю. Стесняюсь ужасно. Вида своего нищенского, райончика нашего.

«Леночка, – заговорила бабка, – меня зовут Елена Васильевна. А мужа моего – твоего деда – Аркадий Васильевич. А папу твоего – Леонид Аркадьевич Лыжников. Он и твой дед большие ученые. Аркадий Васильевич, дедушка твой, – бабка гордо вскинула голову, – академик».

А я молчу как рыба, совсем растерялась – ребенок. Но выдавила: «А где же вы раньше были? И почему мой папаша, большой ученый, меня ни разу не видел? Ну и вы заодно?»

Молчат. А потом бабка со вздохом: «Жизнь, деточка… Мама твоя запрещала. Видеться нам запрещала. А с папой твоим, – снова горестный вздох, – они, увы, не сошлись характерами. Ну, может, по молодости. В общем, детка, – бабка приободрилась, – теперь мы у тебя есть! А ты у нас, Леночка!» Э, думаю, минуточку! Подождите! Это я еще выясню – и про вас, дорогих и сладких, и про моего папашу-ученого! «Ладно, – буркаю я, – я поняла. Подумаю». И встаю со скамейки. «Леночка! – кричит бабка. – Вот наш адрес и телефон! Мы очень будем ждать твоего звонка, слышишь? Очень! Да, Аркаша?»

Я обернулась. Смотрю на них… Чужие люди. Совершенно чужие. Зачем они мне? И не верю я им ни на минуту. Ни речам их сладким, ни им самим. Не понравились они мне, совсем не понравились. Но бумажку взяла. А там адрес – Берсеневская набережная, дом двадцать. Ладно, решила, подумаю. А дома мать начала трясти – потребовала рассказать про папашу. А она с похмела, мутная, страшная. Головой мотает и пить просит. Но я ее к стенке: «Говори!» Мычит что-то невразумительное: «Да, академики. Да, богатые. Да, важные. Не нам чета». «А почему ты мне говорила, что мой отец умер?» Опять мычит, головой вертит: «Дай попить, Ленка! Стервоза, воды принеси!» А я продолжаю, не отстаю: «Почему расстались?» «Да он меня бросил! Как узнал, что беременная, так и свалил, в ту же минуту. А зачем они тебе?» И смотрит на меня пустыми глазами. Потом догадалась: «А, объявились! Ну и хер с ними! Проснулись, сволочи. Да пошли ты их!» И я подумала: «Мать права – пошли они! Вспомнили!» И вдруг мать говорит: «А ты, Ленка, их не посылай! Съезди к ним, не брезгуй! Люди они богатые, может, и чем помогут. А если и вправду пожалели они тебя, очухались? Все-таки ты им родная. Их кровь». «Подумаю, – отвечаю. – А советы твои мне не нужны».

И через неделю нарисовалась на Берсеневке. Стою во дворе, голову задрала. Ничего себе, а? Я всегда думала, что в этом доме живут космонавты и артисты, генералы и дипломаты. А здесь – пожалуйста! Мои родные бабка и дед. Ну и заодно мой папаша. Вошла в подъезд и совсем застыла, испугалась. А там вахтерша, на меня смотрит, как на шпионку: «К Лыжниковым? Погоди, сейчас позвоню!» Типа пришла шалава какая-то, кто ее знает?

Позвонила. Велели пустить. Поднялась на пятый этаж, стою перед дверью, обитой зеленой кожей. А позвонить не решаюсь. Но тут дверь открывается, и на пороге бабка Елена Васильевна. В шелковом халате, в тапочках на каблуке. Причесанная, благоухающая.

Красивая, хоть и старая.

На лице сплошной елей: «Ах, Леночка, детка! Как мы тебе рады! Как мы тебя ждали! Как же мы счастливы!» Ну захожу. И теряюсь окончательно. В общем, попала я во дворец – потолки высоченные, люстры горят. Всюду ковры, вазы с цветами. Занавески кружевные и бархатные. Полы блестят, словно ледяные. А как вкусно пахнет! Булочками свежими, куриным бульоном. А я голодная, с утра съела плавленый сырок, что в магазине купила.

Стою, глотаю слюну.

А бабка просекла – тащит меня на кухню и давай кормить. Бульон с пирожком, блинчики с вареньем, ватрушки с компотом. А я наворачиваю, не стесняюсь.

Бабка смотрит на меня с жалостью и с каким-то сожалением – наверное, думает: а может, зря мы эту дворняжку позвали? Что с нее взять, кроме хлопот? Съела все и смотрю на бабку – нагло так, как умею: «Ну, – говорю, – что дальше?» Ну она и запела. Про то, как они мечтают со мной «дружить», что мы родные люди, и что так сложилась жизнь, и что все они понимают, в том числе и мои обиды, но постараются все исправить. Потому что я очень похожа на Леню! Просто одно лицо – лыжниковская кровь, нет никаких сомнений! В общем, они готовы до гроба меня любить. Ну и все остальное.

А я смотрю на нее, слушаю, как она соловьем разливается, и в сердце такая обида и злость. «Нет, – думаю, – здесь что-то не так!»

Хоть и ребенок, а чую. Ну и мозги – они всегда у меня были. Даже в отрочестве. Умненькая была девочка, извини за нахальство. Ну и ладно, решила, посмотрю, понаблюдаю, что и как. А там и пойму. Только в искренность этой я ни минуты не верю! Очень скоро я освоилась. Ну и все поняла. Ты не устал? – спросила Лена. – Кажется, я увлеклась.

Туров горячо возразил:

– Что ты!

– Так вот, – продолжили она. – Все оказалось очень просто.

Папашу моего они обженили, это я тебе говорила. Невесту нашли сами, через знакомых. Но бабка ее невзлюбила. Лариска, папашина жена, совсем неплохая. Не вредная. Ко мне отнеслась спокойно, а потом я поняла: свекровь свою, мою бабку, Лариска боялась до ужаса. И никогда – никогда! – ей не возражала. А уж тем более сейчас, когда Лыжниковы обрели свою дорогую внученьку. Только я видела ее взгляд – никакой любви ко мне в нем не было, какая любовь. Я – это живое напоминание о грехе юности ее мужа и о том, что она бесплодна. Десять лет папаша с Лариской бились, мотались по профессорам, ездили на курорты – и ничего. Пусто. Бабка и так ее еле терпела, а потом и вовсе возненавидела – не оправдала надежд. Как будто это Ларисина вина. Но в одном бабка была права – странной была эта Лариса. Впрочем, как и папаша. Вообще они очень подходят друг другу – знаешь, как брат и сестра. Оба тихие, незаметные, пожрут – и юрк в свою комнату. Как тараканы запечные. За столом сидят и молчат, в тарелки смотрят. Если гости – а бабка любила гостей, – так тоже все молча и норовят поскорее свалить. Бабка поносит невестку, кроет ее почем зря – и бесполезная, и непонятно, что у нее на уме, и пришла на все готовое, и всем пользуется, и толку от нее, как от козла молока. Словно забыла, что сама эту Ларису сыну подсунула.

А та не дура, не отвечает. Нет, как-то вякнула, я сама слышала: «Давайте, Елена Васильевна, разменяем квартиру. Нас с Леней устроит и однокомнатная». Типа, главное, чтобы без вас. Тут бабка ее перебила: «Разменяем, говоришь? А что, она твоя, эта квартира? Ты вообще каким здесь боком? Забыла, как сюда попала? Забыла, кто здесь хозяйка? Так вот, моя милая! Часу тебе достаточно? Хватит, чтобы вещички собрать? Вот тебе бог, а вот – порог!» И давай бушевать. Ну Лариска и ретировалась – шмыг в свою комнату, нос длинный повесила, губенки дрожат, ручки ходуном. И больше таких разговоров не заводила – ни-ни. А уж папаша тем более – кажется, он больше черта мамашу боится! Правда.

Ее все боятся – и дед, и папаша. Только я ее не боюсь, и она это чувствует. Знает, если что, дам отпор. Вот поэтому она меня и любит. Ну как умеет. Говорит: «Ты, Ленка, в меня! Характерная. Не то, что все эти нюни!»

Конечно, сынка своего, моего папашу она обожает, но это не мешает ей его презирать – такая же мямля и рохля, как его отец. Бабка сама виновата – всех задушила. Я как-то спросила: «А что ты их не отпустишь? Зачем они тебе?» Она ответила: «Во-первых, на эту надежды нет, она ничего не умеет, ни суп сварить, ни рубашку погладить – корова безрукая! В общем, с голоду сдохнут. А у Лени гастрит. Да и присмотр не помешает».

Какой присмотр? Я не поняла. Взрослый мужик, спокойный, тихий. Ходит к себе в лабораторию, а вечерами книжки читает. Потом поняла – слабоват наш Ленечка на спиртное. Тянет его, понимаешь? Но при бабке боится – та сразу порвет. Она все контролирует, от и до: дедовы костюмы, папашины рубашки и галстуки, отпуска «молодых» – сама берет им путевки. Меню, список гостей, покупки! В командировки деду пишет списки – что и кому. Даже с домработницей ездит на рынок, не ленится – боится, что та купит что-то не то. Вызывает полотера, указывает сыну, когда пора стричься. А «любимой» невестке – что надевать!

Бабка везде и повсюду – властная, сильная, самолюбивая. Что не по ней – все, конец. Обидчивая, отходит долго и зло помнит долго – не дай бог попасть в ее враги! Суровая, безжалостная. Язык острый, колючий. В общем, – Лена рассмеялась, – у нас и вправду много общего, не зря она меня полюбила! Ну и внешне я вылитый папаша! Все, понимаешь? Глаза, нос. Волосы, губы. Вот она и любуется. Дед ко мне хорошо относится, но он весь в науке – конференции, командировки, заседания в президиумах.

А папаша… Ой, просто смешно – шарахается от меня, как от прокаженной! Как будто боится. Увидит – и шмырк в комнату! И смех, и грех. «Здравствуй, Лена», «добрый вечер, Лена», «как успехи, Лена?» И все. Но мне не обидно – мне смешно. Жалкий, безвольный человечишка. С Лариской своей… сам черт их не поймет! Счастливы, несчастливы? Но глаза не горят, на любящих они непохожи. Мать говорила, что он в нее был сильно влюблен. Не знаю, не видела. Но все могло быть – когда-то мама была красавицей. А может, женился бы на ней и жили бы ладно… Если бы бабка позволила! Хотя, как понимаешь, это вряд ли. В общем, Тур, – громко вздохнула она, – все у меня вроде наладилось. Дед тряпки таскает из-за границы, бабка здесь старается. Деньги дают на карманные расходы – не то, чтобы много, но мне хватает, я к хорошему не привыкла. В институт меня пристроили. На курорты возят. – Она помолчала. – Только, знаешь… Жить к себе не зовут. Казалось бы, парадокс. Все про мои условия знают, про пьющую мать, про дядю Борю. Про бабку и деда. А не зовут. Я долго думала – почему? Пять комнат, несла́бо, всем хватает: столовая, гостиная, комната папаши с женой, спальня бабки и деда, дедов кабинет – все правильно, как академику без кабинета? Даже для Даши есть угол – каморка за кухней. Нормальная такая каморка, в пять полных метров и даже с окном. А Даша ночует два раза в неделю, в остальное время у сына. Казалось бы, да? А нет – мне комнаты не досталось. Не выделили. Бабка хитрая – зачем я им здесь насовсем? Ведь если у меня будет своя комната, возьму и останусь! А так – на правах гостя. А гость, как известно, приходит и уходит. И им, Леш, этого вполне достаточно. Ночую иногда в дедовом кабинете – да ради бога, мы, Лена, тебе очень рады! Но чтобы заселить? Нет, не надо. У тебя, внученька, есть своя площадь. Где ты прописана. Ну и стало мне все окончательно ясно – я им нужна, но… в меру, понимаешь? Есть внучка, копия сына. Одета, обута, сыта. Их совесть чиста. Но брать насовсем, заселять и прописывать? Нет уж, увольте! И так слишком много хлопот! А тут еще подросток, который рос не в очень хороших условиях. Да и Ленечке, сынуле, с ней сложно. А Леня – это святое. Про Лариску, понятно, никто и не думал.

Когда я это поняла, сначала было обидно – любовь наполовину? Разве так бывает? Оказалось, бывает. Короче, потом я смирилась – а если бы они вообще меня не нашли? Если бы тогда не приехали? И что бы со мной сейчас было? Где бы я была – в монастыре под Тулой или в Москве-реке?

Ну и я стала их использовать. И тоже любить наполовину. Ты мне – я тебе, все справедливо. Беру, что дают. Говорю «спасибо». Больше не прошу, не наглею. В общем, мы друг друга устраиваем. Они получили внучку, а я – все остальное. Правда, вижу – бабка ко мне привыкла. Даже скучает. Но повторю – насовсем к себе не зовет.

Мать тянет деньги и клянчит шмотки, завидует, обижается. Чуть что – пошла вон! Иди к своим академикам, лижи им задницу! Ты же за шмотки мать родную продала! В общем, все как-то фальшиво, Леш. Со всех сторон. Все ищут свою выгоду, а на любовь всем наплевать. Вот такие, Туров, дела. – Выдохнув, Лена села на кровать и поежилась: – Холодно, да? Может, прибавить? – Накинув длинную вязаную кофту, Лена подошла к окну. Не оборачиваясь, сказала: – Не знаю, счастливая я или несчастная. У всех своя судьба. Только… чувствую, что я как Петрушка на ярмарке. Как цирковая обезьянка – кривляюсь на потеху публике, для бабкиных гостей. А бабка с дедом довольны – удачная получилась внучка! Красивая, умная. Оригинальная! Это я однажды услышала: «Оригинальная у вас девочка, Елена Васильевна!» А еще знаешь, что слышала? – усмехнулась она. – Случайно, конечно. Крутилась перед зеркалом в коридоре и случайно услышала. Бабка мною хвасталась, а потом вдруг с тяжелым вздохом: «Бастард, заугольница. Но нам повезло – эти редко бывают удачными! К тому же наследственность… Как понимаете, Беллочка, гены еще никто не отменял… А наследственность там – не дай бог! Об одном Бога молю – чтобы победили наши, лыжниковские гены! Тогда, может быть, из нее выйдет толк! В общем, пока наблюдаем!» Я застыла как вкопанная. Ничего себе, а? Нет, все верно – и про бастарда, и про мамины гены. Но чтобы так, обухом… как тебе – наблюдаем! То есть если что-то не то, то пошла вон, чернавка, темная кровь? Выходит, я была права – я для них игрушка, развлечение. Сложится – не сложится. Пока они наблюдают! Наблюдают за цирковой обезьянкой – хорошо ли поддается дрессировке? А не поддастся, тогда ее обратно, на помойку. И объявят эксперимент неудачным.

Стою не дышу. Сердце вот-вот выпрыгнет. Валить отсюда надо. Бежать сломя голову! Выскочила на лестницу, перекурила, уняла дрожь и… подумала. А что, все так и есть! Я что, раньше этого не знала? И правильны их опасения – с моими-то генами! Правда, и их сынуля… Тоже не трезвенник. Но он под контролем: шаг влево – расстрел, бабка на страже. И еще – бабка правду сказала. Я незаконнорожденная. Не очень звучит, правда? А бастард, кстати, вполне ничего! Бастард звучит неплохо, заугольница хуже. Кстати, знаешь, что это означает? Рожденная за углом. Как тебе, а? В общем, там – продали, а здесь – купили. Вот как-то так. Но я взяла себя в руки – а ни фига! Вы меня используете, и я вас! И если бы не были акадэмиками – фиг бы я с вами связалась! Короче, вы – мне, а я – вам. Взаимные интересы учтены, правила поведения соблюдены. Вы мне хорошую жизнь, деньги, тряпки, поездки. А я вам умную и красивую внучку. А что, все справедливо, правильно? А на деле… А на деле я… никому не нужна. Ни одним, ни другим… Такая тоска наплывает… Хоть вешайся. А потом ничего, беру себя в руки. Ну и живу дальше. Я сильная, Леш!

Туров молчал. Что тут скажешь… В поддержке и одобрении она не нуждалась. Высказать сочувствие? Нет, это не для нее, не для Ленки. Судорожно подыскивал, что сказать: «Теперь ты не одна, я с тобой, на всю жизнь, ты больше не будешь чувствовать себя обманутой или ненужной, использованной. Ты – самое дорогое, что у меня есть! Самое любимое и самое главное! И всю свою жизнь – нашу жизнь! – я буду тебя оберегать и защищать!» Но слова застревали в горле. Он смотрел на Лену, и сердце ныло от жалости. Как он, мальчик из благополучной семьи, у которого всегда были прекрасные, заботливые папа и мама, которые его обожали и уважали, холили и лелеяли, занимались его воспитанием, водили на музыку и рисование, брали в походы и на море, может судить, а уж тем более – осуждать? Нет, права он не имеет. Бедная, бедная Ленка! Сколько ей пришлось пережить!

– Лен, – сказал он дрогнувшим голосом, – все это, конечно… ужасно. Мне очень жаль. Только… – Он вдохнул побольше воздуха. – Только ты теперь не одна. У тебя есть я, понимаешь? И больше тебя никто не обидит!

Лена окинула его взглядом. Грустным, насмешливым.

– Спасибо, Лешка. Я знаю. Только, – она усмехнулась, – только защищать меня не надо. У меня такие зубы выросли – загрызу, кого хочешь!

– Лен, выходи за меня замуж! Не смейся, я на полном серьезе!

Лена расхохоталась.

– Я сказал что-то смешное? – обиделся Туров.

– Нет, Леш, – посерьезнела Лена. – Не обижайся, пожалуйста! – Она встала с дивана и подошла к окну. Не оборачиваясь, глухо сказала: – Нет, Леш, прости. Это в мои планы не входит. Рано мне еще замуж. Да и зачем? – И, резко обернувшись, повторила: – Зачем? Ну правда – зачем? Ты мне ответь! Если получится.

Он растерялся.

– Зачем люди женятся? Ну… что бы быть вместе. Поддерживать друг друга. Жалеть. Помогать. Рожать детей. Спать, наконец! Ездить куда-то. Собирать гостей, накрывать стол. Ну я не знаю… Любить друг друга!

Она покачала головой.

– Все правильно. Ты сказал правильные слова. Только… Рожать детей – это вряд ли. Знаешь, после моего «счастливого» детства я на это вряд ли решусь. Что там еще? А! Собирать гостей и накрывать столы? – Она засмеялась. – И это вряд ли! Пироги, салаты, белая скатерть? Нет, Леш. Это не для меня. Я не очень люблю людей, Лешка. И не очень им верю. А все остальное – что там у тебя? – ездить вместе, спать, любить – это ведь можно и без штампов, правильно? И еще, – Лена нахмурилась. – Все эти загсы дурацкие, машины, украшенные кладбищенскими цветами, рестораны с пьяными рожами… Нет, извини! Даже не уговаривай.

– Глупость какая, – пробормотал Туров. – При чем тут украшенные машины и пьяные рожи? Без этого можно прекрасно обойтись! Тихо расписаться и так же тихо, своим кругом, посидеть в кафе. Или дома. Мама моя все прекрасно…

– Леш, – перебила Лена, – ты меня не слышишь! Вообще не слышишь!

Он обиженно и раздраженно пожал плечом и прошелся по комнате.

– Я вообще не хочу замуж! – выкрикнула она – Вообще, понимаешь? По крайней мере – сейчас! А там… не знаю! Но в девятнадцать лет? Ты что, спятил? И искренне не понимаю – для чего? Ты постарайся без обид, ладно?

Он промолчал.

– Так вот, нарисую тебе картинку. Тихая, скромная свадьба у тебя дома. Из гостей – самые близкие. С твоим близкими все понятно. С моими – не очень. Ну ладно, не суть, с этим мы разберемся. Итак. Сходили мы в загс, получили свидетельство. Надели друг другу кольца. Выпили шампанского. Съели салаты и пироги. Легли спать на твою кровать. Выспались. Утро. И? Дальше что, Леша?

– Дальше – жизнь, – буркнул он. – Обычная жизнь. Институт. Работа. Магазин, ужин. По воскресеньям кино. Или театр. Родственники. Друзья. Что-то не так?

– Всё! Всё не так, Леша! Ну давай заново и по порядку. Живем мы у твоих, верно? А по воскресеньям ездим к моим, на Берсеневку. Можно и в Люберцы, там у меня тоже родня – что, не хочешь? Навестить мою маму и дядю Борю не хочешь? Или бабку с дедом – а что, рядом, соседний дом! Ну ладно, проехали. Какие еще варианты? А, на концерт! По приглашению нашего друга Градова – у вас же группа, да? Вы ж музыканты, у вас же концерты, выступления – так? В каком-нибудь раздолбанном и сыром подвале под названием «клуб». А, да, забыла – группу ты, Леша, покинул! – Помолчав, Лена покачала головой. – Нет, Леш. И так не хочу. Надоело. Это до двадцати хорошо. Интересно. А после… После это уже диагноз. Теперь вернемся, так сказать, к быту, – усмехнулась она, – что там про семейную лодку? Не помнишь?

Он не ответил.

– Я напомню – разбилась о быт. А я так не хочу. На голове у твоих родителей сидеть не хочу. Начнутся проблемы, я знаю. А по-другому и не бывает. Я знаю все, что ты скажешь, – и мама у тебя замечательная, и папа чудесный. Не сомневаюсь. Только… тесновато у вас для четверых. Нет, на роль хозяйки я не претендую! – рассмеялась она. – Но зачем осложнять родителям жизнь? Пусть поживут для себя. Ко мне, как понимаешь, ехать некуда – я везде гость и не везде гость желанный.

Мы оба студенты. Только не говори, что ты готов разгружать вагоны! Да и зачем столько усилий? Глупо. Ну и еще одно, Леш… – Замолчав, она снова отвернулась к окну. – Я хочу уехать. Вообще, понимаешь? Отсюда. Из страны. Не спрашивай почему. Просто… мне надо. Чтобы всех их не видеть. Забыть о них и не вспоминать. Всю мою прежнюю жизнь забыть. Перечеркнуть, как не было. Родню свою долбаную, всех-всех! И тех, и других! Уехать в свободу и начать все сначала, с белого, как говорится, листа. С себя начать – посмотреть, на что я способна. Сама. Не когда бабка с дедкой пихнули тебя в институт – в тот, который смогли. Какой из меня химик – смешно! Я это все ненавижу. В общем, ты, надеюсь, меня понял, Леша. И не потому, что ты плохой. Что ты, Лешка! Ты замечательный! Искренний, честный. Не трепач и не пустобол. Ты надежный, я это вижу. Верный. Серьезный. Не то, что все остальные. Дело не в тебе – во мне. Это у меня другие планы. Я хочу уехать, сбежать. От себя в том числе. Ну и вообще, – она засмеялась, – не портить тебе жизнь. Я, знаешь ли, не очень для жизни… Какая из меня жена, Лешка? Ты и сам видишь. И в нищете я больше жить не хочу. И зависеть от чужого настроения и мнения – тоже. Не хочу чувствовать себя приживалкой. А все получается именно так, даже не спорь. Все так и будет. Квартиру мы снять не сможем – не по деньгам, два нищих студента. Да и где ее взять, эту квартиру? Комнату в коммуналке? Нет, не хочу, нажилась. – Она повернулась и внимательно оглядела его. Подошла. Погладила по лицу. Посмотрела в глаза и виновато сказала: – Ну? Я же права? Давай подождем, а? Это и вправду разумно!

Туров обиделся. Да еще как! Нет, понимал, что она права! Во всем права. Глупость. Глупость пожениться в девятнадцать лет и сесть на голову родителям! Надо подождать, она снова права. Да и потом – она не послала его куда подальше! Как она сказала – «давай подождем»? Но это «уехать»? Какая дикая чушь! Как она может уехать? В какую свободу, куда, в какую другую страну? Кто ее ждет там, за границей? Да и вообще? Технически – как? Выйти замуж за дипломата и остаться? Ерунда. У дипломатов свои невесты, проверенные сто раз, изученные до мелочей. Благонадежные. А Ленка точно не из благонадежных. Как сказанет что-нибудь – берегись! Переплыть океан или море? Ага. Поехать по турпутевке и остаться? Доказать, что у нее есть еврейские корни? Но их нет, все русские, от первого до последнего колена, смешно!

Он взял себя в руки и попытался улыбнуться. Получилось кривовато. Улыбочка расползлась, съехала набок.

– Я понял, Лен, – бодро ответил он. – А что, ты права! Все очень логично – давай подождем! Год, два? Как скажешь. Окончим институты, встанем на ноги. Может, вступим в кооператив – а что, запросто! Мои помогут, твои… может быть. Справимся. Я буду халтурить. Ну, например, писать дипломы, давать уроки. Разгружать хлеб по ночам, в общем, как-нибудь, а, Лен?

– Как-нибудь, – эхом повторила она. – Ну да, как-нибудь… Только «как-нибудь» я не хочу.

– Да, забыл, – вдруг резко сказал он, – только вот отъезд в мои планы не входит, уж извини! Никак не входит. Во-первых, тут у меня все – родители, дом, друзья, институт. Нет, я понимаю – генсек этот шепелявый, его соратники. Маразм повсюду, дефицит. А там? Думаешь, там все так сладко? Ну, в твоей загранице? И не потому, что я такой патриот! Просто я думаю, – усмехнулся он, – там тоже, знаешь, свое! Короче, где родился там и пригодился, уж извини!

– Извиняю, – проговорила она.

Они замолчали.

Спал Туров плохо. Точнее – совсем не спал. Крутился, сбивал простыню, путался в пододеяльнике. Три раза ходил пить воду, пять раз выходил на крыльцо покурить. Подолгу смотрел в окно. Темно. Темно и тревожно. И этот знакомый, ставший почти родным дом, и камин, и стол, и картины, и этот диван – все казалось ему чужим и враждебным.

«Лена права, – повторял он, как мантру. – Конечно, права! У меня – порыв, мальчишеский задор, дурацкий энтузиазм, юношеский запал, в общем, полная глупость!» Все эти детские браки, как всегда, оканчиваются ничем! Точнее – разводом. Они подождут – вернее, он подождет. Два года, три – какая разница? Главное – что они будут вместе. А время… оно не бежит – летит! Быстрее ветра, быстрее звука. Он подождет. Главное – Лена не сказала «нет». А про эту ее заграницу… Так про эту чушь он даже думать не будет!

Нет, посмотреть мир всем охота, кто же откажется? Только не у всех получается. Разве что у избранных – такая у нас страна, что поделать. Зато в ней куча всего хорошего – например, бесплатное образование, бесплатная медицина. Детские лагеря, кружки всякие, путевки. А что, чистая правда! И хоккей, и кинематограф! И театры какие, и цирк! «Зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей. И даже в области балета мы впереди планеты всей». Отрицательное, конечно, имеется, но где его нет? Он все понимает. И все-таки он – патриот и гордится свой страной. И никогда не говорит о ней пренебрежительно – «эта». И совком ее, как Градов, не называет. Потому что это неправильно.

