Леон Баттиста Альберти

Книги о семье

Перевод М. А. Юсима

Книга опубликована при финансовой поддержке Министерства иностранных дел Итальянской Республики

Настоящий перевод на русский язык выполнен на основе критического текста «Книг о семье» (De familia libri IV) Л. Б. Альберти, подготовленного Франческо Фурланом для редактируемой им публикации в издательстве Ле Белль Леттр (Societe d’edition Les Belles Lettres) в Париже, во Франции на основе подготовленной им же «Новой редакции» текста, опубликованной издательством Эйнауди (Турин, Италия) в 1994 г.

Четыре книги Леона Баттисты Альберти «О семье» считаются шедевром итальянской литературы эпохи Возрождения и своего рода манифестом гуманистической культуры. Это один из ранних и лучших образцов ренессансного диалога XV в. На некоторое время забытые, они были впервые изданы в Италии лишь в середине XIX в. и приобрели большую известность как среди ученых, так и в качестве хрестоматийного произведения для школы, иллюстрирующего ренессансные представления о семье, ведении хозяйства, воспитании детей, о принципах социальности (о дружбе), о состязании доблести и судьбы. В России Л. Б. Альберти хорошо известен и изучается с давних пор: переведен его фундаментальный труд «Об архитектуре» и другие латинские сочинения об искусстве. Полный перевод «Книг о семье» на русский язык публикуется впервые.

В оформлении переплета использованы: воображаемый скульптурный портрет Л. Б. Альберти работы Джованни Лузини, из серии 28 мраморных статуй, водруженных в 1842–1856 гг. в наружные ниши здания галереи Уффици; иллюстрация из кн.: Pare, Ambroise. (Euvres. (Vingt cinquiёme livre traitant des monstres et prodiges), Paris, G. Buon, 1585, p. 1091; каменное изображение герба рода Альберти. Флоренция, Галерея Палаццо Моцци Бардини.

На фронтисписе автопортрет Л. Б. Альберти из рукописи Центральной Национальной библиотеки в Риме, Vittorio Emanuele 738.

На шмуцтитулах: Доменико Гирландайо, Старик с внуком, около 1490 г., Париж, Лувр; Антонелло да Мессина, Святой Иероним в келье (деталь), 1474–1475 гг., Лондон, Национальная галерея; Андреа Мантенья, Слуги с лошадью и собаками, 1474 г., Мантуя, замок Сан Джорджо, фрески на восточной стене Камеры дельи Спози; Мазаччо, Динарий кесаря (деталь), 1425–1428 гг., Флоренция, Санта Мария дель Кармине, фреска в капелле Бранкаччи.

© Альберти Л. Б., 2008

© Языки славянской культуры, 2008

Электронная версия данного издания является собственностью издательства, и ее распространение без согласия издательства запрещается.

Пролог

Когда я размышлял о том, сколь много, по рассказам древних историков и по воспоминаниям наших стариков, да и на наших глазах, пресеклось и угасло славных и процветающих семейств в Италии и в других странах, меня всегда удивляла и огорчала такая власть зловредной фортуны над людьми, ее переменчивость и дерзкая способность губить многолюдные и доблестные фамилии, щедро одаренные дорогими и желанными для всех смертных вещами, украшенные всяческими достоинствами, славой, хвалой, влиянием и благодатью. Фортуна погружает их в нищету, одиночество и ничтожество, множество отцов наделяет скудным потомством, несметные богатства заменяет крайней нуждой, с вершины славы бросает в пучину бед, несчастий, безвестности и презрения.

Увы! Сколько семейств пали и разорились сегодня! Не рассказать и не перечислить всех родов, которые, подобно древним и благородным Фабиям, Дециям, Друзам, Гракхам и Марцеллам, защищали в нашем городе свободу и общественное благо; и в мирное, и в военное время стояли на страже авторитета и достоинства нашей родины. Это были в высшей степени скромные, разумные, сильные семьи, которых боялись враги, а друзья любили и почитали. От всех этих семейств не осталось не то что их блеска и могущества, но и самих людей, и не только людей, которые впали в нищету и безвестность, но даже памяти, воспоминаний почти не сыскать, даже имя их забылось.

Итак, вот причина, по которой я решил расследовать, действительно ли такова власть фортуны в делах человеческих, что по своему неограниченному произволу она имеет право ввергать в напасти своей переменчивостью и непостоянством самые лучшие и великие семьи. И когда я, отрешившись от какой бы то ни было пристрастности и отставив в сторону все порывы души, думаю об этом, и наедине с собой, о юные Альберти, рассуждаю о том, с какой стойкостью наш род уже давно противостоит всем несчастьям, с каким благоразумием и рассудительностью наши Альберти переносили выпавшие на их долю бедствия и с каким упорством противостояли яростным нападкам злой судьбы, то вижу, что многие часто и несправедливо обвиняют фортуну, а иные, по своему неразумию подвергнувшись бедствиям, жалуются на нее и упрекают судьбу, которая якобы увлекла их своим потоком, хотя они ринулись в него по собственной глупости. Ведь многие бездарности ищут причину своих ошибок в происках посторонних.

Но если старательно поразмыслить о том, что же именно превозносит и преумножает людские семейства, чему они бывают обязаны своим счастьем и достоинством, то станет ясно, что чаще всего люди – сами источники своих бед и причина своих несчастий, и что не стоит искать всемогущих врагов, ведь никто не поставит величие, славу и известность в заслугу фортуне, а не доблести. В самом деле, обратимся к республикам, подумаем о минувших царствах: мы убедимся, что фортуна никогда не играла такой роли в обретении и преумножении могущества, в сохранении уже завоеванной славы, как святая и благословенная житейская мудрость. Кто усомнится в этом? Справедливые законы, мужественное и твердое поведение, любовь к отечеству, верность, прилежание, безупречные и похвальные нравы граждан всегда помогали снискать известность без помощи фортуны или достигнуть величия и еще большей славы с ее помощью, и притом оставить по себе потомкам бессмертную память. Поистине, после смерти Александра Великого, как только македонские князья озаботились своими богатствами и стали думать не о завоеванной ими вместе империи, а о своих собственных владениях, между ними тут же начались раздоры и разгорелось жаркое пламя ненависти; их души стала снедать алчность и ярость, вызванные обидами и желанием за них отомстить; и теми же самыми руками, тем же победоносным оружием, с помощью которого они отняли свободу у множества народов и покорили их, создали огромную империю, стяжали македонцам славу по всему миру; тем же самым непревзойденным оружием, которое стало теперь служить корыстным притязаниям немногочисленных тиранов, преемников Александра, были погублены и уничтожены все их законы, истреблены их справедливость и добродетель, и обескровлена каждая частица их некогда грозных сил. Так македонцы утратили свое благополучие и за короткое время лишились империи и славы не по воле фортуны, а из-за собственной глупости. Грекам тоже сопутствовал успех, слава и власть, пока они заботились об укреплении и воспитании духа своих сограждан не меньше, чем об увеселениях и о превознесении себя над другими.

А разве нельзя сказать того же самого о нашей Италии? Пока мы соблюдали наиполезнейшие и благословенные заветы старины, пока старались подражать нашим предкам и пытались превзойти в доблести знаменитых героев прошедших времен, пока итальянцы считали себя обязанными приносить все плоды своих трудов, промыслов и искусств, и вообще все, что имеют, на алтарь отечества ради общего блага, для пользы и выгоды всех сограждан; пока они были готовы пожертвовать своим имуществом, кровью и жизнью ради поддержания авторитета, величия и славы латинского имени, разве сыскался бы такой народ, такое дикое варварское племя, которое не убоялось бы противиться нашим велениям и нашим законам? Так можно ли говорить, что эта бескрайняя империя, эта верховная власть над народами, обретенная силами латинян, достигнутая нашими стараниями и распространенная нашим римским оружием, была дарована нам судьбой? Неужели мы признаем, что обязаны фортуне тем, чего добились благодаря своей доблести? Будем приписывать судьбе благоразумие и сдержанность Фабия, который в одиночку спас, благодаря своей тактике выжидания и уклонения, почти утраченную латинскую свободу; принципиальность Торквата, ради соблюдения воинской дисциплины не пощадившего своего сына, его же умеренность, в силу которой он довольствовался землепашеством и ставил честь выше золотых гор? Суровость Фабриция, бережливость Катона, твердость Горация Коклеса, выдержку Муция, благочестие и верность Регула, преданность Родине Курция и многие другие неслыханные и великие добродетели, столь славные у древних и пригодившиеся тогдашним итальянцам не меньше, чем их мечи и воинская мощь, когда они воевали с гордыми и непокорными народами в варварских землях и с помощью этих божественных качеств подчинили себе всех этих врагов латинского имени, свободы и славы? Согласимся ли мы с тем, что фортуна была покровительницей наших обычаев, что она смягчила нравы и обыкновения нашей благословенной родины? Разве безрассудной воле фортуны обязаны мы основанием империи, которую наши предки созидали, полагаясь скорее на доблесть, чем наудачу? Разве мы поставим в зависимость от изменчивости и произвола судьбы то, чего сами люди намерены добиваться с помощью твердых расчетов и отважных и великих дел? И может ли фортуна с ее непостоянством и неопределенностью рассеять и разрушить то, что мы препоручаем нашим собственным заботам и разумению, а не чужому безрассудству? С какой стати мы уступим фортуне то, что собираемся хранить и поддерживать со всем возможным прилежанием и старанием? Оно неподвластно фортуне, и, вопреки мнению некоторых глупцов, не так-то легко победить того, кто не хочет сдаваться. Фортуна держит под игом только тех, кто ей поддается.

Сколько раз фортуна всей своей силой и со всей злобой, со всей яростью и ненавистью заклятого врага обрушивалась на латинское войско при Каннах, Треббии, Тразименском озере[1], в Галлии, Испании и других странах и всячески старалась поразить римлян, чтобы сокрушить империю и покончить с нашей славой и со всей Италией, но та изо дня в день все возвышалась, украшая себя бесчисленными и удивительными триумфами. Не рассказать, как часто и коварно судьба противилась и вредила нам и в прежние времена и позднее, исполняя завистью к нам народы, племена и государей и рассеивая ненависть и враждебность к нам по всему миру. Однако ей никогда не удавалось смутить своим неистовством и дикими наскоками дух достойных латинских патрициев и сенаторов, которые побороли все трудности, укротили и подчинили себе все гордые народы, и обратили все страны мира в римские провинции, раздвинув границы нашей необыкновенной латинской империи за все доступные на Земле пределы. Таким образом, наши предки-латиняне умели противостоять любому вражескому натиску и выдерживать его, так что никакая злая судьба не могла помешать их мужественному духу и божественному разуму желать, быть в состоянии и уметь торжествуя расти и возвышаться. И если завистливая фортуна могла часто противостоять их успехам, ничто не могло отнять славу их доблести, и пока они считали украшением и лучшей защитой империи добродетельные поступки и добрые обычаи родины, судьба была к ним до конца благосклонной и снисходительной. Так что пока в этих возвышенных и совершенных душах царили великие и зрелые мысли, непреклонная и нерушимая верность отечеству, пока любовь к общественному благу перевешивала в них своекорыстие, а веления родины пересиливали зов алчности, им всегда сопутствовали победа, слава и удача.

Но как только тираническая похоть и частная выгода, как только неправедные устремления превозмогли в Италии справедливые законы и благословенные обычаи, тотчас же латинская империя начала чахнуть и слабеть, лишаясь благодати, красы и всех своих прежних сил, так что божественная латинская слава, некогда простиравшаяся и источавшая свое сияние за пределы Океана, затмилась и стала гаснуть.

А ты, благородная Италия, глава и твердыня всего мира, пока ты была едина, сплочена и готова пестовать добродетель, искать хвалы и завоевывать славу, пока твоей заботой и старанием было покорение гордецов, а также человечное и правое руководство подданными; пока тебе удавалось не теряя присутствия духа противостоять всем напастям, и пока ты почитала за честь не отворачиваться с презрением от тяжких и многотрудных предприятий, но терпеливо справляться с ними; до тех пор, пока враги не сомневались в твоей доблести, друзья – в твоей верности, а побежденные – в твоем милосердии, ты могла сопротивляться фортуне и одолевать всех смертных, могла вводить у всех народов мира свои благословенные законы и устройство, и даже у пределов Индий тебе дано было водрузить сверкающие штандарты твоей беспримерной и свыше заслуженной славы, так что благодаря великому, могучему и отважному духу твоих сынов ты возбуждала уважение, любовь и страх наравне с богами. Но вследствие раздоров и гражданских распрей алтари и храмы твоей старинной добродетели тотчас же стали разрушаться, а твои латинские театры, некогда бывшие местом увеселений, игр и празднеств, украшенные грудами вражеских доспехов, победных трофеев и множеством лавровых венков, наполнились горестью и сокрушением, увлажнились слезами, услышали жалобы и стенания. А варварские народы, самые удаленные племена, доставлявшие рабов, прежде смирявшие перед твоим лицом, Италия, свою гордыню и ярость и трепетавшие перед твоей властью, исполнились дерзости и стали вторгаться в твое святейшее лоно и даже сожгли пристанище и сам древний престол империи всех империй.

И ныне, по вине ли чужих народов, по нашему небрежению присвоивших себе заслуженную нами славу, или потому что мы, латиняне, сами забыли о ней и отказались от нее, навряд ли найдется кто-либо, надеющийся вернуть утраченный нами имперский скипетр и увидеть на своем исконном месте, на своем священном и благословенном престоле, сиречь в Италии, пурпур и диадему, коих она, по нашей слабости, давно лишилась. Но кто скажет, что мы утратили наше неслыханное и необычайное величие и латинскую славу, покинувшие свое подлинное вместилище и средоточие, не по собственной вине, а стараниями других? Какое сонмище людей смогло бы противостоять тем, кто подчинил себе весь мир? И кто отказался бы нам подчиняться, если бы мы этого не захотели и не допустили? Итак, можно заключить, что судьба не может и не способна отнять у нас даже частицу нашей добродетели, зато довольно располагать доблестью, чтобы достичь всякой возвышенной и великой вещи, обширнейших владений, наивысшей хвалы, вечной славы и бессмертной памяти. Не следует сомневаться, что нет такой любимой и желанной вещи, которую столь же легко заполучить, как добродетель. Ее лишен только тот, кому она не нужна. И если таковы свойства добродетели, мужественных обычаев и поступков, каковые достижимы для смертных настолько, насколько они того пожелают, если здравые суждения, благоразумие, сила, постоянство и упорство духа, разум, порядок и мера, полезные искусства и науки, беспристрастие, справедливость, прилежание и старание позволяют приобрести такую власть и вопреки козням фортуны взойти на высшие ступени славы, кто из вас, о юные Альберти, отважится, наблюдая изменчивость и непостоянство преходящих и бренных вещей, убеждать меня, что вещь, которую нельзя отнять у смертных и которую они могут принять и сделать своей по собственной воле и усмотрению, которой они уже и владеют, что эту вещь без особого труда можно отобрать у ее прилежных и бдительных обладателей, защищающих ее с превеликим мужеством? Итак, отныне будем придерживаться того мнения, которого, я полагаю, вы, как мудрые и благоразумные люди, и придерживаетесь, что в гражданских делах и в жизни людей куда больший вес имеет разум, нежели фортуна, осмотрительность, нежели случай. Если же кто-то понадеется больше на подарки судьбы, чем на доблесть, то его, по-моему, нельзя будет назвать ни мудрым, ни благоразумным. Тот же, кто признает, что изобретательность, достойные искусства, упорный труд, зрелая мысль, дозволенные упражнения, праведные устремления, разумные упования украшают, возвеличивают, сохраняют и обороняют республики и государей, и что благодаря им империи обретают славу, а без них лишаются всего своего величия и достоинства; кто убедится, что праздность, леность, похоть, коварство, алчность, беззаконие, сладострастие, жестокосердие и неудержимые людские страсти портят, разрушают и подрывают любую прочную, нерушимую и возвышенную вещь, тот, я думаю, поймет, что все вышеназванное необходимо для процветания государств и семей, и согласится, что несчастье последних скорее всего бывает вызвано их собственным неразумием и недостатком старания.

Поэтому, зная, что это происходит, когда процветающие семейства не знают меры и воздержания, или когда бедствующим недостает благоразумия, дабы найти опору и устоять, и тогда судьба безнаказанно накрывает и низвергает их своей океанской волной; и будучи уверенным, что неустанное попечение, забота и тщание отцов семейств, достойные обычаи, добрые нравы, человечность, доступность, обходительность приносят семьям счастье и многолюдство, я решил со всем старанием и усердием разузнать, как можно предостеречь отцов и всех членов семейств от ошибок, чтобы они были в состоянии достичь полного и совершенного счастья и никогда не зависели от происков и причуд фортуны. Все свободное время, если все прочие дела позволяли мне от них оторваться, я с радостью посвящал поиску заповедей, оставленных древними писателями и направленных к благу, почету и процветанию семейств; и отыскав множество таких превосходных поучений, я посчитал своей обязанностью собрать их воедино, дабы вы могли без труда найти их в одном месте и познакомиться с ними, а познакомившись, следовали им. Я думаю, когда вы вместе со мной еще раз прочитаете о поступках и репутации наших достойных предков и убедитесь в благонравии древних Альберти, вы согласитесь со мной и поймете, что как доблесть, так и судьба заключаются в вас самих. Читая написанное мной, вы с удовольствием узнаете о достойном образе жизни и обычаях Альберти в старину и, увидев, что наши прадеды всегда избирали благоразумные и уместные пути, последуете их примеру.

От них вы узнаете, отчего семьи становятся многолюднее, какие занятия приносят им блаженство и удачу, как они приобретают расположение, благосклонность и дружбу, какие правила обеспечивают и прибавляют семьям почет, известность и славу, и каким образом семейное имя завоевывает вечную хвалу и бессмертие.

Но не подумайте, что в своем самомнении я собираюсь толковать перед вами о таких необыкновенных вещах, которые еще не были доступны вашему разуму и здравомыслию; для меня всегда было ясно и несомненно, что каждый из вас намного превосходит меня способностями, познаниями и знакомством со многими похвальными вещами. Но надеюсь, что это мое намерение не было пустым, потому что плод моих многодневных трудов скорее пригодится тем благочестивым юношам, которые придут после вас, чем вам, кого я мало чему могу научить и еще меньше наставить в вещах, известных вам лучше, чем мне. Однако я полагаю, что мои старания угодить вам не напрасны, ибо, если мой труд и не будет столь полезным, как мне того бы хотелось, для семьи Альберти, все же наградой мне будет, если вы его прочтете и перечитаете; более того, я почту это за величайшее вознаграждение, особенно если исполнится мое главнейшее желание, которое состоит только в том, чтобы во всем как можно более угодить и сделать вам приятное.

Итак, в глубине души я уверился, что Баттиста непременно доставит вам удовольствие, ибо изо дня в день я стараюсь всеми силами написать нечто полезное и приятное для вас из того немногого, что мне дано. Для меня это будет сильнейшим побуждением к тому, чтобы с помощью гораздо более ревностных стараний, более продолжительных бдений и более упорного прилежания новым, более утонченным и отшлифованным трудом оправдать ваши ожидания и получить ваше одобрение. Но только в том случае, если я увижу, что вы в должной мере оценили наказы наших предков Альберти, которые, как вы убедитесь, превосходны и достойны памяти; и если поймете, что я жажду истинной хвалы и искреннего прославления нашего рода Альберти, каковой всегда их заслуживал, и кому я, как прежде так и впредь посвящу все свои труды, умения, помыслы, намерения и желания. И я не пожалею и отдам до последней капли все свои силы и себя самого, ценой трудов и лишений, на благо и на пользу семейства Альберти, и сделаю это еще более охотно, с еще большей радостью и старанием, если увижу, что мои сочинения доставляют вам удовольствие. Поэтому я прошу и вас, молодые Альберти, поступайте вместе со мной и впредь, как поступаете теперь; работайте во благо, добивайтесь уважения, преумножайте известность нашего дома, и прислушивайтесь к тому, что, по словам наших предков Альберти, весьма прилежных, образованных и воспитанных людей, является семейным долгом и необходимо для исполнения, читайте и любите меня.

Книга первая о семье: Об обязанностях стариков по отношению к юношам и младшему поколению и о воспитании детей

LIBER PRIMUS FAMILIE:

DE OFFICIO SENUM ERGAIUVENES ET MINORUM

ERGA MAIORES ET DE EDUCANDIS LIBERIS

Когда наш отец, Лоренцо Альберти, слег в Падуе[2] в постель из-за того последнего тяжкого недуга, который свел его в могилу, на протяжении нескольких дней он страстно желал повидать своего брата Риччардо Альберти, и узнав, что тот скоро посетит его, сильно возрадовался и, более обычного приподнявшись на своем ложе, уселся на нем, всячески показывая, как он доволен. Мы все, постоянно находившиеся при нем, радовались вместе с ним, потому что увидели проблески надежды в испытанном Лоренцо, как нам казалось, необыкновенном облегчении. Там присутствовали Адовардо и Лионардо Альберти, весьма сострадательные и скромные люди, и Лоренцо обратился к ним примерно со следующими словами:

– Не могу выразить словами, сколь жажду я увидеть Риччардо Альберти, нашего брата, чтобы позаботиться вместе с ним о некоторых делах нашего семейства, а также поручить ему вот этих двух моих сыновей, Баттисту и Карло, о которых я думаю с болью в сердце, не потому что сомневаюсь в готовности Риччардо всячески помогать им и печься об их благе, но из невозможности исполнить перед смертью этот отцовский долг, и я не хотел оставлять неисполненной ни одну из своих святых и праведных обязанностей. Однако я прощусь с жизнью с легким сердцем, ибо буду настоятельно просить всех вас, и прежде всего Риччардо, чтобы вы помогли моим детям стать достойными людьми и для этого делали все то, что при необходимости вы сделали бы для своих.

Ему отвечал Адовардо, который был старше, чем Лионардо:

– Ты очень растрогал меня своими речами, Лоренцо! Я вижу, что ты преисполнен той же любви и жалости к детям, которую часто по разным поводам испытываю и я. Вижу также, что тебе хотелось бы, чтобы все прочие питали к нашим домашним такую же любовь, так же заботились о благе и чести нашей семьи, как это делал ты. Я думаю, что ты справедливо судишь о честности и надежности Риччардо, твоего брата не только по крови, но и по благочестию, человеколюбию, благонравию. Трудно представить себе более кроткого, спокойного и воздержного человека. Но не сомневайся, что и всякий из нас в меру своих сил подражает ему; а в том, что затрагивает пользу и честь самого последнего члена рода, не говоря о твоих дражайших детях, мы стараемся заслужить славу твоих добрых и преданных родственников. Если же дружеские отношения крепче, чем родственные, то мы будем поступать как твои настоящие и искренние друзья. Все что тебе дорого, что дорого Лоренцо, которого каждый из нас любит, как себя самого, мы будем беречь и ценить насколько сможем и насколько ты захочешь. И всякий из нас охотно сделает все необходимое, а в данном случае без особого труда, ибо нам будет легко и приятно повести к славе и почету этих юношей, которые получили от тебя отменное напутствие и пример, как обрести славу и добродетель. Мы знаем, что они не обделены умом и природным характером, потребными для того, чтобы заявить о себе, так что помощь им будет делом приятным и благодарным. Однако Господь да сохранит тебя здоровым и счастливым, Лоренцо. Не падай духом и не считай, что ты уже лишился этих и других полезных качеств, пока не пробьет твой час. По-моему, тебе стало лучше, и я надеюсь, что ты сам сумеешь позаботиться о своей семье не хуже чем другие, как всегда прежде бывало.

ЛОРЕНЦО. Что ты говоришь? Да разве мог бы я относиться к тебе, Адовардо, и к тебе, Лионардо, иначе как с уважением, как к моим дорогим родичам и верным друзьям? Разве я могу представить, что вы не примете мои заботы близко к сердцу, как люди близкие мне по крови, чьей любовью и расположением я всегда чрезвычайно дорожил. Конечно, я предпочел бы не обременять вас своими просьбами. Правда, смерть меня не страшит, но притягательность жизни, удовольствие общаться и беседовать с вами и прочими друзьями, радость обладать тем, что у меня есть, заставляют меня сожалеть о расставании со всем этим. Я не хочу лишиться этих радостей раньше времени. Может быть, это было бы для меня не так тяжело и не так печально, если бы я мог сказать о себе, как говорил Юлий Цезарь: я прожил достаточно, чтобы считать свою жизнь долгой и счастливой. Но я не достиг того возраста, когда мысль о смерти не вызывает горечи[3], и я не был так счастлив, чтобы не мог рассчитывать на большее везение. А самым большим везением, самым желанным счастьем для меня было бы, если не жить достойно в доме моего отца, то хотя бы умереть там и упокоиться меж моих предков! Однако если судьба этого не допустит, если естественный ход вещей иной или мне суждено выносить такие невзгоды от рождения, благоразумие требует терпеливо принимать то, что неизбежно. Конечно, я предпочел бы, дети мои, не покидать вас в этом возрасте и не отказался бы достичь более преклонных лет, хотя бы ради привычных мне трудов на благо и процветание нашего дома. Но если для моего духа уготовано другое назначение, я не собираюсь роптать и противиться тому, что произойдет независимо от моей воли. Пусть свершится со мной то, что Богу угодно.

АДОВАРДО. И я так думаю, что мысль о неизбежности кончины для смертных всегда помогала преодолеть страх расставания с жизнью.

Однако и болезнь, и слабость не должны вести к предвзятым суждениям, каковые помогают справиться с боязнью и отогнать сумрак смерти, но, по моему разумению, нарушают покой и безмятежность духа, погружая его в тревогу. Впрочем, в болезненном состоянии я, наверное, тоже не сумел бы от нее избавиться, обуреваемый мыслями о тех, кого я оставляю, о том, как уладить свои дела и кому поручить заботу о дорогих мне людях. Не знаю, кто мог бы отвлечься от подобных мыслей, и они, вероятно, не способствуют облегчению хода болезни. Но было бы похвально, Лоренцо, если бы ты настроился не так мрачно. Попробуй. Утешься, поверь в судьбу и, главное, в самого себя, и вместе с нами подумай о том, что твои дети, если мы не слишком обольщаемся на их счет, принесут тебе много радости.

ЛОРЕНЦО. Дети мои, добродетель всегда имела огромное преимущество: она похвальна сама по себе. Вы видите, как старшие хвалят вас за нее и сколь много вам обещают. Для вас будет самой высокой честью стараться изо всех сил и со всем своим умением оправдать их надежды. Но всякая добродетель взрастает в добронравных умах. Послушайте, Адовардо, и ты, Лионардо, быть может, то что я скажу, на деле не так; но для отцов естественно преувеличивать достоинства своих сыновей, так что с моей стороны не будет опрометчивым выказать в их присутствии для их же побуждения к добротолюбию, насколько мне приятно и радостно убеждаться в их достоинствах, ведь даже малая похвала в их адрес мне покажется огромной.

Справедливо и то, что я всегда всячески старался внушать окружающим приязнь, а не страх, так что почитающим меня за отца я не хочу казаться хозяином. Дети же всегда добровольно меня слушались, уважали и почитали, следовали моим внушениям, и я никогда не замечал в них никакого упрямства или дурных наклонностей. Меня всегда радовали их добрые нравы, которые обещали приносить изо дня в день все новые плоды. Всем известно, однако, сколь коварна пора юношества, когда любой изъян, оставшийся незамеченным вследствие стыда или боязни огорчить родителей и старших, со временем обязательно дает о себе знать.

А если юноши не испытывают боязни и уважения, их пороки изо дня в день усиливаются и умножаются, как вследствие внутренней испорченности и развращения их натуры, так и по мере усвоения дурных привычек и общения с дурными людьми. Есть тысяча способов превратить добронравного юношу в негодяя, как мы могли убедиться на примере чужеземных и наших собственных молодых людей, отпрысков самых добропорядочных граждан, с младенчества впитавших достойные обычаи, украсивших себя всеми признаками благопристойности, кротостью и обходительностью; однако позднее они покрыли себя дурной славой, я полагаю, по небрежению тех, кто не указал им правильную дорогу. Тут я, впрочем, вспоминаю нашего отца, мессера Бенедетто Альберти, человека выдающегося по своему благоразумию, репутации и известности, каковой наряду с прочими вещами немало заботился о сохранении и преумножении чести и благосостояния нашей фамилии. Когда он призывал других наших предков быть старательными и прилежными, что и было им присуще, то частенько говорил такие слова: «Удел отца семейства не только, как принято выражаться, наполнять домашние закрома и детскую; еще больше глава семьи должен быть предусмотрителен, должен следить и оберегать от дурных знакомств, наблюдать за поведением членов семьи внутри дома и вне его, и поправлять все их ошибки не столько сердитыми, сколько рассудительными речами, опираясь на свой авторитет, а не на родительские права; советовать, где это уместно, а не повелевать; при необходимости быть суровым, жестким и резким, и во всех своих помышлениях исходить из интересов блага, спокойствия и мира всей своей семьи, как из цели, к которой он должен устремлять все усилия и планы, дабы правильно вести семью к хвале и добродетели. Он должен научиться вести семейный корабль на волнах народного одобрения по ветру сочувствия своих сограждан в гавань достоинства, чести и уважения, и там оставаться, в зависимости от погоды ставя или убирая паруса, а во время шторма – если приходится испытывать превратности судьбы и терпеть кораблекрушения, каковые уже двадцать два года[4] безвинно преследуют наш дом – завладеть умами молодежи и не позволять ей поддаться наскокам фортуны, не давать ей опускать руки, но и не терпеть безрассудных и безумных затей, предпринимаемых ради мести или по юношескому легкомыслию. И в спокойные времена, когда фортуна благосклонна, а еще более во время бури не следует отклоняться от путеводной звезды разума и житейских правил, нужно быть начеку, заблаговременно рассеивать малейшие признаки зависти, сумрак ненависти, тучи враждебности на челе сограждан и встречать противный ветер, подводные камни и опасности, встречающиеся на семейном пути, подобно опытному и умелому мореплавателю, который помнит, при каком ветре плавали его предшественники, какие паруса они ставили, чтобы обойти и избежать мели, и не забывает, что в наших краях не было такого случая, чтобы кто-то поднял сразу все паруса, пусть даже самые большие, и потом не убрал их в весьма потрепанном и дырявом виде. Пусть глава семьи запомнит, что одно неудачное плавание хуже тысячи окончившихся в спасительной гавани. Зависть успокаивается там, где видна не роскошь, а умеренность; ненависть стихает, сталкиваясь с отзывчивостью, а не гордыней; враждебность гаснет, если ты вооружаешься не вспыльчивостью и гневом, а человечностью и милосердием. Все это семейные старейшины должны видеть и помнить, к этому стремиться душой и мыслью, все это они должны быть готовы предвидеть и распознать, приложить свой труд и усилия, заботу и старание к тому, чтобы молодежь изо дня в день становилась все более достойной, добродетельной и любезной нашим согражданам.