Кстати, той ночью они впервые не обнимались. Ну и ладно, бывает, кто из влюбленных не ссорится? И все-таки в тот вечер что-то сломалось. Это Туров понял позже. Как будто им стало неловко друг с другом, как будто они стали чего-то стесняться. Может, самих себя?

И встречи их стали реже – казалось бы, все объяснимо: зимняя сессия, учеба, потом, пытаясь покончить с собой, попала в больницу Ленина мать. Лена тогда совсем сникла, и было не совсем понятно, так ли сильно она страдает за мать или просто ей невыносимо стыдно за своих близких. От отцовской родни она это, конечно, скрывала.

После истории с матерью они сильно повздорили с бабкой – из-за чего, она Алексею не рассказала, коротко буркнув, мол, это не твое дело.

А следом умер ее пьяница-дед, и снова хлопоты, хлопоты. Все было на ней.

И у Турова тоже все было не ах – после проблем на работе у отца случился микроинсульт, и все до ужаса перепугались, и мама, вечно собранная, решительная и подтянутая, резко сдала и постарела, без конца повторяла: «Как же так, Леша? Он же совсем молодой!» Да, тогда впервые мать растерялась. Уставившись в одну точку, часами сидела на кухне. Туров теребил ее, призывал к ответственности, требовал сварить отцу бульон, натереть яблоко, отвезти это в больницу, наконец, поговорить, с врачами. Но мама дрожала, плакала и без конца извинялась: «Не могу, Лешенька! Совсем потерялась, совсем…» Тогда он все взял в свои руки – варил бульон, тер яблоки и морковь, бегал по магазинам, разговаривал с врачами.

Отцу становилось лучше, но вид у него оставался неважный.

Ну и вообще навалилось все и сразу – почти полгода отец был на больничном, мама ушла на полставки, чтобы ухаживать за ним. Денег не хватало, настроение было паршивым. Туров носился по магазинам, относил в прачечную тюки с накопившимся грязным бельем, мыл полы, драил туалет, бегал в поликлинику за рецептами и в аптеку.

Жизнь сошла с привычной колеи, и к вечеру он валился с ног.

Градов звонил и ныл, что барабанщик сбежал, ну и черт с ним. «Может ты снова к нам, Тур? Подумай! Мы так набрали! Приходи и послушай – обалдеешь!»

Какое! Ему было не до чего, и уж точно не до Градова с его группой. Мечтал об одном – отоспаться!

С Леной они, конечно, созванивались! Но разговор был коротким: «Я в больнице». – «А я только приехал домой. Как там у тебя?» – «Пока ничего радостного. А у тебя?» – «У меня тоже». – «Ну ладно, прости, мне надо бежать!» – «Беги, конечно! Когда позвонишь?» – «Надеюсь, что завтра. Если получится… Ну или послезавтра. До связи». – «До связи. Пока».

Вот и все разговоры.

Он уговаривал себя, что все проходит, пройдет и эта чертова черная полоса. Конечно, пройдет. Но дурные мысли все равно лезли в голову: «Почему она не хочет встретиться? Нет, все понятно, дел по горло. И все же… Я бы точно выкроил время! Хоть на пару часов, просто так, повидаться. Посмотреть ей в глаза, обнять ее, поцеловать».

Но Лена по-прежнему повторяла: «Нет, не могу, извини. И ради бога, не обижайся – ну правда! Голова кругом – столько всего… Знаешь, иногда мне кажется, что я не справлюсь…» «Справишься! – отвечал он. – Ты и не справишься? Ты сильная, Ленка! Сильная и отважная. Мы оба справимся, не сомневайся! И все пройдет, Лен! Совсем скоро пройдет! И ты еще вспомнишь мои слова!» «Ну да, – вяло отвечала она, – когда-нибудь наверняка…»

В отличие от Турова Лена оптимисткой не была. А может, просто лучше знала жизнь?

Кстати, на похороны люберецкого деда она его не пустила. Он понимал – стыдится. Бабка, мать, дядя Боря, соседи… «Видел бы ты эти поминки! – горестно вздыхала она. – Сплошная пьянка и драки. Мне бы это пережить».

А спустя месяц вслед за дедом ушла и бабка Маня.

Кстати, после похорон бабки Мани нашлись и лыжниковские деньги. Лена сказала, что денег там было прилично. Нет, кое-что бабка им отдавала, но так, по мелочам. Мать с ней скандалила, а толку? Скандалить с бабкой дело пустое. Деньги нашлись под матрасом: три слоя газеты, старые пластиковые пакеты, сверху коричневый из-под картошки, и завернуто все в старую наволочку. Бабка всегда говорила: «на черный день».

– Смешно! Какого она ждала черного дня? – горько усмехалась Лена. – Да вся ее и наша жизни были одним сплошным черным днем! Куда уж хуже, правда? Ну если только война. Бабка была из деревни. В войну наголодались, конечно, настрадались. Но все равно.

Мать с дядей Борей обрадовались, ну и пропили все быстро, за пару месяцев.

Бедная, бедная Ленка! Сколько ей пришлось пережить! А тут он со своими переживаниями.

Спустя почти три месяца после того разговора на даче они увиделись.

– Ехать в Снегири смысла нет, – сразу заявила она. – У меня всего полтора часа.

Туров грустно развел руками – дескать, что тут поделаешь.

Погода была отвратительной, без устали лупил колючий и холодный дождь. Укрылись в киношке. Что там шло – он толком и не понял. Да и какая разница, какая-то древняя комедия с Луи де Фюнесом. Он не смотрел на экран – смотрел на Лену. Головы она не поворачивала, он видел ее тонкий профиль и нахмуренные брови. Осторожно взял ее за руку. Почувствовал, как она съежилась, напряглась, закаменела. Рука была холодной, безжизненной, вялой. «Все пройдет, – твердил он про себя. – И она оттает. Ей столько досталось!»

Проводил до Берсеневки. У двери подъезда, по-дружески чмокнув его в щеку, Лена спешно попрощалась:

– Прости, меня заждались! Сегодня гости, у деда юбилей.

Он молча кивнул.

Странно. Юбилей, а она без подарка, даже цветов не купила. А ему даже не предложила зайти.

Побрел в метро, благо недалеко. И только войдя в него, понял, что забыл надеть капюшон и промок до нитки. Наплевать, на душе было горько и пусто.

На следующий день он заболел – температура под сорок, лающий кашель. Ломало, выкручивало. «Грипп», – понял он.

В горячем бреду спал целыми днями. Просыпался от того, что мокрый – хоть выжимай! И еще от каких-то кошмаров и ужасов. Отдышавшись, еле приходил в себя. Дрожавшими, слабыми пальцами набирал Ленин номер. В Люберцах никто не подходил, а на Берсеневке говорили, что ее нет, а когда будет – не знаем. Он просил передать, что звонил. Что волнуется и очень ждет от нее звонка. Его терпеливо выслушивали и вежливо отвечали, что обязательно передадут.

Но Лена так и не позвонила.

Оклемался Туров через месяц, а слабость была еще долго, вдобавок холодный пот по спине, дрожащие, влажные руки. Да и настроение было паршивей некуда.

Как-то вечером позвонил старый друг Вова Градов. Ржал как конь, орал, как все клево, Туров болезненно морщился.

– Слушай, – перебил его Туров. – А ты не знаешь, что с Ленкой? Совсем пропала с радаров. – Старался говорить спокойным и ровным, равнодушным голосом. Получалось, кажется, плохо.

– Лыжа? – оживился Градов. – Как не знать – знаю! Все-таки подруга дней моих суровых, ха-ха!

– И где она, – напрягся Туров, – ты в курсе?

– Конечно, я в курсе! А ты – нет? А я думал, что у вас…

– Не твое дело! – отрезал Туров. – Ну говори!

– Да свалила она, – почему-то расстроился Градов. – Насовсем свалила. Замуж вышла. За южка из Белграда, дружбана моего старинного, Слободана. Помнишь, я про него говорил? Не помнишь? Странно… Ну да, я их и познакомил! Тур, ну как ты не помнишь? – повторил Градов, и голос его оживился. – Смешной такой, тощий, в очочках. Ножки как палочки. Да, смешной… А вообще-то классный чувак! Хоть и биолог!

Воцарилось молчание.

– Тур! Ты меня слышишь? – обеспокоенно спросил Градов. – Эй, чувачок! Ты вообще здесь?

– Я здесь, – глухим голосом ответил Туров. – А мне… она ничего не передавала?

Глупый вопрос!

– Тебе – нет. – Голос у Градова стал потухший, расстроенный. – А что, должна была?

Туров усмехнулся.

– Да нет. Ничего она мне не должна. Спи спокойно. Ладно, Вова. Бывай.

– Эй, Тур, – разволновался приятель. – А у вас действительно было все… Ну… так серьезно?

– Да брось! – делано рассмеялся Туров. – И вообще – хватит об этом! – И помолчав, добавил: – А ты все-таки редкая сволочь, Градов.

Не дожидаясь ответа, Туров медленно и осторожно повесил трубку. Югослав. Слободан, верно? «Хороший чувак», – повторил он вслух и почему-то заплакал.

Он не искал ее. Зачем? Мучился одним – как она могла не позвонить, не написать? Всякое в жизни бывает, он бы… понял. По крайней мере, постарался бы понять. Хотя нет, чушь. Он бы не понял. И вообще – как это можно понять? Они же любили друг друга. Или не так – он любил, он. Да разве женщина, которая любит, может так поступить? Или она влюбилась в этого худосочного очкарика-биолога? Ну да, любовь с первого взгляда. А что, такое бывает, он сам влюбился в нее, как только увидел. Да, все возможно. Пусть даже так! Но… не позвонить и не написать? Струхнула? Да нет, на нее это совсем не похоже… Стало стыдно? Ну хорошо, не надо звонков! Но написать? Бросить письмишко в почтовый ящик? Так, мол, и так, извини, я уезжаю, я полюбила, прости. Ну да, от такой, как она, ожидать можно всякого! Боже, что он несет? Ленка, его Ленка! Лучшая на всем белом свете! Самая нежная, самая правдивая, самая честная! Таких больше нет.

Отходил он по полной программе – чуть не вылетел из института, спасибо маминым поклонам и жалостливой деканше, которой мама рассказала про его несчастную любовь.

Как медведь-шатун, год слонялся по компаниям, пил, гулял, без разбору спал с девицами. Позже не мог ни одной вспомнить – все они, блондинки, брюнетки и рыжие, слились в одно глупое, простецкое, кукольное лицо с полузакрытыми глазами и полуоткрытым ртом. Даши, Маши, Наташи, Ларисы, Нины… Самое страшное было под утро. Да нет, днем тоже было паршиво. И только ночью, в шумных и пестрых компаниях, он отходил, забывался. Но наступало утро… В квартире, полной народу – чужого, незнакомого, пьяного. В духоте, в прокуренной комнате, где пахло кислым вином, чужим по́том, незнакомыми духами и волосами, и рядом, на твоей же подушке, лежала чужая, незнакомая женщина, от которой хотелось сбежать.

В тот год родители увезли его в горы, в Дагестан. И там он стал приходить в себя. Стал походить на прежнего Турова, ну и вообще на нормального человека. В маленьком селе под Махачкалой жил папин армейский приятель Измаил Гириев. После армии он быстро женился – вернее, обженила родня. Но связь с отцом не теряли – Туров помнил, как Измаил и его жена Мадина приезжали в Москву. Помнил чемодан подарков – вяленое, необыкновенной нежности и вкусноты мясо, круглый желтоватый домашний сыр, носки и свитера, связанные Мадиной из козьей шерсти, мягчайшие и теплейшие, домашнее вино в круглых бутылках, сушеные и свежие фрукты. По магазинам, как большинство приезжих, Гириевы не мотались – ходили в Пушкинский и в Третьяковку, в театры. Билеты им заранее доставала мама. Лишь в последний день перед отъездом маме удалось затащить тихую красавицу Мадину в магазин. Удивленная мама рассказывала, что Мадина отказывалась от всего, говорила, что ей ничего не надо и у нее все есть, и мама с трудом уговорила ее купить в подарки платки, которые дагестанские женщины не снимали, и в качестве подарка от семейства Туровых вручила ей флакончик французских духов. Та растерялась и расплакалась.

Небольшое село окружали голубоватые горы. Меж гор текла речка – звонкая, прозрачная, чистейшая. Туров подставлял ладони, жадно пил и стонал – ледяная вода сводила зубы.

Измаил взял их с отцом на рыбалку – ловили верткую, сверкающую горную форель. И ничего вкуснее Туров не ел. Тихая, почти бессловесная Мадина с утра пекла пироги чуду – мясные, творожные, овощные. В печи, к обеду, в глиняных горшочках, томился суп-пити и япраги – долма из всевозможных овощей с бараньим фаршем.

Ах, как было здорово завтракать на террасе! Горный пейзаж, шум верткой и быстрой речки, солнце и ветерок, запах сена и цветов, тихое блеянье коз и звучное мычание огромных, гладких, крутобоких коров, пасущихся на лугу прямо за домом. Никогда прежде он так крепко и сладко не спал, как в том горном селе, в гостях у замечательных Гариевых.

В Москву он вернулся здоровым. Прежним Туровым. Ну, или почти прежним. Иногда все же накатывало, накрывало. Сжималось сердце, и перехватывало дыхание – обида сжимала тисками: как же она так могла?

Но и это прошло. Вернее – отошло. Далеко, глубоко. Спряталось и почти не показывалось. И вправду – время лечит. Ну и молодость, разумеется, тоже.

С Градовым они больше не виделись – в общих компаниях, где можно было нарваться на Градова, Туров не появлялся. На полузакрытые концерты не ходил, надоело. Да и суррогат это все, подделка. Разве это настоящая музыка, от которой замирает сердце и рвется душа?

Однако по барабанам своим самопальным скучал. И по репетициям тоже. И по концертам. Но установку, спрятанную еще тогда, после ухода Лены, с антресолей не вытаскивал. И никогда больше в руки не взял. Все это – и барабаны, и музыка – ассоциировалось с прошлой жизнью: с их группой, с Градовым и с Леной… И еще Туров понял тогда – с Лениным отъездом он окончательно распрощался со своей юностью.

На последнем курсе он женился. Как говорил – неожиданно для себя самого.

Арина оканчивала мединститут. Мама говорила, что жена-врач – это находка. Она и вправду была находкой, эта Арина, – яркая синеглазая брюнетка с хорошей фигурой и веселым нравом. С усердием брала у свекрови уроки кулинарии – с туровскими родителями у его жены сложились прекрасные отношения. Мама повторяла: «О такой снохе я и мечтала». Туров морщился – все понятно, тонкий намек на Ленку. С новоприобретенной родней, Ариниными родителями, его «старики» подружились. «Мы из одного теста, – говорила мама, – из одного круга». Круга – громко сказано: обычные, рядовые советские люди, научная, так сказать, интеллигенция. Одинаково скромная и одинаково нищая.

Как-то, глядя на тестя и тещу, таких понятных и уже родных, Туров вспомнил Ленину родню – напыщенную и важную чету Лыжниковых и пропитую, трясущуюся Ленину мать, которую он видел однажды мельком. Ничего бы такого не было – ни семейных посиделок, ни общих праздников. И вправду, думал Туров, нужно брать жену по себе.

В целом все было неплохо. Он прекрасно относился к жене, уважал ее и ценил – еще бы! Выдержанная, спокойная, всегда улыбчивая Арина, прекрасная и заботливая жена – в доме всегда горячий обед, в шкафу наглаженные и подкрахмаленные рубашки, в ящике свернутые в клубочки носки, на брюках отпаренные стрелки. Арина обходительна и вежлива с его родителями, а с мамой так просто дружна. Их родители общаются по доброй воле и общему желанию, а не потому, что положено пару раз в год встречаться на днях рождения или других семейных торжествах. Все искренне и тепло – счастье.

Да все в ней хорошо, в его прекрасной жене. Хотел бы придраться, да не к чему. Да он, если честно, и не хотел. Только с детишками не получалось. Почти десять лет вместе, а никак. Конечно, Арина ходила к врачам, сдавала анализы и всевозможные тесты. Ходил и он, Туров. Ничего. Вроде бы и здоровы, никаких таких показаний, а ничего.

Ездили в санаторий, на грязи. Случайно узнал, что Арина ходила к гадалке. Что та нагадала, она не сказала. Но видел, как потухли ее глаза. А потом Арина стала ходить в церковь. Он, отрицающий любую религию, яростный атеист, советский человек, еле сдерживался, но молчал. Если так легче – да ради бога! Но без меня, извини.

На восьмом году их брака жена совсем изменилась, как будто выключили лампочку. Никто не узнавал прежнюю Арину. Туров знал, что по вечерам, оставшись на кухне одна, Арина молилась и била поклоны. Однажды собралась в паломничество по монастырям. И вот здесь он не выдержал! Орал как резаный:

– Ты спятила, какое паломничество? Ты рехнулась! Еще уйди в монастырь или в секту!

В общем, бушевал некрасиво, но искренне. А она тихо плакала. Нет, он жалел жену, очень жалел! Но постепенно все стало окончательно плохо – они отдалились друг от друга, почти перестали разговаривать, что-либо обсуждать, строить планы. Общая жизнь была в тягость и ему, и, кажется, ей.

В том году, отвезя жену на дачу, он уехал на море. Впервые один, без жены.

Видел, как его старики жалеют Арину и смотрят на него с осуждением. Мать попыталась заговорить о ребенке из Дома малютки.

Туров возмутился:

– Еще чего! Вы что, с ума посходили? Да мне на этих детей… Вообще наплевать! Нет и нет, подумаешь! Сколько людей живут и не парятся!

Мать заплакала:

– Жалко ее, понимаешь? Очень жалко – она же чувствует свою вину и страдает, сынок!

– Послушай, – перебил он мать, – а меня? Меня тебе не жалко? Вспомни, как вы меня уговаривали: Ариша прекрасная, Ариша настоящая жена, Ариша красавица, Ариша умница! Было?

Мать молча кивнула.

– Вот именно! Ну я и поддался. А если по правде… – Он замолчал. – Я ее, мам, наверное, никогда не любил.

Мать эти доводы не приняла. Что ж, ее можно понять: такая невестка, как Арина, находка.

В конце девяностых его институт приказал долго жить. Стало совсем туго и у жены – зарплаты врачам постоянно задерживали, да и какая зарплата у участкового терапевта? Слезы, а не зарплата. Купили старенький, полудохлый «опелек», и Туров стал таксовать. Вернее, пытался. Но выходило не очень – цены он диктовать не умел, не хватало наглости. Пару раз накололи, не заплатили – попробуй что-нибудь сделать! Однажды чуть не прибили – нож к горлу, отдавай выручку! Какая там выручка, даже грабители посмеялись!

Устроился в частную пекарню – там были какие-то деньги, но пекарня вскоре закрылась. Да и пахота там – вспоминать не хотелось. Потом было много всего – возил на барахолку разбитную и наглую тетку, платила она неплохо, но – в общем, смех и грех – стала, как говорят, его домогаться. Вроде и смешно, но стало противно, и Туров опять ушел в никуда.

Настроение было таким, что хоть в петлю – денег нет, кроссовки текут, куртка штопаная-перештопаная, а дома тоскливая и печальная, утирающая слезы жена.

Грустно все было. Родители стали сдавать, отец подолгу сидел на больничном, мама билась на двух работах. А когда Туров случайно узнал, что по вечерам она моет какой-то офис, чуть не сошел с ума. Кричал, возмущался. А что сделаешь? Помочь не мог, себя бы прокормить. В общем, на душе было мерзко. Не спал по ночам, думки думал – что делать? Так больше продолжаться не может. Терпеть такие унижения? Нет, он не готов! А какая боль за родителей? Боль, стыд и вина. Он сын, он должен, обязан! Они ему никогда ни в чем не отказывали, а он… Господи! Мама моет чужие сортиры и пепельницы!

Озарение пришло неожиданно – как всегда, думая о своем, смотрел какую-то фигню по телику. И вдруг замер, боясь спугнуть мысль. Оделся, вышел на улицу. Не замечая дождя, быстро зашагал. Куда шел – не знал, да и какая разница? Остановился и огляделся – ничего не узнал. Остановил машину – оказалось, что от дома ушел прилично.

В общем, кое-что вырисовывалось. Понял: он обязан это поднять. Потому что иначе он не мужик.

Через три года все получилось. Вернее, так – через три года пошли какие-то деньги. Сначала совсем небольшие, как говорится, для поддержания штанов. И все же это были деньги. И еще – исчезли унижения и обиды.

Он заставил мать уйти с работы, положил в хорошую клинику отца, совал деньги врачам, носил дорогие конфеты и хороший коньяк. К зиме жене купили новую шубу, а еще через год сменил машину – старенький «опелек» уехал в Дагестан, к дяде Измаилу, а Туров рассекал на новой «Тойоте Королле».

Все вроде потихоньку налаживалось – фирма расширялась и даже процветала, партнеры не подводили. Туров увеличивал площади и наращивал мощности, родители почти круглый год жили на даче, где он утеплил дом, перестелил крышу и наладил отопление. Старики возились на огороде, распивали чаи с соседями, солили грибы и настаивали вино из черной смородины. В сентябре Туров увозил полный багажник гостинцев – варенья, компотов, маринадов и сладкого терпкого вина.

А дома было по-прежнему печально и тихо. Они с Ариной все так же почти не разговаривали. Встречаясь по вечерам, кивали друг другу, как соседи: «Привет, как дела, ужинать будешь?» И снова ее отрешенный и виноватый взгляд, и снова печаль и тоска, и тишина, тишина… Туров давно спал в соседней комнате.

А потом жалость сменилась раздражением – да сколько же можно? Сколько можно ее утешать? Разве ему легко? Да он забыл, когда крепко спал по ночам! Давно забыл, как отдыхают два дня в неделю! Он пашет как вол, как раб на галерах! А она? Ну сколько же можно? В конце концов, у нее все есть – деньги, тряпки, курорты! И эта вечно кислая мина, вечная тоска, вечные тяжелые вздохи! Господи, как он устал! И перестал утешать жену. Выходит, человеку комфортно себя ощущать несчастным. Ну, значит так.

С Женей он познакомился в самолете, когда летел в свой одинокий отпуск. Он заметил ее сразу – еще бы не заметить! Ярко-рыжая, кудрявая Женина голова горела на солнце, слепящем в иллюминатор. Она сидела наискосок от него, и он чуть привстал, чтобы получше разглядеть обладательницу этих необыкновенных золотистых пружинок. «Забавная, – отметил он и улыбнулся. – Курносая, с веснушками, пухлые яркие губы, и белая-белая, как у всех рыжих, нежная кожа. Интересно, какого цвета у нее глаза? – подумал Туров. – Наверняка зеленые – такие крыжовенные, в мелкую серую крапинку». Потом оказалось, что нет. Глаза у нее были темно-серые, с черным ободком вокруг радужки. Летела она не одна, с молодой женщиной и ребенком. Интересно, чей ребенок – подруги или ее? Спускаясь по трапу, Туров встал позади нее. Чуть наклонившись, дотронулся носом до ее слепящих волос. И, испугавшись, как внезапно застигнутый вор, тут же отпрянул, оглянулся. Кажется, никто не заметил – все были заняты своими делами. У ленты, в ожидании чемоданов, он снова встал рядом. Вернее, за ее спиной.

Мальчик, летевший с ними, громко орал:

– Женя-а! Отдай мне сосучку!

Женя. Отлично. Выходит, не мать – приободрился Туров. Резко и неожиданно обернувшись, рыжая Женя столкнулась с ним взглядом:

– Вы что, мужчина, следите за мной?

От неожиданности растерянный и пристыженный Туров отпрянул и забормотал извинения. Но взгляд ее был насмешливым.

– Да ладно, – притворно вздохнула она. – Бог с вами! Можете не оправдываться.

Стащив с ленты ее чемодан, он с извинениями поинтересовался, в какой отель она направляется. Оказалось, что в тот же, что и Туров. Кто скажет, что так не бывает? Женщина, с которой она сидела в самолете, оказалась ее сестрой, а орущий пацан – племянником. В ресторане сели за один стол, а после ужина, конечно же, с хорошим вином, заказанным Туровым, пошли прогуляться. Там, на набережной, под тихий всплеск волн, удивляясь себе, своей смелой поспешности, Туров ее поцеловал. Затрепетав, она сразу откликнулась и обхватила его голову сильными и нежными руками. Слегка обалдевший Туров крепко прижал ее к себе.

– К тебе? – то ли спросила, то ли позвала она. – Зачем терять время? Его и так у нас с гулькин нос!

В первый день все и случилось. Разглядывая ее спящую, Туров недоумевал – все оказалось так просто. Так неожиданно и так просто? А может, она права, эта рыжая, отчаянная и торопливая женщина? Может быть, все правильно, все так и надо? Они взрослые люди, времени у них действительно убийственно мало. К чему выпендреж, пустые слова и нелепые жесты? К чему ухаживания, когда и так все понятно и ясно?

Это были чудесные дни. Чудесные. Замечательные! Женя оказалась живой, остроязыкой, ловкой, вечно хохочущей, отзывчивой на ласки, трепещущей от его прикосновений, смелой, готовой на все!

Они сняли яхту и на целый день ушли в море. За штурвалом был полупьяный, громко орущий песни капитан. Посудина кренилась набок, волны захлестывали маленькую палубу, а капитан – капитанишко, как назвала его Женя, – все орал свои песни, и они, держась за руки, хохотали.

Туров, слизывая капли с губ и ресниц, целовал ее лицо, радостное и счастливое, и чувствовал ее горячее, податливое, молодое и сильное тело.

По возвращении в Москву, ровно месяц спустя, он объяснился с Ариной. Врать больше не было смысла, да и к чему? Он твердо знал, что свою дальнейшую жизнь хочет прожить с этой рыжей.

Конечно, все оставил жене – даже предложил ключи от машины. Арина отказалась. Пока он собирал вещи, она стояла на пороге их спальни.

Стараясь не смотреть на жену, все же спросил:

– Арин, я подаю на развод! Надеюсь, ты не будешь возражать?

– Я, Леша, возражать не буду, – со смешком ответила она. – Слушай! – выходя, она обернулась. – Вот я подумала: а зачем вообще все это было? Все эти годы? Ты же меня никогда не любил.

Туров ничего не ответил. Сволочь, конечно. Надо было возразить, возмутиться! Но он смолчал.

Конечно, с родителями были долгие и сложные разговоры. В чем только его не упрекали! «Тебя испортили деньги, как только ты стал богатым, сразу изменился. Как можно оставить несчастную женщину, прекрасную и верную жену, которая прошла с тобой длинный и трудный путь становления?» Богатым! Смешно! Наивные люди, они не представляют, что такое богатство – по их скромным меркам, он был олигарх!

– Мам! – перебил он мать во время очередного разговора. – Все, закончили! Она… – он запнулся. – Женя ждет ребенка.

Мать громко охнула, а вслед за ней громко крякнул отец. А счастливый Туров засмеялся:

– Ну вот! Кажется, теперь разговоры закончены?

И это была чистейшая правда – Женя действительно была беременна.