Да будет ведомо отцам, что добронравные сыновья станут для них опорой и радостью в любом возрасте, а добродетель сына заключается в усердии отца. Бездействие и праздность ведут к огрублению и позору семьи, а ревностные и заботливые отцы возвращают ей благородство. Алчные, распущенные, бесчестные и надменные люди обременяют семью дурной славой, несчастьями и бедами. Какими бы добропорядочными, кроткими, скромными и человечными ни были ее члены, но если они не постараются позаботиться о своей семье, не сумеют воспитать и направить на верный путь молодежь, пусть вспомнят, что падение одного приведет к крушению всех, и чем больше будет их значение, успех и чем выше положение в семье, тем сильнее отзовется на них этот провал. Чем выше стена, тем больше от нее осколков при падении. Поэтому пусть старейшие будут бдительны и трудятся на благо и честь всего семейства, и пусть своими советами и поучениями держат его как бы в узде. Но что может быть похвальнее и благочестивее, чем труды, направленные на то, чтобы умерить юношеские аппетиты с помощью слов и увещаний, пробудить ленивые души, разжечь в холодных умах стремление к чести и возвеличению своего дома и своей отчизны. И мне кажется не менее достойным и доступным для отцов семейств делом сдерживание расхлябанности подростков своей серьезностью и повадкой; более того, если они захотят заслужить уважение своих младших сотоварищей, уместнее всего будет сохранять преимущества своего возраста, а именно авторитет и уважение. Но для стариков нет лучшего способа завоевать, приумножить и сохранить свое достоинство и авторитет, чем заботиться о молодежи, наставляя ее в добродетели, и всякий день украшать ее новыми знаниями, чтобы ее больше любили и ценили. Они должны пробуждать в ней жажду великих и превосходных дел, занимать ее изучением похвальных и пристойных занятий, разжигать в молодых умах любовь к славе и чести, пресекая любые неумеренные желания и недостойные порывы души, тем самым в корне устраняя порочные наклонности и семена враждебности, и наполняя добрыми советами и примерами. Не следует уподобляться тем старцам, которые по своей жадности стараются привить сыновьям хозяйственность, а вместо того делают их скупыми и угодливыми, потому что они ставят богатство превыше чести и приучают своих детей к грубым повадкам и низменным занятиям.

Я не одобряю щедрости, которая приносит убыток, не окупающийся доброй славой или дружбой, но еще более осуждаю скаредность, как и чрезмерную пышность. Итак, пусть старики будут родителями для всей молодежи, пусть вразумляют и одушевляют все семейное тело. Так же, как разбитая обувь или босые ноги ущемляют достоинство лица и посрамляют данную персону в целом, так и пожилые и все старшие члены семейства должны помнить, что их станут сурово укорять из-за распущенности самого маловажного представителя их дома, если он как-либо позорит и порочит всю семью. Пусть старики не забывают, что их первая обязанность – заботиться обо всех домашних, как поступали в прошлом достойные лакедемоняне, которые были отцами и покровителями всех младших, следили за правильностью поведения всех своих юных сограждан и испытывали превеликую благодарность, если кто-то другой воспитывал и поправлял их близких. Считалось похвальным, когда отцы благодарили любого, кто прилагал усилия, дабы сделать юношей более выдержанными и учтивыми, с помощью такого полезного и достойного исправления нравов они прославили свой город и заслуженно украсили его бессмертной хвалой. Ведь они не испытывали друг к другу никакой враждебности, потому что первые же признаки неприязни и раздражения немедленно раскрывались и пресекались, и все выражали единую волю к тому, чтобы их город сиял своей доблестью и нравами. Каждый прилагал к этому свои старания в меру собственных способностей, сил и рвения, старики своими внушениями, наставлениями и собственным похвальным примером, а юноши – послушанием и подражанием им».

Если эти и многие другие обыкновения, о которых часто упоминал мессер Бенедетто, необходимо соблюдать отцам семейств, если проявление заботы о воспитании юношества всегда приветствовалось не только в родителях, но и в других лицах, то навряд ли кто-то сочтет излишними старания любого отца, в том числе и мои, наставить всеми способами моих дорогих сыновей в доверии и милосердии к родителям, в наибольшей к ним любви и привязанности. Итак, дорогие дети, я считаю, что долг юношей – любить и слушать стариков, почитать их возраст и уважать старших как родителей, относиться к ним с подобающим вниманием и обхождением. С возрастом приходит долгая практика во многих вещах, понимание людских нравов, поступков и настроений; накапливается знание множества полезных приемов, о которых когда-то слышал, которые видел и обдумывал, и которые помогают справиться с любыми капризами фортуны. Отец наш, мессер Бенедетто, о котором я должен и стараюсь всегда помнить, ибо он стремился постоянно являть нам пример благоразумия и обходительности, находясь однажды с друзьями на острове Родосе, завязал с ними беседу о печальных и превратных судьбах нашего рода Альберти и о том, что наше семейство было уж слишком обижено фортуной. И отметив, что в некоторых из наших сограждан затеплились огоньки зависти и несправедливого негодования, в разговоре мессер Бенедетто предсказал, что в нашем городе произойдут многие события, кои уже не раз случались. Слушателям показалось удивительным, что он так явно предрекает вещи, которые на слух было трудно себе представить, и они попросили его объяснить, откуда взялись эти столь отдаленные прорицания.

Мессер Бенедетто, будучи человеком любезным и простым в общении, улыбнулся и, приоткрыв часть головы надо лбом, показал собеседникам свои седины со словами: «Седые волосы делают меня столь благоразумным и предусмотрительным». Кто же усомнится, что пожилой возраст наделяет многими воспоминаниями о пережитом, приучает ум предвидеть и знать причины, направление и исход всяких дел, соединять происходящее сегодня с тем, что было вчера, и благодаря этому представлять себе, что может случиться завтра; а это предвидение подсказывает тебе разумные и уместные решения, и вместе с ними способы сохранять покой и благосостояние семейства, защитить его своей верностью и старанием от нежданных напастей, а если удары судьбы уже сотрясли и покорежили его, – возродить и вернуть его к жизни с помощью душевной силы и мужества? Ум, осмотрительность и познания старцев наряду со старанием поддерживают семьи в счастье и благополучии, и украшают в сиянии и славе. Так кто же откажет старшим в величайшем уважении, если они хранят счастье своих близких, вооружают их в несчастье, помогают семье и украшают ее при любых обстоятельствах?

Таким образом, юноши должны почитать стариков, но прежде всего своих отцов, которые заслуживают этого как по возрасту, так и по всем качествам. От отца ты получаешь жизнь и множество способов обрести добродетель. Отец своим потом, стараниями и ухищрениями добивается того, чтобы ты в своем возрасте находился в определенном состоянии и благоденствовал. Если ты испытываешь чувство долга по отношению к тому, кто помогает тебе в нужде и бедности, какие же благодарные чувства ты должен испытывать к тому, кто, сколько мог, старался тебя оградить от всех лишений. Если ты должен делить со своим другом все мысли, все имущество и даже участь, переносить неудобства, тяготы и труды ради того, кто тебя любит, то еще больше это относится к твоему отцу, который тебе ближе всех и которому ты обязан более, чем самому себе. Если твои друзья и знакомые могут в значительной мере располагать твоим имуществом, добром и богатствами, то тем более отец, от которого ты получил если не эти вещи, то жизнь, и не только жизнь, но и пропитание на протяжении столь длительного времени, а если не пропитание, то существование и имя. Итак, юношам подобает делиться с отцами и старшими всеми желаниями, мыслями и соображениями, советуясь по всякому поводу со многими, а прежде всего с теми, кому они, как им хорошо известно, больше всего близки и дороги. Они должны охотно выслушивать их советы, продиктованные благоразумием и опытом, с радостью следовать наставлениям тех, кто богаче их годами и разумением. И пусть молодые люди не ленятся помогать всем старшим в их дряхлости и слабостях; они смогут рассчитывать на такую же поддержку и снисхождение со стороны своих младших сородичей, какую оказывали старшим сами. Так что пускай постараются со всем усердием и готовностью обеспечить им на старости лет покой, удобство и отдых. Пусть знают, что для стариков нет большей радости и удовольствия, чем видеть свою молодежь благонравной и заслуживающей любви. И конечно, самое большое утешение для них – видеть, что те, кто долгое время был для них средоточием всех надежд, воплощением всех их желаний и забот, заслужили благодаря своим нравам и добродетели любовь и уважение. Самая приятная старость – та, которая видит, что ее юноши избрали достойный и мирный путь. Добрые нравы всегда располагают к миру; добродетель всегда ведет к достойной жизни. Ничто не вносит в жизнь смертных такого смятения, как пороки. Поэтому старайтесь, о юноши, угодить вашим отцам и всем старшим во всем, в том числе и в том, что вам сулит славу и хвалу, а вашей родне – удовольствие, радость и веселье. Итак, дети мои, будьте добродетельны, избегайте пороков, уважайте старших, приобретайте расположение, живите свободно, в довольстве, почете и любви. Первый шаг к почету – завоевать любовь и расположение; первый шаг к обретению любви и расположения – быть достойным и добродетельным; первый шаг к украшению себя добродетелью – ненавидеть пороки, избегать испорченных людей. Таким образом, следует всегда держаться общества достойных и уважаемых, и для усвоения добрых нравов всегда подражать их примеру и обычаю. Вы должны любить, почитать их и радоваться, если вас будут считать безупречными. Не будьте капризными, упрямыми, несговорчивыми, легкомысленными, тщеславными, но будьте доступными, уживчивыми, гибкими, серьезными и солидными в меру своего возраста; насколько можете, будьте со всеми любезны и как можно более почтительны и послушны по отношению к старшим. Обычно в молодых людях хвалят мягкость, человечность, воздержность и скромность; но почтение к старшим в молодых людях всегда ценилось и приветствовалось. Я скажу не для того, чтобы похвалиться, а чтобы перед вами были домашние примеры, о которых вам будет по душе услышать и которые легче запомнить, чем чужие. Не припомню, чтобы кто-то мог меня упрекнуть в том, что я сидел или стоял, не выказывая величайшего уважения к нашему брату Риччардо или другим старшим родственникам, если они там были. При стечении народа и в общественных местах, где присутствовали мои старшие сородичи, всякий мог убедиться, что я постоянно начеку и готов исполнить их приказания. Едва завидев их, я всегда обращался в их сторону и обнажал голову, дабы почтить их, и когда бы я их ни встретил, я бросал любое развлечение и любую компанию, чтобы быть со старшими, уважить и сопроводить их. Я никогда не покидал их и не уходил к моим молодым друзьям, не получив прежде от отца разрешения. Это мое обыкновение и послушание никогда не порицали не только старики, но и молодежь, а мне казалось, что так я исполняю свой долг; а поступая иначе, то есть не угождая старшим, не ценя их и не подчиняясь им, я заслужил бы упрек и бесчестье. Кроме того, я считал своим долгом всегда быть откровенным с Риччардо, советоваться с ним, почитать его как отца, потому что я чувствовал в душе обязанность чтить и уважать старших по возрасту.

Итак, я призываю вас быть почтительными к старшим и добронравными, насколько сможете. И не смотрите, дети мои, на то, что добродетель на первый взгляд кажется довольно суровой и обременительной, а отклонения от нее – заманчивыми и приятными, ибо между ними есть огромная разница: в пороке кроется не столько удовольствие, сколько сокрушение, он сулит меньше приятности, чем боли, от него исходит не польза, а всевозможный ущерб. В добродетели все наоборот, она полна изящества, красы и радости, всегда тебе по душе, никогда не причиняет боли, никогда не пресыщает, с каждым днем становится все полезнее и приятнее. Насколько ты будешь более разумен и добронравен, настолько будешь ценим и хвалим, любим достойными людьми и доволен собой.

И если ты сумеешь всегда быть человеком и не захочешь отступать от человечности, то наверняка внутренне приблизишься к истинному счастью. Такова сила добродетели самой по себе, она дарует счастье и блаженство тому, кто во всех своих делах и помыслах старается соблюдать наставления и заповеди, позволяющие избегать пороков, дурных привычек и недостойных поступков.

Я, дорогие дети, принадлежу к числу тех людей, кто предпочел бы оставить вам в наследство добродетель, а не большое богатство, но это не в моей власти. Насколько это было мне доступно, я всегда пытался помогать вам усвоить те принципы и манеры, которые доставляют хвалу, благоволение и честь. Вы же должны правильно употребить свои способности, которыми, я полагаю, природа щедро и обильно вас наделила, и усовершенствовать их путем практического изучения достойных вещей и усвоения многих полезных наук и искусств. А состояние, которое я вам оставляю, вы должны истратить и применить таким образом, чтобы заслужить уважение и своих близких, и посторонних людей. Впрочем, у меня есть сильное подозрение, что вам, дети мои, будет иной раз меня не хватать; вам придется пострадать от забот и печалей[5], которых со мной вы могли бы избежать, ведь мне ведома власть фортуны над душами неопытных юношей, лишенных совета и помощи в ту пору, когда они наиболее уязвимы. Примером может послужить наш дом, члены которого в избытке наделены благоразумием, рассудительностью, опытом, твердостью, мужеством и упорством; и все же им довелось пережить неприятности, показывающие, сколь велика сила злой и бешеной фортуны, разрушающей все самые продуманные планы и опрокидывающей любые доводы рассудка. Но сохраняйте силу и стойкость духа. В беде проявляется добродетель. Ведь кто сумеет приобрести такую же славу и известность своей твердостью духа, постоянством, силой ума, изобретательностью и искусством в благоприятное и спокойное время, когда фортуна бездействует и отдыхает, как в годину бедствий и несчастий? Так что побеждайте фортуну терпением, побеждайте людскую испорченность научением в добродетелях, отвечайте потребностям времени рассудительностью и благоразумием, применяйтесь к нравам и обычаям окружающих со скромностью, человечностью и снисхождением, и главное, употребляйте все силы своего ума, таланта, опыта и знания на то, чтобы, во-первых, быть, а во-вторых, выглядеть добродетельными. Для вас не должно быть ничего дороже и желаннее, чем добродетель; знание и мудрость вы должны предпочесть всему остальному, тогда любые подарки судьбы покажутся вам мало значащими. В ваших помышлениях первое место займут честь и слава, вы никогда не станете ценить богатство выше хвалы, и ради обретения уважения и почета не побоитесь взяться за самое трудное и непростое дело, не ожидая другой награды за ваши усилия, кроме доброго слова и похвалы. Не сомневайтесь, что доблесть всегда приносит свои плоды и не бойтесь упорно и настойчиво изучать достойные искусства, исследовать похвальные и редкостные вещи, осваивать и запоминать полезные науки и теории, ибо запоздалый должник часто приносит большую прибыль.

Мне бы еще хотелось, чтобы с самого младенческого и нежного возраста вы как следует приготовились и научились переносить выпадающие на людскую долю несчастья и противостоять им. Я оставляю вас сиротами, в изгнании, вдали от отчизны и родного дома. Великой хвалой для вас будет, дети мои, если в таком нежном и уязвимом возрасте вы хотя бы отчасти сумеете встать над суровыми и неблагоприятными обстоятельствами, а в более зрелые годы вы восторжествуете над собственной судьбой, если при всяком повороте событий не устрашитесь фортуны и преодолеете ее неприязнь. И отныне учтите, что чем больше в вас будет привязанности, заботы и любви к достойным и почетным делам, тем реже вы станете жалеть о моем отсутствии, а тем более о недостатке помощи со стороны других смертных. Кто наделен добродетелью, тот мало нуждается в содействии извне. Тот, кто умеет довольствоваться одной лишь добродетелью, тот обладает несметными богатствами, великим могуществом, необыкновенным счастьем.

Блажен тот, кто украшен добрыми нравами, располагает друзьями, наделен благосклонностью и милостью сограждан. Самая прочная и долговечная слава выпадает на долю того, кто посвятил себя приумножению известности и репутации своего отечества, семьи и сограждан. Только тот удостоится памяти потомков, заслужит у них бессмертную хвалу, кто обо всех прочих преходящих и хрупких вещах станет судить соответственно, презирая и не заботясь о них, а возлюбит лишь добродетель, устремится лишь к мудрости, возжелает лишь незапятнанной и праведной славы. Вот в чем должны вы упражняться, дети мои, в добродетели, в полезных искусствах, в похвальных науках, и приложить все усилия, чтобы не обмануть ожиданий и надежд своих семейных. Так и поступайте, старайтесь всеми честными способами, трудами и усилиями, умением и прилежанием заслужить их похвалу и расположение, а также благосклонность, уважение и авторитет у всех прочих; у внуков же и у их потомков останется память о вас, о ваших знаменитых словах, поступках и делах.

Не падайте духом. Здесь присутствуют Адовардо и Лионардо, прибудет и Риччардо; они, я надеюсь, о вас позаботятся. Я знаю, что все члены нашего дома Альберти по природе очень добры, и никто из них не пожелает прослыть жестоким и бессердечным, не оказав помощи своим, тем более если вы станете практиковать добродетель. И прошу вас, Адовардо и тебя, Лионардо, вы видите, что эти юноши молоды, сознаете опасности юного возраста, дорожите честью и благом нашего дома; поэтому позаботьтесь о них, пусть каждый из вас приложит все усилия для этого. Всякий обязан стремиться к тому, чтобы в его семье подрастали добродетельные и славные умы. Для чего считается правильным удостаивать ушедших из жизни надгробиями, устраивать им пышные и ненужные для покойных похороны, как не ради похвалы и одобрения благочестия и чувства долга живых? Если вы с этим согласны, то не гораздо ли важнее почитать и украшать живых, помогать им, подталкивать вперед и выставлять на обозрение и одобрение всей семьи? Впрочем, я не хочу, чтобы мои слова были поняты как превознесение достоинств этих моих двух сыновей, но вы должны будете доказать, что моя просьба, с которой я сейчас обращаюсь, пошла им на пользу, когда меня не станет».

Так сказал Лоренцо. Адовардо и Лионардо молча слушали его, не прерывая. В это время вошли врачи, которые дали Лоренцо совет немного отдохнуть, что он и сделал. Он улегся, а мы вышли в залу. «Невозможно понять, – сказал Адовардо, – сколь велика и сильна родительская любовь к детям, пока сам ее не почувствуешь. Вообще любовь обладает немалым могуществом. Известно множество случаев, когда люди только для того, чтобы показать свою верность и заботу о любимых, жертвовали своим имуществом, временем и всем состоянием, терпели крайние трудности, убытки и риск. Говорят, что из привязанности к любимому предмету некоторые даже не могли оставаться в живых, видя, что они его лишились. История и людская память полны примеров, доказывающих власть подобных страстей над нашей душой. Но нет сомнения в том, что самая прочная, постоянная, бескорыстная и сильная любовь – это любовь отца к детям.

Я согласен с Платоном в том, что душу и тело смертных вдохновляют четыре глубоких страсти, которые склоняют их к пророчеству, богослужению, поэзии и любви. Из них само по себе Венерино влечение кажется мне наиболее бурным и необузданным. Но нередко бывает, что оно стихает и пропадает вследствие отвращения, разлуки, нового желания и по другим причинам, и почти всегда оставляет после себя враждебность. Не буду спорить и с тем, что истинная дружба неразлучна с безупречной и сильной любовью. Но по-моему, не существует более сильной, нежной и пылкой душевной привязанности, нежели та, которая коренится и рождается по воле самой природы в умах отцов, не так ли?»

ЛИОНАРДО. Мне не подобает судить о том, насколько велика душевная привязанность отцов к своим детям, ибо мне, Адовардо, неизвестна эта радость и удовольствие – иметь потомство. Но если строить предположения, глядя со стороны, то с твоим суждением можно согласиться и утверждать, что отцовская любовь – во многих отношениях – чрезвычайно велика; впрочем, мы только что видели, с каким рвением и нежностью Лоренцо препоручал нам своих сыновей вовсе не потому, что сомневался в наших добрых к ним чувствах, о которых прекрасно знает, но под действием отеческой любви, ибо самый заботливый, пытливый и благоразумный человек не сумеет проявить столько внимания и чуткости к чужим детям, сколько хотелось бы их любящему отцу. Но по правде говоря, слова Лоренцо тем более тронули меня, что я считаю надзор и уход за младшим поколением в семье естественным долгом. Поэтому я временами не мог сдержать слезы. Я видел, что ты задумался, и мне казалось, что в отличие от меня, ты глубоко ушел в свои мысли.

АДОВАРДО. Так оно и было. Каждое слово Лоренцо отзывалось во мне сочувствием и участием. Я думал о том, что я тоже отец, и не отнестись к детям моего друга, моего любезного родственника, к тем, кто должен быть дорог мне по крови, а тем более по просьбе их отца, как к своим собственным, было бы с моей стороны, Лионардо, поступком поистине не дружеским и не родственным, а жестоким, коварным и низким, я бы заслуживал за него хулы и бесчестия. Но кто же не испытает жалости к своим питомцам? У кого не будет постоянно перед глазами отец этих сирот, твой друг, с его последними словами, запечатленными в твоем сердце, которыми твой друг и родственник на смертном одре завещает тебе самое дорогое, что у него есть, своих сыновей, доверяясь тебе и оставляя их в твоей власти? Я, дорогой Лионардо, настолько преисполнен таким чувством, что скорее предпочту лишить чего-то своих, чем допущу, чтобы эти дети испытали в чем-либо недостаток. О нуждах своих близких буду знать только я сам, а о бедствиях тех, кого я опекаю, сможет судить всякий добрый, милосердный и порядочный человек. Итак, наш долг позаботиться об их репутации, чести, благоденствии и нравах. Я считаю так: кто из скупости или небрежения бросит на произвол судьбы талант, рожденный и способный заслужить одобрение и почет, тот достоин не только осуждения, но и сурового наказания. Если весьма непохвально не поберечь, не содержать в чистоте и порядке быка и кобылу, если предосудительно по своей небрежности погубить самую бесполезную скотину, то разве не следует самым серьезным образом осудить того, кто покинет человеческую душу в тяготах и печали, в бесчестии, кто стерпит ее унижение и допустит по своей вялости и скудости, чтобы она погибла? Разве его не сочтут несправедливым и бесчеловечным? Ах! остерегайся быть таким жестоким, побойся наказания Господня, прислушайся к народной поговорке, которая мудро гласит: «кто не уважает чужую семью, не поможет и своей».

ЛИОНАРДО. Я уже отчасти чувствую, как хлопотно быть отцом. По-моему, слова Лоренцо растрогали тебя куда сильнее, чем я думал. Твое рассуждение увлекает меня, видимо, в сторону твоих мыслей о собственных детях. Пока ты говорил, я задался вопросом, что же важнее: забота и внимание отцов к сыновьям или удовольствие и радость воспитания детей. Я не сомневаюсь, что это трудное дело, но оно, вероятно, не в последнюю очередь способствует тому, что дети становятся для родителей еще дороже. Ведь от природы каждый творец склонен любить свои произведения, и художник, и писатель, и поэт; а тем более, наверное, отец своих детей, потому что они больше в нем нуждаются и он затрачивает на них больше трудов. Все хотят, чтобы их творения нравились, чтобы их хвалили, чтобы они оставили по себе вечный след.

АДОВАРДО. Ну да, на что ты положил больше сил, то тебе и дороже. Однако природа вложила в отцов какую-то особую потребность, необыкновенное желание иметь и воспитывать детей, а затем радоваться, видя в них свой образ и подобие, воплощение всех своих надежд, а также в старости ожидать от них надежной помощи, отдохновения в пору слабости и утомления. Но если все хорошенько рассмотреть и обдумать, то окажется, что невозможно вырастить детей, не испытав множества всяческих неприятностей, что отцы всегда пребывают в тревоге, как добрый Микион у Теренция, волновавшийся из-за того, что его сын еще не вернулся[6]. Какие мысли рождались в его голове? Какие подозрения роились в его душе? Какие страхи его преследовали? Он боялся, как бы его сын где-нибудь не упал, не разбил, не сломал себе какую-нибудь часть тела. Ба! Люди больше думают о том, что им дорого, так и с нами бывает. В душе мы всегда остерегаемся и боимся настоящего, а о будущем мыслим со страхом и осторожностью, если нам предстоит направить свое потомство на верный путь. Но если бы природа не вложила в родителей эту тревогу и заботливость, я полагаю, мало кто из отцов не пожалел бы, что у него есть дети. Посмотри на птиц и животных, подчиняющихся только велениям природы, сколько усилий они тратят, строя гнезда, выкапывая норы, производя на свет детенышей, они исполняют свой долг и сторожат, защищают и блюдут новорожденных, бродят в поисках корма и пропитания для своих малышей, и выполнение всех этих и многих других хлопотливых обязанностей, кои сами по себе тяжелы и обременительны, облегчает нам долг природы. То, что показалось бы тебе неприятной и излишней задачей, для нас, отцов, как видим, является желанной, подобающей и легкой ношей, ибо это наша естественная потребность. Но разве это относится только к детям, а не ко всем прочим вещам? Во всем, что относится к жизни смертных, хорошего заложено не больше, чем плохого. Считается, что в богатстве много пользы и нужно к нему стремиться, но богатые знают, сколько хлопот и огорчений оно несет с собой. Властителей уважают и боятся, однако всем известно, что они живут в страхе и подозрениях. Похоже, что всякой вещи соответствует ее противоположность: жизни – смерть, свету – мрак, и одного без другого не бывает. Так и с детьми, которые приносят столько же надежд, сколько и отчаяния, столько же радости и веселья, сколько печали и горести. Не спорю, чем дети старше, тем больше от них удовольствия, но одновременно и грусти. А в человеческих душах сильнее отражаются несчастья, чем удачи, боль и скорбь сильнее, чем наслаждение и веселье, потому что первые поражают и угнетают, а вторые только слегка щекочут. Ты вынужден постоянно думать о детях в любом возрасте, начиная даже с пеленок, хотя больше хлопот они доставляют, когда подрастают, и в отрочестве требуют еще несравненно больше ухищрений; но гораздо больше заботы и внимания нужно, когда они взрослеют. Так что не сомневайся, Лионардо, отцовские обязанности не только хлопотны, но и полны огорчений.

ЛИОНАРДО. Я думаю, что с родителями происходит то же, что и со всеми. Мы видим, что природа всегда старается дать возможность своим созданиям выжить с помощью тех, кто произвел их на свет и от кого они получают пропитание и помощь, чтобы встать на ноги и проявить свои способности. У деревцев и растений корни собирают и передают питательные вещества стволу, ствол – ветвям, ветви – листьям и плодам. Точно так же и для отцов естественно всё отдавать для вскармливания и поддержания рожденных ими отпрысков. Я уверен, что ваш отцовский долг – забота и попечение о том, чтобы вырастить свое потомство. Не стану теперь спрашивать тебя о том, является ли эта забота природной потребностью отцов или она возникает и вырастает из той радости и надежд, которые отцы испытывают, глядя на своих детей. Ведь нередко одному из сыновей отдают предпочтение перед другим, если первый ему кажется более многообещающим, и тогда отец старается лучше его наряжать, быть к нему щедрее и больше угождать ему. И в то же время всякий день можно видеть, как сыновья, которыми пренебрегают их родители, совершают далекие странствия, перебиваются в грязи и в лохмотьях, подвергаясь лишениям и опасностям, и что самое неприятное для отцов, закосневают в пороках. Но сейчас в наши намерения не входит исследование начал, развития и целей всякой любви. Не станем также выяснять, почему отцы неодинаково любят всех своих детей. Ты мог бы заметить, что порочность происходит от испорченности природы и извращенного ума. Поэтому сама природа, которая во всем стремится к совершенству и согласию, лишает порочных сыновей подлинной любви и обделяет их привязанностью отцов. Но может быть, отцы сумеют заслужить с помощью своих сыновей большую похвалу, если не станут держать их дома в бездействии и лени; впрочем, если ты пожелаешь ответить мне, рассуждение слишком затянется. Тут я замечу, не ради спора с твоим утверждением, что дети несут отцам превеликие огорчения уже с пеленок, но для уточнения: я не вижу, чтобы мудрый отец должен был не только огорчаться, но и заботиться о многих вещах, в первую очередь о тех, которые являются предметом заботы женщин, кормилиц, матерей, а не отцов. Я полагаю, что в младенческом возрасте детей нужно предоставить нежному женскому уходу, а не мужскому воспитанию. Что до меня, я принадлежу к тем, кто не считает нужным без конца теребить малышей и не хотел бы, чтобы отцы, как это иногда бывает, играли с ними. Глупо не замечать, каким неисчислимым опасностям подвергаются младенцы в грубых отцовских объятиях, в которых искривляются и портятся их мягкие косточки и маленькие тельца, потому что очень трудно сжимать и поворачивать их, не повредив и не затронув какой-нибудь части, остающейся впоследствии в таком ущербном состоянии. Итак, пусть новорожденные остаются недоступными для отцовских объятий и дремлют на руках у мамы.

Возраст, который наступает после младенчества, несет с собой много радости, малыши вызывают смех у окружающих и уже начинают лепетать и высказывать свои желания. Все домашние прислушиваются к их речам, все соседи передают их, обсуждают как праздничные события, перетолковывая и одобряя то, что говорят и делают дети. В это время, как весной, зарождаются многочисленные добрые надежды, слова и поведение ребенка демонстрируют признаки тончайшего ума и глубочайшей памяти, поэтому все согласны в том, что дети в этом возрасте служат утехой и забавой для отцов и стариков. Не думаю, чтобы отыскался такой занятой и озабоченный делами отец, который не получал бы удовольствие от общения со своими малышами. Достойный Катон, которого в древности прозвали мудрым, за то что он был во всем тверд и последователен, в течение дня, как рассказывают, часто прерывал свои важные государственные и приватные занятия и возвращался домой, чтобы посмотреть на своих маленьких детей, потому что для него отцовство не было докукой или обузой и он находил отраду в том, чтобы слушать их лепет и смех, наслаждаться их бесхитростными и милыми повадками, которыми отличается этот нежный и чистый возраст. Если это так, Адовардо, если отцовские заботы невелики и сопряжены с удовольствием, несут с собой любовь, добрую надежду, праздник, смех и забавы, в чем же тогда ваши огорчения? Мне было бы полезно знать ход твоих рассуждений.