Поначалу сняли квартиру. Через месяц Туров развелся с Ариной. Ни детей, ни имущественных претензий – как все просто! Как будто не было стольких лет общей жизни. В суд Арина не пришла, развели по ее заявлению. Туров знал, что его старики с ней общаются – на здоровье, никаких возражений. По крайней мере, все по-людски.

Женю они приняли настороженно, но и это понятно. Умница Женька, тонкая и тактичная, повела себя правильно – в любимые снохи не лезла, в подружки не напрашивалась. По хозяйству помогала, но без фанатизма.

Мать оглядывала ее растущий живот и отводила глаза. Туров видел – родители счастливы. Все понятно – дождались. В положенный срок Женя родила девочку, назвали Лизой.

Туров помнил свои ощущения. Описать их было сложно, почти невозможно. Как описать совершенное счастье?

Вторая дочь появилась, когда они уже и не ждали – Турову было к шестидесяти, а Жене за сорок. Вопросов, рожать или нет, не было – туровский бизнес был стабильным и устойчивым, он чувствовал себя уверенно и почти спокойно. Жили они в новой стометровой квартире, а в Кратове, на лесном, в полгектара, участке, стояла красавица дача, в лучших традициях старых подмосковных дач. Никаких краснокирпичных замков, украшенных башнями-бойницами, – только дерево и натуральная черепица: деревянные полы, деревянные стены, деревянные рамы. Никакого пластика, все натуральное, все должно дышать. Полимеров хватит в Москве, там, увы, без этого не обойдешься.

Дачу они обожали – лес, поляна, грибы на участке. Ездили туда, как в Эдем, даже старшая, Лиза, хоть губки и поджимала, мечтая остаться в городе в одиночестве. Но у Жени не забалуешь: «Лиза, через пятнадцать минут мы внизу!» А младшая, Миланочка, нетерпеливо притоптывая полненькой ножкой – солнышко, звездочка, поздняя радость, – уже стояла у двери: «Мама, папа! Скорее!»

В общем, все у него получилось. Жену свою, умницу и красавицу, он обожал – ни в чем и ни разу Женька, Женек не подвела его и не разочаровала. С возрастом она стала еще красивее – налилась, как спелое яблоко, и он искренне ею любовался. Любовался и гордился. Как правильно он тогда поступил – не струхнул, не провалился в жалость и в чувство вины. Невозможно, страшно представить – если бы трухнул, не решился и остался с первой женой. И так столько лет в топку. А ведь лучшие годы. Впрочем, нечего Бога гневить – он все наверстал.

Кстати, про судьбу Арины он знал – по-прежнему одна, работает врачом в больнице, по-прежнему ездит в паломничества на богомолье, по-прежнему носит платок и длинные юбки, никаких подруг, про мужчин что и говорить. Словом, живет тихой жизнью затворницы. Он знал, что мать с Ариной держит связь, но на его расспросы о бывшей жене мать отвечала скупо и нехотя, и он перестал задавать вопросы. Вопросы задавать перестал, а деньги через мать передавал – не регулярно, но суммы приличные.

Как-то смущенно бросил:

– Мам, скажи ей, чтобы на море поехала. Небось не была там лет сто!

Мама не ответила.

А потом обмолвилась:

– Ариша тебе низко кланяется – деньги твои отвезла в детский дом.

О боже… Ну да ладно, дело ее. В конце концов… Все, все! Забыли.

* * *

Туров посмотрел на часы.

– Ну что? Еще по кофейку, и я пошел?

Градов со вздохом развел руками – понятное дело!

Покачивая бедрами, так и не проснувшаяся Анжела медленно несла поднос с кофе.

«А неплохо было бы сюда привести своих, – подумал Туров. – Лизка любит хачапури, Миланочке можно мороженое. А Женька вообще обожает все острое, пряное, кавказское». Только вряд ли стоит. Лизка скорчит физиономию – папа, это мы где? Женька, понятно, хмыкнет: «Туров, у тебя ностальгия по рабочей столовой?» Непременно отметятся обе – языки у них! Нет, не потому, что снобы – просто давно привыкли к другому. Позвать сюда кого-нибудь из приятелей? Да уж, решат, что у него потекла крыша или накрылся бизнес – вот будет смеху! Пойдут гулять сплетни. Здесь уж точно снобизм – все привыкли к шикарным интерьерам, быстрой подаче, к услужливо склоненным головам. Где уж тут сонной Анжеле с ее неспешной походочкой! Да, засмеют. Какими же все мы стали снобами, как научились выпендриваться, как быстро привыкли к хорошему! Даже в Европах над нами посмеиваются: «И давно ли?» «Нет, недавно, – всегда отвечал Туров, – но, как известно, к хорошему привыкают быстро».

А вот Светку, свою секретаршу, пригласить можно – та обожает сюрпризы и непонятные места, Светка точно оценит.

Аккуратно поставил пустую чашку на блюдце.

– Спасибо тебе за обед – не обманул, все было классно. Нет, правда здорово! Только позволь мне заплатить.

Градов смутился:

– Плати, если хочешь. Хотя я и сам вполне в состоянии. Ты же видишь, какие здесь цены.

Туров глянул на счет и обалдел:

– Да уж. Кажется, в «Макдоналдсе» дороже. Правильно говорят: места надо знать. Впрочем, поделиться этой радостью не с кем.

Туров положил кредитку и отсчитал чаевые.

– Слушай, Тур, – вдруг сказал Градов, как-то пристально вглядываясь в приятеля. – А ведь ты ни о ком не спросил! Ни о ком! – В голосе Градова плескалась обида.

– В смысле? – Туров сделал вид, что не понял.

– Ни о ком, – повторил Градов. – Ни о ком из наших.

– «Из наших», – усмехнулся Туров. – Ну да. Так что там у наших, Вова?

– Да у всех по-разному, – оживился Градов. – Антоша Сирин, ну тот, что пришел вместо тебя, в Прибалтике. Прикинь, еще в нулевых купил домик на взморье и – тю-тю! Сдает московскую хату, а сам там балдеет!

– Молодец, – кивнул Туров. – Поддерживаю. Все лучше, чем в мегаполисе.

– Ну да, – подхватил Градов и рассмеялся. – И, кстати, барабанит где-то по выходным, типа в кабаке на берегу – и башли капают, и удовольствие! Вот и я говорю – молодец! Саня Щегленко у нас тоже бизнесмен, – разулыбался Градов. – Магазин у него в Пушкине, продовольственный. Маленький такой магазинчик, но Саня говорит – кормит. Жена там его за прилавком. Жена и дочь. А Саня с сыном по оптовым складам мотаются. Он же из Пушкино, помнишь?

Туров кивнул, еще бы не помнить Щегленко! Здоровенный бугаище, косая сажень, русский богатырь, Илья Муромец, не меньше. Помнил, как Саню одолевали девицы.

– Ты жену-то его помнишь, Наташку? Ну светленькая такая, курносая? – продолжал Градов. – Бегала еще за ним постоянно.

Туров нахмурился – не помню, да и какая разница?

– Живут, представляешь! – с энтузиазмом продолжил Градов. – До сих пор вместе! А он от нее скрывался, помнишь?

– А Генка Ларионов… – Градов нахмурился. – Генки нашего уже лет пять как нет, Тур. Автомобильная авария. Он и жена. Кошмар, короче…

Генка Ларионов. Ну да, Ларионов, бас-гитарист. Полный такой, молчаливый. Тюфячок Ларионов…

От нахлынувших воспоминаний Градов расстроился.

– А Федю помнишь? Ну, Федю Малышкина?

Туров развел руками:

– Нет, извини!

– Ну да… – пробормотал Градов. – Федька появился уже после тебя.

Туров кашлянул, вернее, покхекал. Как говорила жена, «Туров, когда ты кхекаешь, я напрягаюсь!» Туровские «кхеканья» и вправду означали многое – например, раздражение, недовольство и нетерпение. Сейчас все было вместе – во‐первых, Турову действительно надо было торопиться, во‐вторых, Градов ему надоел до отрыжки, а в‐третьих, хотелось поскорее прервать этот поток воспоминаний. Для чего все это? Он давно привык делать только то, что имело смысл, и время его было дорого. «Плохой день, – с тоской подумал Туров. – дурацкий». И в который раз попрощался и сделал попытку уйти.

Но не тут-то было.

– Слушай! – снова оживился расстроенный Градов. – А Лыжу ты помнишь? Ну, Ленку-Лыжу? У вас еще что-то было? Ну, типа любовь-морковь, вы крутили с ней тогда? А потом она замуж выскочила за югослава?

Туров, приподнявшийся со стула, медленно опустился назад.

– Ну… помню, конечно. Я вроде бы не в маразме.

Градов страшно обрадовался оттянутому расставанию.

– Так вот, – вскричал он. – Мы с ней встречались, прикинь? Полгода назад здесь же сидели, здесь, у Анжелки!

Туров молчал.

– И знаешь, ей тоже понравилось! – продолжал радоваться Градов. – Она квартиру мамашину продавать приезжала. Ну ту, в Люберцах, помнишь?

Туров неопределенно качнул головой.

Градов грустно вздохнул.

– Что тебе сказать… Выглядит так себе. Неважно, короче. Постарела здорово и даже не парится. Молчаливая, как прежде. Худющая, тощая прямо. Вообще ни грамма не набрала! А все-таки возраст… Прическа все та же.

– Ну знаешь, – хрипло откликнулся Туров. – Все мы, кажется, не молодеем.

– И то правда. И все-таки… Неухоженная какая-то. Короче, я даже расстроился! Все-таки она такая была… Необычная, не такая, как все!

Туров молчал.

– Тур! – Градов внимательно разглядывал Турова. – А ты вообще ее помнишь? Ну, Ленку-Лыжу? – И, не дождавшись ответа, он продолжил: – А потом, когда Ленка разговорилась… В общем, я понял. Не с чего ей хорошо выглядеть, Тур, совсем не с чего. Жизнь у нее… не дай бог!

– Что? – усмехнулся Туров. – Не срослось у нее с этим… – Он пощелкал пальцами. – Южком?

– Со Слободаном? Нет, не срослось. Через пару лет развелись. А потом… потом вообще жесть. Работала в магазине уборщицей. Потом повысили до продавщицы. Угол снимала, сошлась с каким-то придурком, легавым, кажется. Совсем молодым. Ребенка родила. А тот оказался дерьмом, пил, изменял, денег не давал. И так и не женился. Правда, Лыжа говорила, что это она не хотела… А там кто их знает. А ребеночек оказался с проблемами – ну, по здоровью. Короче, сдала его Ленка в приют – а куда деваться? Кормить не на что, работать надо. Навещала, конечно. Потом еще с кем-то сошлась. С нашим, русским. Ну и забухали на пару, по-русски. Говорила, что пару лет пила. А как не запить – ребенок в приюте, она шваброй шваркает. Мужик тоже запойный… Да и наследственность у нее – мать пила, дед… Потом еще война эта, ну, в Югославии, в девяносто первом. Рассказывала, как все это страшно, как их бомбили. В общем, пережила не дай бог! Но умница – остановилась, сама, без чьей-то помощи! Ленка сильная, завязала. Потом закончила курсы какие-то. Устроилась на нормальную работу, сожителя своего бросила. И, самое главное, ребеночка забрала! Только сказала, что с мужиками покончено. И добавила, что ей на себя наплевать. Правда, это и так видно, могла бы и не объяснять. Короче, все более-менее у нашей Лыжи. Правда, жизнь ее потрепала. Но видишь, выбралась. Вот что такое характер. Жалко ее ужасно, дружили все-таки. Помнишь, на дачу ее ездили, в Жаворонки, что ли?

– В Снегири, – глухо поправил Туров. – В Снегири.

– Точно! – обрадовался Градов. – Правильно, Снегири! Дед у нее был каким-то важняком. Ученый, что ли?

Туров кивнул.

– Ну в общем, – грустно вздохнул Градов, – не получилось у Ленки. А так мечтала свалить! И ведь умненькая была. И симпатичная. Ну тебе-то, – он громко засмеялся, – тебе-то это известно лучше, чем мне! Выходит, зря я ее тогда познакомил с этим южком. Знаешь, прямо вину свою чувствую! Но что делать – не у всех получается.

– Не у всех, – подтвердил Туров. – Ну дай бог, наладится. Повезет. Мы правда, как ты говоришь, с ней крутили. А насчет «познакомил»… Выходит, что зря!

– Слушай, Лех, а что ты на меня тогда наехал, когда я тебе про южка рассказал? Конкретно так наехал, а? Из-за Лыжи, что ли? Обиделся, что я их свел?

– Да нет, Вова. О чем ты, какие обиды? Наверное, настроение просто было паршивое, вот и сорвался. Честно – не помню.

– А-а! – растерянно протянул тот. – Ясно. А я долго думал – что это с Лехой? Чего так вызверился? Вроде и повода не было.

«Не было, – с тоской подумал Туров. – Конечно же, не было. Просто я тогда чуть не сдох, друг Вова. Чуть не рехнулся. А самое главное – потерял веру в людей».

– Слушай, Лех! – Градов никак не хотел расставаться. – А барабаны? Совсем забросил? С тех времен – никогда? Или иногда стучишь?

– Нет, Вова. Не стучу. С тех времен и не стучу. Забросил, ага. Некогда, знаешь ли. И интересы другие.

– И никогда не хотелось? – искренне удивился Градов. – Совсем никогда?

Туров усмехнулся:

– Знаешь, Вова, я давно живу по принципу «надо», а не «хочешь – не хочешь».

Градов расхохотался. Интересно, что его так развеселило?

– Ох, – закудахтал он, – несчастный ты, Леш, человек! Бедный Тур! И как тебя угораздило?

Не на шутку разозлившись, Туров встал и сорвал с рогульки пальто.

– Ну, давай, Вова. Бывай. Удачи тебе и здоровья! – И, не дожидаясь ответа, направился к выходу.

– А телефончик, Тур? – крикнул вслед Градов.

Но Туров, щурясь от внезапно яркого солнца, уже стоял на улице, застегивая пуговицы на пальто. Он быстро пошел по бульвару, но вдруг остановился и оглянулся. На ступеньках кафе, высоко задрав голову, стоял Градов… На его лице блуждала счастливая, блаженная и рассеянная улыбка – в расставленные ладони он ловил падающую капель. Потом, отряхнув руки и все так же улыбаясь, он поправил висящую за спиной гитару и бодрым, чересчур бодрым шагом пошел вверх по улице.

Мотнув головой, словно отгоняя что-то неприятное, Туров со вздохом посмотрел на часы. Завибрировал мобильный. Туров вспомнил, что выключил звук. Достал телефон – ну разумеется, Светка!

– Что, потеряла? – коротко бросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: – Иду. Скоро буду. Минут через десять. До встречи.

Он шел по бульвару и думал о том, что не гулял так лет сто. Или двести. Нет, променады они с Женькой устраивали – хоть он и не фанат здорового образа жизни, но в поездках ленивого Турова жена ходить заставляла – называлось это «тренировать сердечную мышцу». Было страшно неохота, но с женой он не спорил, дороже выйдет.

Он шел по бульвару и удивлялся: надо же, птицы совсем ошалели – орут, словно в лесу. А как охота на дачу! Да, на воздух, на шашлычки, выпить холодного белого винца, посидеть в беседке, чтобы просто послушать тишину. Как же он устал, господи. Слава богу, сегодня четверг – закончит с переговорами и завтра не пойдет на работу. В конце концов, хозяин – барин, начальства над ним нет. Дождутся с занятий Лизу и – на дачу, на воздух! Зажгут камин, уложат младшенькую, а старшая свалит сама – они ей не компания. И все-таки хорошо, что все вместе, пусть даже девчонки у себя, но зато на душе покой. И уж тогда, вдвоем с Женькой, он отведет душу. Хочется просто потрепаться обо всем. Обо всем! Не как обычно – по делу. А просто поболтать, посплетничать, побалакать, как говорит отец. Или помолчать – с ней хорошо и молчать. С ней все хорошо, с его Женькой. Про утреннее раздражение и свою обиду он давно позабыл.

Туров огляделся – на бульваре было полно людей. Соскучившись по весне, теплу, капели, солнышку, птичьему гомону, народ высыпал на улицу. Мамочки и няньки покачивали коляски, гомонила малышня, подстелив пластиковые пакеты, на влажные лавочки осторожно уселись старушки. У киоска с мороженым выстроилась очередь. А мимо, с двух сторон ожившего бульвара, проносились машины, коротко передыхая на включавшемся светофоре.

Туров по-воровски оглянулся и подошел к киоску с мороженым.

«Обжора, – укорил он себя, – так нажраться и еще закусить сладеньким!» Но страшно захотелось любимого эскимо. Так захотелось… Как в детстве.

Разодрав алюминиевую обертку, он жадно откусил половину. Свело зубы, и Туров поморщился. Но как же было вкусно! Как сто лет назад. «Все правильно, – думал он. – Жизнь распоряжается правильно. Честно. За все есть цена. А уж за подлость – тем более. За подлость и за предательство. Обязательно придет чек об оплате».

Нет, зла он Лене никогда не желал – никогда! Когда любят, зла не желают. И все-таки. Справедливость? Да нет, бред – какая там справедливость, откуда? Дожить почти до шестидесяти и верить во вселенскую справедливость? Ага, как же! Нет справедливости – есть просто судьба. Жаль ее. Ей-богу, жаль. Зря она так с собственной жизнью. Не с его – со своей собственной.

А этот чудила Градов как был мудаком, так и остался. Его тоже жаль. Хотя… Почему? Уж кто-кто, а он несчастным себя не ощущает. И даже наоборот – пожалел Турова. Живет – не тужит, не перетруждается, не пашет, ни за кого не отвечает, не ломается, довольствуется малым, и все его устраивает. А ведь прав, зараза, богат не тот, у кого много, а кого все и так устраивает. Или он прикидывается? Ну какому мужику не хочется хорошую тачку? Кому неохота посмотреть мир? Кто откажется от хорошей квартиры? Только ничего с неба не падает. Ничего. Все – тяжелым трудом. Так что Градов врет. Оправдывает свою никчемность и нищету. Он, видите ли, играет! Герой – не изменил своему призванию, браво! Музыкант, мать его! Да кто не бренчал в юности? Кто? Гитарки, барабаны, стишки и песенки. Кумиры юности. Все через это прошли и пошли дальше, во взрослую жизнь. А Градов остановился. Всю жизнь пробренчал и, надо же, счастлив! Свободен, блин! Да какая свобода, когда живешь в полном говне? Это – свобода? Свобода во всем себя ограничивать? Выходит, и свобода у всех разная.

Всё, забыли. Всё, Леша! Туров доел мороженое, поискал глазами урну, выбросил фольгу и вытер платком липкие пальцы. Все равно липкие. Ладно, на работе помою.

Внезапно солнце зашло за облака, и сразу стало прохладно. Туров прибавил шагу. Засунул в карман руки. Поморщился – противно, липкие.

«Какой же я все-таки молодец! – гордо подумал он. – Все у меня получилось. И правда, такие встречи не случайны. Вот не случайно столкнулся я с этим балбесом… Туров, брат! – усмехнулся он. – Тебе, оказывается, нужны подтверждения? Парень, ты спятил?»

Но почему-то где-то там, глубоко внутри, что-то кольнуло. Коротко, но ощутимо. Как он сказал, этот придурок? «Деньги отнимают свободу? Деньги – ярмо, тяжелая ноша? Вечный страх их потерять? Когда ты стремишься разбогатеть, ты забываешь обо всем остальном? Большое хозяйство требует постоянного присмотра, богатство – хомут, а никак не свобода? Чушь, глупость, бред». Прислушавшись к себе, Туров на минуту затаил дыхание. Что это? Зависть? К кому?

Какая там зависть? Кому завидовать – нищему неудачнику, лузеру, аутсайдеру, готовому на все, лишь бы оправдать свою несостоятельность?

Туров хмыкнул, качнул головой и прибавил шагу. Он уже собирался завернуть за угол – до офиса оставалось метров сто, не больше – и вдруг увидел витрину музыкального магазина. Надо же! А он и не знал – водитель всегда подвозил его к офису, на собственную стоянку. Присвистнув, он замер, залюбовался – в витрине, сверкая разноцветной эмалью, золотились и серебрились «Ямахи», «Акорны», «Роланды» и «Саундкинги». Звуковые модули, малые барабаны, томы 1 и 2, креши, рамы, пэд бас бочки. Ну ни фига себе, а? В кармане пальто завибрировал телефон – опять Светка!

– Да иду я, иду! – гаркнул Туров. – Через пару минут буду на месте! – И, чертыхнувшись, нажал на отбой и тут же зажмурился: брызнув ярким, ослепляющим, бесцеремонно нахальным светом, солнце снова показалось на небе. От неожиданности Туров присвистнул: «А кстати, неплохой сегодня денек». И подумал, что надо позвонить Женьке. Ну это потом, чуть попозже, успеется. И он толкнул дверь магазина.

В следующем году – обязательно

Как только она начинала об этом думать, сразу принималась плакать. Сколько лет прошло, господи! Жизнь закалила так, что и слезинку не выдавить. Нет, кое-что все же осталось – от волнения могло заныть сердце, могли задрожать руки и ослабнуть ноги – страшное ощущение, вот-вот упадешь. Еще мог осипнуть голос и поплыть зрение, могла закружиться голова. А вот слез не было. Как будто иссяк, обмелел ручеек. Это в юности брызнут, как из ведра, обильные, прозрачные, крупные, и тут же легчает. Нет, проблемы оставались, куда они денутся, но казалось, что слезы эти проблемы немного смывали и уж точно приносили облегчение: когда прорывает плотину, вместе с потоком смывает и сор, и булыжники, и прочую гадость. Одно хорошо – с годами воспоминания приходили нечасто, разве что к слову.

Сначала на Катьку разозлилась – зачем? Зачем она вспомнила? Зачем вытащила на свет божий? Хотя при чем тут Катька, в чем она виновата? Вспоминали юность, ну и… добрались и до этого. Вернее добралась Катерина. Но не со злого же умысла – Катька и злой умысел? Смешно. Да и сама Саша могла догадаться – начнутся воспоминания и непременно дойдет и до этого. Как ни отмахивайся, это часть ее жизни. Да и подробностей Катя не знала, потому что Саша скрывала. От всех скрывала – от мужа, теперь уже бывшего. Хотя ему, Гальперину, было известно многое. От дочки, ну и от Катерины, подруги юности.

Почти тридцать три года они ждали эту встречу и мечтали о ней! Сколько раз, шмыгая носами и вытирая слезы, все проговаривали! Как строили планы, намечали поездки! А не получалось, хотя и деньги были, и законные отпуска. И давно отменили визы – бери билет, и вперед! А вот не складывалось. Ей-богу, будто кто-то мешал.

Но наконец все сложилось: конец сентября, жарко еще будь здоров, и все-таки к вечеру чуть легчает. В сентябре – хотя и чувствуется приближение осени, лучшего времени года, – море еще теплое, песок белый, краски буйные.

Двадцать восьмого сентября Саша спешила в аэропорт. Нервничала ужасно. Как у них сложится? – позади столько лет, целая жизнь. Целая жизнь друг без друга.

В далекой юности Саше казалось, что они друг без друга не смогут: ближе Катьки у нее никого не было. При расставании ревели белухами. А ничего, смогли, куда деваться.

Только расставались они двадцатипятилетними девчонками. А сейчас тетеньки за пятьдесят.

Увидев в толпе подругу, Саша подпрыгнула и закричала:

– Катька, я здесь!

С юности близорукая, Катерина растерянно вглядывалась в толпу. Увидев Сашу, расплылась в такой счастливой улыбке, что у той сжалось сердце: Катька, родная! И никакие годы, и никакие расстояния их не отдалят, не сделают чужими. Потому что дружили крепко, очень крепко, и роднее Катьки не было в Сашиной жизни подруги.

Они всегда были на связи: сначала писали друг другу письма – настоящие, бумажные, в конвертах с двумя марками. В конверт Саша вкладывала фотографии, по тем временам крутые, полароидные – первая серьезная покупка на новом месте. Или обычные, цветные. На фото все местные чудеса, все, чем можно удивить: знаменитый на весь мир рынок Махане Иегуда, пестрый, разноцветный, шумный, настоящий восточный базар. «Катька, как жаль, что ты не слышишь и не можешь понюхать! – писала Саша. – Орут они будь здоров, с непривычки люди шарахаются, я, например. Восток, как известно, дело тонкое! Но запахи, Кать! Офигеть! Специи, пряности, цитрусовые, горячие лепешки, только что испеченные бублики! Нет, совсем не такие, как в нашем московском детстве – увы. Те, наши, были – помнишь? – плотненькими, тугими, чуть сладковатыми, румяными, а иногда и чуть подгоревшими, с зернышками мака. А эти – побольше, порыхлее, повоздушнее. И вместо мака – кунжут! Катька, ты знаешь, что такое кунжут?

Прилавок с маслинами и оливками. Сто видов, на любой вкус – от сморщенных, крошечных, с вишневую косточку, до гладких, глянцевых, гигантских, со сливу, с начинкой и без, в масле, в вине и в уксусе. Блестящие, матовые, горьковатые, соленые, как и положено, и острые, даже острейшие, сладковатые и совсем кислые. Выбирай».

«Я к маслинам равнодушна, – лениво отвечала Катька, – но и у нас они появились! Может, и не такой выбор, но есть. Кстати, испанские».

«Ну теперь вас ничем не удивишь!» – отвечала Саша.

Конечно, кроме фотографий продуктов, манго размером с небольшой арбуз или гигантских мохнатых киви, пит со швармой, набитых острыми салатиками и хумусом, румяных шариков фалафеля, рыбных прелестей, от головастой красноватой барбульи – «в Одессе она называлась султанкой, Катька, ты помнишь?» – до гладкобокой принцессы Нила и мелких, серебристых, как елочные игрушки, сардин, было великое множество других: Мертвое море, Красное, Средиземное. И разумеется, пресное Тивериадское озеро – здесь его тоже называли морем. А еще фото долин, гор и водопадов, церквей, мечетей и синагог. И древних развалин, акведуков, амфитеатров. Даже грибов – да, грибов! В декабре в лесах появлялись маслята! И конечно, семьи – дочки, мужа. Ну еще и машины, квартиры.

Катька отвечала тем же: дети, квартира, машина. И конечно, фото любимой Москвы: «Сашка, скучаешь?»

«Скучаю, – отвечала Саша – хотя скучать некогда, кручусь как белка в колесе. Но Москва, Катька, снится: Замоскворечье, Арбат, Сретенка… А тут, представляешь, приснилась ВДНХ! Нет, правда. Сама удивилась! Ну и мы с тобой. Шляемся, как в былые времена, помнишь, Катька? Едим мороженое и жареные пирожки, сидим на скамеечке – веселые, беззаботные, юные. Хорошее время, да, Катька?»

Катерина отвечала: «Не просто хорошее – лучшее».

Закоулки памяти – там много всего: светлого, темного. Радостного и горького. Того, от чего мечтаешь избавиться, и того, что боишься забыть.