АДОВАРДО. Я был бы очень рад, если бы ты узнал его так, как отчасти знаю я, на собственном опыте. Так грустно думать о том, что многие молодые Альберти остаются без наследников, тем самым уклоняясь от увеличения нашего рода и умножения числа его членов. Что это значит? Что несколько дней назад я насчитал ни много ни мало как двадцать два молодых представителя нашей семьи, живущих в одиночестве, без жены, – младшему из них нет еще шестнадцати, а старшему больше тридцати шести. Конечно, я огорчаюсь и вижу, сколь великий убыток наносит нашей фамилии недочет в потомстве, которого следовало бы ожидать от молодежи; я считаю, что лучше вытерпеть любые неприятности и трудности, чем видеть, как наша семья оскудевает, за неимением тех, кто мог бы встать на место и заменить отцов. И так как я хочу, чтобы ты, как и подобает по твоей репутации, одним из первых обзавелся похожими на тебя наследниками и преумножил род Альберти, то мне не хочется настаивать на том, что может породить сомнения и отвратить тебя от этого. А я мог бы очень близко познакомить тебя с немалыми и весьма суровыми огорчениями, которые подстерегают отцов, в каком бы возрасте ни находились их дети, и ты убедился бы, что малыши сулят любящим отцам не только игры и смех, но часто печаль и слезы. Ты также не смог бы отрицать, что немалые неприятности и заботы достаются на долю отцов задолго до того, как дети принесут нам веселье и радость. Заранее приходиться думать о том, как найти подходящую кормилицу, затратить много усилий, чтобы заполучить ее вовремя, проверить, чтобы она была здорова и благонравна, приложить старания и ухищрения, чтобы найти такую, которая будет свободной, не занятой и лишенной недостатков и изъянов, портящих и заражающих кровь и молоко. Кроме того, она должна быть приличной и не скандальной. Было бы слишком долго рассказывать, сколько осмотрительности должен проявить в свое время каждый отец, сколько трудов положить, прежде чем найдет подходящую честную, достойную и пригодную няньку. Ты бы, наверное, не поверил, сколь огорчительно и досадно не найти ее вовремя, или найти негодную, потому что похоже, чем больше нужда, тем труднее ее удовлетворить. Знаешь, какие опасности таит в себе нездоровая и распутная кормилица: проказу, эпилепсию и все те тяжелые недуги, которые, как известно, могут передаваться при кормлении грудью; тебе известно, как редко встречаются хорошие кормилицы и как велик на них спрос. Но к чему углубляться в эти мелкие подробности? Я ведь предпочитаю, чтобы ты знал, что на самом деле дети являются для отцов величайшим утешением, ты видишь, как малыши весело окружают тебя, умиляешься всем их речам и поступкам, преувеличиваешь их значение и строишь великие планы. Пожалуй, одна вещь может отравить эти радости и заронить гораздо большую тревогу в твоей душе. Подумай сам, как тяжело слышать детский плач, если ребенок упадет и сломает руку, как неприятно отцу сознавать, что в этом возрасте погибает больше детей, чем в любом другом. Подумай, как трудно ожидать, что ты в любую минуту можешь лишиться своего наслаждения. Мне даже кажется, что с этим возрастом сопряжено больше всего опасных болезней, только он угрожает оспой, корью, краснухой, постоянным несварением желудка, ребенок то и дело лежит в постели, изнемогает от всяких недугов, которые тебе незнакомы и о которых эти малыши даже не могут тебе рассказать, так что ты преувеличиваешь серьезность всякой мелкой хвори, и не веришь, что можно найти подходящее лекарство от неизвестного заболевания. В общем, самое малое недомогание детей отзывается в отцовской душе величайшей болью.

ЛИОНАРДО. Тебе было бы приятно, Адовардо, если бы я не мог уже сказать, подобно другим, о себе, как о счастливейшем человеке: «Я никогда не был женат». Ведь ты знаешь, что я весьма склонен к такому поступку, и думаю, тебя нисколько не огорчает, что мне уже все уши на эту тему прожужжали. Я вижу, ты не против того, чтобы люди, которым не о чем со мной говорить и которые не находят слов и предметов для обсуждения, заводили беседу о том, что хорошо бы мне жениться, и проливали реки красноречия, доказывая пользу и преимущества брака, важность этого первозданного института для общества, необходимость обзавестись наследниками, умножить и увеличить семью, и при этом говоря: «возьми ту или эту, ты не найдешь девицу с большим приданым, более красивую или родовитую». Эти напыщенные речи, предназначенные для того, чтобы заронить во мне желание расстаться со своей свободой, вызывают у меня справедливое возмущение. Тем не менее, я сам хотел бы в скором времени обзавестись женой и мне было бы приятно иметь детей, чтобы у тебя не было передо мной преимущества, которое не дает мне спорить с тобой, опираясь на опыт, а не только на отвлеченные доводы. Господу известно, как и тебе, насколько я горю желанием и сколько раз мы пытались вместе с тобой и с другими найти что-нибудь подходящее. Но, конечно, я чувствую, как мне мешает наша общая беда. Те девицы, которые на твой вкус подходят, мне не нравятся. Те, от которых я бы не отказался, вас как будто бы никак не устраивают, так что больше всего я хочу не столько сохранить свое место в семье после себя и увековечить свое имя, сколько у меня возникает желание избавиться от досадных приставаний всех друзей и знакомых, не знаю почему завидующих моей свободе и холостому состоянию. Но боюсь, как бы со мной не случилось, как с тем священным источником в Эпире, описанным древними, в котором зажженное полено погасло, а холодное и погасшее загорелось. Поэтому вам лучше, наверное, оставить меня в покое и подождать, пока я не воспламенюсь сам, а если вы считаете, что ваши речи могут на меня подействовать, то я советую вам дождаться, чтобы мое горячее желание жениться остыло.

Однако довольно мы посмеялись. Если бы у меня были дети, я не стал бы тратить силы на поиски кормилицы вместо их собственной матери. Фаворин, философ, выведенный Авлом Геллием, и другие древние считают материнское молоко самым лучшим. Правда, врачи утверждают, что кормление отнимает силы и иногда вызывает бесплодие. Но я предпочитаю думать, что природа хорошо обо всем позаботилась, и отнюдь не без оснований следует полагать, что, как мы видим, одновременно с полнотой растет и умножается обилие молока, то есть сама природа удовлетворяет нашу нужду и как будто подсказывает, каков долг матерей по отношению к детям.

Я бы позволил себе отступить от этого правила, если бы женщина лишилась сил вследствие какой-либо неприятности: тогда бы я, как ты советуешь, постарался найти хорошую, опытную и благонравную кормилицу, но не затем, чтобы оставить мать в покое и освободить ее от этой природной обязанности перед детьми, а для того, чтобы обеспечить ребенка более здоровым питанием. Я думаю также, что помимо названных тобой болезней, вызываемых испорченным молоком, неблагонравная и распущенная нянька может повлиять на характер ребенка, развить в нем дурные наклонности и заронить в его душе такие вредные и грубые свойства, как раздражительность, пугливость, необщительность и тому подобные. Мне кажется, если кормилица будет сама по себе вспыльчивой, либо станет горячить и воспламенять свою кровь крепким и неразбавленным вином, то дитя, получающее от нее такую разогретую и воспаляющую пищу, легко усвоит и склонность к гневливости, жестокости и скотству. А недовольная, злобная и сердитая кормилица может сделать ребенка ленивым, расслабленным и робким, ведь в раннем возрасте эти влияния очень сильны. Мы видим, что если деревце не получает необходимого питания и достаточного количества воздуха и влаги, требуемых для роста, оно начинает увядать и сохнуть. Известно, что маленькая ранка наносит молодому побегу больше вреда, чем сугубые переломы многолетнему дереву. Следовательно, в этом нежном возрасте нужно особенно следить, чтобы питание было высочайшего качества. Поэтому требуется найти веселую, опрятную няньку, без малейших нарушений или раздражений в крови и в темпераменте; чтобы она была скромной, умеренной во всем и порядочной. Все это, как ты уже говорил, редко встречается в кормилицах, так что ты должен согласиться со мной: родная мать всегда будет умереннее и добронравней, чем чужая тетка, то есть во всех отношениях лучше подойдет для кормления своих детей. Не буду долго доказывать, что мать станет воспитывать ребенка с большей любовью, отдачей, прилежанием и старанием, чем нанятая за плату нянька. Не стану также объяснять тебе, какую любовь питает и хранит мать к своему дитяти, которое было выращено и вскормлено в ее лоне. Впрочем, если все же понадобиться найти кормилицу и позаботиться обо всем том, что было говорено выше, – а при наличии родной матери это бывает редко – то мне кажется, дело не составит большого труда. Пожалуй, многие люди с охотой берутся за куда менее важные задачи, чем сохранение здоровья ребенка, вещь похвальную и обязательную. Но знаешь, эти твои страхи и сомнения по поводу того, что в младенческом возрасте многие умирают, мне представляются мало похвальными. Пока в ребенке теплится жизнь, лучше надеяться, а не отчаиваться. И не так уж серьезны недомогания малышей, как может показаться. Вчера он лежал в постели истомленный и чуть ли не прощался с жизнью, сегодня он бодр и крепок, все ему интересно. А если Господу будет угодно прервать течение дней твоего ребенка на каком-то году, я полагаю, отцу подобает скорее вспоминать о тех радостях и утешениях, которые от получил от сына, и благодарить за них, вместо того чтобы сокрушаться из-за того, что подаривший жизнь забрал ее обратно. Хвалят старинный ответ Анаксагора, который будучи благоразумным и мудрым отцом, узнав о смерти сына, сказал с подобающей рассудительностью и терпением, что он породил на свет смертного и что он может смириться с известием о смерти того, кто рожден, чтобы умереть.

Но найдется ли столь неотесанный и неграмотный глупец, который не знает, что как мертвое существо обязательно раньше было живым, так и живое должно в определенный срок ожидать своей кончины?

Скажу тебе даже такую вещь, Адовардо, что отцы по этому поводу не то что должны радоваться, но по меньшей мере не так уж и расстраиваться, если дети умирают, не закоснев в пороках и не испытав всех тех страданий, кои присущи жизни смертных. Нет ничего труднее, чем жить, поэтому блажен кто избавился от этих тягот и окончил свои дни молодым, в доме отцов у нас на родине! Счастлив, кто не испытал наших невзгод, не бродил по чужим странам, униженный, безвластный, в рассеянии, вдали от родных, друзей и близких, презираемый, отвергнутый, гонимый и ненавидимый теми, кто с нашей стороны видел только любезность и почтение! Как несчастливы мы, встречая в чужих землях помощь и некоторое утешение в наших бедствиях, находя у иностранцев сочувствие и снисхождение к нашему горю, и только у наших сограждан на протяжении столь длительного времени не будучи в состоянии вымолить никакой милости! Без вины мы объявлены вне закона, без оснований гонимы, без жалости отвергнуты и прокляты!

Но о чем я толкую? Всякий возраст подвержен многочисленным серьезным и тяжелым недугам не меньше, чем младенчество, ведь не станешь же ты утверждать, что взрослые и пожилые люди с их подаграми, приступами, коликами и прострелами здоровее и живее прочих. Ты же не думаешь, что лихорадки, боли и зараза менее опасны для крепких и сильных молодых людей, чем для детей? А если окажется, что какой-то возраст более уязвим для названных болезней, то разве не будет в том вины отца, который не проявил должной умеренности и благоразумия? И не покажется ли тебе глупым терзать себя опасениями и сомнениями там, где у тебя нет никакого выбора?

АДОВАРДО. Я не хочу с тобой спорить и вдаваться в такие тонкости. Согласен, что неразумен тот, кто страшится неизбежного. При всем том ты не должен считать меня помешанным, хотя я зачастую испытываю страх за своих детей, или уж согласись, что все отцы – безумцы, потому что ты не найдешь ни одного, который не беспокоился бы и не боялся потерять своих любимцев. Кто осуждает такое поведение, тот хулит само отцовство. Вот к чему я клоню, Лионардо. Пусть отцы, если это возможно, будут уверены, что их дети пребудут в здоровье и процветании до самой старости; пусть они вознамерятся увидеть внуков своих внучат, как их увидел, по словам писателей, божественный Цезарь Август; пусть их не тревожат поражающие их потомство известные тяжкие недуги, иной раз изнуряющие и непереносимые как сама смерть, и пусть каждый отец рассчитывает уподобиться сиракузскому тирану Дионисию, который до шестидесяти лет ни разу не устраивал похорон ни детям от своих трех жен, ни своим многочисленным внукам; и пусть отцам будет дана власть над жизнью и смертью их детей, которая была дана Алтее – боги отпустили ее сыну Мелеагру столько жизни, сколько будет гореть головешка, в досаде брошенная ею в огонь, так что когда полено сгорело, жизнь Мелеагра окончилась. Все равно, и тогда дети будут для отцов источником треволнений.

ЛИОНАРДО. Мне кажется, лучше послушать тебя, хотя ты не хочешь спорить, чем поверить кому-то еще, от кого я захотел бы узнать о причинах, почему он так говорит. Но я, пожалуй, вижу, кого ты мог бы привести в пример – многих не очень разумных отцов, которые усердствуют и растрачивают всю свою жизнь в изнурительных занятиях, в долгих странствиях и великих трудах, живут в рабстве и лишениях, чтобы их наследники могли жить в праздности, увеселениях и роскоши.

АДОВАРДО. Я знаю, что ты не относишь меня к тем, кто постоянно копит добро для своих детей, хотя фортуна в любой момент может лишить жизни не только наследников, но и самого приобретателя. Разумеется, мне было бы приятно оставить своих детей богатыми и благоденствующими, а не бедными, и я очень хочу и стараюсь, насколько в моих силах, так их обеспечить, чтобы они не сильно зависели от чужого произвола, ведь мне небезызвестно, как тяжко сознавать недостаток своих сил. Однако не думай, что у отцов, которые не страшатся потерять или оставить в нищете своих детей, нет никаких забот. А кто должен заниматься их воспитанием? Отец. На ком лежит бремя их начального образования и наставления в добродетели? На отце. На ком лежит сложнейшая обязанность обучить их всем заветам, искусствам и наукам? Как тебе хорошо известно, тоже на отце. Прибавь сюда трудную для отца задачу: как выбрать такое искусство, такую науку, такой образ жизни, чтобы они соответствовали характеру сына, репутации семьи, городскому обычаю, настоящему времени и обстоятельствам, существующим возможностям и ожиданиям граждан. В нашем городе не допускается, чтобы кто-либо из них слишком возвысился благодаря своим военным победам. Это разумно, ибо тот, кто пожелает воспользоваться любовью и расположением сограждан, чтобы навязать республике свою волю, может создать опасность для нашей древней свободы, добиваясь своей цели угрозами и силой оружия, если фортуна ему улыбнется и если он сочтет время и условия благоприятными. Образованных людей в нашем городе тоже не очень любят, и похоже, что больше всего он предан науке зарабатывания денег и стяжанию богатств. То ли местность здесь такая, то ли это унаследовано от предков, но видно, что все с малых лет думают, как заработать, все разговоры клонятся к делам хозяйственным, все мысли направлены на приобретение и все старания устремлены на накопление большого богатства. Не знаю, небеса ли в самом деле уготовали тосканцам такую участь, ведь древние говорили, что небо над Афинами – ясное и чистое, поэтому люди там рождались утонченные и острого ума; в Фивах же небо облачное, и фиванцы не отличались таким быстрым соображением и изворотливостью. Некоторые утверждали, что так как карфагеняне жили в засушливой и бесплодной стране, они были вынуждены общаться с чужеземцами и посещать соседние народы, отсюда их великая искушенность в хитростях и обмане. Точно так же можно предположить, что на наших сограждан повлияли обычаи и наклонности предков. Как, по словам князя философов Платона, все поступки спартанцев были проникнуты жаждой победить, так и в нашем городе небеса производят на свет умы, во всем смекающие выгоду, а местность и обычаи возбуждают в них прежде всего не жажду славы, а желание собрать и накопить побольше вещей, стремление к богатствам, с помощью которых они рассчитывают легко справляться со всеми нуждами и приобрести немалое влияние и вес среди сограждан. И если так оно и есть, какое беспокойство должны испытывать отцы, замечающие в своих сыновьях большую склонность к науке или военному делу, нежели к приобретательству и наживе! Разве в их душе желание придерживаться городского обычая не поборет намерение воплотить зародившиеся надежды? Ведь для отцов такое желание станет немалым искушением, заставляющим отставить в сторону заботу о пользе и чести своих детей и семейства. Но легко ли будет родителю отказаться от того, чтобы развивать в своем сыне, как и следовало бы, ту или иную добродетель или похвальное качество, во избежание зависти и ненависти своих сограждан? Впрочем, перечень всех наших огорчений я даже не могу составить в уме, к тому же было бы слишком долго и сложно пересказывать их тебе одно за другим. Ты уже в состоянии убедиться, что сыновья приносят отцам массу печалей и забот.

ЛИОНАРДО. Как же я могу, Адовардо, говорить, что отцы не знают забот, если вся наша жизнь, как говорил Хрисипп, полна тягот и трудов. Никто из смертных не избавлен от боли. Его гнетут скорби, страх и болезни; он хоронит детей, друзей и близких; он теряет и снова приобретает; ожидает и добивается всего, что потребно для наших бесконечных нужд. Видно, таково наказание всех живущих, что под ударами судьбы они старятся в своих жилищах среди слез, скорби и траура. Поэтому, если бы отцы были более, чем прочие смертные, свободны от действия этих законов, установленных для нас природой, и защищены от нападок и ударов внешнего мира, избавлены от присущих всем людям мыслей и забот, обуревающих все здравые умы, то они, наверное, были бы более прочих блаженны и счастливы.

Согласен, однако, с тобой в том, что отцы должны больше других затрачивать все свои телесные и духовные усилия, весь свой ум и ловкость, чтобы воспитать достойных и благонравных детей, как для их собственной пользы – ведь благонравие юноши ценится не меньше, чем его богатство, – так etiam[7] потому, что они украсят и прославят свой дом и отечество, да и себя самих. Благонравные сыновья – хвала и доказательство прилежания их отцов. Считается, если я не ошибаюсь, что для отечества полезнее доблестные и достойные граждане, чем богатые и могущественные. И конечно, невоспитанные сыновья должны причинять здравомыслящим отцам великую боль, даже не столько своей грубостью и непристойностью, сколько тем, что, как всем известно, испорченный сын во всех отношениях – великий позор для отца, откуда всякий может заключить, насколько важно отцу семейства воспитать свою молодежь достойной, благонравной и добродетельной. Думаю, никто не станет отрицать, что возможности отцов по отношению к детям равны их желаниям. И как умелый и старательный объездчик может укротить и подчинить жеребца, в то время как другой, менее ловкий и прилежный не сумеет обуздать его, так и отцы своим усердием и стараниями могут воспитать вежливых и скромных сыновей. Поэтому отцы, сыновья которых вырастут не достойными, а испорченными и дурными, подвергнутся порицанию за нерадивость.

Итак, первая мысль и забота старших, как только что говорил Лоренцо, состоит в том, чтобы украсить молодежь добродетелью и благонравием. Впрочем, я посоветовал бы отцам преследовать при воспитании детей прежде всего интересы семьи и не внимать пересудам толпы, потому что, как можно заметить, для добродетели обычно всегда находится приют и место, везде отыщется тот, кто ее полюбит и похвалит. Так что я поступал бы подобно алабандскому ритору Аполлонию, который отсылал юношей, казавшихся ему неспособными к ораторскому искусству, заниматься ремеслами, подходящими им по природе, чтобы не тратить времени впустую. О восточном народе гимнософистов, которых считали мудрейшими среди индийцев, пишут, что у них вскармливали младенцев не так, как желали их отцы, а по усмотрению и указаниям мудрых граждан, в обязанности коих входило следить за появлением на свет и внешностью новорожденных. Они решали, к чему и в какой степени пригодны последние, и те приступали к занятиям, избранным этими благоразумными старцами. А если младенцы оказывались слишком слабыми и негодными для достойных занятий, считалось, что не стоит тратить на них время и средства, и говорят, их бросали и иногда топили. Поэтому пускай отцы применяются к тому, к чему способны их дети, и помнят ответ оракула Апполона Цицерону: «трудись и помышляй о том, к чему тебя влечет природа и твой нрав». И если сыновья выказывают способности к доблести, к подвигам, к высочайшим наукам и искусствам, к победам и воинской славе, пусть занимаются ими, упражняются и совершенствуются в них, и пусть приучаются к ним с младенчества. Что усваивают малыши, с тем они и растут. Если для самых достойных дел они не пригодны по недостатку разумения, таланта, упорства или везения, пусть приступают к более легким и не столь серьезным упражнениям и все время по мере своей готовности переходят к новым великолепным, мужественным и достойным занятиям. Если же они не сумеют справиться с самыми похвальными и не преуспеют в других, пускай отцы поступают подобно гимнософистам и топят своих детей в алчности, пусть приучают их к жадности и разжигают в них жажду не чести и славы, а золота, богатств и денег.

АДОВАРДО. Вот это нас и огорчает, Лионардо, то что мы не знаем наверняка, какой путь будет легче для наших, и нам трудно понять, к чему предназначает их природа.

ЛИОНАРДО. Что до меня, я считаю, что внимательный и сообразительный отец без труда поймет, к каким занятиям и какому поприщу склонны и расположены его сыновья. Что может быть сомнительнее и ненадежнее, чем поиски вещей, скрытых природой глубоко под покровами земли и вовсе не предназначенных для обозрения? И все же мы видим, что умелые работники обнаружили и достали их. Кто рассказал жадным и алчным, что под землей лежат металлы, серебро и золото? Кто научил их? Кто открыл для них столь трудный и рискованный путь? Кто уверил их, что там находятся драгоценные металлы, а не свинец? Есть приметы и знаки, которые побудили их к розыску и помогли им найти искомое, извлечь его и использовать. Человеческая изобретательность и старания не оставили скрытой ни одной из этих потаенных вещей. Вот архитекторы, которые собираются построить колодец или фонтан. Прежде чем приступить к делу, они изучают приметы, потому что бесполезно копать там, где нет подземного слоя с хорошей, чистой и доступной водой. Таким образом, они ищут на земле те признаки, по которым можно узнать, что находится в глубине, под ней, внутри. Если почва туфовая, сухая и песчаная, то не стоит тратить на нее силы, но там, где растут кустарники, ивы и мирты, и им подобная зелень, там они могут на что-то рассчитывать. Так же они прослеживают удобное место для строительства и по приметам определяют, как лучше расположить строение. Подобным образом должны поступать и отцы по отношению к сыновьям. Пусть они изо дня в день наблюдают, какие навыки дети усваивают, что их привлекает, к чему они склонны и что им нравится меньше всего. Так они накопят много ясных указаний, которые позволят сделать вполне определенные выводы. И если ты думаешь, что признаки, которые позволяют проникнуть в глубину прочих вещей, более надежны, чем те, что относятся к нравам и внешности людей, по природе склонных к соединению, охотно и намеренно сходящихся друг с другом, испытывающих радость от совместной жизни и избегающих одиночества, которое их угнетает и огорчает; если ты считаешь, что о людях нельзя судить столь же уверенно по внешним признакам, как о других неочевидных предметах, труднодоступных для смертных с точки зрения их познания и использования, то ты глубоко ошибаешься. Природа, как величайший создатель вещей, не только предназначила человека для жизни в открытую и в обществе прочих людей, но, что представляется несомненным, вложила в него потребность общаться с помощью речей и других средств с прочими людьми и обнаруживать перед ними свои чувства и привязанности, поэтому мало кому удается скрывать собственные мысли и дела, так чтобы никто не узнал о них хотя бы отчасти. Похоже, что сама природа в момент появления каждой вещи на свет вкладывает в нее и придает ей некие явные и отчетливые приметы и знаки, так что эти вещи предстают перед людьми в таком виде, который позволяет познать и использовать их в меру заложенной в них полезности. Кроме того, в душе и уме смертных природа заронила бесчисленные семена и зажгла свет скрытого познания причин, порождающих одни и те же схожие вещи и помогающих понять, откуда и для чего они берутся. Сюда прибавляется и удивительная, божественная способность выбирать и различать, какая среди этих вещей полезна, а какая вредна, какая пагубна, а какая спасительна, какая пригодна, какая нет. Мы видим, что едва растение пробивается из почвы, опытный и внимательный человек его распознает, а менее опытный заметит его не сразу. Во всяком случае, любую вещь можно распознать прежде, чем она исчезнет, и использовать прежде, чем она пропадет. Так же, я полагаю, природа поступает и с людьми. Поступки детей она не скрывает завесой непонимания и не ограничивает суждения отцов настолько, чтобы в своей неопытности и невежестве они не могли разобрать, к чему больше всего пригодны их сыновья. Ты можешь убедиться, что с первого дня, как ребенок начинает проявлять некоторые наклонности, сразу можно понять, к чему ведет его природа. Врачи, как я припоминаю, говорят, будто если младенцы, перед которыми щелкают или хлопают руками, смотрят на тебя и к тебе тянутся, это значит, что они пригодны для телесных упражнений и занятий с оружием. Если же они прислушиваются больше к присловьям и напевам, которыми их успокаивают и убаюкивают, тогда им суждены спокойные и досужие занятия словесностью и наукой. Внимательный отец изо дня в день будет следить и думать о детях, чтобы лучше понимать каждый их поступок, каждое слово и жест, как тот богатый земледелец Сервий Оппидий из Канузия, о котором пишут, что он примечал за одним из своих сыновей привычку всегда держать за пазухой орешки, которыми тот играл, раздавая их направо и налево, а за другим, более смирным и понурым, склонность пересчитывать эти орехи и перепрятывать их из одной ямки в другую. Отцу этого было достаточно, чтобы узнать характер и предрасположенность каждого из них. Перед смертью он позвал сыновей к себе и сообщил, что желает разделить между ними наследство, потому что ему не хотелось бы, чтобы они наделали глупостей, имея повод для ссоры. Он заверил сыновей, что по природе они отличаются друг от друга, а именно, один из них скуп и прижимист, а другой – расточителен и склонен к мотовству. При таком различии в характерах и нраве отец не желал, чтобы они стали противоречить друг другу. Он хотел бы, чтобы сыновья не ссорились по поводу расходов и ведения хозяйства, потому что им трудно было бы договориться, а так между ними царила бы любовь и взаимное благорасположение[8]. Итак, тут отец проявил полезное и похвальное старание. Так и должны поступать отцы: внимательно следить за каждым шагом ребенка и по малейшим признакам определять их нрав и наклонности, чтобы таким образом выяснить, к чему они предназначены природой.

О том, на что способны будут их дети, родители могут судить по многим приметам. Даже в зрелом и искушенном возрасте не бывает столь лукавых людей, которые благодаря своей хитрости и изобретательности умели бы скрывать свои желания, намерения и душевные чувства, и если ты будешь на протяжении многих дней прилежно и проницательно наблюдать за их движениями, поступками и манерами, то обнаружишь все, даже самые тайные их пороки. Плутарх пишет, что Демосфену было достаточно один раз взглянуть на какие-то варварские сосуды, чтобы Гарпалу стало ясно, насколько он жаден и скуп[9]. Так один жест, один шаг и одно слово часто позволяют тебе заглянуть в душу человека, особенно ребенка, который не умеет так же хорошо прикрывать свои поступки притворством и выдумками, как старшие по возрасту и по изворотливости. Еще я думаю, что хороший признак в детях – если они редко сидят без дела и все время подражают тому, что делают другие; верная примета доброго и покладистого нрава – если они быстро успокаиваются и забывают о полученных обидах, не упорствуют, но уступают без лишнего упрямства и мстительности, не капризничая. Верным признаком мужественного нрава в ребенке является его готовность быстро и с живостью отвечать, отсутствие робости, пугливости и застенчивости в общении с людьми. В этом может много помочь привычка и обыкновение. Поэтому полезно приучать мальчиков к обществу взрослых, при этом воспитывая в них уважение ко всем и каждому и не оставляя их в одиночестве, чтобы они не подражали женщинам в их бездействии и не прятались среди них, тем более что некоторые матери стараются держать их взаперти и не отпускать от своего подола. Платон имел обыкновение порицать своего приятеля Диона за склонность к одиночеству, говоря, что одиночество сопутствует и способствует строптивости. Видя, что некий молодой человек пребывает в одиночестве и без дела, Катон спросил его, чем он занимается. Тот ответил, что разговаривает с самим собой. «Смотри, – сказал Катон, – как бы вскоре не вышло так, что ты разговариваешь с дурным человеком». Благоразумие, накопленное им с годами и опытом, подсказывало ему, насколько в юношеских умах желания, воспламененные и извращенные похотью, а также вредные и опасные мнения и мысли перевешивают здравые доводы рассудка. Поэтому он знал, что тот молодой человек, занятый беседой с самим собой, скорее поддастся своим желаниям и прихотям, чем выберет достойный путь, не станет думать о воздержании и избегать чувственных удовольствий, а предпочтет пойти на поводу у своих пристрастий и вожделений. Таким образом, склонность к уединению вкупе с праздностью порождает упрямство, порочность и сумасбродство.

Итак, пусть мальчики с момента появления на свет пребывают в мужском обществе, где они научатся отличать добродетель от порока и с младенчества начнут усваивать мужские качества, упражняясь в похвальных и серьезных для их возраста делах и занятиях и избегая изнеженности. Спартанцы заставляли своих юношей темными ночами ходить на кладбище, чтобы приучить их не бояться выдумок и не верить в бабьи сказки. Они хорошо знали, что разумный человек не испытывает робости, и это качество полезно в любом возрасте, а в юности более, чем в любом другом. Тот, кто воспитан сызмала в мужественном и доблестном духе, не сочтет слишком трудным и недостижимым для своих лет любое похвальное дело и ему будет легко за него взяться. Поэтому нужно использовать подростков в серьезных и трудных делах, чтобы они старались заслужить подлинную похвалу и благодарность за свое умение и усилия. Вот в чем следует упражнять ум и личность; невозможно переоценить важность и пользу упражнений в любой деятельности. Врачи, долго и тщательно наблюдавшие и изучавшие устройство человеческого организма, утверждают, что упражнение продлевает жизнь, согревает тело и придает ему силу, очищает его от излишков и отходов материи, укрепляет все его качества и силы. Упражняться необходимо молодым и полезно старикам; не нуждается в нем только тот, кто не хочет быть здоровым, веселым и счастливым. Отец философов Сократ имел обыкновение частенько плясать и подпрыгивать ради упражнения и дома, и, как пишет о нем Ксенофонт, на пирах, потому что считал уместным и дозволенным для упражнения делать то, что в противном случае было бы сочтено непристойным и глупым. Ведь упражнение – это одно из естественных лекарств, с помощью которых каждый может заниматься самоврачеванием без всякой опаски, так же как он может спать и бодрствовать, насыщаться и воздерживаться, находиться в тепле и в холоде, дышать свежим воздухом и в меру необходимости делать больше или меньше упражнений. Когда-то при недомогании люди имели привычку очищать свой организм и укреплять его только с помощью диеты и упражнений. Детишкам, которые по слабости своих лет едва могут с собой справляться, рекомендуют побольше лежать без дела и отдыхать, потому что, оставаясь слишком долго на ногах и подвергаясь нагрузкам, они слабеют. Но для тех малышей, кто покрепче, да и для всех прочих безделье вредно. В праздности жилы наполняются слизью, тела становятся водянистыми, кожа бледной, желудок слишком чувствительным, нервы слабыми, весь организм вялым и сонным. Ум от безделья тускнеет и затуманивается, а все свойства души притупляются и увядают. Результат упражнений противоположный. Природные свойства возрождаются, телесные силы привыкают к трудам, все члены укрепляются, кровь разжижается, мышцы становятся упругими, ум проясняется и бодрствует.

Невозможно описать, сколь полезны и необходимы упражнения в любом возрасте, прежде всего в юности. Сравни ребят, выросших в деревне, в трудах и на воздухе, здоровых и крепких, и наших, привыкших к безделью и сумраку, так что, как говорил Колумелла, краше в гроб кладут. Они бледны, худосочны, сопливы, с мешками под глазами. Поэтому нужно приобщать их к трудам и мужским занятиям, как для укрепления здоровья, так и чтобы отучить от праздности и лени. Похвалы достойны те, чьи сыновья привыкают сносить с непокрытой головой сильный холод, до поздней ночи бодрствовать, вставать до рассвета и довольствоваться тем, чего требуют приличия и чего достаточно для начала карьеры.

Познакомившись с нуждой и выработав в себе мужественные качества, они больше выиграют, чем пострадают. Древний греческий писатель Геродот, которого называли отцом истории, сообщает, что после победы царя персов Камбиза над египтянами кости погибших были собраны вместе, и хотя со временем они перемешались, можно было легко различить черепа персов и египтян, потому что первые рассыпались при малейшем прикосновении, а вторые были так тверды, что их нельзя было расколоть даже сильным ударом. Геродот говорит, что причиной была привычка более изнеженных персов носить головные уборы, в то время как египтяне с детства ходили с непокрытой головой под палящим солнцем, под дождем, днем и ночью, в ясную и ветреную погоду. Конечно, нужно еще как следует подумать, насколько полезен такой обычай, ведь из персов, как говорят, редко кто лысеет. Так Ликург, мудрейший царь Спарты, желал, чтобы его сограждане с детства приучались не к баловству, а к трудам; и не к увеселениям на площади, а к земледелию и воинским упражнениям в поле. Он прекрасно знал, сколь велика польза упражнений в любом занятии! Разве не стали и некоторые из нас ловкими и сильными, хотя прежде были слабыми и неуклюжими, а иные с помощью упражнений научились отлично бегать, прыгать, метать копье, стрелять из лука, будучи до этого неспособными и непригодными к названным занятиям? Разве афинский оратор Демосфен не сделал свой язык гибким и подвижным и не научился говорить четко и внятно путем упражнений, наполняя рот камешками[10] и декламируя на берегу моря? Эти занятия так ему помогли, что впоследствии не было столь же сладкоголосого оратора, который мог бы выражаться так ясно и безукоризненно.

Итак, упражнение полезно не только для тела, оно может укрепить и дух, если мы сумеем подойти к этому, соблюдая меру и благоразумие. Упражнение не только поможет сделать слабого и бесхарактерного бодрым и отважным, но превратить порочного и распущенного в достойного и воздержного, тугодума – в сообразительного, забывчивого – в человека с твердой и цепкой памятью. Не бывает столь причудливых и закоренелых привычек, чтобы их нельзя было за несколько дней изменить и усовершенствовать с помощью старания и настойчивости. О мегарском философе Стифоне[11] пишут, что от природы он был склонен к пьянству и разврату, но, упражняясь в науке и добродетели, победил свою вторую натуру и стал превосходить прочих своим благонравием.

Наш божественный поэт Вергилий в молодости был очень женолюбив, что приписывают и многим другим, кто сначала имел в себе некий порок, а затем избавился от него, старательно упражняясь в похвальных делах. Древний философ Метродор, который жил во времена циника Диогена, благодаря постоянной тренировке памяти добился того, что не только повторял речи, произнесенные множеством ораторов, но и произносил их слова в том же порядке и расположении[12]. Что же сказать о сидонце Антипаре, который имел обыкновение, в силу своей долгой выучки, без всякой подготовки выражать и без пауз произносить самые разные виды стихов, лирические, комические и трагические, гекзаметры и пентаметры на любую заданную тему[13]? Благодаря тому, что он долго упражнял свой ум, Антипар легко справлялся с тем, что сегодня трудно сделать менее подготовленным эрудитам, задолго начинающим обдумывать свою задачу. Но если всем этим людям упражнения помогли в самых сложных делах, то можно ли сомневаться в огромной силе выучки? Это отлично понимали пифагорейцы, которые укрепляли упражнениями свою память, каждый вечер повторяя в уме все, что они делали за день. Возможно, и детям пригодилось бы выслушивать каждый вечер то, что они выучили днем. Я вспоминаю, что наш отец часто без особой необходимости давал нам поручения к разным лицам только для того, чтобы упражнять нашу память, и обычно заставлял нас высказать свое мнение, дабы развить наш ум и изощрить способности, причем того, кто говорил лучше, он хвалил, пробуждая в нас стремление отличиться.

Итак, отцы обязаны и призваны к тому, чтобы всячески испытывать нрав сыновей, быть всегда начеку, следить за всеми их поступками и повадками, отмечать и хвалить те из них, что присущи мужам, леность и распущенность пресекать и наставлять их в меру надобности в тех упражнениях, которые приличествуют данным обстоятельствам. Говорят, что физические упражнения сразу после еды вредны. Перед едой немного подвигаться и поработать невредно, но не до переутомления. Однако упражнять ум и душу в добродетели всегда было похвально, невзирая на время, место и обстановку. Таким образом, пусть отцы сочтут эти занятия не за труд, а за удовольствие. Ты едешь на охоту, в чащу, потеешь, трудишься, ночью страдаешь от холода и ветра, днем от солнца и пыли, ради того чтобы гнаться за дичью и ловить ее. А разве менее приятно видеть, как два или более талантов соревнуются в доблести? Разве укрыть твоего ребенка щитом добродетели и украсить его воспитанием менее полезно, чем вернуться с дичью, добытой изнурением и потом? Так пусть отцы с радостью побуждают сыновей следовать путем доблести и славы, поощряют к состязанию в достойных занятиях, поздравляют победителей, стремятся приготовить детей к жизни и возбудить в них желание заслужить хвалу и почет.

АДОВАРДО. Право, Лионардо, меня радует изобилие твоих доводов, мне нравятся все твои суждения, я хвалю занятия упражнениями и признаю, что упражнение исправляет пороки и укрепляет добродетель. Но в точности, Лионардо, я то ли не умею сказать, то ли не могу выразить, что я чувствую внутри. Звание отца не избавляет от назойливых мыслей и тяжелых трудов, оно не столь приятно и радостно, как ты, быть может, думаешь. А что знаю я? Дети растут, приходит время, как ты говоришь, приучать их к добродетели. Отцы этого не умеют, а возможно, и не могут вследствие своей занятости, душой и мыслями они пребывают в другом месте, потому что не должны пренебрегать всеми прочими общественными и частными делами ради развития и наставления мальчиков. Поэтому нужен учитель, придется слушать их вопли, видеть синяки, следы от розог, а то и самому пороть и наказывать ребят. Но я знаю, для тебя это ничто, ведь тебе неизвестно, насколько уязвимы и сочувственны любовь и сострадание отцов. Потом дети могут стать прожорливыми, распущенными, лживыми и порочными. Не хочу сейчас перечислять все наши обязанности, это было бы слишком больно.

ЛИОНАРДО. Ты, может быть, говоришь, что не против моих долгих речей, чтобы вызвать во мне больше доверия, но тут же предлагаешь новую тему, которая заставит меня начать еще более длинное рассуждение. Я воспользуюсь этим случаем, потому что не знаю, на что лучше употребить наше время, кроме как на разговоры о подобных полезных вещах. Мне бы хотелось доставить тебе удовольствие, если ты этого ждешь, или, если понадобится, сгладить оставшееся у тебя неприятное впечатление. Но скажи мне, Адовардо, разве отец должен думать скорее о лавке, о делах, о товаре или о пользе и благе своего сына? Знаменитый древний философ Кратес[14] часто говорил, что если бы мог, он поднялся бы на самую высокую гору и прокричал: «Глупые граждане, в чем ваша погибель? Вы тратите столько трудов, столько стараний, бесчисленных уловок и хлопот на стяжание богатств, а о тех, кому вы хотите и должны их оставить, не думаете и не заботитесь?» Итак, прежде всего надлежит иметь заботу о детях, а уже потом о приобретении тех вещей, которые необходимы для их удобства и пользы. Было бы довольно неразумно не позаботиться о том, чтобы те, для кого ты приобретаешь имущество, заслуживали обладания им, и было бы неосторожностью допустить, чтобы твои сыновья имели дело с вещами, которые им незнакомы и с которыми они не умеют управляться. Все понимают, что для того, кто не умеет ими пользоваться, богатства являются тяжелой обузой и даже могут приносить вред, если ты не знаешь, как его правильно использовать и сохранять. Было бы нехорошо подарить горячего коня тому, кто плохо ездит верхом. Кто усомнится в полезности и необходимости для войска средств и орудий, служащих, чтобы возводить валы, преграждать путь противнику, сдерживать его атаки, отбрасывать и преследовать его с оружием в руках, если враги бегут, и проделывать много подобных вещей? Но какому глупцу непонятно, что избыток оружия и орудий делает войско беспомощным? Для собственной защиты и нападения на врага лучше всего иметь оружия столько, сколько требуется. Ведь лишнее оружие тебе придется или бросить ради победы, или потерпеть поражение, чтобы сохранить его. Так что лучше выиграть, не имея этого опасного груза, чем избавляться от него из страха перед разгромом. Я думаю, что и корабль, перегруженный такими полезными для безопасного плавания вещами, как весла, паруса и такелаж, нельзя считать надежным. В любой вещи излишек столь же вреден, сколь полезно необходимое.

Для наших детей достаточным богатством будет, если мы оставим им все необходимое для жизни. Наверняка они будут богаты, если мы обеспечим им столько добра, чтобы им не пришлось произносить горькую и невыносимую для благородной души фразу «Прошу тебя». Но лучше оставить в наследство сыновьям такой склад ума, чтобы они предпочитали скорее сносить бедность, чем попрошайничать или служить ради накопления богатства. Большим наследством будет такое, которого хватит не только на удовлетворение потребностей, но и на исполнение желаний. Я здесь имею в виду только достойные желания. Недостойные желания всегда представлялись мне не столько истинным проявлением воли, сколько помутнением ума и пороком испорченной души. Все лишнее, что ты оставляешь детям, будет для них обузой. А отеческая любовь ставит целью не обременить сыновей, но облегчить им жизнь. С лишним грузом справиться нетрудно. То, что тяжело нести, скоро падает, так что ничто не сравнится в хрупкости с богатством. Я не могу назвать достойным отца такой дар сыну, который сулит ему неприятности и порабощает его. Пусть неприятности и труды останутся нашим недругам, а друзьям – радость и воля. Не думаю, что богатство должно нести с собой рабство и огорчения, как это всегда бывает с излишними богатствами. Для сыновей предпочтительнее обеспечить свои нужды, нежели потерять вместе с избыточной и неуместной нагрузкой важные и полезные вещи, как это непременно случается с теми, кто не умеет пользоваться и владеть дарами судьбы. Все то, с чем твои сыновья не смогут управиться и совладать, все это будет для них лишним и ненужным. Но следует научить их добродетели, объяснить, как управлять прежде всего самими собой, сформировать их желания и потребности, наставить их в приобретении хвалы, милости и расположения, а не богатств, позаботиться о том, чтобы они знали, как сохранить честь и благосклонность, и понимали как себя вести.

А уж тот, кто будет подкован в отношении стяжания славы и достоинства, несомненно, окажется в состоянии обеспечить себе и сохранить все прочие и второстепенные вещи.

Если же отцы сами для этого не пригодны или слишком заняты другими важными делами (но есть ли такие дела, которые важнее, чем забота о детях?), пусть найдут того, у кого дети смогут в должной мере научиться похвальным поступкам, как по рассказам поступил Пел ей, который приставил к своему сыну Ахиллу благоразумного и красноречивого Феникса, чтобы тот научился у него правильно говорить и хорошо поступать. Пусть отец отдаст сына знающему человеку, который поможет ему усвоить важные для жизни вещи и сообщит, как распознать и получить представление о том, что ценно. Марк Туллий Цицерон, первый среди наших ораторов, был отдан отцом на выучку правоведу Квинту Муцию Сцеволе, который не оставлял ребенка ни на минуту. Разумный отец. Он хотел, чтобы сын общался с тем, кто сможет лучше отца научить и образовать его. Но если отец может сам украсить своих детей плодами добродетели, образования и учености, как это можешь сделать ты, Адовардо, почему бы ему не отставить в сторону все прочие дела, чтобы сделать их более знающими, благонравными, разумными и воспитанными? Достойный муж древности Катон не стыдился и не считал за труд учить своего сына не только литературе, но и плаванию, фехтованию и тому подобным воинским и гражданским искусствам, и почитал долгом отцов наставлять сыновей во всех доблестях, приличествующих свободному человеку, полагая, что таковым нельзя по праву назвать того, кто не преуспел во всех добродетелях. И из всех он предпочитал те, которым учил сам, потому что не хотел, чтобы кто-то заменил его в этом деле, и не думал что найдет такого человека, который приложил бы больше стараний, чем он, и у которого его сыновья учились бы с большей охотой, чем у собственного отца. Доверие к отцу, его старание и забота о том, чтобы привить сыновьям добродетель, могут больше, чем великие познания любого самого ученого преподавателя. Что до меня, я предпочел бы следовать примеру Катона и других достойных древних, которые обучали детей тому, что сами отлично знали, а прежде всего старались искоренять в них все недостатки и сделать как можно более добродетельными; кроме того, они отдавали сыновей в обучение к известным мудрецам и образованным людям, чтобы, приобретя дополнительный опыт и познания, они изощрили свой ум и украсили себя добродетелью.

Так бы поступал и я, будучи отцом. Моей первой и основной заботой было бы сделать моих сыновей благонравными и почтительными, если же они поддадутся каким-то порокам, я бы сказал, что юности присуще иногда ошибаться. Следует исправлять ошибки детей с умеренностью и пониманием, а иногда и с суровостью. Но нельзя ожесточаться, как бывает с некоторыми раздраженными и разъяренными отцами; похвально наказывать сыновей не гневаясь, беспристрастно, как, по слухам, поступал тарентинец Архит, который говорил: «Не был бы я сердит, я бы тебе задал»[15]. Мудрые слова. Он считал, что не может наказывать других, если прежде не уймет свой гнев. Гнев несовместим с разумом, а исправлять, не думая, могут только крайние глупцы. Кто не умеет дозировать наказание, по-моему, не заслуживает звания учителя и отца. Так что пусть отцы занимаются исправлением детей со спокойной душой, смирив раздражение, но для них предпочтительнее, когда дети плачут, оставаясь воздержными, чем когда они смеются, привыкнув к порокам. Что касается пороков, то мне кажется, нужно искоренять их все, но прежде всего очень распространенные у детей и более других опасные и вредные, и при этом прилагать больше стараний и усилий, чем обычно это делают отцы, чтобы дети не росли упрямыми и упорствующими, и чтобы они не были лживыми и ненадежными. Упрямые и упорствующие в высказывании и проведении своих мнений никогда не прислушиваются к добрым советам других, всегда слишком самоуверенны и больше уповают на свои мнения, чем на благоразумие и рассудительность любого опытного и знающего человека. Эти люди горды, напыщенны, полны яда и злобных и недопустимых слов, поэтому их отношения со всеми быстро портятся. Вот почему мне нравится суждение Герардо Альберти, в высшей степени любезного, сговорчивого и снисходительного мужа, лишенного какой бы то ни было суровости; он обычно говорил, что у упрямых и неуступчивых людей головы, наверное, сделаны из стекла, ибо как стекло нельзя пронзить самой острой и твердой иголкой или нацарапать что-то на нем, так и жесткий и упорствующий в своем мнении человек никогда не согласится с самыми утонченными и сильными доводами, которые ему могут быть представлены. На него не подействуют советы друга, он не поверит чьим-то разумным и продуманным планам; и как стекло разбивается на кусочки от малейшего удара, так и упорный и упрямый человек легко разражается гневом, изливает поток безумных и неистовых слов, растрачивает свои силы и время на поступки, вызванные его упрямством, о которых ему потом приходится жалеть и за которые приходится расплачиваться.

Так пусть же благоразумные и заботливые отцы и старшие подумают об этом, пусть они искоренят ростки подобных пороков в характерах детей с самого нежного возраста и не позволяют этим дурным привычкам закрепиться в их умах, ибо застарелое зло, пустившее корни и давшее побеги, нелегко выкорчевать. Бывает, когда срубают старое дерево с крепкими корнями, на пне вырастают новые побеги и ветви; так и порок, закрепившийся в человеческой душе и ставший привычным, проявлявшийся и усиливавшийся по воле хозяина, впоследствии ослабевает и затихает под действием времени и необходимости, но пускает множество побегов других пороков. Например, кто в хорошие и сытные времена привык жить в расточительности и распутстве, а потом оказался в нищете, для удовлетворения своей прежней застарелой привычки и исполнения желаний становится вором, обманщиком, хищником и предается самым недостойным занятиям, самым скверным и постыдным делам, чтобы дурным путем вернуть себе дурно растраченные богатства. Так поступают те, кто готов мириться только с приятными для себя вещами и старается удовлетворять все свои желания, кто стремится во всех своих мнениях и предприятиях превзойти других; если же его стремления и притязания сталкиваются с каким-то препятствием, то он, не задумываясь, очертя голову, бросается напролом, не считается с расходами, честью и дружбой; все похвальные и ценимые смертными вещи отставляет в сторону; для достижения своей цели он готов лишиться имущества, а то и жизни.

Но кто мало думает о себе самом, тот еще меньше будет думать о покое и благе своего семейства. Поэтому долг отцов – вовремя начать пресекать и выкорчевывать в своем потомстве столь опасный и великий порок, как это упрямство, пагубный и смертоносный не только для его носителя, но и для всей семьи. Старшим никогда не следует допускать проявлений в детях упрямой настырности и не совсем благовидных устремлений, даже по малейшему поводу. И чем менее похвальным будет повод для споров, тем сильнее они должны эти пререкания осудить.

Пусть они также позаботятся о том, чтобы дети были во всем правдивы, и пусть помнят, что склонность ко лжи – порок гораздо более вредный, чем неприятный. Тот, кто приучается к притворству и к отрицанию правды, легко идет на клятвопреступление, чтобы обелить себя, а тот, кто клянется ложно и притворно, тот постепенно привыкает не бояться Бога и пренебрегать благочестием. А кто не боится Бога и в душе своей утратил благочестие, того можно считать законченным негодяем. Прибавь к тому, что лжец всю жизнь страдает от бесчестья, презрения, унижения, никто не спрашивает его мнения, все его высмеивают, у него нет друзей, никто с ним не считается. И какой бы добродетелью ни был наделен лжец, даже если она велика и похвальна, никто на нее не обратит внимания, потому что порок лживости так гнусен и омерзителен, что затмевает и чернит все самые блестящие достоинства. И раз уж мы заговорили о благочестии, то следует наполнять души малышей величайшим благоговением и страхом Божьим, ибо любовь к божественным заповедям и их соблюдение позволяют держать в крепчайшей узде многие пороки. А если для отцов тяжело это бремя исправления и наказания сыновей, то пусть они поступают так, как, по словам Ксенофонта, советовал Гиерону поэт Симонид: «Приятное для детей делайте сами, а неприятное поручайте делать другим; тогда благодарность достанется вам, а ненависть – другим»[16]. Пусть у твоих детей будет учитель, которого они станут бояться, и пусть он наказывает их больше страхом, чем побоями. Наставник должен думать скорее о том, чтобы его воспитанники не делали ошибок, чем об их наказании. А ведь есть множество отцов, которые не столько из снисхождения, сколько по своей нерадивости прощают сыновьям любые их проступки, полагая, что достаточно сказать: «Больше так не делай». Так вот, глупые папаши, если, когда ваш ребенок поранил себе ногу, вы посылаете за врачом, ставите весь дом вверх дном, обо все прочем забываете, то почему же, когда он впадает в гордыню и не желает говорить или делать ничего такого, что ему не по вкусу, когда он предается обжорству, когда он проявляет такое закоренелое и непреоборимое упрямство, что его не переубедишь никакими разумными доводами, почему вы не обращаетесь к лекарю, который вылечил бы его зараженную душу и привел бы в порядок его свихнувшийся ум; который связал бы и опутал его желания и дикие стремления доводами рассудка, предостережениями и замечаниями, чтобы достойные побуждения и опасения помогли затянуться его ранам, нанесенным своеволием и чтобы он не погряз в распутстве и разнузданности и не стал по доброй воле негодяем? Какой же безумный отец заявит, что не хочет слышать плач сына и не выносит зрелища его наказания, или что он не в состоянии выполнить свой долг? Причисляешь ли ты себя к тем, кто передоверяет обязанность наказывать твоих детей учителю? Относишься ли ты к числу тех, кто предпочитает терпеть в своих сыновьях пороки, лишь бы не утруждать себя заботами? Я уверен, что нет, ибо иначе ты впал бы в великое заблуждение, ведь ты знаешь, что из-за пороков и распущенности того, кто стал порочным по твоей вине, тебя ожидает не только позор, но и великие огорчения, поскольку порочный сын сулит отцу крайние мучения.

Итак, долг отца – наказывать сыновей, заботиться и радеть о том, чтобы они росли учеными и добродетельными. Следует поступать, как огородник на своей грядке. Он не боится затоптать ростки полезной и плодоносной травы, когда пропалывает вредные сорняки.

Так и отец не должен опасаться переусердствовать в своей заботе о воспитании сына и отчасти поступиться тем, что ему подсказывают отцовская природа и нежность. Но ведь бывают и такие отцы, которые не отучают детей от юношеских вредных обычаев, но прививают им множество пороков. Как ты думаешь, полезно ли видеть малышам, как их отец бесчинствует, в словах и поступках являет пример грубости и надменности, без конца повышает голос, выглядит высокомерным, вечно бранится, сквернословит, выходит из себя? Ведь младшие стараются и почитают своим долгом подражать во всем старшим. По вине и нерадению воспитателей молодежи дело дошло до того, что испорченные дети требуют каплуна или куропатки, еще не зная, как они называются, хотят испробовать редкие и изысканные блюда еще до того, как могут их прожевать всеми зубами. Если сам отец склонен к обжорству и распущенности, он будет снисходителен и отзывчив на подобные же порывы своих любимцев, и станет им потворствовать. Я извинил бы этих распущенных отцов, если бы для исправления нравов сыновей они воздерживались от причинения тем страданий, потому что впоследствии, как часто бывает, сыновья причинили бы страдания им самим. Но среди них есть и такие, что не любят находить в других тот порок, который прощают себе самим, будучи обжорами они ненавидят лакомок, будучи клятвопреступниками – презирают болтунов, будучи упрямцами во всем – осуждают упорство в других, и так они выступают чересчур суровыми критиками и преследуют в своих детях те пороки, которые оскверняют их самих. Они бьют и наказывают сыновей, изливают на них свое раздражение и гнев, вместо того чтобы, по справедливости, сперва исправить в себе то, что так не нравится им в других! Им можно сказать следующее: «О безумные, глупые отцы, разве возможно, чтобы эти малыши не усвоили того, что им навязывает ваше старческое чревоугодие?». Итак, отцы должны проявлять всевозможную бдительность; прежде всего, учить на своем примере; наставлять и словесно, и розгой, дабы очистить еще зеленые души от пороков и заронить в них семена добродетелей, всесторонне воспитать своих сыновей и украсить их цветущими нравами, отвадить от безделья, от кухни, упражнять их в похвальных и великих делах, имея в виду, что заслуга признается лишь за тем, что дается с трудом.

АДОВАРДО. Я очень рад тому, что мы каким-то образом перешли к этому приятному и полезному разговору. Мне нравится, что ты, Лионардо, поступаешь со мной так, как некогда на моей памяти поступал распорядитель на деревенской свадьбе, который вел за собой сразу две процессии танцующих. Так и ты, Лионардо, одними и теми же словами показываешь мне, как приятно и сладостно быть отцом, и одновременно учишь, каковы должны быть настоящие достойные родители. При этом, если я правильно тебя понял и вник в твое рассуждение, ты склоняешься к тому, что отцы должны проявлять больше заботы, нежели снисхождения; и эта твоя мысль мне очень по душе, как и весь наш разговор. Ведь беседу и не стоит вести ни о чем другом, кроме достойных и продуманных вещей, чем мы и занимаемся. Поэтому продолжим этот наш, как я выразился, танец. Я хочу, Лионардо, кое в чем к тебе придраться, как обычно поступают те, кто желает несколько выделиться в кругу беседующих и указывает на любое не совсем безупречное и бесспорное высказывание. Вот например, ты, Лионардо, только что говорил, что о детях нужно судить по тому, куда влечет их природа; потом ты сказал, что с помощью упражнений необходимо вести их в другую сторону, приучая к мужественному поведению и как можно более прочной и нерушимой стойкости души. Неужели ты считаешь, что этого так легко добиться, и что если упомянутые философы успешно превозмогали себя, то и для нас будет нетрудно воспитать нужные качества в наших детях, так что они с нашей помощью уподобятся им? И если эти зрелые мужи столь успешно достигали своих целей, то неужели ты полагаешь, что и для нас не будет непреодолимой и даже трудной задачей сначала распознать смутные и неявные наклонности наших отпрысков, затем усовершенствовать их и перенаправить на новую дорогу, ведущую в сторону, противоположную тому, к чему побуждает и тянет их натура? А если бы для нас было вполне ясно, как мы можем повлиять на них своими стараниями и ухищрениями, и вполне понятно, чего мы можем добиться, действуя осторожно и благоразумно, то, по-твоему, не тяжело ли будет отцам выбирать из двух благ, которые могут быть одинаково полезными для их сына, наилучшее? Учти, что каждый отец испытает великое огорчение, видя что он не может как подобает воспротивиться недостатку, открывшемуся у его сына, и исправить его. Кто-то хочет видеть своего ребенка хорошо образованным человеком, кому-то достаточно, чтобы он умел только читать и считать, насколько необходимо и полезно для гражданской жизни, другим нужно, чтобы мальчик был здоровым, умел владеть оружием и упражнялся в этом. Мне вполне ясно, чего я хочу добиться от своих детей, но я часто слышу от других отцов жалобы на те огорчения, которые доставляет им неопределенность в таких вещах, потому что они боятся сделать неправильный выбор.

ЛИОНАРДО. Ты правильно поступаешь, Адовардо, что следуешь за моим рассуждением и приводишь в порядок мои растрепанные слова, как если бы мы дискутировали в присутствии многочисленной публики в каком-нибудь знаменитом училище, где требуется проявить как тонкость и остроту ума, так и богатство знаний и учености. Здесь, между нами, мы можем говорить свободнее, менее взвешенно и не так заботясь об отделке речей, как, быть может, кому-то было бы желательно. Наш разговор с тобой свойский и непринужденный, я ведь не собираюсь учить тебя тому, в чем ты разбираешься гораздо лучше и глубже, чем я, но я, тем не менее, не удержусь от того, чтобы последовать за тобой в этом рассуждении, раз уж ты меня к этому побуждаешь. Я буду рад угодить тебе в этом, как и во всем прочем.

Как ты знаешь, ученые люди утверждают, что природа старается вложить во все вещи то, что для них потребно, и снабдить их в изобилии и в совершенстве всеми частями и силами, чтобы они могли обеспечивать себя во всяком возрасте, служа также во многих отношениях другим творениям. Эти ученые показывают, что все живые организмы в соответствии со своими природными началами обладают достаточной силой, разумностью и качествами, врожденными им, чтобы удовлетворять свои нужды и вовремя отдыхать, а также избегать и защищаться от того, что для них вредно и неприятно. Точно так же и люди, если они не совсем глупы, как бы из естественных побуждений отвергают некоторые качества в окружающих, осуждают все пороки и нечестие и единодушно признают порочных людей испорченными. Итак, если справедливы суждения вышеуказанных ученых, которые приводят и многие другие доводы в пользу того, что по своей собственной природе всякая вещь обладает всем возможным совершенством, то я отважусь утверждать, что все смертные от природы настроены любить и сохранять все похвальные добродетели. А добродетель есть не что иное, как совершенное и правильное воспроизведение своей природы.

Поэтому я полагаю себя вправе назвать пороками в умах и душах смертных дурные привычки и извращенность разума, порождаемую суетными мнениями и слабоумием. Конечно, я признаю, что природа в большей или меньшей степени причастна к человеческим пристрастиям и наклонностям, например, насколько я помню, известно, что сангвиники больше склонны к любви, чем меланхолики, холерики легко воспаляются гневом, флегматики отличаются тягой к безделью и лености, а меланхолики больше, чем другие, робки и подозрительны, поэтому они скупы и запасливы. Следовательно, если ты заметишь в детях некие естественные способности ума, рассудка и памяти, их следует всячески направлять к тому, к чему предназначила их природа, к тонкостям наук, к изящным и достойнейшим учениям и искусствам. Если же они пышут здоровьем, горделивы и более охотно и старательно занимаются военными упражнениями, нежели праздной словесностью, то и в этом необходимо идти за природой и обучать их прежде всего верховой езде, обращению с оружием, стрельбе из лука и другим навыкам, пристойным военным людям. Таким образом, следует развивать все добрые наклонности, потворствуя им по мере надобности, а дурные проявления искоренять с помощью непрерывных стараний и заботы. Благоразумные люди полагают, что пороки прививаются скорее благодаря распущенности и вредным привычкам, чем в силу природных склонностей и побуждений. Тому мы видим подтверждения всякий день, ибо юноши, от природы спокойные, уступчивые и стыдливые, находясь в дурной компании или часто посещая злачные места, становятся дерзкими, неуравновешенными и безрассудными. Равным образом и в других вещах можно заметить, что привычка действует на нас сильнее, чем наши естественные наклонности, которые сами по себе не делают нас порочными. Так изобилие разнообразных блюд делает людей похотливыми. Отсюда и древняя поговорка: «Без Цереры и Бахуса Венера холодна».

Итак, мы можем сделать вывод, что дурное обыкновение портит и заражает любую здоровую и обладающую хорошими задатками натуру, но время и правильные занятия приглушают и исправляют все безрассудные желания и плохо обдуманные намерения. Поэтому долг отцов, на мой взгляд, если ребенок склонен к праздности, раздражительности, жадности и тому подобному, – вернуть его к добродетели с помощью занятий и упражнений в достойных и похвальных делах; если же сын сам по себе идет по пути добродетели и славы, необходимо помогать ему и направлять его с помощью наглядных доказательств и примеров. Ведь как некто, идущий по прямой и правильной дороге в храм или в театр, может остановиться, чтобы поглазеть на что-то, и тем самым потерять время впустую, так и идущий по пути приобретения славы и известности, широкому и доступному ему от природы, может по разным причинам задержаться и даже сбиться с него. Так пусть же отцы будут бдительными и постараются своевременно распознавать настроения и желания своих сыновей, и содействовать исполнению похвальных намерений, а распущенность нравов и дурные привычки, напротив, пресекать. Я думаю, что внимательному и опытному отцу нетрудно понять, насколько его сын правильно настроен и стремится ли он к достойным и похвальным занятиям. Думаю также, что не составит большого труда поправить его, если он в чем-то отклонился от правильного пути. Не так уж часто бывает, что ты настолько загружен наиважнейшими делами, что не можешь отдать из них предпочтение какому-то одному. Я принадлежу к числу тех, кто всегда предпочитает в семейных делах достоинство, а уж потом, по возможности, и сопутствующую ему пользу.