Когда технологии рванули вперед, появились мейлы, вотсап и прочие мессенджеры. Но письма стали короче – да, времена изменились, увы. На обстоятельную переписку времени не было, только коротко и по делу. Но что жаловаться? Есть быстрая связь, и это здорово! К тому же бумажных писем ждали по несколько месяцев.

Саше всегда казалось, что Катька рядом. И наплевать, что расстояние между Москвой и Иерусалимом в две тысячи километров.

Кстати, Гальперин ехать в Москву не хотел категорически. Пытала его – почему? Муж тут же начинал раздражаться: «Чего я там не видел? Господи, Саша, сколько на свете прекрасных мест! Мы же почти ничего не видели – даже Европу не всю объездили! Не говоря про Америку и все остальное! А ты – Москва! Да черт с ней, с Москвой! Хочешь – езжай! Но без меня, извини».

Конечно, без него она не решилась – трусиха. Всегда была рохлей, да так и осталась. Как это – в отпуск и без мужа? У них это было не принято.

У Катерины тоже сначала не было денег, дети маленькие, оставить не на кого, а брать с собой – «извини, это будет не отдых. Какое, Саш, море? Перебьются без моря – это не твоя тихая Галка, это два безумца, поверь! Ураган, тайфун, катастрофа! Это мальчишки, Саня!»

Потом были разводы, переезды, потеря работы. Да и в стране было столько событий. «Это не ваша тихая заводь!» – вздыхала Катя. «Да уж какая там тихая заводь, если живешь в окружении врагов», – отвечала Саша.

Три месяца назад Катька написала: «Ну если гора не идет к Магомеду… Все, Александра, я заказала билет».

Вот это был подарок! Сказочный, самый-пресамый!

Накануне созвонились раз десять.

– Катька, неужели мы завтра обнимемся? – повторяла Саша. – Уже завтра, ты представляешь? Только бы дожить до этого завтра.

– Уж пожалуйста, доживи, а? – смеялась подруга. – Говорят, у вас такси дорого стоит! И как прикажешь мне добираться? А гостиница, Сань? Нет уж, ты доживи!

Конечно, Саша оформила отпуск. Корпела две ночи, составляя маршрут поездок – хотелось, чтобы Катька все посмотрела. Но нет, это невозможно – страна малипусенькая, а за две недели не охватить. Но самое главное – обязательно!

Купила продукты, приготовила всяких вкусностей – Саша помнила, что любит подруга. Сделала тщательную уборку, хотя Катьку такие пустяки никогда не волновали. В общем, готовилась серьезно и основательно – еще бы! Едет любимый, родной и дорогой человек, ее Катька, Катюха, Катюша.

Но почему она так волновалась?

В машине Саша трещала не переставая, наверное, от возбуждения:

– Посмотри вокруг, как тебе наша деревня? Ха-ха, ага, деревня, именно так ее называют. Страна крошечная, иногда мне кажется, что все друг друга знают, оттого и деревня! Это не ваш российский размах. Да что там российский – московский. Катька, ты только прикинь – численность населения Израиля – около девяти миллионов! А Москвы – двенадцать! Москва больше Израиля! Как тебе, а?

Растерянная Катерина глядела по сторонам.

– Сашка, у меня башка оторвется!

– Ничего, – смеялась Саша, – то ли еще будет. Город посмотрим завтра – сегодня ты ничего не увидишь. Повезу тебя в объезд, так быстрее. Устала? В самолете спала? Ой, ты молодец! А я никогда, хоть ты тресни. Весь самолет будет спать, а я – выколи глаз! Ну а вообще, как ты, Катька?

– Я хорошо, – улыбнулась подруга. – Теперь точно хорошо. Ты, Сашка, рядом… – И, не договорив, начинала охать и ахать: – А это что? Ой, а это? Ну ничего себе, а?

Снисходительно улыбаясь, Саша посматривала на подругу.

– Это еще что, Кать! Настоящие чудеса впереди!

– Ага, – растерянно кивала Катя, – а дальше все чудесатее и чудесатее.

– Вот в этом ты точно не сомневайся! – смеялась Саша. – Еще голова кругом пойдет от наших чудес!

Разместив Катерину в комнате дочки, пошла накрывать на стол.

– И как Галка? – поинтересовалась Катя. – Живет с другом? Гражданский брак? Ну да, сейчас это норма.

– Да нет, какой там брак, – ответила Саша. – До брака еще далеко. Тянет наш, так сказать, женишок. Почему – непонятно. А Галка нервничает… В общем, сожительствуют понемногу. Что поделаешь – жизнь. А я довольна – пусть привыкают, присматриваются, а то поженятся и через полгода расстанутся. А свадьба здесь сто́ит ого-го! Впрочем, как и все остальное, – вздохнула Саша. – Еще обалдеешь от здешних цен! Кстати, – улыбнулась Саша, – теперь она Галит!

– Пусть поживут, конечно, – кивнула Катя. – А мой идиот? Нет, ты подумай – жениться в девятнадцать, а? Ну не кретин?

– А чего разрешила? – усмехнулась Саша.

– Попробуй не разреши! Такой перец – весь в папашу своего, в Солодовникова. Через головы идет, понимаешь? Реально, по трупам пройдет и не оглянется. Ну я и подумала – а черт с тобой, женись. Ты думаешь, я мало его умоляла? Ну и итог – через восемь месяцев распрощались! Э-эх, молодежь!

– Ну да, – хмыкнула Саша. – Можно подумать, мы с тобой были образцами благоразумия.

Сели за стол. Борщ, квашеная капуста, малосольные огурцы, селедочка с луком, пирожки с капустой.

– Все по-нашему! – удивлялась Катя. – Ну прям как всегда!

– А как же? – снисходительно улыбнулась Саша. – Ты думала, мы тут по-другому живем? Генетическая память, знаешь ли. Ну вкусовые привычки – это тоже оттуда! Видишь, и капусту квашу, и солю огурчики. И борщец наш любимый. Неужели ты думала, что мы перешли на местную кухню? Да и какая там кухня, если честно… Шварма, фалафель. То же, что и в любой восточной стране.

Выпили по рюмке водки.

– До чего хорошо! – Катя зажмурилась от удовольствия. – До чего хорошо, Саня! Все как тогда…

– Не все! – улыбнулась Саша. – Тогда мы с тобой, дорогая, были на «дцать» лет моложе. И ровно на столько же здоровее и глупее!

– Ага, – громко хрустнув огурцом, кивнула Катя. – Моложе – да. Здоровее – точно! А вот глупее… Не знаю, не знаю! И вообще, Сань! Знаешь, я ни о чем не жалею. Честно, ни о чем! Ни о своем дурацком первом браке, ни о не менее дурацком втором. Все-таки два парня, Санька! Два моих любимых балбеса. Ну и вообще, Сашка, все хорошо, хотя бы потому, что мы это уже пережили и все это в прошлом!

После здоровенной тарелки борща – «Ты же, Сань, знаешь, пожрать я не дура», – после пирожков и селедки, от второго – острой курицы по-мароккански – «Вот тебе и местное», – гостья отказалась:

– Вот если поспать, Сань! Часик, не больше. Прости, разморило. А вечером – в бой!

– В бой, ага. Разбежалась! – улыбнулась Саша. – Иди дрыхни, а там разберемся. И не волнуйся, всюду успеем! Я все рассчитала и все продумала. Ты же знаешь, стратег я опытный и умелый.

Широко зевнув, Катя кивнула.

Закрыв дверь в дочкину комнату, Саша вернулась на кухню. Убрав со стола и вымыв посуду, устало опустилась на стул. На часах было половина шестого. Вряд ли сегодня что-то получится. Пусть Катька выспится, а потом мы будем болтать. Как же долго они этого ждали! Тридцать с лишним. И жизнь почти пролетела.

Катька проснулась к вечеру – хмурая, недовольная.

– Не умею спать днем, просто разваливаюсь на куски.

Для поднятия бодрости выпили кофе, а потом и чаю, и Катька, восхищаясь Сашиным шедевром, бисквитом на меду с прослойками орехов и чернослива, понемногу пришла в себя.

– Ну ты, мать, даешь, знатная кулинарка! Впрочем, у тебя и тогда, в те голодные годы, всегда было вкусно! Слушай, а из чего мы тогда варганили, а? Что тогда было? Ничего не было, а столы накрывали!

– Накрывали из того, что было. Помнишь салатик такой бедняцкий: рис, лук, яйцо, рыбные консервы? Хорошо, если была банка горбуши и майонез. Я помню, – улыбнулась Саша, – рис сварила, лук пожарила, консервы открыла, а майонеза нет. Что делать? А гость на пороге! Выкрутилась: остатки сметаны – скребла по стенкам – ложка горчицы – она дефицитом не была. В общем, соорудила подобие майонеза, и, знаешь, прошло. Никто ничего не заметил.

– Молодые были, голодные, – грустно усмехнулась Катя. – Что ни подай – все на ура. Это сейчас все стали разборчивыми.

– Точно, – кивнула Саша. – Сейчас все по-другому. А помнишь, как ты первую курицу сварила? Ну, через неделю после свадьбы?

История была веселая. Димка, Катин первый муж, притащил здоровенную курицу – жилистую, мосластую, с синюшными тощими лапами и когтями, страшной головой, болтающейся на длиннющей, морщинистой шее.

Перерыв кухонные шкафы, Катерина расстроилась – не нашлось в съемной квартире большой кастрюли, достойной убиенной хохлатки! И Катька рванула в хозяйственный. Обнаружив на полке бак для кипячения белья, страшно обрадовалась и гордо притащила его домой. Упаковав туда куру – теперь она влезла вся, с ногами и шеей, – щедро набухала воды. Когти и голову не отрезала, внутренности не вытащила, пену не слила. Заодно забыла и про морковь.

В общем, бедного, избалованного Катиного мужа ждал тот еще «бульон». Сначала Дима долго молчал. Потом начал хохотать – с подвываниями, всхлипами, слезами. В общем, его накрыла настоящая истерика.

– Не нравится – не ешь, – фыркнула Катерина и ушла в комнату.

Два дня она дулась. Два дня, а то и больше, история передавалась из уст в уста. Все друг другу звонили, пересказывали и веселились.

Потешались над Катькой и жалели Диму. Обиженная Катерина снесла бак вместе с курицей на помойку и объявила, что больше к плите ни ногой – и не просите!

– Ничего, – грустно вздохнула Катя, – потом всему научилась. Правда, такой, как ты, все же не стала, но нормальный бульон точно сварю.

В тот вечер разговор был сумбурным, сбивчивым, перескакивали с одного на другое, словно боялись что-то не вспомнить, не успеть, не задать самый важный вопрос, пропустить то, о чем не поговоришь по телефону.

Саша рассказывала о своем разводе, о том, как все получилось. Сама не ожидала, что способна на такой резкий жест, а оказалась способна. И неожиданно изменилась ее жизнь, и как она страдает – до сих пор страдает! – от того, что причинила боль мужу и травму дочери. Впрочем, что дочь? Она уже взрослая, у нее своя жизнь, хотя, конечно, все равно ребенок. Да и Гальперин не пропал, жизнь свою устроил. А чувство вины осталось.

– Я дура, да? – спрашивала Саша.

И как неловко перед общими друзьями, которыми они здесь обросли, перед свекровью и даже перед соседями.

– Нет, я понимаю, что все это глупости! Но все говорили, что я чокнулась, сошла с ума – климакс, у баб едет крыша! И никто – никто – не понял меня. И даже не стремился понять. Кроме тебя, Кать! Понимаешь? Только ты, Катька, меня поддержала!

Катя кивнула.

– Ты все правильно сделала. Нет, Гальперина жалко. И Галку тоже. Только знаешь, подруга, вот если бы он, твой золотой Гальперин, свалил… Он, а не ты! Его бы все поняли. И никто – никто! – не осудил! А нас, баб, да еще в пятьдесят! Да еще если ушла от хорошего мужа – всяк осуждает, кому не лень. А кому мы обязаны, скажи? Детей подняли, всем отслужили. Ну можно теперь пожить для себя? Или опять – ни-ни? Да пошли они все, Саня! Вот скажи мне – ты счастлива?

Саша кивнула:

– Вроде да. Только чувство вины, Кать, грызет. Правда, меньше. Но в покое не оставляет. Вот все понимаю, а все равно всех жалко! – улыбнулась Саша.

– Вот именно! – подхватила подруга. – Других мы жалеть умеем! А вот себя никак не научимся.

До полуночи говорили о бывших мужьях, Сашином Гальперине и Катином первом, Солодовникове, и о втором, Красницком.

Саша ушла от Гальперина семь лет назад, сказав ему, что они должны развестись. Причина была и неожиданной, и банальной – у нее появился другой человек.

«На старости лет, – смеялась она, – и нате, влюбилась».

Влюбилась она в коллегу, доктора, увы, безнадежно женатого. Впрочем, замуж за него она не собиралась. Но за три года бесконечного вранья, дьявольских ухищрений устала так, что в своем решении почти не сомневалась.

Все было невыносимо – возвращаться со свиданий и прятать глаза, выдумывать бесконечные причины, когда Гальперин пытался наладить их интимную жизнь: все как в том анекдоте – то голова, то задница. Но главное – врать, врать, бесконечно врать.

Гальперин ни о чем не догадывался – во‐первых, жене верил свято, а во‐вторых, ему и в голову прийти не могло, что его верная Саша на старости лет загуляет. Под пятьдесят – и любовник?

– Развестись? – До мужа долго не доходил смысл сказанного. – А зачем, Саша? У тебя появился другой человек? Ну ты, мать, даешь! Честно скажу – удивила! И что? Он сделал тебе предложение? Нет? Тебе это не нужно? А что тебе нужно, Сашенька? И зачем тогда развестись? А, ты влюбилась и тебе надоело врать?

Что поразило – Гальперин психовал, орал, даже оскорблял – и она его понимала, – насмехался, смертельно обиделся, но, кажется, не страдал. А если и страдал, то от обиды и потери реноме. Но точно не от того, что Саша его разлюбила. «Значит, и он разлюбил, – с облегчением выдохнула Саша, – если ему не больно, а просто обидно».

Конечно, вся эта ситуация его страшно задела – еще бы! Он был образцовым еврейским мужем, хорошим отцом, не пил, у друзей не зависал, налево не ходил. А Саша взяла и выкинула фортель! Ничего себе, а? Да ладно бы просто завела интрижку – он бы понял, ей-богу! Так нет же: «Разводимся, все кончено, надоело жить во вранье, и вообще – все давно в прошлом, живем как соседи». Идиотка! А кто, извините, после стольких лет брака живет иначе?

Все правильно, Саша была со всем согласна и мужа понимала: обидно, страшно обидно, невыносимо. Когда столько пройдено, пережито, выстрадано. Когда, наконец, вырос и встал на ноги общий ребенок, почти выкуплена долгожданная, вымечтанная квартира. Когда кое-что отложено на спокойную старость, когда столько планов. Когда… Господи, сколько было этих «когда».

Он перечислял эти «когда», и у Саши холодело сердце. Все правильно. Все, о чем он говорит, – чистая правда! Они прошли эмиграцию, выстояли, не сломались и не развелись. Сделали карьеру. Вырастили хорошую дочь. Купили квартиру, отремонтировали и обставили ее. Они срослись друг с другом, как сиамские близнецы, переплелись корнями, как древняя олива. Они знают друг друга до донышка, до основания и по одному взгляду могут определить настроение и самочувствие друг друга. Умеют разговаривать без слов – глазами, почти незаметными жестами, мимикой, взлетом бровей.

Они, наконец, мечтали о внуках.

– А ты? Ты все разрушила. Ты, Саша, верная супруга и хорошая мать, ты перечеркнула всю нашу жизнь. Это ты пытаешься все забыть, выбросить на помойку, как ненужный хлам.

Их брак всегда считался удачным – никаких крупных скандалов и разногласий, никаких измен и предательств. Нормальная, приличная семья, дай бог всякому.

– А мама? – не унимался Гальперин. – Или ты про нее тоже забыла? Знаешь, от ревности я не дохну, сам удивляюсь. И почему? Я так любил тебя! А потом дошло – мы с тобой давно родственники. Самые близкие, ближе нет. Не любовники – уж извини! И даже не друзья. Вернее, не только друзья. Мы родня, брат с сестрой. А брат с сестрой разойтись, развестись не могут! В общем, так. Живем дальше. У тебя своя история, у меня… Как получится. Ты же сама понимаешь – и это пройдет. Сколько может продлиться ваш страстный роман? Год, два? Ну максимум – три! Он, как я понимаю, человек женатый?

Отвернувшись к окну, Саша не отвечала.

– Вот именно, – почему-то обрадовался Гальперин. – Так вот, – вдохновенно продолжил он, – год, два, три. Да пусть пять! А потом? Потом вы расстанетесь. И что, Саша? Ты останешься одна? – Он покачал головой. – Нет, бред. Бред, понимаешь? Ради твоего каприза ломать всю нашу жизнь?

– Это не каприз, – ответила она. – Это моя жизнь, понимаешь?

– Черт с тобой, – зло бросил он, – дура. Идиотка. Завела роман перед пенсией. Да над тобой все смеются! Клоунесса! – Гальперин прошелся по комнате. – Получишь ты свой развод, не беспокойся! А дальше – получишь и все остальное.

Саша молчала – а что тут ответить? Она виновата, она преступница, она разрушитель. Она враг, тихий и, как оказалось, осторожный.

– Надо же, – не унимался муж. – И давно у тебя с этим?

– Три года, – честно ответила она. – Почти три. Ну я и решила, что хватит.

Она смотрела на все еще мужа и думала: «Ну да, чувство вины. Да, жалость. И, кажется, все. А любовь? Неужели ничего? Ни крупинки, ни граммульки? Совсем ничего?» Выходило, что так… Все – общие друзья, родня, соседи – недоумевали и смотрели на нее косо, с опаской. Поменять свою жизнь? Ну в конце концов, все бывает, жизнь есть жизнь, мы не ханжи, но… Слово «страсть» в этом возрасте как-то не очень читается…

А если не страсть, тогда что? А надоело вранье! Ну да, бывает… И все-таки глупость какая-то, правда! Можно же было по-тихому – не зря говорят, что это придает пикантности и укрепляет брак? Как объяснить, что укреплять, собственно, нечего? Там пустота, давно заброшенная шахта, пустая яма. Ничего. Только воспоминания. Они давно стали соседями. Им давно не о чем говорить, только если о ерунде, да и то неохота. Пару слов по утрам, перед работой. Пару слов за ужином: «Что нового? Ничего? И у меня ничего». Вот именно – ни-че-го! Ничего не осталось. Кроме воспоминаний. Но прожить остаток жизни ради них? Нет, извините, она не согласна.

Никто ее не понял: «Боже, какая же ты, Саша, дура! Уйти от такого, как Гальперин. Да миллионы баб о таком мечтают. Ты сумасшедшая, Саша, ты просто больная».

Она никого не слушала – шла напролом. Тогда она перестала общаться с друзьями – объявив ее сумасшедшей, все встали на сторону брошенного мужа.

Дочь почти ничего не говорила. Но взгляд… Взгляд был красноречивее любых слов. В нем читались презрение, недоумение, даже брезгливость.

– Дело твое, – коротко бросила Галка. – Только… знаешь… Мне стыдно перед родителями Йонатана.

– Стыдно? – удивилась Саша. – А почему? Я что-то украла? Или кого-то убила? Или села в тюрьму?

Дочь перебила:

– Мам, брось! Ты все прекрасно понимаешь. В твоем возрасте так себя вести просто неприлично.

Выходит, право на счастье мы имеем только в юности. А дальше – ни-ни? Живи по правилам, по шаблону, соблюдай нормы морали и, главное, наплюй на себя. Ты не имеешь права. Что подумают родители Йонатана? Господи, какая чушь. Саша их даже не знает – видела пару раз, и то мельком. Неужели она должна думать о том, что подумают родители Йонатана?

В общем, решилась. Через полгода они с Гальпериным развелись.

Поддержала ее одна Катька:

– Ну и правильно! Зачем держаться за то, чего нет? Чтобы оставаться в рамках морали? Да пошли они все, моралисты хреновы! Твоя жизнь, и тебе распоряжаться. Вперед, Саня, вперед! Лично я тебя уважаю – знаю, как это непросто.

«Непросто». Хорошее слово. Нет, это был ужас, кошмар. «Расставанье – маленькая смерть». Как точно сказано!

К слову, Гальперин проявил верх благородства: ни менять, ни делить квартиру не стал, все оставил бывшей жене. Правда, еще десять лет за квартиру надо было платить ипотеку.

В день развода – вернее, после него – она с облегчением выдохнула и предложила Гальперину зайти в кафе выпить кофе.

– Типа отметить? – усмехнулся он. – Нет, извини, тороплюсь.

Через неделю бывший муж забрал свои вещи. Вернувшись с работы, Саша прошлась по квартире. Села в кресло, закрыла глаза. Ну, вот и все закончилось. Теперь она свободная женщина, хозяйка своей жизни, и это ее очень устраивало.

Ту первую ночь после развода, впервые за пару лет, Саша крепко и сладко спала.

Да, и еще. Ни разу – ни разу! – она не пожалела о своем решении. Хотя в ее жизни особенно ничего и не поменялось – с возлюбленным они встречались по прежнему графику, раз-два в неделю. Только раньше это были отельчики, а теперь ее квартира.

Узнав, что она развелась, и, видимо, решив, что теперь на нем большая ответственность за Сашину судьбу, любовник занервничал. Саша его успокоила.

– Смешно! Короче, все спят спокойно – и ты, и твоя жена. Посягать на святое, на вашу крепкую семью, – с сарказмом сказала она, – я вовсе не собираюсь.

С Гальпериным связь не теряли, созванивались по разным вопросам»: то проблемы с банком, то с дочкой, то с машиной. Он, надо сказать, был сух, но доброжелателен, в помощи не отказывал. И вопросов не задавал. В общем, браво, все правильно: если хочешь получше узнать мужчину – попробуй с ним развестись. Саша попробовала – Гальперин ее не подвел.

Какое счастье впервые в жизни не зависеть от чужих желаний, капризов, плохого настроения и самочувствия! Какое счастье избавиться от ежедневных, надоевших до чертиков, до тошноты, до бешенства хозяйственных обязанностей! Какое счастье не думать о магазинах, неглаженых рубашках, об обеде и ужине. Какое счастье – не цапаться по пустякам, выплевывая обидные, злые слова, от которых потом непременно будет стыдно и мерзко на душе, не подстраиваться, не утешать, когда тебе и самой паршиво. Не терпеть то, что тебя раздражает. Не приспосабливаться, не делать вид, не жалеть, когда очень надо, чтобы пожалели тебя.

Однако тоска и хреновое настроение все же накрывали, было дело. И тогда на помощь приходила Катька.

– Ты все сделала правильно, – убеждала она подругу.

– Знаешь, это как прокисшее варенье – и выкинуть жалко, и понимаешь, что не пригодится. Кисель, пирог – да, можно… Но все равно будет с тухлецой, с запашком, с нездоровой кислинкой, – убеждала в первую очередь саму себя Саша.

– Лично я прокисшее варенье сразу выбрасываю, – смеялась Катька.

– А я иногда держу, – вздыхала Саша. – Правда, потом все равно в помойку.

* * *

На следующий день после Катиного приезда поехали в Старый город. Стена Плача, Храм Гроба Господня, Виа Долороза. Покрыв голову платком, ошарашенная, Катерина молчала, потом заплакала. Катя плакала.

– Катарсис какой-то, – тихо сказала она. – И как вы тут живете, если каждый камень, каждое здание – история.

– Привыкли, – улыбнулась Саша. – Привыкли и не замечаем. Ну и потом – мы же не каждый день все это видим! Обычная жизнь: дом – работа, магазин – рынок, мысли о том, что приготовить на ужин, купить кофту, помаду. Оплатить счета, записаться к доктору. А когда задумаешься – да, впечатляет.

Обалдевшая Катя медленно покачала головой:

– Ну не знаю… Наверное, ты права – ко всему человек привыкает. И все-таки жить среди таких декораций – страшновато. И, кажется, очень ответственно!

Саша засмеялась:

– Ну да, все правильно – город этот удивительный! Такого нет больше в мире. Строгий и молчаливый, суетный и галдящий, разноцветный, пестрый, пряный. Вылизанный и грязноватый. Острый, сладкий, жгучий. Пугающий и притягательный. Необыкновенный! Но я к нему давно привыкла… Если вообще ко всему этому можно привыкнуть!

Зашли в шварменную, старую, известную. Катька ела обжигающий фалафель и восторгалась:

– Вкуснота! Сашка, у нас тоже есть фалафель. И в Турции есть, и в Эмиратах. Но такой я ни разу не ела!

Саша снисходительно улыбалась:

– Ну здесь этого добра полно. А малаби? Ты ела малаби?

Катя помотала головой:

– А что это?

Угостились древним арабским десертом – дрожащей белой субстанцией, похожей на пудинг или желе, посыпанной дроблеными орешками и политой красным сиропом из роз.

Прошлись по самой знаменитой туристической улице Бен Иегуда с напирающими друг на друга сувенирными и ювелирными магазинчиками и лавочками, присели передохнуть, и одуревшая от впечатлений москвичка снова вертела головой:

– Мама дорогая! Нет, я, разумеется, знала, но чтобы так!

Парни и девушки в военной форме и с автоматами наперевес, религиозные иудеи в высоченных шляпах, белых чулках и черных сюртуках, с длинными, затейливо завитыми пейсами, многодетные беременные мамаши, толкающие выпирающим пузом коляски. Арабы в галабеях, друзы в широченных штанах и белоснежных вязаных тюбетейках. Черные, коричневые, белые, желтые, красивые и не очень, стройные и тучные, печальные и радостные – вся эта пестрая, яркая людская река текла, не кончалась и завораживала.

По дороге домой Катя уснула. В сон клонило и Сашу, она мечтала об одном – приехать и рухнуть. Но рухнуть не удалось – гостья проголодалась. Тощая Катька смолоду любила поесть.

Саша погрела борщ, вчерашние пирожки, достала селедку и малосольные огурцы. С сомнением посмотрела на оставшуюся в бутылке водку. Поставила две стопки и позвала Катьку к столу.

Странное дело – Саша думала, что с усталости да после двух рюмок ее окончательно развезет. Но нет, оказалось все совсем не так.

Проснулась и даже взбодрилась – вот что такое радость и положительные эмоции.

И снова начался треп. Чего они только не вспомнили, кому только не перемыли косточки! Удивляясь самим себе, из черт-те каких дальних уголков памяти вытаскивали на свет божий дурацкие, давно позабытые, совсем незначительные истории – мелочи, ерунду, какие и позабыть было совсем не грешно. А надо же, вспомнили!

В тот вечер Катерина вспомнила про Сашиного отца.

– А помнишь, как мы с тобой поехали к твоему папаше в деревню? Слушай, я даже помню, как она называлась – Алешкино, да?

– Алексашино, – тихо поправила Саша. – Господи, неужели ты помнишь?

– От и до! И папаню твоего, и его жену. Как ее – Зоя Николаевна?

Саша кивнула.