АДОВАРДО. Я тоже придерживаюсь такого мнения, Лионардо, но мне кажется, что это распознавание и исправление пороков в юношах не так уж и легко осуществить. Юношество всегда склонно следовать за своими желаниями; стремлений у юношей всегда бесчисленное множество, они непостоянны, и я полагаю, что заронить нечто прочное в душе подростка почти невозможно. Кто же в такой изменчивости сможет различить, что хорошо и что нехорошо? Кто сумеет соблюсти в такой неопределенности порядок и правила, чтобы исправить и искоренить бесконечное число пороков, которые мы замечаем в юношеских душах?

ЛИОНАРДО. А кто сумеет угодить тебе в рассуждениях, Адовардо? У нас с тобой получается, как с теми, кому дарят некую малую, но очень ценную вещь, которая так приходится к месту и ко времени, что обладатель, чтобы удовлетворить дарителя, должен выставить напоказ свои домашние сокровища. Так, по-моему, получается и со мной в нашем разговоре. Своими краткими замечаниями ты заставляешь меня или даешь возможность отвечать очень долго и пространно. Но я вижу, что мои длинные речи тебе по душе, раз уж ты так охотно и внимательно меня слушаешь.

Итак, я заявляю, что считаю очень хорошим того, в ком не заметно никаких пороков, и совершенным того, в ком видна великая добродетель и кто лишен каких бы то ни было недостатков. Но тех, кто обладает достоинствами в сочетании с некими явными и отвратительными пороками, я бы не назвал добродетельными. Пороки всегда хорошо заметны, и их природа такова, что о них можно судить, как говаривал Цезарь Веспасиан: «Лисица шерстью слиняла, да нрав не сменяла!»[17]. Порок всегда всем будет казаться пороком, его всегда нетрудно будет заметить и изобличить. И заметь, хотя вследствие неприятностей, бедности или других помех обжора или распутник может лишиться способности удовлетворять свои дурные прихоти, но как только к нему вернется эта возможность, они тут же возвратятся, и этот человек снова обратится к прежним привычкам. Поэтому я и советовал быть внимательным и осторожным, и не ждать, пока порок укоренится в юношеской душе. Тут нужно следовать тому совету, который, как рассказывают, Ганнибал дал царю Сирии Антиоху. Он сказал ему, что легче всего победить римлян в Италии, используя то же оружие и города латинян. Отцы должны поступать так же, как те, кто хочет изменить русло потока, и начинать с ручейка, не дожидаясь, пока он превратится в реку. Они должны подавлять малейшие признаки порочных наклонностей в своих детях, закрывая добродетелью едва заметные дырочки, проделанные ими, тогда порок не пробьет себе более широкую дорогу. Ведь когда он усилится, очень трудно будет что-либо изменить, поэтому для отца не менее предосудительно оставаться слепым и не замечать опасности, чем по лености не приложить всех усилий для ее устранения. Если же порок развился, то не следует пытаться перевести поток юношеских страстей в другое русло по полю, на котором взрастает добродетель, не стоит прерывать благотворные мужественные занятия, но нужно направить его в сторону таким образом, чтобы эти страсти обрели естественное направление, не мешая запланированному тобой воспитанию. Таким образом, душу, в которой уже закрепился порок, следует подчинять с помощью того же оружия, к которому привычны порочные люди, то есть представляя юношам в лице подобных негодяев, как в зеркале, всю грязь и скотство такого образа жизни, чтобы воспитать в них ненависть ко всему недостойному и предосудительному. Как я полагаю, такой показ и демонстрация презрения, которым пользуются недостойные и бесчестные люди, ненависти и отвращения, которые питают к ним другие, порядочные сограждане, будут очень полезны, ибо юноши увидят, что распутников всегда принимают неохотно, что они недовольны сами собой, всегда мрачны, озабочены, всегда полны беспокойств и волнений. Дух порочных людей всегда пребывает в беспорядке и неустойчивости, а для ума нет ничего тяжелее, чем боль, которую причиняет сам себе неразумный и неупорядоченный дух.

Тут на память мне приходят слова мессера Чиприано Альберти, и размышляя о них, я убеждаюсь в их правоте: тот, кто порочен, не знает покоя и безмятежности. О чем, по-твоему, думают убийцы, разбойники и негодяи? Я уверен, что их преследуют мысли о том, в какой позорный грех они впали, в печали они не дерзают поднять глаза от земли, в своем ничтожестве боятся кары Божьей, стыдятся общества других людей, думают о том, что все осуждают их преступления, считают, что все их ненавидят, и часто жаждут смерти. Но скажем и о других, более распространенных и потому менее вредных людских пороках. Игроки и барышники тоже всегда неспокойны. Если они выигрывают, то их грызут сомнения и желание выиграть еще по крайней мере столько, чтобы вернуть свою одежду, купить лошадь, отдать долги; предстоящих затрат всегда больше, чем денег. Если же они проигрывают, то мучаются от боли и горят желанием отыграться. Точно так же и обжора никогда не приходит в веселое расположение духа, его волнуют мысли о еде, которые он не может заглушить вином и пьянством; ему стыдно за свое недостойное поведение, поэтому он надеется, что его распущенность останется незамеченной, а потом горько сожалеет о бесчестье. Оратор Демосфен ответил блуднице, которая хотела, чтобы он заплатил ей десять тысяч денариев: «Мое раскаяние того не стоит». Ведь всякий порок и всякая распущенность, всякий неразумный поступок и всякое нескромное слово наполняют душу раскаянием. Как говорил тарентинский философ Архит, нет более страшной заразы, чем сладострастие. Из-за него идут на измену отечеству, оно ниспровергает республики и заставляет вступить в сговор с врагами.

Такие и им подобные вразумления помогают воспитать в юношах отвращение к пороку. Но одновременно следует поощрять в подростках добродетель, постоянно хвалить в разговорах с ними достойных людей, показывать им, что тот, кто украшен великой добродетелью, заслуживает всеобщей любви; следует всячески прославлять добродетельных людей и поступать так, чтобы, если нашим юношам и не удалось достичь высшей и прекраснейшей ступени славы и почета, по крайней мере они ценили бы добродетель в себе и почитали ее в других. У древних был обычай во время торжеств и праздничных пиров воспевать хвалу выдающимся людям, перечисляя их необыкновенные и приносящие пользу народам доблести, поэтому Геркулес, Эскулап, Меркурий, Церера и им подобные удостоились особой славы и были названы богами; как для того, чтобы воздать должное их заслугам, так и чтобы возжечь в других пыл добродетели и пробудить в них желание заслужить такую же хвалу и известность. Вот благоразумнейший и полезнейший обычай! Отличный пример для подражания! Пусть отцы, говоря в присутствии своих детей, неустанно превозносят чужие добродетели и столь же рьяно осуждают всевозможные человеческие пороки. Мне кажется, что природа заронила в каждом человеке, если только он не совсем равнодушен или скудоумен, великую жажду славы и похвалы, поэтому пылкие и благородные юноши более чем другие тянутся к хвалам. Вот почему очень полезно пробуждать в сыновьях своими речами великую любовь к похвальным делам и прививать им крайнее отвращение к делам недостойным и дурным. Если же наши сыновья будут замечены в каких-то пороках, то мне бы хотелось, чтобы отцы порицали их умеренно, выказывая сострадание к их заблуждениям, ибо это их дети, то есть чтобы не поносили их как своих врагов и не преследовали суровыми словами. Ведь тот, кто подвергается унижению, от негодования и ненависти черствеет или исполняется презрения к самому себе, неуверенности, и впадает в такое душевное рабство, что уже не помышляет из него выйти. Точно так же, если в детях видна добродетель, нужно соразмерно их хвалить, ибо от чрезмерных похвал они становятся высокомерными и упрямыми.

Я могу утверждать, что любой отец, если он не совсем вял и безразличен, поймет, сколь надежен и прост этот способ исправить недостатки своего отпрыска, и таким легким и превосходным образом он устранит малейшие изъяны, нарождающиеся, по его наблюдениям, в сыне, а заодно и наставит его в добродетели, душевных достоинствах и похвальных вещах.

АДОВАРДО. Не стану отрицать, Лионардо, что те отцы, которых ты называешь заботливыми, сумеют значительно улучшить нравы своих питомцев и усовершенствовать их своей неустанной заботой. Но безмерная отеческая любовь как-то затуманивает и ослепляет взоры отцов, и мало кому удается разглядеть в своих детях пороки, пока они еще не развились и не стали явными. Теперь подумай, насколько трудно исправить человека, закоренелого в пороке. Да и те отцы, чьи дети скромны и хорошо воспитаны, совсем не знают, с какого конца подводить их к желанной славе и почету.

ЛИОНАРДО. Кто же не знает, что первейшую пользу приносят юношеству науки? Они настолько важны, что самый благородный кавалер, не сведущий в науках, считается невежей. Я бы предпочел видеть юных дворян с книжкой в руке, а не с ястребом на ней. И мне не нравится распространенная у многих манера говорить, что довольно уметь подписать свое имя и вычислить, сколько тебе причитается. Я предпочитаю древний обычай нашего рода. Почти все наши Альберти были весьма образованны. Мессер Бенедетто был знатоком естественной философии и математики, за что пользовался всеобщим уважением; мессер Никколайо усердно занимался изучением священного Писания, а все его дети следовали по стопам отца, они обладали учтивым и человечным нравом и прилагали много усилий для освоения различных наук и знаний. Мессер Антонио старался ознакомиться с творениями и мыслями всех лучших писателей и посвящал этим замечательным занятиям весь свой достойный досуг; он написал «Историю знаменитых мужей» и о любовных спорах, вы знаете также, что он прославился как астролог. Риччардо всегда увлекался гуманистическими науками и поэзией. Лоренцо превосходил всех в математике и музыке. Ты, Адовардо, досконально изучил гражданское право, чтобы познать, насколько важны в жизни законы и разум. Не стану вспоминать наших ученых предков, благодаря которым наша семья приобрела давнюю известность. Не буду воздавать хвалы мессеру Альберто, этому светочу науки и гордости нашей семьи Альберти, о котором мне лучше, наверное, умолчать, ибо я не смогу воздать ему должное, насколько он этого заслуживает. Не собираюсь перечислять и имена других молодых людей, которые, как я надеюсь, преумножат славу нашей семьи. Я и сам стремлюсь не остаться невеждой.

Итак, я считаю необходимым во всякой семье, а особенно в нашей, всегда и во всем отличавшейся, а тем более в науках, так воспитывать молодежь, чтобы с возрастом у нее прибавлялось знаний и учености, как ради той пользы, которую приносят семье грамотные люди, так и для поддержания этого нашего старинного доброго обычая. Пусть он сохраняется в нашей семье, чтобы молодые люди, поощряемые и подталкиваемые к этому старшими, приобщались к тем великим удовольствиям, которые доставляют науки и познание необыкновенных и прекрасных вещей; а отцы пусть радуются оттого, что их дети растут учеными и сведущими. А вы, юноши, что бы вы ни делали, всегда старайтесь изучать науки. Проявляйте упорство; почувствуйте, как приятно узнавать о событиях прошлого, достойных упоминания; как полезно вникать в сохранившиеся добрые и ценные примеры; приучитесь питать свой ум прекрасными изречениями; пусть вам будет по душе усваивать славные обычаи; постарайтесь проявлять предельную учтивость в обхождении; стремитесь познать дела божественные и человеческие, которые с полным правом отражают науки. Нет таких сладких и созвучных сочетаний слов и напевов, которые могли бы сравниться с гармонией и изяществом стиха Гомера, Вергилия и вообще любого из великих поэтов. Нет такого приятного и привлекательного самого по себе места, которое так притягивало и манило бы, как речь Демосфена, Туллия, Ливия, Ксенофонта и прочих им подобных красноречивых и достигших полного совершенства ораторов. Нет такого благодарного труда, если это можно назвать трудом, а не развлечением и отдыхом ума и души, который мог бы сравниться с чтением и повторным созерцанием достойных вещей. Они снабжают тебя изобилием примеров, богатством цитат, силой доводов, доказательств и убеждения; к тебе начинают прислушиваться, граждане обращают на тебя внимание, дивятся тебе, хвалят и любят тебя.

Я не буду останавливаться, ибо это заняло бы слишком много времени, на том, насколько науки не то что полезны, а необходимы для тех, кто правит и управляет делами, и не стану распространяться, сколь украшают они государство. Давайте забудем, – чего и добивается наша злая судьба от семейства Альберти, – забудем о тех услугах, которые мы оказали в старину нашей республике, признанных и оцененных нашими согражданами, о том признании, которым всегда пользовалась семья Альберти только потому, что она всегда более изобиловала образованными и мудрыми людьми, чем прочие семьи. Если есть такая вещь, которая способна украсить благородство, придать великую приятность человеческой жизни, обеспечить семье уважение, любовь и славу, то это, разумеется, науки, без которых никто не может обрести подлинного благородства, без которых трудно назвать кого-либо счастливым, без которых нельзя себе представить совершенным и прочным существование какой бы то ни было семьи. Поэтому я хочу воздать хвалу наукам в присутствии этих молодых людей и твоем, Адовардо, потому что ты большой любитель наук. И я уверен, Адовардо, что науки столь же приятны тебе, сколь и дороги твоим родным, и полезны для всех, а в жизни крайне потребны.

Итак, пусть родители постараются, чтобы дети предавались изучению наук со всем усердием, пусть наставляют их в правильном чтении и письме, и пусть не успокаиваются, пока не увидят, что их сыновья отлично освоили эти навыки. Ведь недостаточно изучить что-то – это, пожалуй, все равно что вообще не изучить. Пусть зачем обучатся счету и одновременно, в меру необходимости, геометрии, потому что эти две науки подходят и доставляют удовольствие умам подростков, да и в любом возрасте и обиходе полезны. Потом пусть обратятся к знакомству с поэтами, ораторами, философами, а главное, нужно постараться найти заботливых учителей, которые наставят детей как в науках, так и в добронравии. И я бы приложил усилия, чтобы мои сыновья приучались к хорошим авторам, усваивали грамматику по Присциану и Сервию, и как следует познакомились не с составлением записок и грецизмами, а с Туллием, Ливием, Саллюстием, чтобы они почерпнули из этих выдающихся и образцовых писателей, первоисточников учения, дух истинного красноречия и благородство латинского языка. Говорят, что ум, как сосуд, всегда сохраняет аромат того напитка, который туда налили. Поэтому следует избегать грубых и неизящных писателей, и приучать себя к утонченным и остроумным авторам, держать их под рукой, всегда неустанно перечитывать, повторять их вслух и запоминать отрывки из их сочинений. Я не собираюсь хулить ученость отдельных знающих и плодовитых писателей, но ставлю выше всех хороших авторов, а поскольку выбор очень велик, мне бы не хотелось, чтобы останавливались на худших. Латинский язык надо изучать по тем, у кого он чист и совершенен; а у других мы будем усваивать те науки, в которых они сильны.

Пусть знают отцы, что от словесности никогда не бывает вреда, и напротив, она приносит пользу в любом занятии. Все образованные люди, которыми, вне всякого сомнения, был славен наш дом, принесли ему великую пользу, чем бы они ни занимались. Излишне снова и снова настаивать на том, сколь полезно образование для обретения успеха и славы. Однако не думай, Адовардо, что я требую от отцов держать сыновей в четырех стенах среди книг, наоборот, я одобряю, когда последние для отдыха могут развлечься в меру необходимости. Но пусть они предаются достойным и мужественным играм, чуждым пороков и недостатков. Пусть прибегают к тем похвальным упражнениям, которыми занимались древние. Сидячие игры в общем не кажутся мне достойными мужчины, они пристали разве что пожилым людям. Это шахматы и прочие развлечения, доступные для подагриков, но по-моему, для здоровых молодых людей пригодны только игры, включающие физические упражнения и нагрузку. Пусть бодрые юноши оставят сидячие занятия женщинам и лентяям, а сами займутся упражнениями, пусть движутся и разминают все члены; стреляют из лука, ездят верхом и практикуют прочие благородные и мужественные игры. Древние занимались стрельбой из лука, и знатные люди имели изысканное обыкновение выходить на люди с колчаном и луком, чтобы снискать похвалу за умение ими пользоваться. Известно, что Цезарь Домициан так хорошо владел луком, что попадал между пальцами раскрытой ладони мальчика, которого он ставил перед собой. Наши ребята должны играть в мяч; это старинная и способствующая развитию ловкости игра, которой похвально заниматься воспитанным людям. Знаменитейшие государи имели обыкновение играть в мяч, в том числе именно это достойное занятие очень любил Юлий Цезарь. О нем рассказывают такой забавный случай: он проиграл в мяч сто монет Луцию Цецилию, но предложил ему всего пятьдесят. На это Цецилий сказал: «Сколько же ты мне дал бы, если бы я играл одной рукой, если при игре двумя ты мне платишь только за одну?». И Публий Муций[18], и Цезарь Октавиан, и царь Сиракуз Дионисий, как и многие другие благородные мужи и государи, перечислять которых было бы слишком долго, упражнялись в игре в мяч. Я приветствовал бы также, если бы подростки занимались верховой ездой и приучались носить доспехи, пришпоривая и поворачивая, а также сдерживая свою лошадь; таким образом они могли бы в случае необходимости принести пользу своей родине, сражаясь с ее врагами. Чтобы приучить свое юношество к таким воинским упражнениям, древние прибегали к тем троянским играм, которые описаны Вергилием в «Энеиде». Среди римских правителей были чудесные наездники. Говорят, что Цезарь скакал на мчащемся во всю мочь коне, держа руки связанными позади. Помпей в возрасте шестидесяти двух лет, сидя на летящем стрелой коне метал дротики, а также вынимал и вкладывал меч в ножны. Поэтому мне бы хотелось, чтобы наши юноши с малых лет предавались и наряду со словесностью обучались подобным благородным упражнениям и навыкам, владение которыми похвально и полезно в любом возрасте: верховой езде, фехтованию, плаванию и тому подобному, чего не уметь взрослому неудобно. Если подумать, ты увидишь, что все эти искусства потребны для гражданской жизни и обихода, причем мальчики научаются им без особого труда и довольно быстро, а взрослым владеть ими вменяется чуть ли не в первую обязанность.

АДОВАРДО. По правде говоря, Лионардо, я слушал тебя с большим удовольствием и наслаждением, и хотя у меня иной раз появлялось желание прервать тебя, не стал этого делать, настолько понравились мне твои заметки во всех отношениях. Но смотри, не перегрузи нас, отцов, чрезмерными заботами. Не все юноши, Лионардо, обладают твоим умом. Немного найдется таких, кто захотел бы с таким усердием предаваться занятиям, и я, пожалуй, никогда не встречал подобных тебе юношей, столь преисполненных всеми добродетелями, которых ты желаешь нашей молодежи. Да и какой отец, дорогой Лионардо, сумеет все это обеспечить? Какого сына можно заставить научиться всему тому, что ты перечислил?

ЛИОНАРДО. Я бы легко поверил, Адовардо, что все мои рассуждения веселят и радуют тебя, если бы сейчас не убедился, что ты не очень охотно воспринимаешь мои совершенно справедливые требования к отцам и в отместку отягощаешь меня снова, как будто бы тебе не известно, насколько велики возможности человеческих стараний в любом деле. Наемный затейник благодаря своему упорству обучает животных подражать людям, например, ворона – говорить, – как тот римский ворон, который сказал: «Кере[19], Цезарь». Цезарь ему ответил: «У меня дома достаточно приветствующих», тогда тот снова высказался: «Operam perdidi»[20]. Если наши труды приносят такой результат в животном, подумай, что же для них недоступно в человеческом уме, который приспособлен справляться с самыми сложными вещами? Впрочем, я не требую, чтобы твои дети знали больше, чем пристало свободному человеку. Я думаю, что в нашей семье много таких, кто далеко превосходит и умом, и прочими качествами. Среди всей этой молодежи, которой весьма славится наш дом, я не нахожу ни одного, кто не выделялся бы собой, был бы негоден, неловок, недостаточно любезен. Но семья Альберти всегда изобиловала и была полна тонкими умами и превосходными характерами. А будь оно иначе, подобный тебе усердный и старательный отец сумел бы принести ей неизмеримую пользу. Колумелла, если я правильно помню, пишет о некоем Папирии из Ветер, который дал старшей из трех своих дочерей в приданое треть своего поля, засеянного виноградом, и столь умело ухаживал за оставшимися двумя третями, что получал с них такой же доход, как раньше со всего поля[21]. Затем, когда пришло время, он выдал замуж вторую дочь и снабдил ее половиной поля, оставшегося в его распоряжении после замужества первой дочери. И каков же, Господи, предел возможностей труда и терпения! Как важно прилагать подобное старание в любом деле! Нет таких тяжелых и неимоверных задач, с которыми упорство не справится. Этот Папирий из Ветер добился своим трудом и терпеливым упорством того, что и третья часть всего поля, оставшаяся у него от второго приданого, приносила ему тот же доход, что прежде все поле.

Невозможно изобразить даже наполовину великую силу учения и старания в любой вещи, а особенно в воспитании детей родителями, которые своей любовью и верой добиваются добра и уважения для сыновей и за то, в свою очередь, получают любовь и уважение, радуясь результатам своих усилий и уповая на еще большую похвалу. Пусть же отцы добьются от детей, чтобы те могли достигнуть всего, чего захотят. Но похоже, что кто сам по себе ленив и не стремится исправить и усовершенствовать себя самого, будет ленив и по отношению к другим и не станет печалиться о недостатке у них добродетели. Но ты, Адовардо, усерден настолько, насколько это вообще возможно; ты никогда не бываешь так погружен во внешние дела, чтобы забыть о собственной семье; но и дома ты никогда не предаешься праздности, забывая о делах. Я вижу, что ты целый день пишешь, посылаешь слуг то в Брюгге, то в Барселону, то в Лондон, в Авиньон, на Родос, в Женеву и получаешь письма со всего света, так что тебе приходится вести переписку с бесчисленным множеством людей. Находясь в кругу семьи, ты пребываешь и во многих других местах и знаешь о том, что там происходит. Если для тебя, Адовардо, доступно такое всемогущество, которое делает тебя вездесущим, почему же отцы не смогут справиться со столь приятным и намного более простым делом, как устройство дома и воспитание детей, кои всегда у них перед глазами?

АДОВАРДО. Я охотно соглашусь с тобой, Лионардо. Ты подвел меня к тому, что, не покривив душой, я не смогу утверждать, что сыновья причиняют родителям мало радости, и я слишком хорошо вижу правоту твоего тезиса в отношении нерадивых отцов, которым как раз и достаются все неприятности. Признаюсь, старательные отцы обычно бывают довольны и вознаграждены своими детьми. Но скажи мне, Лионардо, если бы у тебя были сыновья, уже подросшие и, как ты бы и хотел, послушные и скромные; что, если бы ты, как это часто бывает, хотя бы усомнился в том, что твой сын в достаточной степени готов и понаторел в тех главных добродетелях и похвальных упражнениях, которые, как говорил Лоренцо, украшают семью и приносят ей удачу; какие мысли появились бы у тебя в этом случае? Не всем же дано быть Лионардо, или мессером Антонио, или мессером Бенедетто. Кто может быть так приспособлен и готов ко всем похвальным занятиям так же как ты с твоим умом? Обо многих вещах легче рассуждать, чем исполнять их. Поверь мне, Лионардо, у отцов много и более серьезных забот. Наверное, это не самая серьезная забота, но она приносит не меньше неприятностей и хлопот, чем другие, ибо ты постоянно думаешь, как бы не ошибиться и не пойти по ложному пути.

ЛИОНАРДО. Будь у меня дети, я, разумеется, беспокоился бы о них, но в моих мыслях не было бы никакого огорчения. Я бы позаботился только о том, чтобы мои сыновья воспитывались в добрых нравах и в добродетели, и чтобы все приятные для них занятия были угодны и мне. Любое пристойное дело не претит благородному духу. Упражнения, приносящие хвалу и почет, вполне пристали воспитанным и благородным людям. Я признаю, что не каждому доступно то, что хотели бы видеть в нем его родители, но кто придерживается того, что ему дано, для меня приятнее, чем искатель для себя несбыточного. Кроме того, я считаю более похвальным, хотя полностью и не осуществимым, пробовать себя по возможности во всем, нежели избегать упражнений и оставаться вялым и пассивным. Старинная и очень часто повторяемая у нас поговорка гласит: «Праздность – это нянька пороков». Очень неприятно и тяжело смотреть на тех, кто пребывает в бездействии, как тот лентяй, который, когда его спрашивали, почему он как галерник целый день сидит или лежит на скамье, отвечал «Я хочу поправиться». Слышавшие его воспринимали это с осуждением и предлагали ему лучше предоставить поправляться свиньям, откармливая которых он по крайней мере получил бы некоторую пользу. Так ему намекали, что быть бездельником это почти то же самое, что уподобиться свиньям.

Скажу тебе и больше, Адовардо: каким бы богатым и благородным ни был отец, он всегда должен постараться помимо достойных добродетелей укоренить в сыне знание какого-либо не рабского ремесла, с помощью которого тот мог бы достойно жить и в неблагоприятных обстоятельствах плодами своих усилий и трудов. Так ли превратности сего мира незначительны и редки, чтобы мы могли не принимать в расчет возможные неприятности? Не был ли принужден сын македонского царя Персея трудиться в Риме наемным работником и в поте лица обеспечивать для себя пропитание?[22] Если превратности судьбы могут повергнуть в такую нищету и нужду сына столь выдающегося и могущественного царя, то уж и нам, частным лицам, следует позаботиться о возможной перемене обстоятельств не меньше, чем начальствующим. И если никто из нашего дома до сих пор не занимался ручной работой, то за это следует поблагодарить судьбу и постараться, чтобы этого не понадобилось и впредь. Мудрый и предусмотрительный кормчий везет с собой больше швецов, якорей и парусов, чем требуется при тихой погоде, чтобы не попасть впросак во время шторма. Так же и отцы должны позаботиться о том, чтобы их сыновья приучились заблаговременно к какому-нибудь похвальному и полезному занятию. При этом пусть первой их целью будет сохранение достоинства, а затем пусть они применяются к способностям своего ребенка, которые им известны, и к тем его свойствам, кои смогут снискать ему похвалу.

АДОВАРДО. Как раз это, Лионардо, и есть одна из тех вещей, которая частенько смущает отцовские души, потому что родители знают, сколько опасностей угрожает их отпрыскам, и хотят надежно застраховать детей от любой из них. Но нередко бывает и так, что вопреки всем ожиданиям сыновья вырастают упрямыми и высокомерными, так что никакие старания отцов им не впрок. Часто случается также, что в силу внезапно наступивших бедствий и нищеты родителям приходится отвлекать своих детей от тех достойных искусств и упражнений, которыми они с успехом и с поощрением занимались. Поэтому нас, отцов, не покидает душевный страх, что наш мальчик, с одной стороны, сойдет с доброй стези, достигнув более зрелых лет, выработав более твердые вкусы и более смело преследуя свои цели. С другой же стороны, судьба может помешать ему идти по намеченному похвальному и великому пути. И кто же сможет поверить тому, что человек, вечно раздираемый подобными сомнениями и подозревающий как фортуну, так и юношеский нрав в вечном непостоянстве, весел и может считаться счастливым?

ЛИОНАРДО. Я не вижу, Адовардо, откуда у заботливого отца могут появиться гордые и упрямые дети, если только он не начнет, с твоего позволения, проявлять свою заботу лишь тогда, когда его сын уже приобщится ко всяческим порокам. Если родитель будет всегда настороже, если он станет предупреждать пороки в самом их зарождении и благоразумно искоренять их в самый момент появления, не дожидаясь, пока они настолько распространятся, что замарают дурной славой доброе имя всего семейства, то я не вижу, почему такой отец должен будет упрекать своих детей в упорстве и непослушании. Но уж если по небрежению и бездеятельности отца порок разрастется и пустит свои побеги, я бы не советовал отцам пресекать его таким образом, чтобы он повредил участи или репутации сына. Не следует отделять его от себя, не следует гнать его, как поступают некоторые разочаровавшиеся и взбешенные родители, отчего преисполненные порока и своеволия юноши, побуждаемые нуждой, предаются всяким мерзким, опасным и постыдным для них и для их близких занятиям. Но пусть отец семейства будет внимателен и усерден в предупреждении любого порока, как только замечает его в прихотях своих отпрысков, и пусть постарается погасить искорки всех недостойных вожделений, чтобы потом не заниматься со слезами, болью и непомерными усилиями тушением большого пожара.

Говорят, что хорошая улица начинается с проулка. Отец должен с самого раннего возраста примечать и смотреть, какое направление принимает нрав его сына, и не допускать, чтобы он выбрал малопохвальную или ненадежную дорогу. Не стоит затевать опыты со своими детьми, чтобы они не приобрели каких-либо недостойных и распутных привычек. Пусть отцы всегда остаются в глазах детей отцами и не будут ненавистными, оставаясь суровыми; не будут слишком фамильярными, оставаясь человечными. Пусть всякий отец и начальник помнит, что государство, управляемое с помощью насилия, всегда менее прочно, чем господство, покоящееся на любви. Никакой страх не вечен, любовь же весьма устойчива. Страх изо дня в день слабеет, любовь изо дня в день растет. Поэтому найдется ли такой безумец, который пожелает во всем выглядеть суровым и жестким? Суровость без человечности[23] плодит не столько уважение, сколько ненависть. Чем более доступной и чуждой суровости будет твоя человечность, тем больше благодарности и доброжелательности ты приобретешь. Я не считаю проявлением усердия излишнее любопытство, которое пристало не столько отцам, сколько тиранам. Суровость и жестокосердие скорее настраивают людей против начальства и вызывают у них раздражение, чем приводят к подчинению. Такое отношение к себе благородные умы воспринимают не как родительское, а как хозяйское – сколь бы велика ни была провинность. Иногда старшие ее спустят, не желая замечать всех подробностей, потому что выказав осведомленность, они уже не смогут оставить проступок безнаказанным. Для сына полезнее иной раз думать, что отец пребывает в неведении, чем убедиться в его безалаберности. Кто привыкает обманывать отца, тот легче обманет доверие и постороннего человека. Как бы то ни было, отцы должны постараться, чтобы дети уважали их и вблизи, и на расстоянии. А этому прежде всего и способствует родительское усердие. С его помощью они всегда добьются любви и уважения близких. Если же в дальнейшем в награду за прежнюю нерадивость отцы обнаружат, что у них вырос дурной сын, пусть приготовятся скорее отказаться от него, чем терпеть его злодейские и бесчестные поступки. Наши прекрасные законы, обычаи нашего города, суждения всех достойных людей об этом предмете указывают полезное средство. Если твой сын не хочет, чтобы ты был его отцом, такой сын и тебе не нужен. Если он не оказывает тебе сыновнего повиновения, значит, с ним нужно поступать более сурово, чем с послушным сыном. Наказание негодяя важнее, чем дурная слава для дома. Лучше стерпеть, что твое дитя заключено в тюрьму и заковано в цепи, чем знать, что у тебя живет ничем не стесненный враг и это грозит тебе публичным позором. А ведь тот, кто причиняет тебе боль и огорчение – твой враг. Но конечно, Адовардо, кто, как ты, своевременно позаботится о своих детях, тот в любом возрасте будет пользоваться почтением и уважением с их стороны и не испытает ничего, кроме удовлетворения и радости. Добродетель сыновей зависит от родительской заботы; в них тем больше благонравия и смирения, чем больше этого хотят их родители и старшие. Дети никогда не перестанут почитать старших и повиноваться им, пока последние не перестанут чураться лени и нерадивости.