– Красивая тетка была: статная такая, с царственной осанкой. И лицо такое тонкое, благородное. И руки. Я запомнила ее руки – даже в деревне ухоженные, с маникюром и в кольцах, помнишь? Я тогда удивилась – Хозяйка Медной горы!

– Помню, – вздохнула погрустневшая Саша. – Если ты помнишь, что говорить про меня?

– Суровая была тетка, – продолжала Катя. – У меня душа в пятки ушла, когда я ее увидела. А помнишь, как она нас встретила? Потом ничего, разошлась. Но в первые полчаса – жесть.

– Ну да, и ее можно понять. За что ей было меня любить и чему радоваться? Можно представить – живешь себе с мужем, в достатке и в любви, ни о чем плохом не думаешь. А тут на тебе, внебрачный ребенок!

– Да уж, – Катя сочувственно посмотрела на подругу. – Приятно, что говорить. Мужики, они такие… уроды! Прости, что я так про твоего отца. Но ведь козлы, правда, Сашка?

– Козлы, – подтвердила Саша. – Еще какие козлы! – И добавила: – В раннем детстве я мало что понимала. Ну какая-то тетя, красивая, вкусно пахнущая. Правда, очень чужая. Нет, в самом начале она даже старалась: помню, сидим с ней на кухне и лепим пирожки. А потом… Знаешь, потом я эту Зою возненавидела – когда стала кое-что понимать. Вернее, чувствовать. Да и мать помогла – соперницы. А выросла и Зою поняла: деваться ей было некуда, отца моего она любила, да и вдобавок достаток – жили они хорошо. Еще и чувство вины – родить не смогла. И получается, выбора у нее не было, приняла бастарда. Приняла, приличия соблюла, а в душе ненавидела. Хотя я тихая вроде девочка была, скромная, симпатичная, хорошо воспитанная. Ни забот, ни хлопот – «спасибо, все очень вкусно», «здрасте, до свидания». Но я была его незаконная дочь! Дочь той самой бабы, простолюдинки, дворняжки, которая влезла в семью и сломала ей жизнь. А почему? А потому, что смогла родить. А Зоя не смогла.

Все правильно – их и рядом не поставить, Зою и мою мать. Зоя – красавица, с образованием, из небедной семьи. А моя мать? Дочь фабричных рабочих, родилась в бараке, росла на улице. Образование – бухгалтерские курсы. Да и внешне обычная, куда ей до Зои? Курносая, простенькая. Да, с хорошей фигуркой, плотная, сбитая, аппетитная. Но эти дурацкие кудряшки – шестимесячная завивка, помнишь? Дешевые духи, дешевая бижутерия. И суетливая такая, бестолковая, болтает без умолку, несет всякую чушь. Мне и самой за нее было часто неловко. Знаешь, – Саша помолчала, – я ведь в детстве мать не очень любила. Стеснялась. Отца обожала, а мать меня раздражала. Особенно когда он приходил. Господи, что она вытворяла, как суетилась! Носилась, как угорелая, из кухни в комнату и обратно. А чего, спрашивается, носилась? Пироги какие-то дурацкие пекла, а они вечно подгорали. Да ничего у нее вкусно не получалось. Курица разваливалась, мясо не жевалось. Вот думаю – что это? Не научилась или такое откровенное отсутствие таланта к кулинарии? Ну да, есть такие женщины.

Зоя, кстати, была отменной кулинаркой. Какие пекла пирожки! Это, – Саша кивнула на полупустую тарелку, где оставались три одиноких пирожка, – ее рецепт, Зоин! А супы какие готовила! Да все у нее получалось. И накрывала красиво – скатерть, хорошая посуда, льняные салфетки, серебряные приборы. Правда, и возможности у нее были, а не только вкус и навыки.

А что было у моей матери? Зарплата копеечная, комната в коммуналке, вечные свары с соседками. Тесная кухонька, плохие продукты.

Туда, в семейный дом, отец всегда приносил все самое отменное – через заднее крыльцо, по блату. Как без блата в те годы? Помню, открыла их холодильник – мама дорогая! Импортные красивые банки и баночки, шикарное, без костей, мясо, копченая колбаса – господи, мы ее и не видели! Радовались, если доставали вареную, по два двадцать.

А квартира? Ты бы видела эту квартиру: три комнаты на двоих, широкий, длинный коридор, большущая кухня. Польский гарнитур, кружевные занавески. А кастрюли какие! Помню, как они меня потрясли – бордовые, с желтыми цветами! У нас было две – желтая и зеленая, эмалированные, с отколотыми краями. И еще синий ковшик, тоже ветеран труда.

А обстановка! Веришь, я чуть не заплакала. Потом думала – от чего? От зависти? Вряд ли, я не завистливая. Наверное, от обиды. Румынская, с инкрустацией и в завитушках, мебель, я видела такую впервые. Думала, наверное, старинная, из дворца. Ковры, хрусталь, глубокие кресла. Цветной телевизор – у нас был крошечный, черно-белый, и он все время ломался – мать била его по башке.

А халаты Зоины? Стеганые – мечта советской женщины. У нее было три. И пальцы все в кольцах. Ты права, она их никогда не снимала, даже в деревне.

Мне было лет восемь, когда я по-тихому зашла к ним в спальню. На цыпочках пробралась – интересно! На трюмо батарея духов, ну я, ребенок, принялась открывать. Нюхаю, вдыхаю, обнюхалась так, что голова закружилась, чуть не плюхнулась, ей-богу! А тут зацепила один флакон, и духи разлились. Стою ни жива ни мертва. От страха как парализовало. Думаю, что она со мной сделает? Но главное не это, не духи – главное, что я без спросу зашла в ее спальню! От стыда чуть не сгорела. Вошла Зоя. Глянула, потянула носом. Распахнула окно. На меня не смотрит. И через плечо: «Иди, Саша, в гостиную!»

На долю секунды я увидела ее глаза. Но долю секунды, но мне хватило. На всю жизнь хватило, поверь! В них плескались такая ненависть, такое бешенство, такая злоба, что мне стало страшно! Как можно так ненавидеть ребенка? Но выдержка, а? Не отругала, не наорала, не обозвала. А представляю, что ей хотелось сказать! На своего-то наорешь за такое, а тут чужая и ненавистная дрянь. Но знаешь, за такую выдержку ее можно было уважать. Вряд ли моя мать была на такое способна. Да и я, кстати, тоже.

И вообще, Кать, – с грустью проговорила Саша, – мне всегда казалось, что он ее боялся. Понимал: если он уйдет, Зоя себе в удовольствии не откажет, отомстит, поквитается. Одним словом, око за око. И, конечно, ничего не отдаст: ни квартиру, ни машину, ни все остальное. А остального, как понимаешь, там было немало. Ну и вдобавок напишет куда надо, с нее станется. А написать было о чем, не сомневаюсь, – торговля. Да и откуда у них все это? Наверняка все про его дела и делишки женушка знала. Это мать моя дурочкой была, беззаботной бессребреницей. Принесет милый друг коробку конфет или дочке платьице, а она и рада. Всему радовалась, как ребенок. Не понимала, наверное, что денег там завались. Правда, однажды, – улыбнулась Саша, – я мамашу спалила. Мне было лет пять или шесть, что-то в этом роде. Накануне она весь вечер бурчала: «Опять свои коробки притащит, спасу от них нет! Лучше бы дал на хлеб, на черта нам его конфеты!» Ну я и выдала – папаша на стол коробку, а я, как старая бабка: «Лучше бы на хлеб дал, на черта нам твои конфеты!» Он обалдел. Смотрит на меня, не моргая. Потом на мать. А та подхватилась и – шмыг на кухню.

Знаешь, я всю жизнь буду помнить его взгляд – сначала недоуменный. Потом растерянный. А потом злой. А я кручусь у него под ногами, и мне почему-то страшно весело! Он меня к себе притянул: «Это тебе, Саша, мама сказала?» Ну я, наивная, киваю: «Ага!» Что понимает пятилетний ребенок? Отец вскочил и на кухню, а оттуда материнские причитания. В общем, минут через десять хлопнула входная дверь – ушел. Обиделся.

А мамаша слезами залилась и на меня напустилась: «Какая ты дура, Саша! Какая бестолковая! Зачем ты это сказала? Ну зачем? Видишь, теперь папа обиделся и больше к нам не придет!» «Никогда? – дрожа от ужаса, спросила я. – Совсем никогда? И даже на мой день рождения?» «Конечно, никогда! И даже на твой день рождения! Сама виновата – язык без костей! Больше не будет у тебя, Сашенька, папы!»

Можешь представить, что со мной было. Ночью мне снились кошмары: бабушкины похороны, гроб посредине комнаты и бабушкина рука: «Саша, девочка, ложись со мной рядом!»

Страшное дело чувство вины, – вздохнула Саша. – Все, Катька, не туда мы с тобой углубились, подруга, не в ту степь. Все давно быльем поросло, глупо вспоминать! Да и вообще… Если честно, я всю жизнь старалась об этом забыть. Спать! Завтра в восемь подъем.

На завтра было запланировано Мертвое море. А по дороге – Кумранские пещеры.

Мертвое море Саша не любила – не купание, а сплошная мука. Что это за море, в котором нельзя поплавать? Нет, лечебные свойства Мертвого моря никто не отрицал, но как удовольствие Саша его не рассматривала. Тем более что есть Средиземное и Красное!

Но показать Катерине эту диковину надо.

Думала, что уснет, как только положит голову на подушку. Как же – накрыло так, что не уснуть.

Накатывало волнами, захлестывало – ей казалось, что сейчас она задохнется. Бросало то в жар, то в холод. Саша сбрасывала одеяло, вытирала майкой липкий пот, вскакивала, выходила на балкон, долго пила на кухне воду и снова выходила на балкон, пыталась унять дрожь в руках, отвлечься. Открыла журнал, но буквы прыгали, как блохи на собаке, и сосредоточиться не получалось. Зашла в Фейсбук, пробежалась по ленте, не вчитываясь и не особенно вглядываясь в новости и сплетни. Посмотрела на часы – половина пятого. Пить снотворное поздно, через пару часов вставать. Выходит, судьба ей промучиться до подъема. Дело привычное, но с каждым годом это дается все тяжелее. А день придется провести на ногах. Ну куда Катьку понесло: «Помнишь, как мы поехали к твоему отцу в деревню?»

Помнит. Все она помнит. Несмотря на то что добрую – или недобрую – половину всего этого ей хотелось бы забыть навсегда.

«Детская травма», – подумала Саша.

Ну да, термин известный. Был даже момент, когда она решила пойти к психологу. Но не получилось, а потом, как это обычно бывает, закрутилась, да и отпустило на время.

А у кого нет проблем? Все там, за спиной, в наших рюкзаках: страхи, обиды, воспоминания, чувство вины. И ничего, все как-то живут, как-то справляются. Ну и она справлялась. Как умела.

Встала, конечно, с больной головой. Ну да ладно, пройдет. Наспех выпив кофе, поехали. Мимо желтоватых гор, зеленых, буйно цветущих садов кибуцев, мимо бедуинских поселений, кое-как сколоченных шатров, пасущихся баранов, тощих огородиков, важных и надменных верблюдов, бензоколонок, кафешек, обгоняя яркие, в эмблемах, автобусы, набитые туристами. Мимо самостийных рыночков, торгующих финиками, медной посудой, ананасами. Мимо пустыни.

И вот уже древний Кумран: желтый песок, бедные и блеклые цветочки вдоль дороги – пустыня. Парочка сусликов, удивленно смотрящих на незваных гостей, гордый силуэт горного козла, театрально застывшего на склоне горы. И снова Катькино оханье и аханье, удивление и восхищение.

Мертвое море. Катька осторожно попробовала ногой воду. Зашла. Провела рукой, засмеялась. Оглянулась на Сашу:

– Глицерин! Чистый глицерин, обалдеть!

Окунувшись, быстро вернулась.

– Да, не купание в том смысле, как мы привыкли, – верещала она. – Но клево, все равно клево! И, знаешь, пощипывает!

Саша кивнула:

– А на том берегу Иордания.

Катька хлопала глазами:

– Да брось!

– Географию не надо было прогуливать.

Катя кивнула:

– И то правда. Но как вообще такое возможно?

Саша пожала плечами:

– Вот так. Ты же сама говорила, что дальше будет все чудесатее и чудесатее.

Позагорав, перекусили на месте – пита со швармой и кучей салатиков, острых, жгучих, пряных. Арабский кофе, крепкий и сладкий. В маленьком магазинчике Катька выбирала сувениры – фигурки верблюдов, сине-белые керамические пепельницы, медные горшочки для мелочей, брелоки, хамса – в общем, ненужная, но приятная чепуха, без которой не обходится никакая поездка.

Саша ждала ее на улице.

А вечером снова был Иерусалим. Старый город, по которому можно бродить вечно, арабский рынок, кричащий, бьющий в глаза яркими, разноцветными тканями, блестками, фальшивым золотом, душно пахнущий специями и духами, пережаренным маслом, кальянными отдушками, жареными орешками, подтухшими бананами и крепким кофе.

Устало плюхнулись в крошечной арабской кофейне – как отказаться, от запаха кофе кружилась голова.

«Не уснем, – подумала Саша. – А вторую бессонную ночь я точно не выдержу».

Отдохнувшая Катька снова зависала в лавках – разглядывала разноцветные шали и пашмины, шелковые, хлопковые, шерстяные. Просторные галабеи, керамические гранаты – синие, красные, золотистые. Тарелочки и тарелки, держатели для салфеток, серебряные цепочки и колечки, подсвечники, кальяны, бутылочки с оливковым маслом, меноры и распятия.

Любезно предложив Саше стул, пожилой, красивый араб, хозяин лавочки, принес бумажный стаканчик с чаем.

Через час, увешанная пакетами, появилась счастливая и возбужденная Катерина.

Домой не вошли – ввалились. И тут же спать, спать. Без всяких разговоров. Какие там разговоры, языки не ворочались.

Саша уснула моментально – как провалилась. Проснулась от дикой жажды – все понятно, бесконечный кофе, острая шварма, соленые и маринованные овощи. Выпила три стакана воды – кажется, полегчало. Из Катькиной комнаты раздавался вполне мужицкий храп. Саша улыбнулась: «Укатали сивку крутые горки. А завтра опять в дорогу». Назавтра был запланирован Тель-Авив. Тоже нагрузочка.

Саша смотрела в потолок – сон испарился, как не было. Глянула на часы – около трех. Значит, снотворное. Выпила, закрыла глаза и стала караулить сон. Полчаса, не больше – через полчаса снотворное подействует и наступит блаженство.

Но до ожидаемого блаженства было полчаса. А за полчаса можно было многое вспомнить.

Раз в две недели отец оставался с ночевкой. Как ему удавалось выкрутиться – уму непостижимо. Потом поняла – врал, что едет в Быково, к сестре. Верила Зоя, не верила, но прокатывало. Сестра Вера жила в собственном доме, и телефона у нее тогда не было – телефон появился позднее. Отец и Вера дружили. Впервые отец взял Сашу в Быково, когда ей было лет десять. Брат с сестрой были очень похожи – у Веры те же густые, волнистые, темные, с медным отливом волосы – потом этот цвет достанется Галке, Сашиной дочери, – те же карие, с желтинкой глаза, нос с горбинкой и полные, сочные, яркие губы.

Вера работала врачом в местной больнице. Вдовела с молодости. Была там какая-то драма: муж попал под поезд, а единственная дочь умерла в детстве от лейкемии.

Брата она обожала, оттого и дочь брата приняла с распростертыми объятиями. Зою, скорее всего, не любила – так Саше казалось, – но условности соблюдала: общалась с ней, обнимала при встрече. Сашу Вера приняла и полюбила, а вот Сашину мать видеть не пожелала. «Это дело твое, – твердо сказала она брату, – но я знаю одну твою жену – Зою. Этой женщине зла не желаю, но и дружить с ней не буду, прости».

Саша обожала поездки в Быково – ей нравился маленький, уютный, словно сказочный, домик тетки, вязаные коврики, круглобокая печка, старое, скрипучее кресло-качалка, высоченная кровать с деревянной резной спинкой и кучей подушек – как ей хотелось на ней полежать. Наверное, на такой спала Принцесса на горошине!

Было уютно пить чай с ватрушками за круглым столом возле печки, и вкусно пахло дровами, смолой, теплой сдобой, особенно когда за окном завывала метель. В доме было жарко, в печке гудели дрова. Вера ставила пластинку с песнями Майи Кристалинской, и по дому рассыпались хрустальные звуки ее волшебного голоса: «А снег идет, а снег идет…», «Опустела без тебя земля, как мне несколько часов прожить». И у Саши почему-то начинало щипать в горле.

Думая о своем, отец и Вера молчали. Нет, были и разговоры – именно там, в Быкове, Саша узнала что родители отца и Веры когда-то жили на Украине, в маленьком городке Новоград-Волынский, жили хорошо, сытно, дружно. Мужчины работали, женщины вели дом и рожали детей. Городок утопал в душистой акации, каштанах и густых фруктовых садах, неспешно текла речка Смолка, и казалось, что эта хорошая, тихая и привычная жизнь будет всегда.

Но нет, не случилось – Сашиного деда понесло в революцию. Нет, никаких резких движений он не делал. Кажется, там была какая-то невнятная подпольная работа с листовками, но этого вполне хватило на выселение и переселение в Сибирь. В общем, большой семье Луциков вручили постановление – за сорок восемь часов собрать самое необходимое. Случилось это в тринадцатом году, перед началом Первой мировой.

Отец родился в Сибири, в селе Черемхово, через год после переселения. Говорил, что голодали они здорово, Сибирь не Украина. И жмых ели, и картофельные очистки. Пока устроились, обжились, попривыкли.

И всю жизнь старшее поколение тосковало по Новограду. Но не вернулись – увы, не сложилось. А дальше случилась революция, старики остались в Черемхове, молодежь разъехалась кто куда – воевать, учиться, работать. А молодой Володя Луцик уехал в Новосибирск. Там окончил торговый техникум, а потом приехал в Москву, где вскоре встретил Зою. В Новосибирске осталось много родни – братья, сестры, племянники. Ну и могилы отцовских родителей.

У Веры в комнате, на серванте, стояла большая и очень красивая кукла – кудрявая блондинка с огромными пластмассовыми ресницами. Не кукла – красавица! А какое было на ней платье: розовое, в пене белоснежных кружев. И розовый бантик в волосах. И туфельки, тоже розовые, блестящие, с маленьким золотым бантиком.

Саше снилась эта красавица. Как-то шепнула отцу:

– Пап, можно? Ну хотя бы потрогать? Всего на минуту, пожалуйста!

Вздохнув, отец покачал головой:

– Нельзя, Сашенька, нельзя. Кукла эта Танечкина, Вериной дочки. Ну в общем, ты поняла.

– Я на минуту, – настаивала Саша, – ну попроси тетю Веру!

– Нет, – резко ответил отец. – Странная ты. Несообразительная. Черствая какая-то. В мать.

И Саша расплакалась. Как же было обидно! Даже не за то, что куклу не дали, хотя и это было обидно. Самыми обидными были слова отца: «несообразительная», «странная». И в чем ее странность? Подумаешь, кукла! Но самое обидное: «Черствая, в мать».

В Москву возвращались в полном молчании. Отец был задумчив, а Саша обижена.

Конечно, спустя годы поняла – умершая девочка, скорбная память. И все же жестокость и глупость – сказать такое десятилетнему ребенку. Еще одна зарубочка на сердце, сколько их там? Не сосчитать.

Так вот, отец оставался с ночевкой. Мать бегала из кухни в ванную, из ванной в комнату, носила чай, рассыпала конфеты, роняла ложки и громко смеялась.

Отец смотрел телевизор или утыкался в газету.

Сашу укладывали спать, а спать не хотелось – зажмурив глаза, она делала вид, что уснула. Нет, она очень старалась и вправду очень хотела уснуть. Но почему-то не получалось.

Мать то и дело подходила к ее кровати и, наклоняясь, спрашивала одно и то же:

– Саша, ты спишь?

Затаив дыхание, Саша молчала.

– Спит, – облегченно выдыхала мать и радостно добавляла: – Ну и мы будем укладываться!

Укладывались. Диван предательски скрипел, жалобно ныли пружины. Мать снова хихикала, что-то шептала, а отец вздыхал и кряхтел:

– Валя, потише. Вдруг она не уснула?

– Да спит она, спит! – отмахивалась мать. – Спит, я тебе говорю.

Саша зажимала уши и еще крепче, словно это могло помочь, зажмуривала глаза. Но их шепот, и вздохи, и кряхтенье, и скрип дивана, и материны охи и ахи были слышны.

Как она ненавидела дни, когда отец у них оставался! Мало что понимала, а ненавидела!

Утром веселая, бодрая и какая-то полупьяная мать снова носилась из комнаты в кухню, таская сковородки с яичницей и подгоревшими блинами, обязательно обжигаясь горячим чайником и снова роняя ложки и вилки.

Меланхолично и лениво жуя, отец поглядывал на часы.

– Пора? – Мать обиженно подбирала губы. – Уже, да, Володя?

Отец разводил руками:

– Валя, ну ты же все понимаешь.

Надув губы, обиженная, мать принималась убирать со стола.

Когда за отцом захлопывалась входная дверь, Саша с облегчением выдыхала. Все вставало на свои места, начиналась их прежняя жизнь. Жизнь вдвоем. Ну и прекрасно.

Потом они узнали, что у отца есть дом в деревне. Вернее, дом Зоиных бабки с дедом, доставшийся ей по наследству. В общем, никаких дворянских корней в Зое не было – крестьянская внучка. И откуда такое лицо, такие руки, такие манеры?

В начале семидесятых о доме вспомнили, спохватились, подлатали крышу, заменили прогнившие рамы и двери, и на все лето Зоя уезжала в Алексашино. Вот тогда и наступал рай для матери и отца – почти каждую ночь отец ночевал на Вавилова. И все было, как в обычной семье: он возвращался с работы, долго мыл руки, переодевался в спортивный костюм и садился ужинать.

Все, как у всех, обычная советская семья. Особенно лихо в игру вступала мать:

– Володечка, что нового на работе?

Поднимая глаза от тарелки, он с искренним удивлением смотрел на мать:

– В смысле, Валя?

– В смысле, что нового? – счастливо улыбалась она. – Ну и вообще – какие дела?

Он раздраженно буркал что-то невразумительное.

Однажды не выдержал, заорал:

– «Какие дела», «что нового»? Тебе-то, Валентина, какое дело? Да что ты вообще понимаешь в моих делах?

Часто моргая, мать давилась слезами.

– Ну я же волнуюсь, – пролепетала она. – За тебя, Володечка, волнуюсь. Не дай бог ведь.

Он заорал еще громче. Саша помнила, как испугалась:

– За себя волнуйся! «Не дай бог»! Ты накликаешь, ворона безмозглая! Господи, ну какая же ты, Валя, дура! – Застонав, отец отшвырнул ложку, закрыл лицо руками и через минуту стал одеваться.

– Уходишь? – закудахтала мать. – Володечка, ты обиделся?

Как же он посмотрел на нее! Сколько же было в этом взгляде презрения, жалости, брезгливости!

Есть расхотелось. Саша аккуратно положила ложку и отставила тарелку. Вышла вслед за отцом в коридор. Пыхтя, он шнуровал ботинки.

Схватив с вешалки куртку, Саша коротко бросила:

– Я с тобой!

Отец ничего не ответил.

На улице, выкурив две сигареты подряд и успокоившись, внимательно посмотрел на дочь.

– Ну что? В кино, Сашка? И по мороженому?

Саша кивнула.

Этот день она запомнила навсегда – день счастья. Они были вдвоем, она и отец. Погода стояла шикарная – теплый московский сентябрь, желто-малиновый, оранжево-бордовый, со слабым запахом подпревших листьев и еще теплой земли, с запахом отступавшего бабьего лета.

После кино – а это была очередная прекрасная сказка о красавице Анжелике – они отправились в кафе-мороженое.

Два пломбира с вишневым соусом, следом два шоколадных с ореховой крошкой, бутылка лимонада и чашка кофе для отца.

Саша с гордостью оглядывала посетителей – смотрите! У меня тоже есть папа!

Грустно вздыхая, отец смотрел на нее с сожалением, с жалостью, а еще с нежностью и с любовью. И своим маленьким двенадцатилетним сердечком Саша вдруг поняла, словно прочитала его мысли: «Жаль. Ах, как жаль, что эта хорошая, неглупая и так похожая на меня девочка родилась не от любимой жены, а от случайной, глуповатой и бестолковой женщины, о которой я бы забыл на следующий день, забыл и не вспомнил, если бы не эта девочка, моя дочка. Если бы ее родила Зоя, и мы жили бы в одной квартире, и каждый день встречались по утрам, и ужинали по вечерам, и она бы встречала меня с работы. Они бы встречали, мои женщины, жена и дочь. И я бы проверял у нее уроки, и мы бы вместе смотрели телевизор, и ездили покупать новые платья, и гостили бы у родни. А летом путешествовали на машине – все трое, я, жена, и она, наша общая дочь. И не было бы в моей жизни этой бестолковой и суетливой Валентины, и жалкой коммунальной комнатухи, и ее подгорелых котлет и пересоленного супа, и ее дурацкого смеха и быстрых, но коротких обид. И слез ее бы не было, которые так его раздражали. И вечных претензий. И ее душного и сладкого дыхания, ночного шепота, нелепых ласкательных слов, от которых бы рассмеяться, но почему-то не хочется.

И еще не было бы ворованных дней и ночей, густого подлого вранья и Зоиных глаз, больных от тоски и обиды. Не было бы предательства, подлости, ну и, конечно, вины. Моей вины и ее – от того, что не смогла. Должна была, обязана, а не смогла.

И не было бы этой изнуряющей, изматывающей, болезненной тоски по этой девочке, моей дочке, незаконнорожденной дочке, которую я люблю больше жизни».

Жену отец любил. Да, была привычка – все-таки столько лет вместе. Страсти давно не осталось, но было то, что важнее, – уважение. Зою он уважал. Восхищался ею, ее умом, сообразительностью, иронией, ловкостью, умением вести дом, одеваться, производить впечатление. Ему ни разу не было за нее стыдно – напротив, он ею гордился!

Он хорошо помнил, как впервые увидел Валентину – она только пришла в бухгалтерию. Ладненькая, крепенькая, как гриб-боровичок, на полноватых, но стройных ножках. Черные глаза, темные кудряшки, забавный курносый нос и – смех. Этот беззаботный, громкий смех его покорил.

Зоя почти никогда не смеялась – во всяком случае, в голос. Зоя насмешливо или надменно улыбалась. Его жена была женщиной обстоятельной, серьезной, задумчивой – прежде, чем скажет слово, сто раз подумает.

Зато та, вторая, лепила не глядя! Искренность, простота? Да нет, просто глупость.

Жена обо всем узнала, найдя в комоде детские вещи. Плохо он спрятал, поспешил, шпион из него еще тот.

Покормив его ужином – все, как всегда, красиво и вкусно, а по-другому у нее не бывает, – села напротив, предъявив аккуратно сложенную горку детской одежды:

– Не хочешь объяснить, что это?

Он растерялся. Поперхнулся. Застыл с ложкой в руке. Испуганно моргая, откашлялся. И глупо выдавил:

– Вещи.

Жена усмехнулась:

– Да что ты? В жизни бы не догадалась! Неужели?

Опустив глаза, он молчал. Нет, можно было что-то придумать, соврать. Например, подарок для новосибирской родни – у двоюродного брата родилась дочь, ты что, забыла? – или купил кому-то из сотрудников.

Но врать он не стал – смешно. Подарки для родни или сослуживцев в комоде не прячут.

– Вещи, – повторил он, не узнавая своего голоса, – вещи для… моей дочки. – И добавил: – Прости.

Зоя молчала. Он поднял глаза, заставив себя на нее посмотреть.

Она застыла. Застыла, закаменела, заледенела.

– Прости, – повторил он, – так получилось.

Жена ничего не ответила, поднялась:

– Все, ты поел? Могу убирать со стола?

– Да, конечно, большое спасибо!

– Ну и тебе большое спасибо, – ответила она и принялась собирать со стола.

Он ничего не ответил – а что тут ответишь?

Зоя молчала две недели – молча накрывала на стол, молча убирала посуду. Ни одного вопроса, ни одного! Первым не выдержал он. Бухнувшись на колени, завыл. И снова «прости» и «так получилось», и «ты же знаешь, как я мечтал о ребенке», и «да, я последняя сволочь и прощения мне нет». Что-то еще, пустое, донельзя банальное, унизительное для него и для нее.

Он целовал ей руки, зарывался лицом в колени, теребил край халата и снова плакал, каялся, молил о прощении. Но Зоя молчала.

Потом как очнулась. Стряхнув его руки, отмахнулась, как от назойливой мухи, поморщилась:

– Все, хватит! Хватит! Я тебя умоляю, давай закончим, это невыносимо! Да встань ты, бога ради! – И, резко поднявшись, направилась к двери. Обернулась. – Прошу тебя об одном – не трогай меня больше, ладно? Я… сама… если смогу… Если получится.

Как он боялся, что она его не простит! Вот тогда-то и понял, как боится ее потерять. Понял, как любит, как ценит, как дорожит ею. А позже оценил ее благородство – его дочь она приняла. Не полюбила, нет, он это чувствовал. Да и кто надеялся? Но приняла, разрешила бывать у них дома. И это было самое главное.

Он прекрасно осознавал, что для нее это подвиг.

Спустя пару месяцев ночью осторожно, дрожа от страха, он взял ее руку. Руки она не выдернула, и, не сдержавшись, он громко и облегченно выдохнул. Нет, больше никаких поползновений – мозги работали! Но в эту ночь, впервые за многие месяцы, он крепко уснул.

Когда его дочь появилась в их доме, он был счастлив. Трехлетняя Саша тихо возилась с игрушками. Ни капризов, ни слез, ни шума от девочки не было – чудо, а не ребенок.

За столом, как всегда красиво накрытым, сидели втроем – его любимая женщина, его обожаемая дочь и он, глава семьи.

Так показалось на пару минут – мираж, наваждение, морок. Но тут же все исчезло – он увидел глаза жены. О чем он, какая семья? Есть он и она, Зоя. И есть эта девочка. Дороже которой нет. И еще есть та женщина, стоящая между ними. Теперь – навсегда.

* * *

Саше было семь лет, когда они поехали на море. Втроем – мать, отец и она. Подарок перед школой.

Поехали на машине. Неделю до отъезда Саша не спала. Представляла, мечтала, воображала. Ну, во‐первых, они едут втроем, как настоящая семья! Во-вторых, они едут на море! Ну а в‐третьих, едут они на машине! И папа говорил, что они будут проезжать разные города и поселки, останавливаться, чтобы перекусить, искупаться, освежиться в речке или глянуть на что-то интересное. Только бы ничего не сорвалось, только бы родители не поссорились! Только бы не вернулась из деревни Зоя.

Все получилось. Ранним утром они выехали из города. Саша смотрела по сторонам – леса, пролески, городки, деревеньки.

Под болтовню и смех матери уснула. Ах, как было уютно спать на заднем сиденье отцовской «Волги»! Как сладко, как счастливо!

Проснулась от того, что машина затормозила.

Смущенно хихикая, мать побежала в лесок, отец вышел размяться и покурить. Жмурясь от яркого солнца, Саша дотронулась до отцовской руки. Он осторожно и нежно пожал ее руку.

Немного было в жизни таких моментов – абсолютного, безоговорочного счастья, такого, от которого можно задохнуться.

Потом они ели приготовленные матерью котлеты и бутерброды и пили чай из здоровенного китайского, в ярких пионах, отцовского термоса.

К морю добрались на следующий день. Саша дрожала от нетерпения – какое оно, это море? Такое же, как на картинке? Или еще лучше?

Море оказалось необыкновенным: серебристым, чуть дрожащим и – бесконечным. Держа отца за руку, Саша медленно вошла в воду. Зашла и зажмурилась. Ей казалось, что она встретилась с чем-то необыкновенным, совершенно волшебным, загадочным, таинственным, непостижимым. Она испугалась и задрожала – вот сейчас она откроет глаза и море исчезнет, – осторожно открыла глаза.

Море было на месте – манило, зазывало, очаровывало. Отец взял ее на руки, и они зашли в воду. Вода обожгла, опалила, заставила вздрогнуть и почему-то заплакать.

– Ты испугалась? – переполошился отец. – Сашенька, что ты? На берег? Хочешь на берег?

Саша мотала головой.

В первый же день с морем она подружилась и уже его не боялась. И еще полюбила его на всю жизнь. Прожить год без моря? Это было ужасно.

Жили они в маленьком домике в километре от берега. Крепенькая, словно грибок, мазанка стояла в самой сердцевине большого черешневого сада. Некрашеные, светлые деревянные полы, две кровати, застеленные белоснежным накрахмаленными бельем. Обеденный стол и три стула. И кухонный закуток – плитка с газовым баллоном, две блестящие, сверкающие кастрюльки и две сковородки.

Хозяйка Олеся, по-домашнему Леся, рослая, широкобедрая, черноглазая и румяная, с толстенной косой, закрученной баранкой вокруг головы, похожая на красавицу из украинской сказки, смешно «шокала» и «гакала» и постоянно угощала квартирантов – то принесет таз черешни, которая вон, только высуни руку в окно. То банку еще теплого, только что сваренного варенья, то миску розовых пенок, которые отец обожал. А то и таз пирогов – с вишней, сливой, капустой – или кастрюлечку малинового борща:

– Валя, шо тебе стоять у плиты? Ты ж в отпуске! Возьми, не побрезгуй – хороший борщ, на утяте!

Борщ «на утяте» был необыкновенным – громко чавкая, отец извинялся:

– Простите, но здесь по-другому нельзя!

После обеда ложились отдыхать – Саша с книжкой и отец с газетой. Мать выходила во двор. И Саша тут же засыпала – отец говорил, что после моря все устают. Скоро начинал похрапывать и отец. Со двора раздавался голос хозяйки – Леся выговаривала что-то старшему сыну.

По вечерам ходили в кино, а на обратном пути покупали мороженое. В общем, сплошное и незабываемое счастье.

Однажды не спалось, и Саша подслушала разговор Леси с матерью. Леся жаловалась на мужа – и ленивый, и выпивает, в общем, толку от него, как от козла молока!

– Наказание, а не муж, – сетовала Леся. – И за что мне такое? А сама дура, – тут же смеялась она, – влюбилась как кошка. Как дочку хотела, а вышло два парня и все в отца – вот повезло! Вот ты, Валя, счастливая! Такой муж у тебя – серьезный, непьющий. А донечка! Не девочка – золото: тихая, смирная.

Мать отвечала с гордостью:

– Да, Володя мужчина серьезный. И не пьет – только по праздникам. Да и то так, для порядка. И Саша хорошая.

И вот смехота! Мать рассказывала хозяйке про «чудесную» квартиру в центре Москвы, про «шикарную» дачу, про последний подарок мужа – шубку из мутона, про австрийские сапожки на натуральном меху, про золотые сережки:

– На море не взяла, боялась, что потеряю.

Саша леденела от ужаса – а если Леся все узнает? Узнает, что никакая мама не жена, а всего лишь любовница? Что сама она незаконнорожденная дочь и что в Москве у отца есть законная супруга Зоя Николаевна? И никакой квартиры в центре Москвы у них нет, а есть комната в коммуналке на улице Вавилова. И нет ни мутоновой шубы, ни австрийских сапог, а есть старое пальто с пожелтевшим и довольно ободранным мехом и ужасно некрасивые коричневые старушечьи полусапожки, в которых мать постоянно мерзла?

Наверное, именно с того дня Саша стала болезненно бояться лжи и разоблачения. И дала себе слово – никогда не врать. Наивное и глупое обещание. Конечно же, не получилось. Но хорошо запомнила, как боялась, что все откроется. Весь отпуск боялась, только в поезде отпустило.

* * *

В первый класс ее отвел отец – нарядную, с дурацкими пышными, больше головы, капроновыми бантами – конечно же, материно изобретение. Счастливая и гордая, мать держала отца под руку. И снова все как у людей, как у всех: муж, дочь. Семья. Утешалась – хоть так.

На море они больше не ездили. Да и вообще никуда втроем не ездили. Наверное, мать очень отца раздражала.

Вдвоем с отцом Саша ездила к тете Вере в Быково и в деревню, в Алексашино, – на дачу, как говорил отец.

Оказалось, что все не просто так – на деревне настояла мать: «Как же так, Володечка? Ты, значит, на воздухе, а ребенок все лето в городе?»

Скандалила будь здоров. Кажется, именно тогда их отношения сильно испортились. Отец не скрывал своего раздражения, а мать перестала стесняться – требовала то одежду для Саши, то путевку в пионерлагерь, то билеты на елку. Для себя ничего. Все для дочки.

Взаимное раздражение и злость они уже не скрывали – искрило так, что не дай бог. Тогда прекратились и отцовские ночевки на Вавилова. Впрочем, Сашу это очень устраивало.

Стиснув зубы, отец выполнял все просьбы матери. Доставал билеты, покупал путевку, вещи, фигурные коньки. Наверное, боялся, что мать просто может отказать ему во встречах с дочерью. Зря – мать никогда бы так не поступила, Саша была в этом уверена.

Теперь он не оставался даже на ужин, нервно поглядывал на часы и, пообщавшись с Сашей, торопился уйти.

В Алексашине Саше нравилось: одна улица, двенадцать домов. В основном здесь жили старики. На лето приезжали из города дети, привозили внуков. Мужики сидели на лавочках и говорили «за жизнь», их жены ковырялись в огородах, поносили мужей и орали на внуков. Зато по выходным было весело – молодежь жгла костры, пекла картошку, бренчала на гитарах.

Саша висела на заборе, с интересом вглядываясь во взрослую жизнь.

В воскресенье вечером отец уезжал, и они оставались с Зоей вдвоем. Та занималась своими делами, Саша – своими: читала, вязала куклам одежду, варила кукольные обеды.

Зоя копалась в огороде, варила обед, спала в гамаке, а вечерами смотрела телевизор или уходила к соседке.

Они почти не разговаривали. Да какое там «почти»! Они вообще не разговаривали. Так, ни о чем: «Саша, иди обедать!», «Саша, что будешь на ужин?», «Саша, иди мыться!», «Дай сарафан, я его постираю». Вот и все разговоры. И за обедом молчали, и за ужином. «Доброе утро – спокойной ночи». «Спасибо, все было вкусно». «Спасибо, больше не хочу». «Да, я наелась».

На Зою Саша старалась не смотреть. Точнее – не сталкиваться с ней взглядом. А если случайно сталкивалась, то внутри все холодело. Зоин взгляд! Нет, ненависти там не было! Кажется, не было. Но была железобетонная стена – не пробиться. Впрочем, Саша и не старалась. Тихая, смирная, послушная и спокойная девочка. Ей хорошо было одной, хорошо и совсем не скучно – наблюдать за порхающими бабочками и за жужжащими стрекозами, за розовым закатом, за теплым, барабанящим по жестяной крыше летним дождем. Хорошо было с книжкой, с бумагой, с карандашами.

Каждую пятницу Саша ждала отца – без конца выглядывала за калитку, крутилась у двери и, кажется, очень раздражала этим отцовскую жену.

Отец приезжал с подарками – пусть мелочью, но Саша была счастлива: копеечный пластмассовый пупс из газетного киоска, новый альбом для рисования, шоколадка «Аленка» – какая разница? Она бросалась к отцу на шею и шептала, как сильно скучала.

В деревне она гостила месяц – достаточно и ей, и уж тем более Зое. Та и так проявляла верх благородства. Да и к концу месяца Саша начинала скучать по матери, ей очень хотелось домой.

Прощаясь с Зоей, она страшно смущалась, тихо благодарила ее и отводила глаза. А Зоя и не скрывала свою радость и облегчение – слава богу, кончилась каторга.

Слышала, как отец выговаривал жене, настаивая отдать Саше с собой лукошко черники:

– Витамины, девочке полезно, у нас и так девать некуда, тебе что, жалко? Дай хоть варенье, Зоя! Ты же не жадная!

– Жалко, – резко отвечала Зоя. – Пусть эта сама покупает!

И отец пристыженно замолкал.

Дома начинались расспросы:

– Чем она тебя кормила? Ты не была голодной? А трусики, маечки? Кто тебе стирал? Она? Ты сама? – возмущенно охала мать. – Ну что про нее говорить! У самой детей нет, бог не дал. Что она понимает?

Перед сном, когда обе лежали в кроватях в темноте, мать спрашивала невзначай, мимоходом:

– А как у них с Володей? Не ругаются?

– Нет, – отвечала Саша, – у них все хорошо.

И, разочарованная, мать шумно отворачивалась к стене.

* * *

Сюрприз Саше устроили в самом конце августа, накануне выпускного, десятого класса. Отец ее удочерил – дал свои отчество и фамилию. Теперь вместо Александры Павловны (имя материного отца) Кононовой Саша стала Александрой Владимировной Луцик. И это был ужас: как она объяснит это подружкам и одноклассникам, как привыкнет к новой фамилии? Наверняка пойдут разговоры, сплетни и перешептывания: «Наша Кононова стала какой-то Луцик». Да и фамилия эта Саше не нравилась: «Луцик – куцик». Уж точно мальчишки начнут изощряться: что-что, а дразнить они мастаки!

В школу ноги не несли – шла как на Голгофу. Думала вообще бросить учиться. Но не решилась даже на прогул – послушная девочка Саша.

Классная начала перекличку, и Саша думала, что у нее остановится сердце.

– Луцик, – объявила она, посмотрев на Сашу.

Вздрогнув, Саша опустила голову.

– Луцик! – повторила поставленная в известность классная.

– Я… – просипела Саша.

На нее обернулся весь класс:

– Луцик? А кто это – Луцик?

Все удивленно переглядывались, пополз шепот. Кто-то тихо хихикал, а кто-то громко засмеялся. Прикрикнув и хлопнув ладонью по столу, классная продолжила перекличку.

На перемене Сашу обступили одноклассники, и начались вопросы. Она отвечала коротко:

– Фамилия отца. Родители так решили, меня не спросили. А какая разница? Мне по барабану. Ну и вообще – отвалите!

Конечно, подружки знали, что отец с ними не живет. Но о том, что Саша незаконнорожденная, не знал никто. В классе были дети из неполных семей, но незаконнорожденных не было точно.

Спустя много лет, во время очередной громкой ссоры с матерью, Саша припомнила ей эту смену фамилии:

– Как вы могли? Вы же взрослые люди! Вы что, не понимали, что это для меня значило? Как я все это должна была объяснить одноклассникам? Ну да, а зачем? – Саша зашлась в истерическом хохоте. – Зачем думать о ребенке, правда? Вы думали только о собственных амбициях. Он – о своем благородном поступке, а ты – о том, что вот наконец твою дочь легализовали. Ну и тебя заодно! Теперь у тебя появились права, правда, мама?

– Какие права, – устало ответила мать. – Ты о чем, Саша? Не было у меня прав – никогда, понимаешь? Одно ожидание. Всю жизнь я ждала. А чего – не знаю сама.

Да, и еще той последней школьной зимой родители справили дочери пальто – старое совсем износилось.

Конечно, о дубленке Саша не мечтала – какая дубленка! Но когда стала мерить пальто, разревелась так горько, что отец испугался. Пальто было темно-коричневым, стариковским и вдобавок невероятно тяжелым: еще бы, доисторический драп плюс толстенный – для тепла – слой ватина. К тому же это «чудо» украшал грязно-желтый, плоский и колючий воротник.

– Суслик, – гордо сказал отец. – Ох, и послужил он мне, этот зверь. И смотри – еще вполне, правда, Сашка?

Вполне… ну совсем идиоты!

Новое пальто было построено из старого отцовского. Поэтому об этом драном суслике он и отзывался как о шанхайском барсе, не иначе.

Спустя годы часто думала: «Почему? Почему он так поступал?» Кажется, жадным он не был. Зоя Николаевна с шиком носила попеременно две шубы, коричневую каракулевую и черную мутоновую.

Саша на шубу не претендовала. Но отец работал в торговле, а это означало, что возможностями обладал нешуточными. Неужели он не мог достать ей легкую, современную, теплую куртку или импортное пальто? Да и стоило это недорого.

Почему он пошел таким странным, изуверским путем – изуродовать любимую дочь?

И мать, вот ведь дурочка, скакала вокруг отца:

– Ах, Володечка! Какая прелесть! Теплое – шерсть ведь, да? – в сотый раз уточняла она. – Ну да, шерсть, да-да, ты говорил! И пошито как ладно – прямо Сашке по фигуре! И воротничок оживляет – яркий, желтенький!

«Оживляет»! Как же Саша их тогда ненавидела. Твердо заявив, что такое она носить точно не будет, решительно убрала пальто в шкаф.

Обидевшись, отец ее «наказал»:

– Не нравится – воля твоя. Выкручивайся, как хочешь.

«Выкрутилась» – всю зиму носила старую куртку, тоже довольно страшненькую, на рыбьем меху, но хотя бы легкую и современную.

Всю жизнь этот шедевр, это пальто, ассоциировался у нее с материнской глупостью и, увы, отцовским скупердяйством.

А к ее новой фамилии все быстро привыкли, и жизнь потекла своим чередом.

* * *

Утро было туманным, чему Саша очень обрадовалась – за долгое лето местный народ так уставал от жары и солнца, что считал дни до дождливой зимы. Но до зимы было еще далеко, а вот сентябрь катился к концу, и это означало, что впереди октябрь, а значит, жара начнет вяло и неохотно отступать, а потом начнется благословенный ноябрь, теплый, но точно не жаркий, а за ним вполне приличный декабрь, а уж только потом, в январе, польют дожди. Но им будут все радоваться – дождь здесь как подарок: во‐первых, пополнятся запасы пресной воды, а во‐вторых, дождь – это свежесть, прохлада. Благословенные тучи закрыли все небо – ура!

Сонная Катька уныло смотрела в окно.

– Все, лето кончилось? – скептически уточнила она.

– Если бы, – улыбнулась Саша. – Потерпи, это ненадолго. Искупаешься в своем море!

Позавтракав, поехали в сторону Тель-Авива. Автомобильная экскурсия по городу, а уж затем пляж-море.

От столицы Катерина обалдела:

– Пробки как в Москве! Да и вообще – город, Сашка! Современный город, прямо Европа.

Саша снисходительно улыбалась – все так. Золотистый, застывший во времени Иерусалим, с немыслимой концентрацией древностей, артефактов и мировых сокровищниц. И современный, гудящий, круглосуточно развлекающийся Тель-Авив – небоскребы, модные рестораны, лучшие магазины, красиво одетая публика. И еще бесконечный поток гудящих машин – Восток, что поделать! Впрочем, нетерпеливых, жмущих на клаксоны водителей полно и в Европе – например, в Италии.

Солнце не заставило себя долго ждать и к полудню было на месте.

Тель-Авив Катерине понравился, но она стремилась на море:

– Такое я видела, обычный современный город, в принципе мне все понятно. Давай лучше на пляж!

Море было сказочно теплым и, самое главное, удивительно спокойным. Такое здесь бывает нечасто. Скинув одежду, Катерина рванула в воду.

Ее нетерпение было понятно: российский человек мечтает о море. Это местным море доступно и, в общем, привычно.

Потом Катька сидела на полотенце и рассуждала:

– Сань, вот честно – не понимаю! Жить в такой маленькой стране и не на море? Нет, Иерусалим, конечно, чудо, потрясение и восхищение. Но… он какой-то мертвый, Саш, застывший в веках. Нет, правда. Жить там – ну как в музее. Или я не права? А здесь – жизнь. Ну мне, Саня, так кажется. Да и море, Сашка! Нет, невозможно представить – ты можешь в любой день и в любой час поехать на море.

– Жизнь здесь бурная, да, – согласилась Саша. – Ты права. Только это уже для молодых. А в нашем возрасте… – Она улыбнулась. – В нашем возрасте важнее покой и тишина. Да и так сложилось: у Гальперина там жили друзья, дальняя родня. Так мы и оказались в Иерусалиме. А что до моря, – улыбнулась Саша, – так полтора часа на машине тоже не страшно!

Пообедали в рыбном ресторанчике на берегу: жареная рыба, креветки, кальмары. Катерина пила легкое белое вино, Саша – безалкогольное пиво.

Конечно, после моря и еды разморило, а в планах еще был Яффо, ерунда, подать рукой, да и пропустить преступление. Там оживились – такая красота, что мигом проснулись. Старый город в византийском стиле, остатки крепостной стены османского владычества, Дом Симона Кожевника, Мост желаний, набережная, церковь Святого Петра, парящее апельсиновое дерево, Врата Веры. Узкие мощеные улочки, синие двери и оконные рамы домов, яркие корзины с цветами, бесконечные сувенирные лавки, крошечные мастерские художников.

И снова ошарашенная и растерянная, хлопающая глазами Катерина, и снова восторг, изумление:

– Как же классно, Саня! Как же волшебно!

И снова густой, сладкий, крепкий кофе в арабской кофейне и тягучие, приторные арабские сладости – попробовать надо, а как же!

Дорога домой почему-то оказалась томительно долгой: усталость, возбуждение. Голова шла кругом от разноцветья событий и впечатлений.

Разбрелись по комнатам, повалялись, пришли в себя и к десяти проголодались. Саша нажарила сковородку картошки с луком, вспомнили молодость и безденежье.

Катька рассказывала о себе. Старший сын оказался не очень удачным:

– Папашины гены, ты ж понимаешь, куда от них денешься!

Саша хорошо помнила Катькиного первого мужа – Димку Солодовникова, красавчика и удальца: девицы хороводом, папа известный ученый, мама бывшая опереточная певица, красавица, светская львица.

Катька залетела в конце третьего курса, перед летней сессией, и решительно призвала Диму к ответу. Деваться было некуда, и, неохотно согласившись, он повел подругу в загс. Свадьбу гуляли роскошно, в «Берлине»: фонтан, белоснежные скатерти, сверкающий хрусталь, официанты в черных смокингах, столы, заставленные деликатесами – осетры на блюдах, поросята целиком, черная икра, салат из крабов.

Модная публика – московский бомонд: дамы в длинных платьях, увешанные драгоценностями, важные, респектабельные мужчины. Молодежь – самые близкие друзья, Саша и еще пара подруг – выглядела растерянной и прибитой – такую роскошь они видели впервые!

Измученная токсикозом невеста выглядела паршиво: худющая, бледная, с синяками под глазами. Саша водила ее в туалет. На еду бедная и не смотрела – противно!

Странное ощущение не покидало Сашу – казалось, все позабыли, по какому поводу собрались – после пары, не больше, вяловатых и скучных тостов про молодых нарядные гости переключились на родителей жениха: за новоявленную красавицу тещу, за талантливого тестя – про молодых все словно забыли.

Уставшая молодая рвалась домой, Катькины родители сидели с поджатыми губами, а на Димином лице была написана такая откровенная тоска, что его становилось жалко.

Не дождавшись десерта, молодые свалили. Следом за ними уехала и молодежь.

На выходе из зала Саша обернулась: кажется, их отсутствия никто не заметил – взрывы смеха, звон бокалов и постукивание приборов продолжались.

Молодые поселились на съемной квартире. Летом Катя родила сына Прошку. А через полгода вернулась к своим.

Гулять и развлекаться Димочка не перестал, отцовскими обязанностями пренебрегал, к жене был равнодушен, словом, для него этот короткий случайный брак был просто случайным и нелепым происшествием, которое он тут же постарался забыть. Так же, как и его родители, – и им было не до внучка.

Нет, деньгами все компенсировали с лихвой – Катя и Прошка ни в чем не нуждались. «Хоть так, – вздыхала молодая мамаша, – как говорится, с паршивой овцы…»

Дима погиб в двадцать восемь, в автомобильной аварии. И спустя год его родители всполошились, вспомнив о существовании внука.

Свекровь умоляла о встречах, говорила, что оставит все им, бывшей невестке и внуку, обиженная Катька отказывалась, но потом сломалась, смилостивилась, пожалела.

Встретившись с бывшими свекрами, не смогла сдержать слез – ничего не осталось от прежнего лоска, два несчастных, прибитых старика! Вот как бывает.

С появлением внука они ожили, пришли в себя, в жизни снова появился смысл. И без конца просили у Катьки прощения.

У Прошки появились новенькие дедушка с бабушкой, а у Катьки – поддержка во всех смыслах. Свекры брали Прошку на курорты, задаривали подарками, игрушками и одеждой, водили по театрам и давали Катьке приличные деньги.

Конечно, Прошка тут же освоился и стал наглеть. Ну и плюс Димкины гены.

Когда сыну исполнилось двенадцать, Катя снова вышла замуж.

Эдик Красниций был скромен, молчалив и заботлив – словом, полная противоположность шалопаю Солодовникову. И Катька с легким сердцем родила второго сына, Шурика. Но семейная жизнь снова не задалась – Эдик оказался занудным и скаредным. Считая копейки, сам покупал продукты, объясняя это тем, что жена Катерина транжира и разгильдяйка.

Через четыре года Катерина от мужа ушла. Говорила о нем с пренебрежением и сарказмом, Эдик-велосипедик, тусклое, унылое говно.

Оставшись в одиночестве, Катя расслабилась – больше никто не мог ей сказать, что тратит она много, готовит неэкономно и плохо, убирается халтурно и небрежно, красится слишком ярко, ну и вообще – не жена, а черт-те что. К тому же Эдик ненавидел Прошку и даже не собирался этого скрывать. Да и к своему родному сыну Шурику относился не очень – и он его раздражал.

Ожившая после долгого и нудного развода – а Эдик делил посуду и полотенца, – Катька заявила, что с замужеством она завязала. И выполнила свое обещание. Теперь у нее были только друзья – так она называла любовников, – и это ее вполне устраивало.

«В одиночестве полно прелестей! – заявляла она. – Опять в ярмо, опять на барщину? Нет, извините! Какие же бабы дуры! И почему им всем нужно замуж?»