АДОВАРДО. О, Леонардо, если бы все отцы прислушались к этим твоим замечаниям, как дети радовали бы их, как счастливы и блаженны они были бы! Я не вижу ничего, что судьба могла бы у нас отнять, она не может наделить нас благонравием, доблестью, образованием и выучкой в любом искусстве; все зависит от наших стараний и прилежания. Но что касается вещей, которые, как считают, подвластны фортуне, – это богатства, власть и тому подобные полезные для жизни качества, почти необходимые для обретения доблести и славы, – если судьба обделит нас ими и поступит несправедливо с заботливыми отцами, как это часто бывает, – а мы видим, что она чаще вредит достойным, чем посредственным, – тогда, Лионардо, какое огорчение ты испытал бы как отец, если бы не смог обеспечить своих сыновей самым начальным и ожидаемым уважением, если бы тебе не было дано в меру твоего желания и доступного тебе достояния обеспечить им то уважение и известность, к которым ты намеревался привести их?

ЛИОНАРДО. Спроси меня, стыдно ли мне покажется быть бедным и боюсь ли я, что добродетель погнушается и будет чуждаться нашей бедности?

АДОВАРДО. То есть бедность тебя не огорчила бы? Ты не страдал бы оттого, что все твои достойные планы наталкивались бы на помехи? Лионардо, о чем бы ты тогда думал?

ЛИОНАРДО. А ты как считаешь? О том, чтобы быть веселым, насколько возможно. У меня не было бы оснований сильно огорчаться и чрезмерно страдать от того, от чего, по твоим словам, якобы страдают достойные люди. Да и бедность не настолько скверная вещь, чтобы ее стыдиться, Адовардо. По-твоему, бедность для меня столь страшна, столь бесчеловечна и коварна, что не оставляет места для добродетели, не позволяет вознаграждать труды скромного и усердного человека? И если ты хорошенько поразмыслишь, то увидишь, что добродетельных людей больше среди бедных, чем среди богатых. Человеку для жизни нужно немного. Добродетель слишком довольствуется сама собой. А кто живет в довольстве собой, тот очень богат.

АДОВАРДО. Ладно, Лионардо, не превращайся уж сразу в закоренелого стоика. Ты мог бы утверждать, хотя и не с моих слов, что бедность – весьма досадная и неприятная вещь для каждого, а особенно для отцов. Но я рад согласиться с тобой в том, что усердным отцам сыновья сулят настоящую радость, хотя мне было бы еще приятнее, если бы я увидел, что ты можешь рассуждать обо всех этих вещах не только с помощью утонченных доводов, но и благодаря собственному опыту. Хорошо было бы, Лионардо, если бы ты и твои сотоварищи обзавелись спутницами и детьми, женились и умножили нашу семью Альберти, и с помощью твоей замечательной науки усердно воспитали много молодежи, чтобы наш дом пополнился новыми людьми, заслуживающими бессмертной славы, как те, о которых только что говорил Лоренцо. Слушая твои ученые рассуждения, которыми ты меня наставлял, я не сомневаюсь, что слава нашего дома изо дня в день будет возрастать благодаря его прекрасной молодежи.

ЛИОНАРДО. Я вовсе не собирался в нашем разговоре учить тебя быть отцом. Какой безумец взялся бы учить чему-то того, кто, как ты, обладает большими познаниями во всех науках, чем кто бы то ни было, а в той, которую мы обсуждаем, весьма осведомлен благодаря опыту и знанию древних авторов? Какой глупец попытался бы наставлять тебя в умении правильно воспитывать детей или спорить с тобой об этом? Но ты-то прибег к хитрости, перечисляя все неприятности, связанные с детьми, и заставил меня отбросить и потерять все мои прежние отговорки против женитьбы, и теперь мне не на что ссылаться, чтобы избежать этих хлопот. Я рад, Адовардо, что ты меня переубедил, и теперь от тебя и твоего выбора зависит моя женитьба. И имей в виду, что ты мой должник. Если я снял с твоей души груз неприятностей, по твоим словам, отягощающий отцов, ты, в свою очередь, избавишь меня от забот и постоянных треволнений, которых, как я опасаюсь, мне нелегко будет, да и неудобно будет избежать, если я, чтобы пойти тебе навстречу, последую твоему совету и женюсь.

Все рассмеялись, и при этих словах вошел слуга, который сообщил, что на лодке прибыл Риччардо и ожидает лошадей, чтобы немедленно приехать и увидеть своего брата Лоренцо. Адовардо вышел, дабы отдать необходимые распоряжения. Риччардо был тестем Адовардо, так что тот почел долгом поехать вместе с другими. Он уехал. Мы остались и были наготове выполнять пожелания Лоренцо.

Книга вторая о семье: О женитьбе

LIBER SECUNDUS DE FAMILIA:

DE RE UXORIA

После того, как Адовардо отправился встречать Риччардо, приехавшего повидать нашего отца Лоренцо, мой брат Карло и я остались с Лионардо. Мы молча повторяли в уме те замечательные и благородные рассуждения об обязанностях старших в семье, о послушании им младших и о воспитании сыновей, которые были предметом долгой беседы Адовардо и Лионардо и воспроизведены в предыдущей книге. Лионардо несколько раз прошелся по комнате, а затем, нахмурив лоб, но приветливо обратился к нам: «А вы, Баттиста и Карло, о чем задумались? Я смотрю, вы молчите и заняты своими мыслями». Карло ничего не ответил, но я сказал: «Мои размышления клонятся к тому, насколько все рассуждения неопределенны и переменчивы. Кто бы мог подумать, когда вы начали толковать о дружбе, что вас занесет потом в философию и различные предметы, полезные для науки о семье, слушая о которых я усвоил для себя важные уроки? Но по моему мнению, для нас было бы полезнее и, безусловно, приятнее, если бы вы еще подробнее поговорили о видах дружбы, которые ты стал перечислять в ином порядке и в такой прекрасной форме, каковая, мне кажется, не была присуща древним писателям; не сомневаюсь, что в этой части учения, как и в других, я стал бы с вашей помощью более знающим и осведомленным.

ЛИОНАРДО. Похоже, Баттиста, что ты как будто бы забыл суждение твоего Марка Цицерона, которого ты всегда так хвалишь и любишь: он полагает, что нет ничего столь же гибкого и податливого, как речь. Она следует и влечется туда, куда ты ее ведешь и направляешь, к тому же наша беседа, которая, как ты понимаешь, происходит в домашнем кругу, не заслуживает такой же критики и таких же поправок, как беседы философов. Последние обсуждают самые темные и трудные вопросы и в ходе своих диспутов затрагивают мельчайшие детали, так что в рассматриваемом предмете не остается ничего скрытого и необъясненного. Разговаривая между собой, мы не ждем похвалы за изобретательность нашего ума или восхищения нашим красноречием. Однако находясь в обществе других ученых, особенно Адовардо, которого я считаю весьма образованным и остроумным в ответах человеком, я не люблю оставаться без дела и помалкивать, и обыкновенно то задаю вопросы, то отвечаю, если придерживаюсь другой точки зрения по сравнению с говорящими. Впрочем, я не проявляю чрезмерного упорства, отстаивая свое мнение, а даю возможность другим высказать свои суждения и проявить себя, постольку поскольку это идет на пользу моим высказываниям. И если я не ответил Адовардо так, как ты, Баттиста, возможно, этого ждал, то лишь потому, что мне было известно, что он с любовью относится не только к сыновьям, но и ко всем домашним, что он – самый жалостливый человек из всех, кого я знаю, и я подумал, что ему не понравится, если я не признаю за ним такой любви и сострадания к детям, какие он видит в себе по опыту и по убеждению. И если я иной раз с удовольствием противоречу на словах всем его заявлениям, то с такой же радостью соглашаясь с ним, я вижу, как он обнаруживает свою чрезвычайную привязанность и истинную благожелательность к близким. Поэтому мне не хотелось спорить с ним по поводу того, что он утверждал, не столько исходя из доводов рассудка, сколько руководствуясь чувством.

БАТТИСТА. Так ты, Лионардо, не согласен с тем, что суждение нашего Адовардо в высшей степени справедливо? Ты считаешь, что сыновья менее дороги и важны для отцов, чем прочие их друзья?

ЛИОНАРДО. Я не сомневаюсь, что для Адовардо всегда был очень дорог и приятен всякий домашний, а не только его дети. Но меня не удивило бы, если бы Адовардо, весьма, как ты знаешь, образованный человек, хотя не лишенный в данном случае присущих смертным слабостей, впал в заблуждение, ставя истинную дружбу позади всех прочих любовных уз, каковы те, что связывают отцов и сыновей, мужей и жен, братьев и вообще влюбленных. Злая судьба какое-то время назад отняла у него братьев[24]. Находясь в зрелом возрасте, который изо дня в день наполняет нас рассудительностью и осмотрительностью, как я полагаю, он избавился от любовных вожделений. А теперь наши несчастья и беды лишили и его и нас всех прочих радостей и удовольствий дружбы. Обстоятельства нашего времени и наши злосчастья разбросали семью Альберти по всему свету – как видишь, кто-то находится на Западе, в Лондоне, Брюгге, Кельне, немногие – в Италии, в Венеции, Болонье, кое-кто в Риме, немало наших во Франции, в Авиньоне и в Париже, как и в Испании, в Валенсии и Барселоне; и везде наших Альберти на протяжении многих лет знают как честнейших и самых уважаемых купцов. И в Греции, как ты знаешь, рассеяны некоторые из Альберти, вдали от своей родни, почему может случиться по простонародной пословице: «С глаз долой, из сердца вон» или «Редкие встречи – недолгая любовь». Таким образом, настоящая дружба осталась за пределами нашего изгнания и те, кто желал нам когда-то блага, не должны теперь страдать вместе с нами от бед и несчастий. Наши старинные заслуги остались на родине вместе с утраченной истинной дружбой. А здесь, на чужбине, многие из тех, кто выказывал к нам свое расположение и хотел быть с нами накоротке, теперь обходят нас за версту. Таковы условия человеческого существования, которые при благоденствии приводят к тебе множество приятелей, а в несчастье стирают память обо всех благодеяниях и привязанностях. Так что если Адовардо, который пока лишен возможности почувствовать удовольствие от общения с подлинными друзьями и для которого сыновья суть больше чем братья и прочие доступные для него близкие, ставит на первое место отеческую любовь, это не удивительно. Подумай, Баттиста, что сказал бы Адовардо о дружбе, если бы рядом с ним были истинные друзья и он ощущал их поддержку и присутствие, как от сыновей?

БАТТИСТА. Я полагаю, Лионардо, что суждение Адовардо на этот счет сильно отличалось бы от твоего и от моего.

ЛИОНАРДО. Баттиста, я уверен, что общение и знакомство со студентами твоего возраста, с которыми ты непрестанно беседуешь во время учебы и обмена мнениями, представляются тебе самыми прочными и надежными узами благорасположения. И по мере того, как, согласно с моими надеждами, твоя добродетель будет возрастать, ты будешь с каждым днем все сильнее убеждаться, что дружбу следует поддерживать и еще больше ею дорожить. И я призываю вас так и поступать: исходите из того, что нет другой вещи, столь же полезной и пригодной для того, чтобы жить в благополучии и блаженстве, как дружба. Положите себе за правило, как делаю я, что после добродетели только истинная дружба в жизни смертных такова, что ей можно отдавать предпочтение самой по себе не только перед другими видами любви, но и перед любыми сколь угодно дорогими и ценными вещами.

БАТТИСТА. Лионардо, мы всегда старались с помощью всех возможных способов и усилий приобрести и сохранить много друзей. А теперь, внимая твоим доводам, станем еще более усердно и прилежно обзаводиться друзьями и завоевывать их расположение. На это есть много причин, но прежде всего мы стремимся подражать как в этом, так и в других похвальных поступках твоему безупречному нраву. Но коль скоро ты, Лионардо, не желая оставаться без дела и хранить молчание, противоречишь словам твоих товарищей, а теперь решил согласиться с Адовардо, чтобы обнаружить воочию всю его любовь и сострадание к его домашним, то, наверное, не сочтешь чрезмерной дерзостью, если я последую твоему примеру, и чтобы чему-то от тебя научиться, выскажу кое-какие мнения, не совпадающие с твоими? Если мне подобает учиться у тебя, то тебе придется отнестись ко мне с тем же человеколюбием и с той же сговорчивостью, как и к Адовардо, и благодаря твоему острому уму рассудить, насколько я способен уподобиться тебе в изучении словесности.

ЛИОНАРДО. Для меня не может быть ничего более приятного. Будь то в любом другом месте и в присутствии совсем других людей, я мог бы осудить тебя за то, что ты проявляешь большую смелость и дерзость, нежели того требуют достоинство и скромность. Но в моем обществе ты можешь дерзать сколько угодно, не столько чтобы чему-то от меня научиться, ведь я думаю, что с твоим усердием и усидчивостью ты уже усвоил очень многое, но ради упражнения твоего ума в опровержении моих и защите твоих доводов. Будет похвально, если в споре ты будешь упражнять свою память, наизусть воспроизводя изречения, цитаты и примеры, приводя похожие случаи, доказательства, найденные тобой у хороших авторов и подходящие к предмету разговора. Я буду при этом очень рад, если ты станешь подражать моему нраву по своей воле. И дабы ты убедился, насколько приятным будет для меня такое взаимно полезное для нас упражнение, ведь и я, отвечая и возражая тебе, буду серьезно упражняться, прошу тебя, Баттиста, расскажи о том, в чем твое суждение о видах любви расходится с моим. А чтобы наш диспут был более определенным, я выскажу утверждение, что истинная дружба более прочна, чем другие, более сильные виды любви. Ты же выдвигай против меня какое угодно свое мнение и не смущайся, ибо по ходу изложения допустимо защищать любую точку зрения, даже самую ложную. Так что бойся показаться не столько дерзким, сколько слишком робким.

БАТТИСТА. Итак, раз ты даешь мне такое право, Лионардо, я дерзну поспорить с тобой; но я бы не хотел, чтобы ты из-за моих речей еще более, чем из-за моего нрава посчитал меня менее сдержанным, чем скромным.

ЛИОНАРДО. Мне кажется, по твоему слегка покрасневшему лицу и колебаниям по поводу своих речей я предвижу, какого противоречия с моей стороны ты ожидаешь. Однако продолжай. Убедившись, насколько ты умерен и пристоен в речах, я должен считать тебя в высшей степени сдержанным. Продолжай.

БАТТИСТА. Ну что ж, Лионардо, решусь. О, если я выскажу нечто, осуждаемое такими учеными мужами, как вы, то не для того, чтобы изречь истину, а ради упражнения. Но если ты подумаешь, что я впал в заблуждение, в которое, как ты, возможно, скажешь, впадают влюбленные, то мне будет нетрудно оправдать себя многими доводами и вполне рассудительно обелить мою предполагаемую ошибку. Я полагаю уместным утверждать, что эта сила и этот закон не во всем заслуживают порицания и осуждения, потому что сама божественная природа вложила их во все живые существа, рожденные для самовоспроизведения и размножения своего рода. Мы видим, как уже бессловесные животные, почувствовав своей малейшей и ничтожной частью силу любви, целиком отдаются этому природному влечению, несомненно неодолимому и такому мощному, что, забыв обо всех прочих приятных и необходимых для них вещах, только ради выполнения заложенного в них природой долга любви, терпят голод и жажду, жар и холод и все лишения. Они забывают о своих логовах, не думают о других присущих их виду соблазнах, для которых они, видимо, единственно рождены и которые им присуждены – если только их не охватывает любовь. К тому же достойно удивления, как они со всей силой и яростью соревнуются за то, чтобы стать первыми возлюбленными среди своих сотоварищей, также охваченных любовью. Если таково очевидное поведение всех грубых и бессловесных животных, вызванное одним лишь ожиданием наслаждения, вытекающим из низменного любовного желания, то насколько же более отважной и вооруженной для того, чтобы ранить и вдохновлять души людей, окажется любовь, особенно любовь юношей, еще не окрепших и недостаточно сильных, дабы удерживать себя и противостоять назойливости и докучливости природных влечений. Я думаю, что в нашем юношеском возрасте невозможно противиться любви, да и не предосудительно следовать ее велениям.

Знаменитейший среди древних муж Алкивиад, и сегодня прославляемый во всех историях, был всецело предан любовным увлечениям и на своем щите во время сражений носил необычное для древних изображение, а именно Купидона с его луком и стрелами.

Ученейший философ Хрисипп[25] освятил образ Амура в Афинах и поместил его в святейшем месте, почти единственном пристанище всех философов, где развивались и взращивались все святые и достойные искусства и учения, посвященные благому и подобающему образу жизни, в месте, именуемом Академией. Этот благоразумнейший ученый никогда не установил бы эту статую в таком благочестивейшем месте, если бы любовь была достойна порицания, потому что она была бы публичным свидетельством и постоянным указанием на его заблуждение. А если это и заблуждение, то найдется ли настолько хладнокровный и бесчувственный человек, который никак не отвечал бы на те соблазны, которые предлагает заманчивая и благодатная любовь? Неужели суровый, преданный одиночеству и причудливый характер заставит человека отказаться от тех радостей, музыки, песен, празднеств и многих других наслаждений, не говоря уже о том последнем, о котором я только что говорил, – наслаждений, способных захватить самую предубежденную и упорную душу? Ведь таков, как я вижу, ее собственный или природный закон, а может быть человеческий недостаток, который любовь всегда использовала, дабы подчинить смертных своей власти? Я не заметил, чтобы античные историки упоминали кого-либо даже из самых доблестных и достохвальных мужей, над которыми любовь не проявила бы своей власти, подчиняя себе не только юношей, которых никак нельзя осуждать за это, но и стариков, уже пресыщенных и мало к чему способных в любовных делах. О сирийском царе Антиохе, который в силу своего возраста и власти, коей он располагал, был человеком весьма степенным и преисполненным величия, говорят, что в глубокой старости он потерял голову, влюбившись в дочь Неоптолема, девицу[26]. Велики возможности любви, если она способна разжечь в столь холодной в силу возраста и положения душе огонь, как утверждают подобные тебе суровые судьи, легкомысленной и похотливой страсти. Говорят еще о египетском царе Птолемее, который был славен и высокомерен, насколько пристало такому государю, но сраженный любовью воспылал чувством к обычной блуднице Агафоклее[27]. Вот какова власть любви, превращающая царя в раба публичной женщины. Немало было таких мужей, занимающих высокое место благодаря своей известности и достоинству, которые были побеждены любовью и забыли о подвигах и великой публичной славе. Укажи мне среди древних Помпея Великого, гражданина, стяжавшего в Италии и во всех провинциях необыкновенную славу, виновника несчастья при Фарсале[28] и ужасного пролития римской крови. Известный своей деловитостью и усердием, влюбившись, он уединился на своей вилле, среди лесов и садов, предпочтя жизнь с единственно дорогой его сердцу Юлией встречам и общению со своими многочисленными и благородными друзьями и занятиям важными делами управления[29].

Разумеется, любовному чувству не так просто было удерживать в уединении человека столь великой и огромной души, который дерзнул выступить во всеоружии, чтобы подчинить всех правителей своей власти.

Впрочем, мы каждый день убеждаемся, что известность и хвала теряют свою цену из-за любви. Бесконечное число людей предпочитает любовь дружбе. Величайшей можно назвать любовь мужа и жены, ибо если источником благоволения служит некое вожделение, то супружество сулит тебе немало наслаждений и удовольствий; если причиной благожелательности бывает общение, то ни с кем ты не сможешь постоянно общаться столь же близко, как с женой; если любовь привязывает и соединяет путем взаимного обмена и передачи твоих чувств и желаний, то самый прямой и открытый путь для их обнаружения и распознавания представляется тебе в отношении к твоей собственной жене и вечной спутнице; если же дружба сопровождает достоинство, то никакой союз с точки зрения благочестия не сравнится с брачным. Прибавь к этому, что поддержанию и закреплению в наших душах бесконечного благожелания служат постоянно растущие в них крепчайшие узы вожделения и пользы. Рождаются дети, и было бы слишком долго объяснять, какой надежной взаимной связью они соединяют души и наделяют их общей волей и суждением, то есть наделяют их истинной дружбой. Я не стану распространяться о том, какую пользу можно извлечь из такой супружеской дружбы и союза для сохранения семейного очага, для упрочения семьи, для управления и поддержания всего хозяйства, ведь все эти вещи так укоренены в женщинах, что кто-то именно их посчитает залогом преобладания и крепости супружеской любви по сравнению со всеми прочими. Но нередко бывает и так, не знаю почему, что любовник на стороне привлекает больше, чем собственный муж. Рассказывают, что на реке Ганг жила когда-то знаменитая в восточных странах царица, о которой, если я правильно помню, сообщает историк Курций в деяниях Александра. Она влюбилась в ничтожного брадобрея и ради того, чтобы принести ему богатство и положение, согласилась убить своего мужа.

О родительских чувствах остается сказать немного, ибо ты сам недавно признал в присутствии Адовардо, что любовь крепко гнездится в груди отцов. Не ведаю, правда, какая высшая сила, преодолевающая противостояние нашей природы, иногда вытесняет и изгоняет ее из отцовского сердца. Историк Саллюстий пишет о Катилине, что тот влюбился в Аврелию Орестиллу, и, чтобы получить ее в жены, убил собственного сына[30].

Итак, очевидно, что власть любви намного превышает человеческие силы, и когда душу пронзает божественная стрела, по словам поэтов вылетающая из лука Купидона и поражающая человеческие умы, они явно обрекаются этим на то, чтобы желать и следовать лишь тому, что считают приятным и благим для своих возлюбленных. В высшей степени удивительная вещь, что все их слова, дела, мысли, намерения и планы всегда готовы к тому и направлены на то, чтобы по воле любви подчиняться желаниям своего повелителя, так что наши члены подчиняются как будто бы не нам и не нас слушаются. Ведь влюбленный старается доставить и поднести на блюдечке тому, кому он себя посвятил, все, что тому угодно. Именно к этому, по-моему, относится то старинное изречение премудрого Катона, справедливость которого, на мой взгляд, никто не станет отрицать, – что душа любящего пребывает в чужой груди. Такова чрезмерная и божественная сила любви, которая может воспламенить одним желанием и соединить в одной груди две души.

Итак, что же мы скажем, Лионардо? Что любовь – низменное чувство? Что она слишком стесняет? Что любовь не имеет власти над людскими душами? Ты, может быть, скажешь, что любви дано столько и она позволяет себе такие вольности, какие мы сами ей разрешаем? Я знаю, что ты предпочел бы, чтобы юноши как я подражали старцам и были преисполнены философских заповедей, образцом чего, соглашусь, выступаешь ты. Но пошло бы это на пользу? – как говорит Херея у Теренция[31]… Мы бы тогда рождались уже стариками. Да и не знаю, дано ли самим этим твоим философам остаться бесчувственными к этому божественному и небесному огню и пылу. Философ Аристипп, глава философской школы, называемой киренской, любил гетеру по имени Лаиса, при этом он утверждал, что его любовь отличается от других, ибо Лаиса принадлежит ему, а прочие любовники принадлежат Лаисе. Я полагаю, что он хотел этим сказать, что только он любит по своей воле, а все остальные – рабы. Другой философ, Метродор, не затрудняясь оправдывать свое чувство какими-либо предлогами, в открытую ухаживал за гетерой Леонтией, к которой этот знаменитый философ-эпикуреец посылал свои любовные письма[32]. Не поразительна ли мощь, которую проявляет здесь любовь? Ведь она порабощала и держала под своим каблуком эти гордые и непреклонные души, которые не поддавались лишениям, неприятным и почти невыносимым для всех прочих смертных, каковы бедность, страх и боль, этих людей особого рода, которые дерзко провозгласили себя поклонниками добродетели и заявляли о своем презрении к богатствам и о нечувствительности к боли. Они не боялись ничего: ни ярости врагов, ни обид, ни смерти; многие из них действовали без оглядки на богов и исписали много книг, осуждая любой страх перед вещами божественными и человеческими, не признавая власти фортуны, могущество которой мы испытываем на себе. Они всегда отвергали житейские излишества, и эти-то суровые мужи во всеоружии разума и мудрости поддавались любви. Изнеженная и сладострастная любовь, ты ломаешь и сокрушаешь любую гордыню и высокомерие человеческой души! Заблуждение, обманчивая страсть, злая любовь, которой покоряются души, напитанные доводами рассудка, защищенные постоянством, украшенные и облагороженные всеми знаниями и навыками!

Когда я, Лионардо, думаю о величии и известности этих знаменитых философов и о других, о которых ради краткости не стану упоминать, и когда я представляю себе их благочестие и целомудрие, а затем узнаю о том, насколько они подчинились игу любви и в какие дебри она их завела, то, согласись, Лионардо, мне не только становится легко признать правоту изречения, о котором с похвалой отзывались те же философы, что любовь – служанка богов, отвечающая за здоровье и благо молодежи, но и удостоверить ее божественную природу.

Не думаю, чтобы дружба таила в себе такие же способности, как и любовь, которая раздувает в пожилых сердцах молодое любовное пламя и направляет в такие низины вожделения и жажду повелителей во всей их надменной власти, превозносит на такую высоту презренного и безродного наемника, заставляет нас забыть о молве, забросить любые похвальные и славные занятия, ослабляет всякие родственные узы. Но я не хочу дальше углубляться в этот предмет, потому что боюсь, как бы тебе не показалось, что я отстаиваю свое собственное дело. Но имей в виду, Лионардо, сам я не влюблен, и хотя не испытываю на себе силу любви, знаю обо многом, что я прочитал и слышал от других, и считаю себя вправе принимать те несколько доводов, которые я привел и благодаря которым может показаться, что я слишком снисходителен в отношении любви и чересчур уверен в ее силе. Подумай, однако, каково было бы, если бы к этим доводам у меня прибавился блеск самой любви, который заставляет обожать и прославлять ее. Не сомневайся, что я тогда поставил бы любовь превыше всего на свете и называл бы ее самой достойной и божественной вещью.

ЛИОНАРДО. Мне нравятся твои старания и устраивают твои примеры, не потому, что они так уж убедительны, но они подтверждают, что ты действительно так учен, как я думал. Очень похвально, Баттиста, если ты собирался поупражняться со мной таким образом, но подумай, не лучше ли было объявить о том, что ты влюблен, и сознаться в своем заблуждении, чем доказывать, что любовь – не заблуждение. Поэтому я старательно опровергну каждый из твоих доводов, чтобы изменить твое мнение и избавить от любовного рабства. Я не нуждаюсь в том, чтобы порицать в твоих глазах неистовство любви, потому что уже приведенные тобой примеры должны вызвать у тебя отвращение к нему, и лишь по мере необходимости последую твоему плану, воспроизводя его по памяти. Но чтобы наше изложение велось более гладко, я назову это безумство, то есть чувственную любовь, влюбленностью, а человека, охваченного ею, буду звать влюбленным. Любовь же, свободную от похоти и соединяющую души достойным чувством благоволения, будем именовать дружбой. Тех, кто охвачен таким достойным и благородным чувством, назовем друзьями. Другие виды любви, которые относятся к родственникам, станем называть отеческой или братской, смотря по обстоятельствам.

Вернемся теперь к нашему спору, в ходе которого ты, желая приписать любви силу, власть и почти божественные свойства, очень подробно рассказывал о всевозможных безумствах разных влюбленных, как будто бы нам требовалось определить, кто из древних был самым неистовым и безумным, или как будто в наши дни не было таких же примеров любовного неистовства, которое охватывает людей в молодости. Но пусть будет по-твоему. Пусть все влюбленные будут охвачены этим неистовством, о котором и без предостережений Катона всякий знает, каково его воздействие на слабые и неустойчивые умы, ибо охваченный им покидает себя самого и отдает себя на милость другого, что и свидетельствует о заблуждении и великом, неизмеримом безумии. Ведь все достойные в жизни людей вещи, ради которых каждый благоразумный человек тратит свои силы и чтобы приобрести их готов принести в жертву даже свою кровь и жизнь, влюбленный, я бы сказал, ставит ниже своего похотливого и грязного вожделения, не боясь дурной славы и пренебрегая самыми благочестивыми узами ради исполнения своих низменных желаний. Как мы назовем это, Баттиста, силой любви или пороком больной души и порывом извращенного рассудка? Кто заставил любить тебя, Антиох, или тебя, Птолемей? Прекрасная внешность, привлекательный нрав? Нет, – малодостойное и неумеренное вожделение. Какая сила заставила впасть в разврат тебя, Помпей, и тебя, восточная царица? Излишнее сердечное благоволение? Нет, – недостаток благоразумия, суетность суждения, ваше вопиющее заблуждение. А ты, Катилина, каким образом дошел до своей необыкновенной жестокости? Причина ее не божественный огонь и пыл, нет; это твое огромное животное сладострастие. Любовь плодит не ненависть, а доброжелательство, не обиды, а благодеяния; не неистовство, а смех и шутки. Так не приписывай этой любви излишней власти, ибо мы принимаем ее по доброй воле, отказываемся от нее по собственному разумению, а следуем за ней по чрезвычайной глупости.

Животные, подстегиваемые природой, не могут сдерживать себя. Значит, таковы и люди? Разумеется, но только те, у которых ума и рассудка не больше, чем у животных, так что они не в состоянии различать бесстыдство и порок и избегать их, они не склонны ценить те людские добродетели, которые настолько нам свойственны, что из всех животных на Земле природа наделила ими только нас. Разве возможно было поставить человека над прочими животными, тупыми и дикими, и даже отделить его от них, если бы он не отличался от них превосходством души, светом разума, который позволяет ему понимать и различать достойные и недостойные вещи, избирать с помощью доводов рассудка похвальные и избегать порицания? Равным образом, руководствуясь благоразумием, он склонен любить добродетель, питать отвращение к пороку, воспитывать в себе тягу к обретению с помощью достойных поступков известности и одобрения, а также сдерживать и обуздывать все свои низкие влечения умом, недостаток которого делает глупым. Если ты лишишь человека возможности пользоваться разумом, в нем не останется ничего, что отличало бы его от прочих животных, диких и бессмысленных, которые без настоящего рассуждения, только вследствие природного побуждения к размножению, хотя и оно не чуждо смысла, подчиняются своим влечениям. Однако человек, вовлекающий себя в вожделение не просто ради удовлетворения природной потребности, но стремящийся к пресыщению и доходящий до отвращения, вновь и вновь возбуждает себя и без конца разжигает в себе это противоестественное – ибо вызванное добровольно, – поверхностное и скотское влечение, воспламеняя себя тысячью поощрений, шутками, смехом, пением, танцем и легкомыслием, – не кажется ли тебе, что он заслуживает в этом резкого порицания и осуждения наравне с самыми презренными и ничтожными скотами? Есть ли кто настолько глупый и безрассудный, что не признает истинным позором и преступлением нарушать дружбу, извращать родство и пренебрегать всеми правилами? Трудно найти такого развратника, который не отступил бы от своих самых пылких постыдных и предосудительных влечений и желаний и не променял бы похоть на пристойность, предпочтя любви дружбу. Наша человеческая природа была бы слишком жалкой и слабоумной, если бы мы были вынуждены всегда преследовать наши любовные желания. Наша участь была бы слишком плачевной, если бы под действием любви мы были бы вынуждены отвратить свои главные помыслы от благопристойности и забыть о благочестивых узах родства и дружбы.