Первый свекор давно умер, растерянная и потерянная, сто лет не работающая свекровь проедала остатки прежней роскоши, старела, слабела, болела, и теперь ей нужна была помощь от Катьки. Прошка о бабке заботиться не собирался, впрочем, он ни о ком не собирался заботиться – вылитый Димка!

Раз в неделю Катерина ездила к бывшей свекрови – привозила продукты, прибиралась, но главное – разговаривала. В конце концов они подружились.

Тинейджер Шурик вырос обычным рядовым балбесом – учиться не хотел, а хотел тусоваться. «Вроде бы парень и неплохой, невредный, но пустой, как мыльный пузырь», – говорила Катя. Со своим папашей Шурик почти не общался. Так, пара звонков в год – на день рождения и Новый год.

Вспомнили Димку, их с Катей роскошную свадьбу, Димкиных родителей и просто себя молодых. Повздыхали, похлюпав носами.

– Знаешь, Сань… – тихо сказала Катя. – Я, кажется, никого из них не любила! Прикинь? Нет, в Димку была влюблена, кто спорит? Но так быстро все прошло – как не было. А в Велосипедика… Ой, бр-р! – Катерина передернула плечами. – Как вспомню его постную морду, так вздрогну, ей-богу! Как я могла – ума не приложу! Короче, мужей вычеркиваем. И что остается? Правильно, остаются любовники! Веришь, перебрала – никого. Нет, влюбленности были, но чтобы любовь… Ну-у, если только Амир. Или я вообще не понимаю, что это – любовь?

– Просто у всех по-разному, – задумчиво проговорила Саша. – Знаешь, я тоже часто думаю: а Гальперина я любила?

– И что? – осторожно спросила Катя.

– А не знаю! Так и не поняла, что это было, – грустно усмехнулась Саша, – любовь – нелюбовь? Да нет, любила, конечно. Столько лет, Кать. Знаешь, за долгие годы брака варианта, собственно, два: или полюбишь, или возненавидишь!

С Амиром Катя познакомилась в институтском дворике, где гомонила, курила, смеялась и нервничала толпа встревоженных абитуриентов. Нарекла его сразу – Демон. И вправду было что-то демоническое в его внешности: длинные, черные как смоль волосы, черные глубокие и страстные глаза, синеватые от щетины широкие скулы и суровый, плотно сжатый рот. Амир был сдержан и молчалив, в разговоры почти не вступал, ничего не комментировал, только ухмылялся, и было непонятно, что у него на душе – словом, мужчина-загадка.

Выяснилось, что к абитуре Амир никакого отношения не имел и оказался во дворике почти случайно – проходил мимо, ну и зашел за приятелем. Катерина влюбилась в него в первую же минуту, обалдев и растерявшись от его красоты, необычности и загадочности.

Странное дело: красавицей Катька не была – довольно невзрачная, худенькая, бледная, обыкновенная, как тысячи девчонок. Но рядом крутились красавицы, а внимание Амир обратил почему-то на Катю.

Они встречались около года. Любовь была страстной – первый мужчина, первый любовник. Амир приехал из Душанбе, поступил в театральный на актерский, жил в общежитии. И, как все студенты, конечно, считал копейки.

Катька ездила к деду, бывшему военному, и выклянчивала у него деньги – пенсия у дедули была полковничья.

Денег Амир не брал, и Катька возила ему продукты. Притаскивала авоськи и тут же бежала готовить на общую общежитскую кухню. Готовить предстояло не просто много, а очень много – в общежитии у Амира была куча друзей и приятелей.

На запахи слетались соседи и друзья. Катька варила бадьи с супами, тазами жарила котлеты и ведрами чистила картошку.

Чтобы заработать хоть какие-то деньги, втихаря там же, в общаге, подвизалась мыть полы.

Амир принимал ее помощь спокойно: «Прости, но ты сама этого хотела». А влюбленная Катька была готова на все.

Однажды вечером, внимательно разглядывая ее, усмехнувшись, спросил:

– А если я попрошу тебя прыгнуть с пятого этажа? Прыгнешь?

Засмеявшись, Катька кивнула:

– Если тебе надо, то прыгну!

Амир скрутил папироску и, затянувшись, наставительно произнес:

– Дура ты, Катька. Набитая дура. Ну разве так можно? И вообще, как это: «Если тебе это надо»? При чем тут я? Или кто-то другой? Ты должна делать то, что нужно тебе! А на всех остальных наплевать!

Растерянная Катерина беспомощно лепетала:

– Это потому, что я люблю тебя! Так люблю, что готова на все.

– Себя люби, Катя, – посоветовал Амир. – Себя ты должна любить больше всего, себя. А всех остальных, – он усмехнулся, – ну так, по желанию.

– А ты? – с замиранием сердца спросила Катя. – Себя любишь больше всех? Больше родителей, сестер, дедушки с бабушкой?

Он ответил без промедления:

– Ну разумеется! А ты сомневалась? Запомни, Катька, доля здорового эгоизма необходима: в первую очередь думай о себе. О себе, о своей карьере, о своих удобствах, о своих желаниях и предпочтениях! Тогда все получится. Ну, поняла?

Так все и получилось – восточный красавчик думал в первую очередь о себе и через год женился на дочке партийного босса. В ту пору Катька была беременна.

Саша помнила – разве такое забудешь: ранняя осень, конец сентября, уже отступило короткое и теплое бабье лето, на улице было промозгло и холодно. Они сидели на веранде детского садика, чтобы хоть как-то укрыться от дождя и ветра. Катька ревела, а Саша, гладя ее по рукам, ревела вместе с ней.

Предлагала разные варианты – пойти к нему и поставить в известность, потому что гордая Катька беременность скрыла. Пойти к его невесте и рассказать ей. Пойти в деканат и чтобы его отчислили!

– Никуда я не пойду, – сквозь рыдания проговорила Катька. – Да пошел он! Ни слова не сказал, сволочь, ни слова про свадьбу! Я от ребят все узнала.

Саша уговаривала ее рассказать Амиру о будущем ребенке:

– А если все изменится, когда он узнает? А если он все же любит тебя?

Катя решительно отказалась:

– Зачем? Он меня уже предал. А что будет дальше? Жить и ждать от него очередного предательства? Нет, не хочу. Как-нибудь справлюсь, не утоплюсь и не повешусь, много чести!

Через две недели Саша отвезла Катьку на аборт. Трясясь от страха, ждала ее в больничном скверике. Через пару часов из боковой двери, пошатываясь и держась за стену, вышла бледнющая, перепуганная Катька.

Саша поймала такси. Поехали к ней – повезло, матери не было дома. Уложив Катерину в кровать и укрыв двумя одеялами, Саша принесла горячего чаю и сладкую булку, намазанную маслом, – любимую Катькину еду. Катька есть не стала. Лежала, отвернувшись к стене. На вопросы не отвечала. Но самое главное – не плакала! Вот это пугало больше всего. Скорая на слезы подруга не выдала ни единой слезинки.

Почти неделю, до самого возвращения матери из санатория, они жили вдвоем.

Катька понемногу пришла в себя. О нем – по имени Амира больше она не называла – и о том, что произошло, просила не говорить:

– Было и прошло, не я первая, как говорится. – На прощание, громко всхлипнув, обняла Сашу: – Если бы не ты, Сань, я просто бы сдохла.

Больше ни разу они про Амира не говорили, как будто стерли резинкой из памяти.

Саша удивлялась и восторгалась: «Я бы так не смогла, поносила бы его последними словами, посылая проклятия. Ты, Катька, кремень».

Катерина сползла с дивана и подошла к окну.

– Ну и черт с ними, с мужиками. Любовь – не любовь. Теперь уж какая разница? Слушай, а давай по бокальчику красного для лучшего сна?

– Давай. Впрочем, сну это вряд ли поспособствует. Но можно попробовать.

* * *

Сна не было ни в одном глазу. Саша вспомнила, как заболела Зоя – лежала в кровати и тихо стонала. Как же Саша тогда испугалась! Глухая деревня, врача не дождешься, в соседнем селе жила фельдшерица, давно ушедшая на пенсию, но по-прежнему обихаживающая окрестные деревни.

– Зоя Николаевна, – шептала Саша, – давайте я сбегаю за медсестрой? Вам очень плохо?

Зоя молчала отвернувшись к стене.

Саша осторожно дотронулась до ее плеча:

– Зоя Николаевна! Вы меня слышите? Чем вам помочь?

Кажется, еще никогда в жизни ей не было так страшно.

– Уйди, – сквозь зубы простонала Зоя, – этим ты мне очень поможешь.

Саша сидела на крыльце и ревела. Что делать? Бежать на автобус, чтобы со станции позвонить отцу? А если в это время с Зоей случится что-то страшное? О господи, только не это! Ее обвинят в Зоиной смерти.

Сообразила – сбегала за соседкой тетей Тамарой. Охая и ахая, та прибежала к ним в дом. Зоя по-прежнему лежала не двигаясь.

– Зойка, – закричала Тамара, – живая? Зойка! Не померла?

Зоя медленно повернула голову. Саша ужаснулась ее бледности и запавшим, потухшим глазам.

– Живая! – с облегчением проговорила Тамара. – Да что с тобой? Что делать-то, господи? Сашка, – сообразила она, – беги до Куцов! У Витьки мопед, пусть вызывает неотложку! Да беги ты, дурында! Видишь, совсем она никакая!

Витька Куц, известный пьяница и мучитель семьи, как ни странно, был трезв – уже удача! – и движок его мопеда моментально взревел.

Неотложка приехала через два часа. Вкатили какие-то уколы, сказали, что это приступ поджелудочной: «Наверняка чего-то наелись, женщина! Грибы? Нет?» И с неохотой предложили больницу, от которой Зоя решительно отказалась. К вечеру ей стало полегче.

Утром Саша сварила овсянку, посушила белую булку, заварила чай и все отнесла в Зоину комнату.

Зоя кивнула:

– Спасибо.

Три раза в день прибегала Тамара, но от нее были только шум и суета, и Зоя болезненно морщилась.

Потом приехал отец и забрал Зою в Москву. Саша осталась одна.

Одной было здорово и совсем не страшно. Она подолгу спала – теперь ей некого было стесняться, – питалась бутербродами и заваривала себе растворимый бразильский кофе, который обожала.

Через четыре дня ее одиночество нарушила Катька – выяснилось, что отец позвонил матери, и та, конечно, заверещала:

– Как ты мог оставить ребенка одного? Да как она там справится? Это же деревня, Володя! Нет, тебе нельзя доверять, что значит – попросила? Что значит – жара и в городе нечего делать? Срочно привози ее в Москву!

Чувствуя себя виноватым, отец оправдывался, но поехать в деревню не мог – во‐первых, работа, а во‐вторых, Зою положили в больницу.

Тогда и сообразили отправить для компании Катерину, чему та оказалась несказанно рада: Сашка, лето, свобода!

Четырнадцатилетние девчонки вполне справятся вдвоем.

Конечно, они кайфовали: никто не заставлял их полоть огород, мыть жирную посуду, чистить картошку, ходить к молочнице Даше, чтобы забрать после вечерней дойки бидон теплого парного молока. Кстати, это молоко Саша ненавидела. Но был строгий наказ отца – выпивать по стакану в день. И каждый вечер, гремя бидоном, Саша плелась в конец деревни.

Молочница Даша разглядывала ее с неподдельным интересом. А однажды не выдержала, спросила:

– Ну как тебе с Зойкой?

– Нормально, – нахмурилась Саша. – У нас все хорошо.

– Хорошо? – усмехнулась Даша. – Да брешешь! Зойка баба характерная, вредная – мы же вместе росли, ее на лето сюда привозили. Уже тогда, когда мы были сопливыми, она характер показывала! И мать ее, тетя Настя, тоже была не подарок! Ни за что не поверю, что Зойка с тобой хорошо обращается. Нет, ни за что!

Саша молчала. В деревне же как – на одном конце слово скажешь, на другой долетит в ту же минуту.

– Знаешь, Сань, – продолжала Даша, – ты на нее, это, не обижайся! Ей тоже непросто. Она ж, Зойка, три раза выкидывала. В последний раз чуть Богу душу не отдала. Вот и прикинь, как ей все это. Да и папаша твой тоже… козел, ты и сама понимаешь.

– Ничего я не понимаю! – крикнула Саша. – И вообще, мне это неинтересно.

Больше за молоком она не ходила, как ни настаивал отец, как ни хмурилась недовольная Зоя.

Пятнадцать дней абсолютной свободы – как же они с Катькой были счастливы! После завтрака – никаких каш и творогов, только кофе и бутерброды с колбасой – шли в лес. Собирали чернику и малину, разводили костерок и на прутиках жарили черный хлеб, даже пекли картошку. Наевшись, расстилали кофты и укладывались отдохнуть. Жмурясь от теплого солнца, дремали. На огороде поспевали крошечные пупырчатые огурчики, темнела черная смородина и вовсю краснела клубника. Иногда, утомившись от болтовни, засыпали прямо на сеновале, забравшись на теплый, прогретый солнцем, вкусно пахнувший стог. Ни забот, ни хлопот – красота!

Отец с Зоей возвратились неожиданно. В доме было не метено, в тазу лежала гора грязной посуды, а во дворе, в ведре, было замочено девчачье бельишко. С недовольным, брезгливо перекошенным лицом хозяйка обошла заброшенное хозяйство. Ничего не сказала, только красноречиво глянула на отца.

Смущенный, отец развел руками, но Саше выговорил:

– Как же так, дочь? Две взрослые девицы, а развели такую помойку.

Долго совещались в сарае: Саша хотела уехать, а Катька, делая большие глаза, страстно шептала:

– Вот еще, да пошла она! Здесь так здорово. Ну давай еще на недельку? Ну, Сань! Мне в Москве крышка – бабка плашмя, да еще тетка с семьей приперлась из Ростова. Вообще кранты! Даже спать негде.

Утром отец уехал в Москву, а девчонки остались. Перемыли весь дом, включая окна и двери, пропололи огород, вымели двор и даже сбегали за земляникой – притащили почти трехлитровую банку. Зоя, кажется, немного смягчилась.

Кстати, с Катькой контакт у нее наладился довольно быстро – та, спорая, быстрая, ловкая и хитрющая, бегала как заводная и кричала:

– Теть Зой! А что еще надо? Вы не стесняйтесь, просите! Теть Зой! А давайте на ужин оладушек напечем! С яблоками! Лично я обожаю! А вы?

И надо же – Зоя вставала к плите и пекла оладьи!

– Она неплохая, – шептала перед сном Катька. – Нет, правда! Очень даже ничего! И красивая. А кольца у нее? Сань, ты видела, какие у нее кольца? И в них в огороде копается. Я такого вообще не видела. Как будто этих колец у нее миллион!

– Может быть, и миллион, – равнодушно отзывалась Саша. – И вообще, Кать, меня это совсем не волнует, да и в кольцах я ничего не понимаю!

– Да бог с ними, с кольцами, – шептала Катя. – Я знаешь о чем думаю? Только не обижайся, ладно? Я думаю, ты сама во всем виновата.

– Я? – Саша задохнулась от возмущения. – Я виновата? Они дел наделали, а я виновата? Да что ты вообще понимаешь! – И разревелась от обиды.

– Сама, – настойчиво повторила Катя. – Ты тоже, знаешь, могла бы с ней по-другому! Помягче, что ли.

Как «по-другому», Саша выяснять не стала. Только ответила с обидой и вызовом:

– Нет, не могла бы. Тебе бы на мое место. Посмотрела бы я, как это – по-другому.

Впервые уезжали с подарками. Как говорила соседка Тамара, ласковое теля двух маток сосет. Кажется, теперь Саша поняла, что это значит.

Зоя расщедрилась: две банки земляничного варенья, два пакета только что сорванных огурчиков, зелень с огорода и по связке сушеных грибов.

Увидев гостинцы, мать усмехнулась:

– Ну надо же! Что это с ней?

Саша пожала плечами.

Брезгливо скривившись, мать сунула нос в банку с вареньем, помяла огурцы и хмыкнула:

– Откинула с барского стола, будто мы нищие!

– Ты всегда всем недовольна, – ответила Саша. – Не нравится – выкини.

Хмыкнув, мать промолчала.

* * *

Назавтра Саша планировала показать подруге Север – так здесь называли северную часть страны.

Висящая над морем гористая Хайфа, монастырь Стелла Марис, монастырь кармелитов, знаменитый Бахайский храм с золотым сверкающим куполом, сад с зелеными террасами и бесконечно длинная лестница вдоль аккуратно ухоженных, постриженных кустов и деревьев и ярких, разноцветных цветов. После Бахаев, наспех окунувшись и освежившись, перекусили в итальянском кафе и двинулись дальше, к Голанам – впереди был арабский Акко со всеми его сокровищами: храмами, мечетями, пестрым арабским рынком, с запахами свежей рыбы, жареного фалафеля и, конечно же, кофе. А еще пахнущая йодом и водорослями крошечная лагуна с игрушечными прогулочными корабликами и зазывные крики торговцев лукумом и вареной кукурузой. И снова море, снова запахи свежей рыбы и пряной арабской еды. Узкие мощеные улочки старого рынка, сувениры, разноцветные платья и платки, медные джезвы, серебряные браслеты, блестящие латунные фигурки музыкантов в широкополых черных шляпах, с флейтами и скрипками.

И снова Катька была в восторге. Ночевать решили там же, на Севере, возвращаться в Иерусалим не было смысла. Назавтра по плану были Голаны, Тивериадское, или Галилейское, море, точнее озеро Кинерет, Назарет, священное место для православных и католиков, Кфар-Кана с Церковью Венчания, где Иисус совершил свое первое чудо – претворение воды в вино, Базилика Благовещения, фонтан Девы Марии, церковь Святого Иосифа, отца Иисуса, Капернаум, в котором Господь совершал свои проповеди, назаретская деревня и много всего остального, от чего начинала кружится голова и перехватывало дыхание.

В Тверии, на берегу озера-моря, Катька застыла.

– Сань, вот прямо здесь, да? Ну аки посуху?

– Здесь, Кать, – кивнула Саша.

Потрясенная, Катя ничего не ответила.

Напоследок оставили черкесскую деревню. Там поразила чистота. Даже не чистота – стерильность! Вылизанные, без единого окурка, зеленые улочки, красиво украшенные дома, палисадники, полные цветов. Доброжелательные, улыбчивые жители, готовые проводить, показать, дать напиться.

И снова Катькино:

– Боже, сколько же здесь всего! Просто невозможно сопоставить, соединить, перемешать неперемешиваемое!

– Подожди, – смеялась Саша, – на обратном пути у нас еще друзская деревня.

Заехали и в друзскую – тихие женщины в темных платьях и в белых платках, улыбчивые мужчины в белых шапочках и широченных штанах – по друзскому преданию, именно мужчина родит мессию. Ну и чтобы младенец не ударился о землю, не расшибся, друзы носят широкие штаны.

Перекусили знаменитыми друзскими лепешками – тонкими, горячими, намазанными пикантной смесью густой простокваши-лабане, приправленной оливковым маслом, перцем и специями.

Вернулись к ночи, не просто усталые – еле живые. Даже не было сил ни обменяться впечатлениями, ни выпить чаю.

В ту ночь Саша крепко спала.

Весь следующий день отдыхали – валялись в кроватях, дремали, вставали только для того, чтобы перекусить и выпить кофе. Ну и, конечно же, разговаривали. Вспоминали.

Позвонил Сашин возлюбленный. Говорили на иврите, Саша отчиталась о путешествиях, и он удивился их прыткости:

– За несколько дней объехать почти всю страну? Невероятно!

Вечером, устав валяться и ничего не делать, соорудили ужин – зажарили курицу, сделали салат из овощей и открыли бутылку вина.

Теплый ветерок лениво колыхал занавеску, негромко пела какая-то птица, и снова потек разговор.

Саша рассказывала про дочь Галку, Галит, про ее парня Йонатана, про то, как она скучает и переживает, потому что видятся они редко, у всех работа, да и расстояние – Галка жила в Нетании. По московским меркам ерунда, а вот по местным не так и мало.

– В будни не до поездок, а в выходные хочется просто полежать, отваляться, поделать домашние дела, ну и встретиться с ним.

– Часто встречаетесь? – уточнила Катя.

– Раз в неделю. Ну и на работе, конечно. Знаешь, а чаще не надо – возраст, подруга!

Саша смотрела на Катьку и думала: «Столько лет мы прожили порознь. Как мы смогли друг без друга? Чертова жизнь! Развела, разнесла по разным странам. А ближе и родней Катьки нет. Нет и не было».

До Катькиного отъезда оставалось три дня. Решили бездельничать – магазины, кафешки, рынок. Хватит поездок и путешествий, для первого приезда вполне достаточно! Да и, честно говоря, Саша устала – давно не жила в таком ритме.

Катерина снова завела разговор о поездке в Москву:

– Сань, неужели тебе не интересно?

– Да нет, наверное, интересно. Знаешь, – подумав, уточнила она, – глупость, конечно, но я почему-то боюсь. Сама не знаю чего – встречи с прошлым? Воспоминаний? Короче, мне нужно набраться мужества и – решиться!

– Какого мужества? – возмущалась Катерина. – Да и вообще – при чем тут мужество? Просто посмотреть на родной город, пошляться по кафешкам – знаешь, какие в Москве кабаки? Все отдыхают – и Европа, и Америка. А сервис какой! Что, не веришь? И правильно, ты у нас совок. И я бы на твоем месте не поверила. А театры, Саш? Ты же была театралкой! А музеи? Как ты любила Пушкинский! И меня таскала. А магазины, Сань? Вы тут таких, извини, и не видели. А что до воспоминаний, – погрустнела Катя, – вот за это не бойся. Город нынче другой, совсем другой, Саня. Не наш, понимаешь? Нашего города нет.

– Ну а если нашего нет, – улыбнулась Саша, – тогда зачем? А вообще-то мне, Кать, надо доехать до Новосибирска. Кровь из носа, а надо… Да и из Москвы, конечно, ближе… Может, я и в Москву не еду, потому что там он неизбежен.

* * *

На их с Гальпериным свадьбе были и мать, и отец. Сели, правда, порознь и правильно сделали. Только не очень сработало – мать все равно суетилась, поглядывая в сторону отца, и дергала Сашу:

– Саш, а отец-то голодный, глянь, тарелка пустая! Я пойду, дочь, положу ему, а?

Саша шипела:

– Мама, отстань! Не маленький, справится!

Мать обиженно поджимала губы.

Уже тогда Гальперин был настроен на отъезд и не скрывал этого. Тогда многие собирались. Скольких они проводили друзей, как ждали писем, как читали и перечитывали их!

В огромной комнате на Сухаревской, доставшейся Гальперину от бабки, почти каждый вечер собирались компании. Саша бесконечно варила картошку, резала тонны винегрета, чистила селедку и пекла блины – накормить эту компанию было непросто. Все делились знаниями и новостями, приводили примеры – куда ехать, что вести с собой. Вся эта публика была отъезжающей – те, что подали документы на выезд, и те, которым это еще предстояло.

Через два года и Саша с Гальпериным собрались уезжать. Требовалось разрешение обоих родителей. Странное дело – мать не возражала. А вот с отцом было сложнее. Саша позвонила ему и попросила о встрече. Сразу предупредила, что разговор предстоит важный. Он удивился, но, кажется, очень обрадовался.

Договорились на Кировской, у небольшого кафе-стекляшки. Кафешка была довольно задрипанной, но выпить горячий чай и съесть булочку с маком или бутерброд там можно было вполне.

Как же она тряслась перед встречей! Гальперин предложил поехать вместе, но Саша отказалась. Увидев отца, чуть не расплакалась – совсем скоро они расстанутся насовсем. Насовсем! Какое страшное слово!

Отец постарел и выглядел растерянным, потухшим. Словно знал, какой предстоит разговор.

На Сашин вопрос «как ты?» усмехнулся:

– Как и положено, Сашка, по возрасту.

Сели за столик, взяли чай и пару бутербродов – Саша поняла, что отец голодный.

Пространные разговоры о том о сем, скупой вопрос про мать. Такой же скупой ответ:

– Все нормально, тоже по возрасту.

Отец спросил про ее семейную жизнь:

– Ты довольна?

– Да, вполне! Живем, слава богу, отдельно, а это уже залог успеха. Ну ты и сам знаешь – с мамой непросто.

Отец молча кивнул.

Она спросила, как Зоя.

– По-разному, – отозвался отец. – То так, то эдак. Но в целом нормально. В деревню уже не ездим – далеко и тяжеловато. Я же говорю – возраст, доченька.

От «доченьки» перехватило дыхание.

Как она скажет ему? Как скажет, что позвонила, потому что ей нужно разрешение на отъезд для ОВИРА. Подпись на бланке, что он не возражает. Не возражает, что его единственная и горячо любимая дочь собралась уезжать. Навсегда. И вряд ли они снова увидятся.

– Пап, – от волнения Саша закашлялась, – у меня к тебе дело.

Отец удивленно вскинул брови.

– Дело? Ну говори! Денег, Сашка? Давай, не робей! Как говорится, чем могу! В кооператив решили вступить? Или машину покупаете?

Саша медленно покачала головой:

– Ни то и ни другое, пап. Мы… – Слова застревали в горле. – Мы собрались уезжать. Совсем, понимаешь? Ну, эмигрировать.

Отец молчал и смотрел на нее недоуменно, растерянно. Было ощущение, что он не понимает, о чем она говорит.

– Пап! – Саша боялась, что еще секунда – и она расплачется. – Ты меня слышишь? Ты вообще понимаешь, о чем я говорю? Папа! Ну скажи что-нибудь, я тебя умоляю!

– Зачем? – наконец выдавил отец.

– Что – зачем? – переспросила Саша.

– Зачем ты уезжаешь?

Усмехнувшись, Саша откинулась на стуле.

– Ну знаешь… сложный вопрос. Сложный и простой. Как будто ты сам не знаешь, зачем уезжают!

Отец покачал головой:

– Eй-богу, не знаю.

– Мы так решили, – жестко ответила Саша, – я и мой муж. А от тебя мне нужно разрешение. Твоя подпись, что ты не возражаешь! Вот и все!

Отец внимательно, пристально посмотрел на нее, и Саша сникла под его взглядом. Прихлопнув ладонью по столу, он резко сказал:

– Так вот, Саша, я возражаю. Как ты сказала? Вот и все, только подпись? Вот и все? И больше ничего, верно?

– Верно, – подтвердила она, – только подпись, все именно так.

Отец поднялся, медленно натянул шарф, надел кепку, потянулся за пальто, надел его и не спеша стал застегивать пуговицы.

Потом поднял глаза на дочь и твердо повторил:

– Я возражаю, Саша. Воз-ра-жаю! И не подпишу, извини.

Она смотрела, как он выходит из стекляшки, и думала об одном – все пропало. Всё. Вся их запланированная жизнь. Что она скажет Гальперину? И вообще – что теперь будет? Об отце в эти минуты она не думала. Вернее, о том, что будет потом. Как она будет его уговаривать. Увещевать. Убеждать, что это ее жизнь, ее и только ее, и он не имеет права. Да, не имеет! Потому что – где он был? Где он был сколько лет? Носил подачки, дарил ерунду? Давал копейки на ее содержание? Мучил мать и ее? И вот теперь он решил, что может распорядиться ее судьбой и ее жизнью? Как бы не так!

Кипя от злости, Саша выскочила на улицу. «Ну я вам устрою! Я вам такое устрою!» Бежала по Кировской и в голос ревела. Из автомата позвонила Гальперину. Орала как резаная.

Муж оставался на удивление спокоен:

– Не мы одни. Вспомни, такое со многими случалось. Разберемся, Сашка! Разрулим. И вообще – когда ты приедешь домой?

Ничего они не разрулили – отец трубку не брал. Зоя сухо отвечала: «Нет дома, когда будет, не знаю». «Лежит в больнице». «Уехал по делам».

Саша просила дать адрес больницы. Усмехнувшись, Зоя ответила:

– А для чего? Выбить из него разрешение и заодно довести до инфаркта? Неужели ты не понимаешь, что этим ты его окончательно добьешь? Володя – человек слова! Сказал как отрезал! Знаешь, Саша, никому не хочется иметь дочь – предателя Родины. Справку твою надо брать в ЖЭКе. Все всё узнают – соседи, друзья, родственники. И как ему, коммунисту, после этого жить?

Господи, коммунисту! Сколько раз Саша слышала от отца политические анекдоты и критику власти! А теперь он, оказывается, коммунист! Ну просто смешно!

– Не позорь его, – резко сказала Зоя. – И вообще, оставь нас в покое!

– Обычное дело, – прокомментировал Гальперин, когда Саша пересказала ему этот разговор. – Боятся. Такое поколение, Саш! Это у них в крови, и их, увы, не переделать.

Саша впала в отчаяние. Вскоре и храбрый Гальперин начал сходить с ума, и его можно было понять: какой-то безумный старик руководит их жизнью и решает за них. Нет, невозможно. А выхода не было.

Роль миротворца взяла на себя мать. Попросила Сашу заехать, но про то, что будет отец, не сказала. Шепнула только в коридоре:

– У нас папа, дочка, приехал мириться. Так что ты уж поласковее. Ну ты меня поняла.

Саша сняла плащ и зашла в комнату. Отец сидел за столом. Перед ним стояла полная чашка с чаем.

– Привет, – сухо бросила Саша.

– Привет, – буркнул отец.

Мать, как ни странно, сообразила и выскочила на кухню.

В комнате воцарилось молчание.

Отец встал и прошелся по комнате. Подошел к окну.

– Как же так, Саша? – не оборачиваясь, сказал он. – Как же так получилось? Ведь я… – Резко развернулся и закричал: – Ведь я все эти годы был рядом, давал все, что нужно! Фамилию тебе дал, отчество! Признал тебя, Александра! – Он с отчаянием махнул рукой. – Признал и принял. Сразу принял, как только ты родилась. Тебя, незаконнорожденную. Не отказался от тебя. Несмотря на Зою Николаевну, несмотря на все остальное! А ведь знаешь, как могло все повернуться? Не знаешь! И из партии могли турнуть, с работы! Ты думаешь, мне было просто? Было просто принять эту ситуацию? А ты, Саша, со мной вот так!

Ошарашенная, Саша расхохоталась.

– Ты это серьезно? Вот это все ты серьезно? – Руки тряслись, как у пьяницы. – Ты не смеешься, пап? Ты не шутишь?

Растерявшись, отец молчал.

– Так что там у нас? Ты меня осчастливил? Не бросил, признал, помогал деньгами? Дал свою фамилию – боже, какая честь! Какая незаслуженная честь, папа! Меня, незаконнорожденную, и признали! Собственный отец, с ума сойти, правда? Признал единственную дочь! Которую, кстати, хотел! Или неправда? Может, мне в ноги тебе броситься за то, что не отказался?

Он молчал.

Саша продолжала, чувствуя, что у нее начинается истерика:

– Прости, поняла, осознала. Наконец осознала благородство твое, великодушие, душевную щедрость! Все помню, не сомневайся. И за все – низкий поклон. Только, папа… Впрочем, ладно, не о чем говорить! Все, разговор окончен. – Вскочив с дивана, Саша бросилась в коридор.

Вслед за ней бросилась мать – наверняка стояла под дверью.

Сорвав с вешалки плащ, Саша выскочила на улицу. Трясло, как в лихорадке. Отца она тогда ненавидела. Всех она тогда ненавидела. Как добралась до дома, как не попала под машину, как вообще выжила – не понимала.

Гальперин ни о чем не спросил – и на этом спасибо!

Мать названивала по десять раз на дню, но Саша к телефону не подходила.

Через неделю Гальперин написал в Верховный совет – так, мол, и так, посоветуйте, как нам быть. А еще через месяц позвонил отец и назначил им встречу в ОВИРе. Встретились как посторонние – в сторону отца Саша не посмотрела. Хорошо, что был Гальперин, он и общался.

Заняло все минут пятнадцать, не больше, – пригласили в кабинет, где их встретила суровая дама с морковными губами и презрительным выражением лица, отец подписал документы, и, собственно, всё.

Саша вышла на улицу. Следом вышли отец и Гальперин. Она отвернулась.

Слышала, как муж и отец прощаются. Уловила, как дрожит отцовский голос. Повернулась и увидела: отец плакал. Смотрел на нее и плакал.

– Пока, – кивнула Саша, – всего тебе доброго!

Он молча кивнул.

Саша взяла мужа под руку:

– Умоляю, пошли.

Они поспешили к метро.

– Зря ты так, – проговорил Гальперин. – Все-таки навсегда прощаетесь.

– Да пошли вы, – крикнула Саша. – И ты, и он, слышишь! – И разревелась.

– Только бы не передумал, – озабоченно сказал Гальперин. – С него станется. Одумается, прикинет и даст обратный ход. Пока в самолет не сяду – не успокоюсь.

Саша ничего не ответила. Разве ей было до этого?

Однажды спросила у матери:

– Мам, а неужели он никогда, ни разу не предложил вам сойтись? Все-таки он очень меня любил.

– Предложил однажды, – ответила мать. – Тебе было года полтора, точно не помню. Конечно, любил! Еще как! Притаскивался тогда почти ежедневно, скучал по тебе – хватал на руки, носил по комнате, причитал, как безумный: «Моя, моя! Только моя!» Я смеялась: «Твоя, а то чья же! Вылитая ты, Володечка, просто одно лицо!» Уложили мы тебя и сели пить чай. А он сидит и плачет. Здоровый, сильный мужик, а ревет. Знаешь, Сашка, я тогда обалдела. Ну и предложил: «Давай, Валентина, уедем втроем – ты, я и Сашенька. Все бросим и уедем в Сибирь. Ты знаешь, там у меня полно родни. Или на Дальний Восток, где нас не найдут. Я заработаю, ты знаешь! Сначала снимем жилье, а потом разберемся». Я говорю: «Не найдут, говоришь? А меня, Володя, и искать некому. Кто у меня есть, кроме тебя? Давай уедем. Я согласна! Сдалась мне эта Москва. За что мне держаться – за комнату в четырнадцать метров? За работу копеечную? Да и собраться мне недолго – нищему, как известно, только подпоясаться. В общем, бери билеты и – вперед».

– И что? – спросила Саша. – Чем дело кончилось?

Мать с удивлением уставилась на нее.

– А ты не видишь? Закрыл он эту тему. Жестко закрыл. Пришел через пару дней, ну я и начала: «Когда, Володечка?» А он нахмурился, разозлился: «Что – когда? А, в путешествие собралась?» – «Да вроде твоя была идея».

Ничего не ответил. Ни-че-го! Промолчал. Скулы ходуном ходят, руки дрожат, в глазах злость – прямо вот испепелит! И молчит. Ну и я, как понимаешь, больше эту тему не поднимала.

Знаешь, Сашка, все они трусы! Прикинул небось – зачем дергаться? Здесь всё: работа, квартира, дом, машина. А там? Все с нуля? Да и зачем ему? Тебя, обожаемую дочь, видеть никто не запрещает – хоть каждый день приходи! В общем, – вздохнула мать, – не взяли меня, Саш, замуж.

* * *

Через полгода Саша с Гальпериным получили разрешение на отъезд. Потихоньку принялись собираться – вещи, посуда, одеяла, подушки. Все сверяли по списку. Наконец купили билеты и назначили день проводов.

– Позвонишь ему? – осторожно спросил Гальперин.

– Что я ему скажу? Попрошу прощения? Ну нет, извини! После того разговора это он должен извиняться. Как ты не понимаешь – ну не могу я забыть эти слова: «Признал, принял, не отказался». Не получается.

За месяц перед отъездом позвонила Вере, отцовской сестре, – попрощаться. Думала долго, стоит, не стоит, но все же решилась.

– Саша, ты? – удивилась Вера. – Ты… а ты что, не в курсе?

– В курсе чего? – спросила Саша. Сердце почему-то отчаянно забилось. – В курсе чего, тетя Вера?

Повисло напряженное молчание. Наконец Вера проговорила:

– А я только с похорон, Саша, из крематория.

– Из какого крематория? – хрипло переспросила она. – При чем тут крематорий, тетя Вера?

– С Хованского, – ответила Вера. – Мы сегодня Володечку похоронили. Ты что, и вправду не знала? Инсульт у него был. В больнице и умер – ровно три недели промучился. Неужели ты ничего не знала?

– Нет, – просипела Саша и медленно опустилась на стул. – Мне никто не сказал, тетя Вера. Да и кто мог сказать? Разве что Зоя? Но она упорно считала, что это я виновата в том, что отец заболел.

– Что теперь говорить, – заплакала Вера. – Нет человека. Был и нет. А Зоя увезет урну в Новосибирск, к его родителям, это была Володина воля. Зоя, конечно, страдает – как же так, она не сможет к нему приходить. Когда уйду, говорит, меня положат здесь, без него! Никто не отвезет меня туда, и попросить некого. И вправду некого, – вздохнула Вера. – Никого у нее. А наша родня – одни старики.

– В Новосибирск, – повторила Саша. – Спасибо, я поняла. – И положила трубку.

Гальперин сверлил Сашу взглядом.

– Путь свободен, – сказала она. – Отца уже нет.

Слез не было. Тогда не было, а всю остальную жизнь… Как только она вспоминала отца и их последнюю ссору, предпоследнюю встречу в стекляшке на Кировской, его крупную фигуру в тяжелом пальто, серую кепку, синий мохеровый шарф, тяжелую походку и последний, прощальный взгляд на нее, и последнюю встречу, у ОВИРа. «Пока, всего тебе доброго». Это все, что она ему сказала перед тем, как расстаться навсегда.

Мать известие о смерти отца приняла довольно спокойно:

– Ну что удивляться? Какое сердце выдержит двойную жизнь? Нас измучил, себя изничтожил. В общем, сам виноват.

Саша понимала – после смерти отца мать освободилась от несчастной участи вечной любовницы, дублерши. Освободилась от вечного ожидания его приходов. От иронии и сарказма в ее сторону. Освободилась от его пренебрежения, раздражения, унижения, нелюбви. Теперь она объявила себя вдовой – ну хоть так, напоследок.

О том, что Саша теперь наследница, ей напомнила свекровь – сама она об этом не подумала.

– Имею право? – удивилась она.

Сначала отказывалась:

– Нет, ни за что, и не уговаривайте! Как представлю встречу с Зоей Николаевной… Бр-р. Она на меня действует как кобра, я столбенею под ее взглядом! И вы предлагаете мне обсудить с ней вопрос наследства? Нет и нет, точка.

Уговорили. И правильно сделали. Она законная наследница, единственная дочь. Да и почему все должно достаться этой женщине? Все ее поддержали: и мать – та вообще с радостью, – и друзья, и Катерина.

Сначала она Зое позвонила – вдруг удастся миром, без судов? Хотя, зная отцовскую жену, сильно в этом сомневалась.

Зоя выслушала ее терпеливо, ни разу не перебив. Впрочем, много времени и не понадобилось – Сашина речь была короткой и сбивчивой:

– Зоя Николаевна, как вы могли так поступить? Почему вы не дали мне проститься с отцом? Да и вообще – в чем я виновата? В том, что он всю жизнь разрывался между вами и нами – мной и матерью?

– Что тебе надо? – не выдержала вдова. – Ты звонишь, чтобы меня отчитать? Оставь, я не нуждаюсь в нотациях.

– Нет, – резко ответила осмелевшая Саша. – Отчитывать вас, сами понимаете, дело пустое! Да и воспитывать тоже!

Гальперин шипел:

– Миром, миром! Не надо войны.

И Саше стало смешно.

– Так вот, – окрепшим голосом продолжила она, – я хочу заявить свои права на наследство.

Зоя долго молчала, потом с усмешкой сказала:

– Ну что ж, я не удивлена! Впрочем, имеешь право. Я всегда знала, что это возможно, что будешь делить имущество – не зря же ты настояла, чтобы он тебя удочерил. Здоровая кобыла, десятый класс. А надо же, уговорила. Уговорила?

– Я настояла? – Саша закашлялась от растерянности, несправедливости и обиды.

– Ладно, Саша. Я тебя поняла, – холодно обронила вдова. – А сейчас – извини, мне что-то не очень… – И, судорожно вздохнув, Зоя бросила трубку.

Как Саша орала, кажется, слышал весь дом:

– Нет, больше никогда я ей не позвоню, и даже не уговаривай! Ни за что, ни за какие коврижки! Нет и нет, иначе мы разведемся. Ты что, не понимаешь? У меня на всю жизнь чувство вины за смерть отца. А тут еще она! Да мне наплевать на эти деньги, и вообще на все наплевать! Чтобы еще и это было на моей совести?

Она сдержала свое обещание и больше ни разу не позвонила отцовской вдове – всем занимался Гальперин. Странное дело – он нашел с Зоей общий язык. «Обаял», – как говорил он. Но Саша знала: дело не в Гальперине и его обаянии – умная Зоя поняла, что лучше обойтись без судов. Саше досталось шесть тысяч советских рублей. Огромные деньги по тем временам!

Все понимали, что это капля в море, копейки, но хотя бы так. Черт с ней – главное, что все закончилось. И эти деньги их здорово выручили – на них купили вещи на отъезд: одеяла и подушки, белье и посуду, цветной телевизор и японский магнитофон, румынскую стенку, которую по приезде, кстати, хорошо продали, и югославскую мягкую «тройку», диван и два кресла, которые прослужили им долго, лет двадцать, до самого переезда в новую квартиру. Качество, что говорить.

На эти же деньги закатили проводы – сняли в «Будапеште» зал и отгуляли без экономии, по полной, как богачи! То, что осталось, отдали матери.

За десять дней до отъезда Саша сказала мужу, что ей надо слетать в Новосибирск:

– На один день, Гальперин! Туда и обратно, без всяких ночевок.

Теперь орал Гальперин:

– Ты спятила, какой Новосибирск, когда ты успеешь, дел еще море!

Но Саша настаивала. Скандалили они тогда по сто раз на дню. Нервы, тревога, страхи, бессонные ночи. Впереди была новая, неизвестная жизнь. Храбрились, конечно, но в душе было страшно.

Съездить в Новосибирск так и не получилось – за три дня до отлета Саша свалилась с жестоким гриппом. Билеты, конечно, пропали. Гальперин ставил под дверь горячее молоко и печенье, единственное, что она ела.

Через пару дней стало получше, но до Шереметьева еле доехала: холодный пот, дрожащие ноги и полное отсутствие сил. Даже таможня не мучила – видели, что она еле стоит на ногах.

В аэропорту Бен Гурион их встречала большая компания, человек двадцать, не меньше. Пошатываясь от слабости и вымученно улыбаясь, Саша обнимала друзей. В машине уснула, даже в окно не смотрела, не до впечатлений.

Приехав на съемную квартиру, сразу же рухнула в кровать и ничего не слышала – ничего! Ни импровизированного и шумного застолья, ни тостов, ни смеха, ни магнитофона с записями Высоцкого – почти сутки спала как убитая! А когда проснулась и выглянула в окно, ярко светило солнце, и на доме напротив, оплетая стены и окна, горели яркие малиновые, оранжевые и фиолетовые цветы. Потом она узнала, что называются они бугенвиллеи.

Вдоль тротуара стояли стройные пальмы, а под окном, на клумбе, пышным цветом цвели белые розы. Она смотрела на ярко-голубое небо и золотой город Иерусалим и думала, что впереди еще очень длинная жизнь. Новая и незнакомая.

И Саша заплакала.

* * *

Мать приехала к ним через два года. Удивительно, но прижилась она довольно быстро – уже через месяц сидела на лавочке у подъезда, где собирались русские бабушки, рассказывала, как хорошо ей жилось в Советском Союзе. Она снова пустилась в фантазии.

– Еще бы, при таком-то муже! – рассказывала она. – Да все у нас было: и квартира прекрасная, и машина, и дача была. И две шубы, коричневая каракулевая и черная из мутона. Володя мой был большим человеком – начальник в министерстве торговли. И Сашеньку обожал – еще бы, единственная дочка, к тому же – чистая копия! Не верите? Завтра вынесу фотографии! А вот персики в Москве были слаще, и клубника вкуснее. Но что поделать – зять. Моя бы никогда не уехала, – сетовала мать. – Сашка-то? Да на кой ей этот Израиль? С таким-то отцом и таким наследством.

На новом месте мать прожила десять лет. Помогала растить Галку, обожала Гальперина и под конец жизни говорила, что благодаря хорошему зятю прожила две жизни – здесь и в России, – и эта вторая жизнь была куда благополучнее и сытнее, чем первая.

Если с зятем отношения были прекрасные, то с Сашей весьма так себе – цапались они часто. Как корила себя Саша после ее смерти, как ругала! Да, ее мать была не самым комфортным для совместного проживания человеком, но и судьба у нее была не дай бог: вечное унижение, вечное ожидание, бедность и одиночество. Врагу не пожелаешь. Бедная, бедная мама… И глупая, глупая дочь.

Первые годы эмиграции были тяжелыми – с мытьем подъездов, подсчетом копеек, сложностями с языком. Но спустя время все устаканилось – Саша работала в больнице, работала много, но и зарабатывала прилично. Гальперин служил в строительной компании, работой был доволен и ни о чем не жалел. Довольно быстро они обросли новыми друзьями, сохранили отношения со старыми и имели большую и шумную, дружную и пеструю компанию, с которой ездили в лес на шашлыки, на море и в горы, да и просто собирались по выходным. А через лет десять, когда встали на ноги, им стали доступны и другие путешествия – Европа, Америка, Азия. В общем, как теперь говорили, жизнь удалась.

Мама лежала на кладбище Гиват Шауль, среди желтых камней и мелких пустынных цветов. Приезжая сюда, Саша отчетливо ощущала, что только сейчас, когда матери нет и нет ее вечных придирок и недовольства, цепляний и скандалов по пустякам, когда давно, много лет, она не слышит ее высокого голоса, который ее всегда раздражал и настраивал на скандальный лад, только теперь, спустя столько лет, она по-настоящему по ней скучает.

* * *

– Знаешь, – отпив вино, сказала Саша, – а ведь я мать мало любила. Совсем мало, понимаешь? И именно в ней, в бестолковой, суетливой, не по делу хлопотливой и шумной, искала причины всех своих неудач и проблем. Это она не смогла увести из семьи отца, потому что глупая, потому что плохая хозяйка. Потому что она отца раздражала. Потому что… И еще сто тысяч раз «потому». Все она, она! Она, а не он!

Но знаешь, что самое страшное? Ее никто не любил. Никто не любил по-настоящему.

Но это я поняла позже, спустя много лет. А тогда, в детстве и в юности, уверенно считала, что во всем виновата мать. Мать, а не отец. Папа – хороший. Это мать так себе. А виноват-то был он, отец! Именно он сломал четыре жизни – свою, мамину, Зоину, ну и мою! И все мы были по-своему несчастны.

А мать была неплохой. Ничего особенного от отца не требовала. А могла, другая на ее месте воспользовалась бы ситуацией. Если что-то просила, то только для меня. Но без размаха, ты знаешь, только самое необходимое. Она просто ждала. Всегда ждала, каждый день, каждый час! Спала на металлических бигуди – а вдруг завтра? Вдруг заедет, заскочит? Прислушивалась к лифту, стуку подъездной двери. А как бежала на телефонный звонок! Перед самым отъездом соседка мне рассказала, что у матери был ухажер. Ну как ухажер – так, поклонник, но она ему здорово нравилась. Инженер из местного ЖЭКа, разведенный, приличный такой, непьющий. Жил в однокомнатной отдельной квартире – чем не жених? Я, кстати, потом его вспомнила – лысоватый такой дядечка в коричневых сандалиях в дырочку.

Однажды встретились мы во дворе – я с матерью и он. Помню, что все повторял: «Валентина Павловна, Валентина Павловна!» А я дергала мать за руку, торопила, мол, пойдем. Кажется, мы ехали в зоопарк. Я спросила:

– А кто этот дядя?

Мать засмеялась и махнула рукой:

– Да ну его! Тоже мне, кавалер!

Соседка рассказала, что этот инженер даже приходил к матери в гости. Я этого не помню, наверное, меня не было дома. Пришел нарядный, в костюме, с букетом цветов – может, свататься?

– И что, – хмыкнула Катя, – не склалось?

– Ну да, не склалось. А наверное, зря. Вышла бы замуж, избавилась от своих комплексов, утерла бы нос папаше и Зое. Может, и прожила бы нормальную женскую жизнь – кто знает? Но инженер был отправлен в отставку. Выходит, сильно любила отца… Помнишь, Кать, как сказала Цветаева? «Дети сначала любят, потом судят, а потом жалеют родителей». Вот так было и у меня. Правда, жалеть ее я начала поздновато, если не сказать, что совсем поздно.

Правда, Галку она мне вырастила, хотя и с ней скандалили дни напролет. Но здесь моя вина. Галка видела, как мы с матерью цапаемся. А ребенок, как понимаешь, во всем ориентируется моментально. И что в сухом остатке, Катька? Каков итог?

– Жизнь, Саня! – задумчиво отозвалась Катя. – Обычная жизнь.

– Ну да, все так. Выходит, Кать, что я не самая лучшая дочь. Хорошо еще, что Гальперин ее жалел и хорошо к ней относился. Все про нее понимал, но ни разу ни одного грубого слова не сказал. Знаешь, как я ему за это благодарна! Прихожу теперь к ней на могилу и разговариваю с ней, как никогда не разговаривала. Рассказываю ей про свои дела. Про Галку, про работу. Про то, что болит. Про все свои печали. И знаешь, отпускает.

– Брось себя жрать! – Катерина махнула рукой. – Пустое это дело. Ну да, рассказываешь. А она молчит. А ты представь, если бы ответила. Что бы она тебе сказала? Ну и твоя реакция! Ни в чем ты, подруга, не виновата – так сложилось, ты-то при чем? Такое вот детство они тебе соорудили. Именно они, а не ты, Сашка! Да и вообще, что теперь-то искать виноватых? Основных действующих лиц этой драмы давно нет на этом свете.

– Трагикомедии, Кать! – поправила Саша. – И еще, Кать! Ты уж прости, что гружу! Понесло меня, подруга, сегодня – это я про отца… Вот думаю: какая я дрянь! За столько лет и не доехать до этой Сибири. За столько лет, Катька! Ведь каждый год обещаю себе: все, в следующем году – обязательно! Через Москву или прямым, все равно! Но доеду, доберусь! А там – сяду на скамеечку и все ему скажу и попрошу прощения. И самое главное – скажу, что давно его простила. Давно, еще тогда, перед отъездом. Когда позвонила тетке Вере. Его – да. А вот себя… Не уверена.

* * *

Потом они собирали Катькины чемоданы, ругались, хохотали, орали друг на друга. И чемоданы, понятное дело, не закрывались, Саша кричала, что Катька сумасшедшая, зачем везти такую кучу фигни?

Наконец уложились, притихли, сели на диван и обнялись.

– Спасибо тебе, – тихо сказала Катька. – Ты мне такой праздник устроила. Веришь, я ни разу так не отдыхала. И хлеб, и зрелища, а главное – ты!

– Это тебе спасибо, – откликнулась Саша. – Не понимаю, как я буду без тебя жить.

Ну и снова слезы, и снова объятия. И горячие клятвы:

– Теперь уж точно будем встречаться! Раз в три года – непременно, обязательно!

– Нет уж, какое раз в три года, ты спятила? В следующем году обязательно! И только попробуй откажись приехать! – бушевала Катя.

Саша грустно вздохнула:

– Постараюсь, Катька! Очень постараюсь. И правда – отступать уже некуда. Как там про камни: пришло время собирать, да?

Катерина недоверчиво хмыкнула.

Встали в восемь, опухшие, разбитые, еле живые. Молча выпили кофе, молча присели на дорожку и потащили вниз тяжеленные чемоданы. В машине молчали, казалось, вот что-то скажут друг другу и не выдержат, опять разревутся.

Аэропорт немного взбодрил – шум, гам, снующие люди, строгий досмотр службы безопасности – в общем, обычная предотлетная суета.

Сдали багаж и пошли в кафе.

– Знаешь, – решительно сказала Катерина. – Все, больше никаких благодарностей! В конце концов, мы с тобой можем и не расшаркиваться! Только ты знай, Санька! Ты – моя самая-самая! Слышишь?

– А ты моя, – кивнула Саша. – Всё, всё, тут ставим точку. Пора.

Дойдя до двери, у которой предстояло проститься, Катя внимательно посмотрела на Сашу:

– Слушай, Сань! И напоследок – на следующий год, ну там в июле, или в августе, или в сентябре, короче, когда сможешь. В общем, я беру два билета в Новосибирск, и мы летим! А в Москву на обратном пути. Да, подруга? Ну чтобы наверняка, безо всяких твоих отговорок. Решили?

* * *

На обратном пути попала в огромные пробки. Но Сашу это не волновало. Она медленно ехала мимо аккуратных, ухоженных поселков с домами, крытыми черепичными крышами, тонущими в густой, яркой зелени. Мимо полуразбитых арабских деревень, так отличающихся от других поселений, мимо заливных лугов, полных рыбы искусственных водоемов, над которыми кружили орущие чайки и утки, мимо пасущихся гладких и чистых коров, мимо памятников прошедшим войнам, мимо заправок, кафешек, бедуинских поселений, важных верблюдов и суетливых овец, мимо желтых песков, мимо гор, покрытых сосновыми лесами, вилл, лачуг, высоток, мимо обычной и знакомой жизни. И думала о поездке в Москву и, конечно же, в Новосибирск. Катька права – сколько можно? Сколько можно трусить, оттягивать? В следующем году обязательно! Она точно сможет, подстроится, спланирует!

Потому что медлить больше нельзя. Во-первых, она обещала Катьке. А во‐вторых, просто очень короткая жизнь. Такая короткая, что надо успеть. Успеть сделать то, что должна.

Чтобы просто жить дальше.

Content

Мария Метлицкая
Три женщины в городском пейзаже

Три женщины в городском пейзаже

Плохой хороший день

В следующем году – обязательно