Разве твой столь влюбленный Помпей не оказывал всегда предпочтение дружбе? Вспомни, что он допустил Геминия познать прекрасную Флору, великолепно представленную в храме Кастора и Поллукса как образец божественной красоты, хотя сам пылал страстью к ней[33]. Таким образом он гораздо сильнее хотел удовлетворить желание своего друга, чем утолить свою собственную пылкую любовь. Таков, Баттиста, долг, такова краса и доблесть дружбы, которые у благоразумных людей всегда перевешивают любое неистовство сладострастной любви. Простая и подлинная дружба, как видишь, щедра и имеет обыкновение передавать и дарить друзьям не только вещи, но и самые, как ты назвал их, божественные чувства, обделяя ими себя, уступать их тому, с кем человек связан узами верности и дружелюбия. Но любящий движим не рассудком, а неистовством, и если и хочет тебя возвеличить, украсить, сделать счастливым и благополучным, то прежде всего ради собственного удовольствия и наслаждения; не для тебя, а для себя самого. Это так. Притом не только истинная дружба, побеждающая влюбленность, но и та иная любовь, которая возникает между близкими, с моей и с любой другой точки зрения кажется предпочтительной по сравнению с твоей глупой и неистовой влюбленностью. Отцы любого возраста и даже старые, изнуренные опасностями и лишениями, зарабатывают на жизнь и на пропитание своей семьи и не дают себе отдыха. И чем старше они становятся, тем с большей заботой и старанием предаются трудам, чтобы оставить своим детям как можно больше богатств, и потому часто обделяют себя, дабы угодить и обеспечить своих. Припомни-ка историю той матери в Риме, которая стоя на воротах городской стены встретила своего сына, по слухам погибшего вместе со многими другими в известной кровавой битве гражданской войны, на Тразименском озере. Видя его живым и здоровым, она так обрадовалась, что от сильного чувства испустила дух и скончалась. Что же, страстную любовь и удивительную привязанность этой благочестивой матери ты поставишь ниже твоей божественной влюбленности? Там неистовство, здесь разум; там порицание, здесь хвала; там порок, здесь достоинство; там жестокость, здесь милосердие.

Я думаю, довольно на этом осуждать эту твою влюбленность, как и восхвалять перед тобой дружбу, которую невозможно достаточно превознести и о которой я всегда судил так же, как латинский философ и совершенный стоик Катон: дружба прочнее любого родства. Я мог бы сослаться на Ореста и Пилада, Лелия, Сципиона и другие примеры дружбы в древности, показывающие, что ради тех, кто был связан с ними узами любви и благосклонности, подлинные друзья не задумываясь подвергались с великим присутствием духа и доблестью смертельным опасностям и риску, чтобы спасти жизнь и достоинство друзей, и тем заслужили великую благодарность и оставили по себе память, в отличие от твоих влюбленных, которые к своему позору забрасывали славные государственные дела и в безумии приносили в жертву своих детей и мужей. Но кому дано воздать дружбе достойную хвалу? Я хочу лишь призвать вас к тому, братья, чтобы вы избегали этого любовного неистовства и не отдавали ему предпочтение перед дружбой, да и не причисляли ее к благам человеческой жизни, ибо любовь всегда была полна обманов, печалей, подозрений, раскаяния и боли. Так будем же избегать этой любви. Лучше питать отвращение к этому чувству, так как очевидно и на горьком опыте доказано, что любовь – причина всех раздоров и зол.

БАТТИСТА. Лионардо, я и по возрасту и из уважения к тебе не дерзнул бы противиться твоему мнению. И если бы я не думал, что мои рассуждения не менее угодны тебе, чем мое молчание, то побоялся бы не только противоречить тебе, но даже выступать в защиту своего самого справедливого суждения. Но так как я хочу убедиться и уверить тебя, что мыслю и чувствую в отношении дружбы и влюбленности то же, что и ты, а именно, что влюбленные не могут заслуживать большего одобрения и хвалы, чем друзья, ты, Лионардо, покажи, если хочешь, чтобы я с тобой согласился, что всякая влюбленность неистова и всякая дружба совершенна. Я никогда бы не дерзнул утверждать, что истинная дружба внушает недостаточно сильное чувство, однако полагаю все же, что она, пожалуй, слабее влюбленности. Но кто же, как не ты, человек наделенный редкостным красноречием, докажет мне, что в наше время встречается дружба, достойная Пиладов и Лелиев? Влюбленности, разумеется, в наше время таковы, как и всегда, они охватывают богатых, бедных, господ, слуг, стариков, молодых, и ни возраст, ни состояние, ни свойства твоей души не защитят тебя от любовного пламени. Ты говоришь о нем, как о неистовстве. Я же не знаю, как правильно называть его, потому что ни сейчас, ни раньше его не испытывал. Я говорю об этом, основываясь на твоих словах и на том, что я прочитал у других.

ЛИОНАРДО. Не думай, Баттиста, что в душах смертных может зажечься пламя плотской любви, не побуждающее к безумству и неистовству. Если ты будешь иметь это в виду, то в своих рассуждениях будешь постоянно соглашаться со мной. Припомни древнего философа Софокла, о котором говорят, что на вопрос, каковы его отношения с Венерой, он отвечал: «Господи, я предпочту любое зло, лишь бы избежать общения с этим неистовым и низменным господином /так – signore/». Ты поймешь единственное, что можно сказать о такой любви: что следует избегать ее и питать к ней отвращение. И если ты в наши дни не сыщешь совершенной дружбы, то уж влюбленности по-прежнему столь же неистовы, и, как говорил Софокл, низменны. Но мы вовсе не обязаны рассуждать только о высших и во всех отношениях совершенных видах дружбы. Мы ведь с тобой ведем свободный спор. Сошлемся на тех шестьсот дружинников, о которых в своих Записках о Галлии наряду с другими сообщает Цезарь; их называли «сольдуриями». Они были друзьями Адиатунна[34] и были обязаны по просьбе своего друга всякий раз выходить вперед и принимать на себя любые удары. Конечно, их было слишком много, чтобы ты признал их дружбу настоящей, как говорится, хочешь не хочешь, а поступай по дружбе и по чести; два человека, одна душа. Но ты и не станешь отрицать, что у них была своего рода подлинная и совершенная дружба, какую бы степень ты ей ни присвоил, во всяком случае ты не назовешь ее влюбленностью и по справедливости не сможешь сказать, что ее действие и проявление в нашей душе не столь сильно и стойко, как во время влюбленности. И если один из этих сольдуриев ради спасения дела и чести своего друга готов был пожертвовать, как у них было принято, не только свои труды и усилия, но даже кровь и собственную жизнь, то никто в здравом уме не поставит его ниже влюбленного, который, хотя это бывает и не очень часто, отдает возлюбленному свое имущество.

Не сомневайся, Баттиста, что ты и любой другой юноша встретишь среди этих несовершенных друзей куда больше таких, что поделятся с тобой своим, чем среди любовниц таких, которые откажутся и не потребуют твоего. Если же ты, чтобы продолжить спор, пожелаешь отстаивать противоположный тезис, то я спрошу, что, по-твоему, достойнее, влюбленность или дружба? Я знаю, что поскольку ты, как и следует, придаешь чести самую главную цену в глазах здравых умов по сравнению со всеми прочими чувствами, ты признаешь, что дружба, несомненно, достойнее, и потому более стойка и продолжительна, а следовательно, и более полезна и приятна. Ведь для таких благородных и воспитанных на лучших образцах учености душ, как ваши, всякая недостойная вещь кажется мерзкой, бесполезной и заслуживающей порицания. Так и тут: поймите, Баттиста, и ты, Карло, что после добродетели в жизни смертных нет другой вещи, столь же полезной, приличествующей и приятной для каждого, как дружба. Нет нужды неистовствовать, достаточно здраво и последовательно рассудить, чтобы увидеть, сколь полезна дружба для бедных, сколь она приятна для удачливых, сколь удобна для богатых, необходима для всех семейств, для монархий, республик, для людей всех возрастов, всех состояний, при всяких житейских обстоятельствах. Дружба – чрезвычайно приятный и приспособленный к нуждам смертных дар. Итак, старайтесь приобрести побольше друзей, полезных для вас и для нашей семьи, возьмите за правило с помощью изучения достойных наук и искусств избегать всяческой праздности, сластолюбивых побуждений и неистовой похоти, грубейшего вида любви. Возлюбите целомудрие, как, впрочем, вы и поступаете и, я надеюсь, будете поступать, о чем я вас и прошу.

БАТТИСТА. Мы всегда будем стараться подражать тебе, Лионардо, и подчиняться твоим советам и в этом и во всех других случаях, тем более, что от этой дружбы, даже самой заурядной, ты сулишь пользу не только для нас, но и для всей семьи. Мы обещаем тебе, Карло и я, что, как ты сможешь убедиться, при каждом удобном случае не станем гнушаться любым трудом и избегать любых опасностей для чести и пользы нашего семейства.

ЛИОНАРДО. За это я вас и хвалю, братья, и ожидаю, что вы так и будете поступать. Пусть судьба и Бог будут благосклонны и способствуют вам в занятиях, как я того вам желаю. Поэтому не забывайте, что из всех тех немногих вещей, в которых нуждается всякая семья и без которых ей не достичь счастья и процветания, только дружба при любом стечении обстоятельств занимает главное место. И всегда помните о том, что сказал ваш отец: первое, к чему надо стремиться, это избегать порока и любить добродетель, так что и в этом и во всех прочих полезных и похвальных для нашего семейства вещах поступайте так, как вы мне обещаете; и я надеюсь, что благодаря своим трудам и стараниям вы будете столь же дороги и приятны своим близким, сколь любимы и почитаемы чужими.

БАТТИСТА. Раз ты этого хочешь, Лионардо, а мы не менее того желаем пойти тебе навстречу, ты должен научить нас тем вещам, которые пригодны для нашей семьи, и тогда, узнав о них с твоей помощью, мы сможем с большей легкостью исполнять твою волю и наш долг, и оправдывать ожидания близких. Если тебе приятны наши занятия, которые близки твоим желаниям, и если ты по обыкновению не сочтешь за труд общение с нами и наставление в нравах и добродетели, чтобы они все больше благодаря тебе украшали нас с каждым днем, прошу тебя рассказать нам, какие поступки и дела так полезны и нужны для семьи. Времени у нас достаточно. Отец наш отдыхает. У тебя, я полагаю, сейчас более важных дел нет. Для нас будет великой радостью и наградой, если благодаря твоим трудам мы сделаемся такими полезными и приятными родным, как ты того желаешь. Итак, Лионардо, если ты предпочитаешь, чтобы тебя упрашивали, прошу тебя, прояви свою доброту и человечность, всегда помогающую нам совершенствоваться; прошу тебя, подари нам свое время для нашего обучения; давай воспользуемся этим досугом для усвоения твоих наставлений ради нашей хвалы и ради славы и пользы нашего рода Альберти. И будь уверен, Лионардо, мы всегда будем повиноваться твоим увещаниям. Таким образом, ничто не мешает тебе наставлять и учить нас.

ЛИОНАРДО. Все, что нужно, это досуг и привязанность к вам и вашему обучению. Даже будь я занят чем-то еще, я предпочел бы отложить это дело, дабы пойти навстречу вашим похвальным и в высшей степени приличествующим пожеланиям. Но хочу предупредить вас, что объяснение потребует гораздо больше времени, чем вы, может быть, ожидаете. Нужные примеры разбросаны и как бы скрыты в трудах множества самых разных авторов, поэтому собрать их и пересказать, расставить по местам будет трудно для любого самого ученого мужа. Сначала мне следовало бы как следует подумать, отобрать все нужное и привести в порядок. Чтобы все это пересказать и вслух объяснить, нужна необыкновенная память, а я знаю, что мне, братья, этих вещей в должной мере не хватает. Впрочем, если начать сейчас толковать о столь запутанных предметах, то мои слушатели почувствовали бы себя как те, кто путешествует при первых лучах зари. Те из них, кто бывал уже в этой местности и при свете солнца узнает ее знакомые черты, те знают, кто здесь живет и чем эти места примечательны, и в полутьме разбирают, прибавилось ли что-то или убавилось. Другие, кто не посещал эту страну и при лучшем освещении, немного продвинувшись, направляются туда, где хоть что-то видно, хотят они того или не хотят. Так и я, не просветив свой ум усердными занятиями и чтением множества писателей, сравнивая и приводя в порядок свои знания, стал бы похож на того полководца, который вступает в бой, выстраивая ряды своего войска. Сам я, выступая как попало, стал бы смущаться, да и вам было бы мало пользы от моих плохо подготовленных наставлений. Путаясь между тьмой и полумраком своей слабой по природе и мало просветленной памяти, сам по себе я мог бы только дать вам туманные намеки на свидетельства, которые сами по себе, может быть, совершенны, но для вас непонятны, и для меня неясны; таким образом, я не столько заслужил бы похвалу неопытных умов, сколько пренебрежение ученых. Однако вы сами прекрасно можете познакомиться с этими знаниями под руководством более уважаемых и признанных учителей. Среди греков к вашим услугам будут Платон, Аристотель, Ксенофонт, Плутарх, Теофраст, Демосфен, Василий, а среди латинян Цицерон, Варрон, Катон, Колумелла, Плиний, Сенека и многие другие, с помощью которых вы приблизитесь к тем местам, которые изобилуют прекрасными плодами, и лучше удержите их в памяти. И потом, Баттиста, и ты, мой Карло, не сочли бы вы меня чересчур самонадеянным, если бы я, даже будучи готовым и способным к такому предприятию, взялся быть вашим проводником в такой обширной стране? Кого бы вы хотели слышать вместе со мной? Ученым я мог бы сообщить только то, что им уже хорошо известно, а невежды, подумайте, не обратили бы на меня и мои речи особого внимания и не оценили бы их. Те же, кто слегка причастен к наукам, пожелал бы получить от меня образчик старинного прекрасно отделанного и приятного красноречия. Поэтому, подумайте, не лучше ли будет сейчас помолчать, ибо речи всегда бесполезны, когда нет подходящих слушателей.

БАТТИСТА. Если бы я не знал о твоей сговорчивости, Лионардо, ведь ты никогда не заставлял себя долго упрашивать, я бы подумал, что ты не хочешь оказать мне эту великую услугу из-за моей неспособности уговорить тебя. Но мои просьбы все же должны были бы побудить тебя, если нет других причин молчать, к тому, чтобы ты пошел навстречу вашим желаниям и ожиданиям. Я не вижу, что может тебя сдерживать. Никто тебя не осудит, если ты приложишь все свои старания, чтобы помочь близким снискать похвалы и отличиться во всех делах. Кто же в здравом уме потребует проявлять в наших домашних разговорах больше красноречия, чем требуется, и к тому же отделанного слога? Не сомневаюсь, что у тебя, благодаря твоему таланту и памяти, в избытке знаний, чтобы удовлетворить наши потребности как в этой, так и в других науках, которым мы хотим учиться у тебя и у всех других. Мы охотно слушаем других наставников; тебя слушаем с радостью как прекрасного учителя, друга и брата. Коль скоро ты отошел от своей обычной сговорчивости, если наше обучение тебе безразлично и ты хочешь, чтобы тебя очень упрашивали, то имей в виду, что Карло, который, как ты знаешь, мог бы добиться от тебя благодаря своему уму и красноречию и твоему человеколюбию чего угодно, молчанием выражает гораздо большую просьбу, чем он или я могли бы выразить словами. Ведь тот, кто молчит, весь превратившись во внимание, показывает, что помышляет лишь о том, чтобы тебя услышать.

ЛИОНАРДО. Так он хочет, чтобы я говорил?

БАТТИСТА. Ты сам видишь.

ЛИОНАРДО. Вы так сильно хотите меня послушать?

БАТТИСТА. Для нас ничто не может быть приятнее.

ЛИОНАРДО. В таком случае я не могу и не хочу вам отказать. Но я вынужден предложить вам только то, что придет мне на ум. Я буду приводить только самые совершенные и полезные свидетельства о том, что необходимо для каждой семьи, чтобы не подвергнуться несчастью, самые подходящие и нужные советы, чтобы вознести их и приблизить к высшему счастью и удаче. Но как мы поступим? У вас есть вопросы? Тогда я буду вам отвечать. Или вы предпочитаете, чтобы я продолжал свою речь, не прерываясь?

БАТТИСТА. Как тебе удобнее. Нас интересует только одно – что делает семью счастливой. Ты говори свое, а мы будем слушать.

ЛИОНАРДО. Хорошо. Так и поступим, а вы, там где посчитаете, что нужно говорить подробнее, остановите меня, потому что я буду рассуждать со всей возможной краткостью. Итак, слушайте.

Часто размышляя о наших горьких несчастьях, в том числе и сегодня, когда нас преследует злобная фортуна, изо дня в день неустанно прибавляющая к нашим бедам все новые огорчения, увы нам! как будто бы ей кажется, что она еще недостаточно рассеяла нас по всему миру и поразила многими напастями, заставила блуждать по чужим краям, вдали от всех наших братьев, сестер, отцов, друзей и жен, я не могу, о злая фортуна, сдержать слез. Я оплакиваю нашу беду, а сейчас страдаю еще больше, братья, ибо вижу тяжело больным вашего отца Лоренцо, человека выдающегося по своему уму, влиянию и всевозможным добродетелям, лучшего и нужнейшего защитника и покровителя всей нашей семьи Альберти в это суровое и жестокое время. О фортуна, как злобно ты ополчилась на нашу семью! Но в этой печали я следую справедливейшему речению Эпикура; я вспоминаю о том, как благоденствовала наша семья на родине, когда она была многочисленной, богатой, украшенной известностью и влиянием, пользовалась расположением, любовью и дружбой. И этими приятными воспоминаниями я скрашиваю горечь сегодняшнего дня и среди этих бед и несчастий всегда верю в то, что наше терпение и крепость приведут нас в спасительную и тихую гавань. Чтобы исторгнуть из души горечь, я отвлекаю себя мыслями о том, что семье, желающей вырасти, достаточно найти способ уподобиться нашему роду Альберти, то есть ее положению до того, как злая судьба погрузила ее в эти бури и ненастья. Я вижу и знаю лишь то, что семья, лишенная того, чем мы были наделены в избытке, малочисленная, бедная, слабая духом и не изобилующая друзьями, зато имеющая много врагов, должна считаться жалкой и несчастной. Счастливой мы назовем ту семью, в которой много богатых, уважаемых и любимых людей, а несчастной – ту, которая невелика, но ее члены бедны, отличаются низкими нравами и вызывают отвращение. Первых станут опасаться, вторым же придется вытерпеть много обид и унижений; там, где первые будут желанными и почетными гостями, вторые встретят только ненависть и презрение, и если первых будут охотно привлекать к великим и славным предприятиям, вторые всегда останутся не у дел и на положении отверженных. Вы согласны с этим?

БАТТИСТА. Согласны.

ЛИОНАРДО. Тогда мы можем установить в качестве надежного и прочного фундамента для наших рассуждений четыре следующих основных правила, к которым будут прибавляться все остальные. Я назову их. Семье не мешает, а наоборот, полезно быть многочисленной; имущество следует ценить и приумножать; избегать дурной славы и стремиться к обретению известности и доброго имени; необходимо чураться зависти, вражды и ненависти, завоевывать, сохранять и расширять число друзей. Итак, нам придется говорить об этих четырех вещах, и поскольку богатство, доблесть и дружбу приобретают люди, то сначала мы посмотрим, каким образом семья может разрастаться и почему многолюдство всегда для нее полезно. Затем мы продолжим, по ходу разговора обращаясь к остальным предметам. И я очень рад, что уж не знаю, благодаря какому небесному вмешательству в качестве предисловия у нас завязался разговор, в ходе которого я осудил перед тобой Венерино вожделение и сластолюбие. В противном случае, хотя я сейчас, как и тогда, не собираюсь долго распространяться об этом, я, наверное, показал бы, сколь вредны и пагубны вожделения и любострастие для всех тех четырех вещей, о которых нам остается поговорить. Но для этого разговора, наверное, будет другое время и место, ибо вас не нужно убеждать, что с помощью достойных занятий, свободных искусств и поступков вы сумеете избежать праздности и безделья, ведущих к беспутной жизни. Итак, вернемся к нашей теме и станем рассуждать о ней насколько возможно открыто и непринужденно, не стараясь излишне приукрашать и отшлифовывать свои доводы, ибо нам, как мне кажется, гораздо нужнее здравые мнения, чем приятность речи. Слушайте же.

Семья становится многочисленной точно так же, как становятся многонаселенными города, страны и весь мир, о чем каждый может догадаться, судя по тому, что весь человеческий род, вначале насчитывавший единицы, вырос почти до бесконечности благодаря рождению и воспитанию все нового потомства. Не подлежит сомнению, что для произведения потомства мужчина нуждается в женщине. Поскольку дети появляются на свет уязвимыми и бессильными, необходимо, чтобы кто-то заботливо ухаживал и присматривал за ними, с любовью и прилежанием кормил их и оберегал от всех опасностей. Младенцам вреден чрезмерный холод и яркий солнечный свет, сильный дождь и буйные порывы ветра. Поэтому прежде всего они нуждаются в крыше над головой, чтобы женщины находили пищу и приют для себя и для новорожденных. Под домашним кровом женщина занимается кормлением и уходом за ребенком. Но так как она погружена в заботы о потомстве, она не может добывать все необходимое для себя и для пропитания своих домашних, поэтому мужчины, более деятельные и выносливые по природе, с самого начала стали выходить на добычу того, в чем они нуждались. При этом мужчина иногда задерживался и не возвращался домой тогда, когда его ожидали. Поэтому, когда он приносил добычу, женщина хранила ее, чтобы в следующий раз, когда муж задержится, в доме было достаточно припасов. Из всего этого, по-моему, явственно следует, что природа и человеческий разум научили людей жить в супружеском союзе, дабы умножать и поддерживать человеческий род, а также для вскармливания и ухода за младенцами. Они показали, что в браке очень важна забота о добывании полезных и пригодных для жизни вещей в сочетании с прилежанием в их сохранении. Природа убедила еще и в том, что в этом союзе должна участвовать одновременно только одна женщина, потому что мужчина не смог бы достаточно хорошо обеспечивать семью и добывать больше, чем требуется для него и для его жены и детей, так что, если бы он должен был обеспечивать пропитание нескольких жен и семейств, последним время от времени не хватало бы того или иного из необходимого. А разве у той женщины, которой недоставало бы чего-то насущно необходимого для жизни, не появилась бы разумная причина оставить своего младенца, чтобы позаботиться сначала о себе? И если бы она оказалась в крайней нужде, ей следовало бы искать себе другого супруга. Таким образом, природа, божественная учительница и наставница во всех вещах, положила условием брака, чтобы у мужчины была постоянная подруга и чтобы она была одна, а он жил с ней под одной крышей и никогда мысленно не отделял себя от нее, не оставлял ее в одиночестве и постоянно возвращался, приносил все необходимое для семьи и устраивал все для ее удобства. Жена же должна хранить в доме принесенное им. Итак, следуя указаниям природы, мы должны избирать одну женщину и проводить с ней наш век под одной крышей.

Но молодые люди чаще всего не понимают этой полезности семейной жизни, ибо им кажется, что брак порабощает их волю и мешает свободной жизни, или потому, что, как это изображают комические поэты, они иногда чувствуют свой долг перед возлюбленными и поддаются их уговорам, а может быть и потому, что им трудно владеть собой и они считают тяжелым и неприятным бременем содержание помимо себя еще и жены и детей, и сомневаются в своей способности достойно обеспечить изо дня в день растущие потребности семьи, поэтому они считают супружеское ложе приносящим чересчур много хлопот и избегают законной и почетной заботы о продолжении рода. По этой причине следует побуждать молодежь к вступлению в брак разумными доводами, уговорами, наградами, используя все аргументы, все способы и приемы, дабы семья не подверглась тем бедам, которые, как мы сказали, вытекают из одиночества. Здесь могут очень пригодиться приведенные нами выше доводы против похотливых вожделений, пробуждающие желание достойных вещей. Можно прибегнуть к подобным же аргументам: показать, сколь приятно жить в предусмотренном природой супружеском союзе и иметь в нем детей, которые будут залогом и условием супружеской любви и расположения, и источником всех отеческих надежд и желаний. Тому, кто занят стяжанием богатств, власти, владений, будет слишком тяжело не оставить после себя наследника и хранителя своего имени и памяти. Для того, кто основывает свое достоинство и авторитет на добродетели, а пользу и выгоду извлекает из своих трудов, никто не будет в этом отношении дороже, чем любящие и законные дети. Прибавь к этому, что тот, у кого есть такие наследники, может рассчитывать, что память о нем не сотрется полностью, ибо дети хранят в семье воспоминания о подлинном образе отца. Финикиянка Дидона, после того как ее возлюбленный Эней ее покинул, сокрушалась прежде всего о том, о чем она с плачем говорила: «О, если бы у моих ног играл маленький Эней!» Так, несчастная покинутая любовница в лице и повадках другого мальчика, Юлия, ты бы ощутила последнее утешение в своем горе и страданиях, как прежде ощущала ядовитый зуд пылкой и погибельной любви[35].

Молодым людям очень полезно будет также напомнить, каким почетом у древних пользовались отцы, которые носили геммы и тому подобные украшения, считавшиеся неподобающими для остальных, кто не украсил государство новым потомством и детьми. Не мешает еще напомнить юношам, сколько расточителей и сбившихся с пути вернулось к правильной жизни после того, как обзавелись женами. К этому следует добавить, насколько важна помощь сыновей во всех делах, ибо они с готовностью окажут тебе надежное содействие и поддержку в противостоянии ударам враждебной судьбы и людским нападкам. Сыновья как никто другой сумеют защитить тебя от обид и хищений со стороны злодеев и наглецов и достойно отплатить им; и точно так же в благоприятных обстоятельствах дети дают утешение и во всяком возрасте приносят нам радость и удовольствие. Все это будет полезно рассказать; а также продемонстрировать, насколько важно иметь детей в пожилом возрасте, когда человек окружен бесчисленными нуждами, ибо, как говорил мессер Никколайо Альберти, благоразумный и опытный муж, дети суть надежный и прочный костыль для стариков. Эти и подобные им внушения, о которых сейчас распространяться было бы слишком долго, позволят убедить молодежь не гнушаться достойных супруг и стремиться к умножению, увеличению и благополучию семьи. Не менее полезно поощрять их, оказывая отцам великое уважение, отдавая предпочтение дома и на людях тем, у кого больше детей, и ставя на второе место тех, кто, будучи взрослым, неженат.

А если кто-то оправдывает свое нежелание бедностью, то пусть прежде всего им займутся старики, ибо, как сказал Лоренцо, на них лежит обязанность заботиться обо всех семейных нуждах. Пусть они увещают и уговаривают молодых людей, поощряя их и внушая им необходимость заводить детей. Вообще весь дом должен содействовать тому, чтобы при желании они могли приличествующим образом обзавестись семьей. Весь дом должен сложиться как бы на приобретение для себя новых членов и собрать со всех подходящую сумму, из которой будут производиться постоянные отчисления на содержание будущих детей; таким образом, неподъемные для одного человека расходы для всех не будут тяжелыми и неприятными. По-моему, в благонравной семье каждый ее член обязан нести любые расходы для помощи оступившемуся не только родственнику, но и соседу или земляку. Точно так же и для поправки дел своих близких и родных по крови, я полагаю, не следует отказываться от такого небольшого вспомоществования. Ты платишь на протяжении многих лет жалование чужим людям самого разного рода; одеваешь и кормишь варваров и слуг не столько потому, что они на тебя работают, сколько ради их компании в доме. Гораздо меньше тебе будет стоить участие в оплате подобной же услуги со стороны твоих близких. Их общество будет для тебя куда приличнее и приятнее, чем общество чужих; дорогие и верные тебе домашние будут для тебя намного полезнее и удобнее, чем наемные и, можно сказать, купленные друзья. Поэтому в семье должна царить человечность и благотворительность, чтобы отцы знали, что их дети никогда не будут нуждаться в самом необходимом.

Возможно, стоит еще принуждать наших сыновей следующим образом: пусть отцы пишут в завещаниях: «Если ты в течение надлежащего времени не обзаведешься женой, то лишишься моего наследства». Приводить все мнения древних о том, какое время является подобающим для женитьбы, было бы слишком долго. Гесиод считал подходящим возраст в XXX лет; Ликург предпочитал, чтобы отцам было XXXVII лет; современные авторы полагают, что жениться следует в XXV лет. Все единодушно заявляют, что до XXV лет пылкую и страстную молодежь вредно допускать к браку, потому что она должна растратить пыл и жар своего возраста, более направленный на самоутверждение, чем на продолжение рода. Известно, что недостаточно зрелое и полноценное семя растения менее пригодно и надежно для посева. Для продолжения рода требуется зрелая и прочная мужественность.

После того, как по настоянию и совету стариков и всей семьи молодой человек примет решение, матери, родственницы и подруги, которые знают всю подноготную живущих в городе девиц и как они воспитаны, должны подобрать кандидатуры, хорошие по рождению и по воспитанию, и представить их будущему жениху.

Тот пусть выбирает из них подходящую ему по вкусу. Старикам и всем старшим членам семьи не следует отвергать никакую невестку, лишь бы о ней не ходили скандальные и подозрительные слухи. В остальном она должна удовлетворять требованиям того, кто будет должен удовлетворять ее требованиям. Но пусть он поступит так, как поступают хорошие отцы семейства, при покупке несколько раз осматривающие товар, прежде чем заключить сделку. При всякой покупке и приобретении нужно обзавестись сведениями и советами, расспросить о вещи побольше людей и отнестись к делу как можно внимательнее, чтобы потом не жалеть о потраченных деньгах. А тем более внимательно должен вести себя тот, кто собирается стать мужем. Мой ему совет – всячески изучить на протяжении многих дней ту, с кем он должен провести оставшиеся годы как ее муж и спутник. Обзаводиться женой имеет смысл по двум причинам: во-первых, чтобы иметь детей, во-вторых, чтобы на протяжении всей жизни рядом была надежная и постоянная подруга. Поэтому необходимо иметь жену, пригодную для деторождения и согласную всегда быть вместе с тобой.

Вот почему говорят, что хорошая жена должна быть прекрасна собой, иметь родню и богатство. Прекрасным я считаю мужа, приученного к ратному делу, если он располагает внушительной внешностью, крепкими и выносливыми во всех трудах мышцами. Красота старика по моему мнению заключается в благоразумии, дружелюбии и рассудительности его речей и советов; но какой бы красотой он ни отличался, разумеется, прелесть старика будет иной по сравнению с молодым кавалером. Точно так же я считаю, что женская красота оценивается не по жеманству и приятным чертам, а по сложению и по способности зачать и родить тебе много прекрасных детей. Прежде всего среди женских красот потребны добрые нравы; ибо у невоспитанной, расточительной, неопрятной и пьющей женщины никогда не будет хорошего телосложения и никто не сочтет ее хорошей женой. Первейшими и похвальнейшими свойствами женщины являются скромность и опрятность. Марий, знаменитый римский гражданин, в своей первой речи, обращенной к римскому народу, говорил: «Женщине пристала опрятность, мужчине – труд». Я убежден, что так оно и есть. Нет ничего отвратительнее, чем грязная и распущенная женщина. Какой глупец усомнится в том, что женщину, которая не старается выглядеть опрятной и чистой не только внешне и в одежде, но и в словах и поступках, никогда не сочтут благонравной? А кому же неизвестно, что дурная нравом женщина редко ведет себя достойно? Сколь великий вред может нанести семье недостойное поведение женщины следовало бы обсуждать отдельно и в другом месте, но я не знаю, что является для семейства большим несчастьем, полная разобщенность или всего одна недостойная жена? Поэтому в невесте прежде всего нужно искать душевной красоты, то есть благонравия и добродетели, а в ее внешности нас радует не только приятность, красота и привлекательность, но и возможность получить в дом жену, пригодную для рождения детей, способную рожать крепких и здоровых младенцев. Старинная поговорка гласит: «Каких хочешь иметь детей, такую бери жену», ибо в красивых детях все ее качества будут еще заметнее. Поэты часто говорят: «Приятнейшая добродетель проистекает из прекрасного тела». Естественные философы рекомендуют, чтобы женщина была не слишком худой, но и без чрезмерной полноты, ибо полные женщины скорее фригидны и склонны к тяжелым закупоркам в организме, они неохотно беременеют. Эти философы предпочитают, чтобы женщина была веселой по натуре, свежей, живой, с горячей кровью и бодрым духом. В частности, они хорошо отзываются о смуглянках. Но слишком темных и черных они не любят, так же как и маленьких, слишком высоких и слишком подвижных. Наиболее подходящей для произведения на свет множества детей кажется им соразмерная и вместе с тем весьма крупная во всех своих членах женщина. И по многим причинам, о которых сейчас распространяться неуместно, они отдают предпочтение юношескому возрасту, как наиболее подходящему для взаимного приспособления. По своим годам девочки чисты, их нрав не испорчен, по природе они стыдливы и не приобрели еще никаких дурных качеств; они охотно и быстро усваивают, и без особого сопротивления следуют привычкам и желаниям мужа. Итак, чтобы распознать и выбрать подходящую и плодовитую жену, необходимо учитывать все эти вещи, о которых мы сказали. Сюда следует добавить, что отличным признаком служит наличие у девочки множества братьев мужского пола, ибо тогда можно надеяться, что она будет похожа в этом на мать.

Мы поговорили о красоте. За ней следует родство, и теперь мы рассмотрим, что подобает и предпочтительно в этом отношении. Я полагаю, что прежде всего тут необходимо как следует изучить образ жизни и поступки новых родственников. Многие браки, как можно всякий день об этом услышать и прочитать, стали причиной крушения целых семей, ибо последние породнились со сварливыми, неуступчивыми, высокомерными и неприятными людьми. Краткость требует опустить примеры, но я думаю, что нет такого глупца, который не предпочел бы обходиться без жены, чем страдать от такого родства. Иногда можно видеть, что оно вредит и приносит несчастье женихам, которые бывают вынуждены содержать собственную семью и впридачу еще ту, откуда взяли девушку. Нередко новые родственники, не умея вести дел или будучи неудачниками, по необходимости перебираются в дом своего зятя. Только что женившись, ты не можешь ни терпеть их без ущерба для себя, ни отослать их прочь без скандала. Итак, чтобы объяснить все это в двух словах, ибо я не хочу на этом подробно останавливаться, – позаботься о том, чтобы такие новые родичи не были слишком низкого происхождения, не были чересчур бедны, не занимались презренным трудом. А в остальном, чтобы были скромны и воздержны, и чтобы они не очень превосходили тебя, потому что их высокое положение может затмить твое достоинство и звание, и нарушить покой твоей семьи. Если же кто-то из них падет, ты сможешь подать ему руку и поддержать без особых неудобств, не взваливая себе на плечи неподъемного веса. Но родственники не должны быть и ниже тебя, потому что как в первом случае ты попадаешь в рабство, так во втором они введут тебя в расходы. Итак, они должны быть равными тебе и, как мы уже сказали, скромными и воспитанными.

Далее идет приданое, которое, по моему мнению, должно быть скорее умеренным, надежным и быть в наличии, чем большим, сомнительным и отсроченным. Не знаю почему, но установился как будто бы всеобщий дурной обычай с течением времени все неохотнее возвращать деньги, по мере того как человек видит, что он прекрасно может и не возвращать долга, как иногда бывает после свадьбы. Ведь супруга у тебя в доме, и считается, что на протяжении всего первого года следует закреплять родство частыми визитами и совместными трапезами. Вероятно, среди этих пирушек и родственного общения заниматься делами и поднимать склоку покажется грубым, тем более что молодожены имеют обыкновение просить очень осторожно и ненавязчиво, чтобы не нарушить еще хрупких уз родства, и готовы принять любую отговорку. Если же ты требуешь своего с большей настойчивостью, должники сошлются на тысячу причин, будут жаловаться на судьбу, указывать на обстоятельства, порицать людей, говорить, что в таком трудном случае ожидали от тебя большего. Что касается их самих, то они дают щедрые обещания удовлетворить тебя, все время перенося срок, просят, уговаривают, и ты не можешь уклониться от просьб этих новоявленных родственников. Таким образом получается, что ты вынужден помалкивать к своей невыгоде или заводить ссору, неся затраты и заводя себе врагов. К тому же по всей вероятности ты наживешь постоянное недовольство твоей жены. Ее слезы немало значат, а упорные просьбы и убеждения со стороны предмета свежей и недавно зародившейся любви обладают большой силой. И как бы суров и сердит ты ни был, ты не заставишь замолчать ту, кто просит тебя за отца или братьев так кротко и со слезами. Так что учти: ты не сможешь не прислушаться к словам жены ни в доме, ни у себя в комнате. Поэтому в конце концов тебя ждут убытки или враждебность. Итак, приданое должно быть определенным и иметься налицо, причем его размеры не следует завышать, ибо чем выше назначенные платежи, тем позже они взимаются, тем больший повод для ссор они создают, с тем большим неудовольствием осуществляются и побуждают тебя к тому, чтобы делать крупные расходы. И нельзя выразить, сколь тяжело собирать большое приданое, которое часто ведет к истощению и краху семьи. После того, как мы сказали о выборе жены вне дома и о том, как принимать ее в доме, нам остается узнать, как обращаться с ней в доме.

БАТТИСТА. Я не стал бы прерывать твоей столь краткой и беглой речи, если бы ты сам мне не разрешил. Но по-моему стоит немного задержаться и вернуться назад, чтобы мы закрепили в памяти то, что ты, если я правильно запомнил, говорил до сих пор: что необходимо выбрать достойную подругу из хорошей семьи и с хорошим приданым, способную произвести на свет много детей. Неужели ты думаешь, Лионардо, что все эти качества могут без труда сочетаться в одной женщине, а тем более во многих, в которых нуждается такая большая семья, как наша? По другим бракам я вижу: если девушка из благородной семьи, у нее нет приданого, так что часто говорят: «Хочешь иметь приданое, бери старуху или дурнушку». У нас, как мне кажется, установился такой же обычай, какой был, по рассказам, во Фракии, где безобразные невесты покупали себе мужей с помощью большого приданого, а красивым, по мнению тех, кто устанавливал налоги, полагалась известная награда. Итак, Лионардо, понял ли ты, о чем я говорю?

ЛИОНАРДО. Понял и доволен, что ты так внимательно слушал, о чем мы до сих пор толковали. Очень хорошо, что ты не дал мне пропустить это место. Да, ты прав; конечно, не все браки могут быть таковы, как я бы желал, и не все жены могут быть похожи на дочь Метелла Сципиона Корнелию, которая была выдана за Публия Красса и была хороша собой, образованна, обучена музыке, геометрии и философии. К тому же, что заслуживало наибольшей похвалы в столь умной и добродетельной женщине, она была лишена всякой гордыни, высокомерия и назойливости. Но следует поступать так, как советовал раб Биррия у Теренция: «То, чего ты желаешь, невозможно; пожелай того, что можешь»[36]. Надобно жениться на той, у которой недостатков меньше всего по сравнению с другими. Не стоит пренебрегать красотой ради хорошей родни, или родней ради большого приданого. Катон, который был образцовым отцом семейства, гораздо больше хвалил в женщинах старинное обхождение, нежели великое богатство. Что до меня, то хотя я могу предположить, что и та, и другая будут отчасти дерзкими и упрямыми, но все же стыдливее, скромнее и куда послушнее будет та, которая взросла не в тени и среди утех богатства, а при свете и трудах, сопутствующих добрым нравам. И прежде всего следует выбирать жену для воспитания детей; а уж затем подумать о том, что при разных поворотах судьбы хорошая родня тебя не оставит и, по мнению достойных людей, будет полезнее, чем имущество. Имущество во многих отношениях преходяще и хрупко, а родственники всегда остаются родственниками, если только ты их считаешь таковыми и обходишься с ними соответственно. Об этом нам следует подробнее поговорить в другом месте, а сейчас вернемся к нашей теме. Но о чем я теперь вспоминаю? Так оно и есть; нужно время, чтобы сначала подумать, и еще нужно время, чтобы высказать то, что ты обдумал наедине с собой. В этом нашем рассуждении, о котором ты так просил, не предусмотренном заранее и неподготовленном, я двигаюсь быстро, как по склону, и говорю то, что мне кажется ближе. Поэтому не удивляйся, если я пропускаю множество необходимых для этого предмета вещей, которые, безусловно, очень нужны и полезны, и без них обходиться трудно.

БАТТИСТА. А разве остается сказать еще что-то? Я думал, что тут больше нечего добавить.

ЛИОНАРДО. Подумай: раз уж я опустил столь важную по сравнению с другими вещь, сколько же других полезных и подходящих ускользнуло и укрылось от меня? Но я рад, что вовремя заметил это упущение, такое явное и серьезное. Я скажу, что если ты, новобрачный, выбрал невесту, которая тебе нравится и решил на ней жениться, посоветовался и получил на это разрешение старших, и если эта девица больше других подошла тебе и твоим близким по нраву и по внешности, то сначала нужно поступить так, как, по словам Ксенофонта, добрый муж[37] говорил Сократу. Следует просить Бога, чтобы он даровал твоей жене плодородие ради блага и покоя твоего дома, и с превеликим благочестием молить его, ибо эта вещь слишком потребна для жены и ее отсутствие слишком тяжело выносить, она очень похвальна для тех счастливцев, которые ею обладают, и дается именно в дар от Бога. Не всякому, кто пожелает, дано обзавестись хорошей супругой, и не всякий, как могут подумать некоторые, получает достойную жену. Наоборот, большая редкость и благодеяние Божье, если ты набредешь на целиком незлобивую и благонравную жену; так что муж, никогда не ссорящийся с женой и не стыдящийся за нее, может почитаться счастливым. Блажен тот, кому дурная жена не доставляет никакого недовольства. Поэтому следует много молить Бога о том, чтобы он даровал новому мужу добрую, кроткую, достойную, и, как мы уже сказали, плодовитую жену. Еще раз скажу: никогда не уставайте просить Бога, чтобы он сохранил супружество в чести, покое и любви.

БАТТИСТА. Если бы я собирался жениться, Лионардо, то не знаю, насколько мне было бы полезно выслушивать здесь такие твои сомнения и испытывать подозрение, что жены не хранят супружеского достоинства.

ЛИОНАРДО. Замолчи, Баттиста, и не клевещи на меня, не истолковывай мои слова как порицание женской души и нрава. На самом деле я предпочитаю в любом предприятии, трудном или легком, взывать о помощи к Богу. Нет таких тяжелых предприятий, которые с Божьей помощью не стали бы самыми доступными. Но не существует и таких вещей, которые по своей природе в некоторых случаях не показались кому-то трудными. Поэтому, Баттиста, следует просить Бога о том, чтобы вещи, доступные для всех остальных, не оказались недоступными для нас. Но вернемся к ходу нашего рассуждения. Я сказал о том, какая жена будет пригодна для произведения потомства; теперь, на мой взгляд, нужно рассмотреть, что требуется для рождения детей, хотя этот раздел по некоторым соображениям, наверное, стоило бы опустить. Во всяком случае, углубляясь в эту важную материю, я буду настолько краток и сдержан, что тот, кого она не интересует, может не обращать на мои слова никакого внимания, а тот, кто их ожидает, будет разочарован. Пусть мужья постараются не обременять душевное состояние жен огорчениями, страхом или им подобными переживаниями, ибо те страсти, которые угнетают душу, замедляют действие добродетели и мешают ему, а те, кои возбуждают дух, смущают и вызывают бунт тех творцов, что отвечают за формирование человеческого образа. Вот почему бывает, что у храброго и крепкого отца рождается робкий сын, слабый и несмышленый, а у скромного и благоразумного – отчаянный и свирепый. Хорошо, если к этому еще не прибавятся телесные недостатки и неправильное развитие частей тела. Врачи утверждают и подкрепляют это утверждение многими доводами, говоря, что если отцы и матери нездоровы или страдают от обжорства, дурной крови, слабости, отсутствия телесных сил и пульса, то таковы же бывают и дети: в некоторых случаях они рождаются прокаженными, эпилептиками, грязными и с недостатками членов, а также бездарными. Этого для своих детей никто не пожелает. Поэтому врачи рекомендуют приступать к указанному соединению в трезвом, твердом и по возможности веселом состоянии духа, а наиболее подходящим для него является ночной час после первой стадии пищеварения, когда ты не голоден, но и не полон тяжелой пищи, и притом бодр и тебя не клонит в сон. При этом они советуют возбудить в женщине страстное желание. Есть и много других соображений, о том, что когда стоит сильная жара или всякое семя и корень в земле сжимается, сгорает от холода, тогда следует повременить и дождаться умеренной погоды. Но перечислять все их предписания было бы слишком долго, и я, возможно, должен был принять во внимание, с кем я беседую. Вы ведь еще юноши; возможно, мне не следовало бы говорить об этих вещах ex proposito[38], хотя я могу найти оправдание в том, что случайно набрел на них, следуя путем своего рассуждения. Но раз уж я должен быть осужден или оправдан, я рад допустить ошибку, лишь бы принести вам некоторую пользу, и я считаю при этом, что лучше быть поверхностным оратором, чем погрешить против истины.

БАТТИСТА. Но твое рассуждение, Лионардо, не кажется нам ни поверхностным, ни неуместным. Напротив, если, как ты говоришь, по справедливому мнению врачей, недостаточная осторожность может привести к заболеванию проказой, заражению и прочим тяжелым недугам, а невоздержность отцов часто бывает причиной безумия и раздражительности сыновей, разве они не должны быть чрезвычайно осмотрительными? Ведь нужно предвидеть зло, чтобы избегать его. Есть ли такой мудрец, который предпочел бы скорее иметь больных и безумных детей, чем не иметь их вовсе? Продолжай, Лионардо, ничего не опуская, и не бойся, что кто-то из нас станет из зловредности возводить на тебя напраслину, для которой поводом могло бы послужить, если бы ты умолчал об этих самонужнейших вещах, знание коих крайне полезно, а невнимание к ним – губительно.

ЛИОНАРДО. Эти советы, без сомнения, очень полезны, но быть может, лучше показаться не столь уж ученым, чем выглядеть беспомощным, как это грозит мне. Одно рассуждение влечет за собой другое. Я упомянул о соединении, но теперь мне предстоит рассказать о том, как следует ухаживать за женой во время беременности, а также во время родов; требуется остановиться и на послеродовом периоде. Таким образом, взявшись рассказать тебе об устоях семейной жизни, я перейду к изложению заповедей медицины и к наставлению в ремесле повивальных бабок, как называли их древние. Чего же больше? Станем ли мы подражать древнему мужу Гаю Мацию, другу Юлия Цезаря, который рассуждал о кулинарном искусстве и о хлебопечении? Нужно ли научить тебя готовить суп и кашку для младенцев? Но раз уж мы влезли в эти дебри, то постараемся в них не завязнуть и представим врачам защищать свои положения подходящими доводами, а сами будем лаконичны. Итак, женщина, знающая о своей беременности, должна вести особый, приятный и целомудренный образ жизни, употреблять легкие напитки и хорошую пищу; не перетруждать себя, но и не впадать в спячку, не предаваться праздности и ленивому затворничеству. Ей следует рожать в мужнином доме и нигде более; после родов не сидеть на холоде и сквозняке, пока не восстановится в должной мере крепость всех ее членов. Вот я все и сказал.

БАТТИСТА. Короче некуда!

ЛИОНАРДО. Итак, мы побеседовали о том, как семья должна прирастать. Теперь перейдем к способам ее сохранения, но сперва я остановлюсь на паре вещей, касающихся новорожденных, в отношении которых, на мой взгляд, многие отцы сильно заблуждаются. Меня радует, что в нашей семье Альберти, и особенно среди детей мессера Никколайо бытуют такие радующие слух и прекрасные имена, как Диаманте, Альтобьянко, Кальчедонио, а у других – Керубино, Алессандро, Алессо. Я думаю, что несуразное имя способно немало принизить достоинство и величие любого доблестного мужа. Можно прочитать о том, что некоторые имена приносили несчастье, например, в Греции все девы, которых звали Милесиями[39], в припадке бешенства преждевременно лишали себя жизни, вешаясь, бросаясь в пропасть, отравляясь или закалываясь. А красивые и славные имена, как мне кажется, осенены неким благословением и, не знаю уж почему, усиливают нашу доблесть и влиятельность и придают им блеск. Когда Александр Македонский, чье имя уже прогремело среди всех народов, привел свои многочисленные рати для захвата одного из замков, он призвал к себе некоего македонского юношу, которого также звали Александром, и чтобы возбудить в нем желание славы, сказал ему: «Ты, Александр, обязан проявить доблесть, подобающую твоему имени, ведь оно у тебя, как ты понимаешь, незаурядное». Я нисколько не сомневаюсь, что для способного человека его славное имя служит немалым побудительным средством, чтобы быть на высоте как этого прозвания, так и добродетели. Не зря наши мудрые предки, причисляя какого-либо могучего и преданного отечеству мужа в награду и в память о его доблести к сонму богов, чтобы вызвать у юношества желание заслужить такую же хвалу, давали ему новое и насколько возможно прославленное имя. Так наши латины назвали Ромула Квирином, а другие племена наименовали Леду Немезидой, Юнону же – Левкотеей. Но мы уже входим в излишние подробности. Постановим в итоге так: пусть отцы не настолько зависят от семейных традиций, чтобы пренебрегать прежде всего прекрасными именами, потому что некрасивые имена отталкивают, а часто и приносят вред. Пусть в семье употребляются славные и знаменитые имена, которые недорого стоят, но высоко ценятся и идут на пользу. Всем представителям рода Альберти было присуще врожденное и как бы естественное страстное желание быть умелыми и знающими во всех предметах, а не казаться таковыми.

Итак, было сказано об одной из двух намеченных мной вещей. Вторая заключается в том, чтобы записывать в наших домашних реестрах и ведомых для себя книгах час, день, месяц и год, а равно и место, где и когда младенец родился, и эти записи хранить как зеницу ока. Это полезно во многих отношениях, но хотя бы уже потому, что свидетельствует о присущем отцу усердии, ибо если проявлением усердия считается обычай записывать дату покупки осла и имя барышника, его продавшего, наверное, не менее похвально будет отметить и день, в который ты стал отцом и когда у твоих сыновей появился братец. Прибавь к этому, что во многих случаях эти сведения могут понадобиться, и тогда тебе понадобится обращаться к другим; если этой записи не окажется под рукой, ты расстроишься и, вероятно, будешь испытывать неудобство, а найдя ее, почувствуешь, как непохвально то, что кто-то другой более памятлив и внимателен к твоим делам.

Итак, мы потрудились ради преумножения нашего дома. Теперь нужно как следует позаботиться о сохранении его многолюдства. Поэтому я хочу рассмотреть причины, по которым мельчают семьи, а затем и попытаться найти средство от этого. Прежде всего должно быть ясно следующее: если люди умирают, не оставив наследников, семьи угасают. Хорошо бы, если бы люди были бессмертны! Но так не бывает. Постараемся же, чтобы ныне живущие как можно дольше оставались среди нас, наряду с прочим и ради того, чтобы, чем больше они живут, тем больше пользы приносили семье, если не делом, то своим авторитетом, если не авторитетом, то советом, и если не советом – то хотя бы воспитанием для нее нового юношества. Каким же образом следует продлевать людям жизнь? Я думаю, надо поступать так, как поступают умелые скотоводы для сохранения своего стада. Что они делают? Им известно, что козы хорошо чувствуют себя в суровых и бесплодных местах, буйволы – в сырых, иные животные – в иных. Поэтому пастухи водят свои стада туда, где их скотина сможет найти подходящую для себя пищу. Так должны поступать и отцы семейств. Если флорентийский климат для их сыновей слишком прохладен, пусть посылают их в Рим; если там слишком жарко, – в Венецию; если в Венеции чересчур влажно, пускай везут в другое место и остаются там, где их детям ничего не будет угрожать. Ведь от немощного человека мало пользы, а если он и сумеет делать что-то путное, это продлится недолго. Если же и надолго его хватит, я все равно считаю, что здоровье надлежит ценить выше пользы. Таким образом, для отца лучше, если сын находится далеко, но силен и здоров, нежели живет рядом, но слаб и хвор. Достаточно ли, однако, разослать молодых людей по тем местам, где они будут избавлены от угрожающих им недугов? Конечно, нет. Что же еще потребно? А вот что: нужно помнить, что вредная пища, беспорядочный образ жизни и чрезмерные лишения чреваты болезнями и могут свести в могилу. Итак, необходимо избежать всех указанных опасностей и приложить все усилия, дабы пресечь и излечить любые недомогания и недуги. Тут нельзя жалеть ничего, ибо бережливость и расчетливость в таком деле из достоинства превращаются в скопидомство. Бережливость похвальна лишь тогда, когда она служит для оказания помощи в таких и подобных случаях, а экономия и скупость в случае нужды оборачиваются позором и убытком. Ставить деньги выше человеческой жизни и здоровья мне представляется чудовищной алчностью. И по-моему, того, кто не поможет больному и не проявит заботу о здоровье родственника, чтобы отложить либо истратить на что-то немного денег, всякий назовет жестокосердым.

Но раз уж мы заговорили о том, что следует поддерживать немощных родичей, нельзя, по-моему, обойти молчанием одну вещь, о которой я сейчас скажу, важную для семейной жизни, хотя и не очень приятную для жалостливых людей. Сострадание и человечность всегда числились среди первейших и наипохвальнейших душевных добродетелей, а помощь, поддержка, посещение своих родственников и содействие им во всякой нужде считаются делом милосердия, долгом справедливости, почетной обязанностью великодушия. Так диктуют доводы разума, снисхождение и человеколюбие, обычаи добронравия. Однако неблагоразумно было бы, вероятно, не избегать общения с теми больными, которым ты не можешь быть особенно полезен и приятен, не подвергая опасности свою жизнь и здоровье, то есть там, где речь идет о заразных заболеваниях, более вредных, чем прочие. По закону, в случае заразной, но не смертельной болезни, человек имеет право расстаться со своими близкими и расторгнуть те крепчайшие первичные и естественные узы, коими соединяет брак. Если же мужу позволено избегать прокаженной жены, можем ли мы утверждать, что не следует покидать заболевшего чумой? Когда милосердие похвально? Когда мы прилагаем свои силы и труды для поддержания и подкрепления тех несчастных, которые подверглись телесному или душевному увечью под ударами судьбы, или вследствие человеческой злобы и нападок, либо по другой причине пострадали и захворали. Помочь им и быть им насколько возможно полезными будет делом подлинного сочувствия и милосердия. Но тот, кто станет подвергать себя серьезной смертельной опасности, не обещающей притом никакой, или почти никакой славы или похвалы, проявит безрассудство и даже жестокосердие. И это справедливо: для того, чтобы не дорожить собой и пренебрегать опасностями нужна очень веская причина. Я не вижу, какое сострадание может заставить вредить себе, не принося пользы другим. Того, кто способен во всех бедствиях и несчастьях защитить и отстоять нашу репутацию, имущество, здоровье и жизнь, мы похвалим за благоразумие и стойкость. Но какой же разумный человек станет обижать себя, не принося к тому же пользы другим? Кого похвалят за упорство в причинении вреда самому себе? Щедрость и благоразумие уместны в великих и полезных делах; но нет такого глупца, который не подверг бы крайнему осуждению поступки, которые крайне опасны, но не могут никого спасти, хотя и благоприятны для кого-то одного. Мне представляется нелепым совет предпочесть жизни многих здоровых людей маловероятное выздоровление одного больного. В таком случае никто не усомнится, что забота о его излечении будет делом милосердия, праведности и благоразумия, но разве не столь же разумной и целесообразной будет забота о том, чтобы здоровые не заболели? Кто хочет выручить хворого, тот старается вернуть ему здоровье. Значит, сам он должен дорожить тем, что хочет дать другому. Желая удостоиться похвалы за наше благоразумие и благочестие, не подвергая опасности собственную жизнь мы позаботимся о том, чтобы больной имел в изобилии все необходимое. Мы пошлем к нему врачей, вызовем аптекарей, снабдим сиделками, но подумаем и о своем здоровье, которое куда важнее сохранить для больного и для нашей семьи, чем подвергать его опасности, потому что она угрожает сделать нас бесполезными для того, кто лежит в постели, и нанести ущерб нашей семье. Ведь больной может заразить своего родственника, тот другого, и так все семья начнет хворать и придет в упадок.

Сколько было земель, где из ничтожных искр заразы разгорелся моровой пожар и за несколько дней была истреблена и погибла вся молодежь! Излишне ссылаться здесь на исторические примеры. Никто не усомнится в способности этой ядовитой смерти разрастаться из мельчайших зародышей и бушевать, не встречая сопротивления. Несколько лет назад в Генуе[40] случилось так, что при стечении народа на благочестивую общественную церемонию кое-кто оказался в тех местах, где до того находились зачумленные, к тому времени уже скончавшиеся. Через несколько дней все, кто попал тогда в зараженную местность, увы, погибли, а те, у кого они побывали дома, кто навещал их самих, заболели, так что весь город ощутил тяжесть этого ужасного и пагубного бедствия. О, губительный яд, ужасная напасть, да минует она всякого из нас! Не знаю, назовут ли меня за эти слова жестоким и немилосердным, но раз уж речь зашла об этом предмете, нам не следует умалчивать о том, что выгодно для семьи. Я повторяю совет ученых врачей, кои разделяют суждение всех разумных людей, ибо всякий человек, который не выжил из ума, может на опыте убедиться в его истинности. Нужно избегать отца, избегать брата, избегать любого, ибо бежать – единственное средство спастись от этого бича и яда. Нужно бежать, потому что против него бессильно иное лекарство или искусство. Спасайтесь, не защищайте это пагубное и зловредное заблуждение. Итак, пусть мудрецы предпочтут спастись бегством, чтобы не погубить себя и не оставить других без помощи. Пусть милосердные думают о своем здоровье не менее, чем о ложно понятом сострадании. Кто станет отрицать, что закон разрешает и дозволяет человеку ради собственного спасения убивать тех, кто нападает на него с враждебными намерениями? Если это возможно, то любой упрямец согласится, что гораздо легче извинить того, кто оставит человека, общение с которым постоянно угрожает его жизни. Да и кто в здравом уме, дорожа здоровьем и благоденствием своей родни, сочтет себя брошенным, видя изобилие всего необходимого для него, врачей, слуг, лекарства? Это поможет ему выздороветь, а не близость родственников, которых он может погубить. Я не хочу пускаться в долгие рассуждения и надеюсь, что с Божьей помощью мне не придется прилагать к нашей семье эти правила, диктуемые заботой о ее пользе и необходимостью. Вернемся теперь к началу. Итак, как было сказано, следует избегать всех мест и поводов, способных создать угрозу для членов семьи.

Я нахожу, что семьи умаляются и другим способом, когда они разделяются, и если вместе они были одной большой и многочисленной семьей, то по разделении каждая из двух становится слабой и малочисленной, как и случилось с некоторыми родами в Италии. О причине этого я сейчас распространяться не буду. Скажу лишь, что, по-моему, подлежит всяческому осуждению и порицанию тот отец, который склонен к разделению и умалению своей семьи, то есть ее ослаблению ради собственного возвышения и утверждения. Ведь согласно мнению всех мудрых людей, честь и пользу всей семьи следует ставить выше своей собственной, что мы еще продемонстрируем ниже. Сам по себе такой человек не может считаться разумным, напротив, он впадает в величайшее заблуждение, если помышляет и стремится к тому, чтобы казаться более значительным, чем позволяет состояние его семьи. Слабые члены не могут поддерживать чересчур тяжелую голову и от ее чрезмерного веса изнемогают, а глава без поддержки всех членов рискует упасть и разбиться. Поэтому мудрый человек умом дойдет до того, что другие испытывают на собственном опыте, и уразумеет, что две половины распиленной балки не выдержат той нагрузки, с которой они справлялись, пока составляли единое целое. Сломанный брус уже никогда не станет прочным и крепким, как прежде. Но об этом мы поговорим подробнее в своем месте, когда речь пойдет о дружбе, согласии и союзе, которые потребны для семьи. Пока же достаточно сказать вам, что, разделяясь, семьи не только становятся малочисленными и стареют, но и теряют уважение, лишаются своей известности и почета и в конце концов теряют почти всю обретенную ими репутацию и расположение окружающих. Многие из тех, кто станет опасаться, любить и почитать большую семью, вследствие раздоров в ней и ее разделения ни во что ее не будут ставить. Итак, мы побеседовали о том, как нужно преумножать и сохранять свой дом, как для этого выбирать жену, обзаводиться детьми, как для сохранения семьи приучать молодежь к единению и здоровому образу жизни, ведущему к долголетию. Все это доступно для нас и может быть исполнено со старанием и искусством на пользу и на благо нашей семьи. Но так как иногда вопреки всем нашим человеческим планам численность семьи падает, то ли из-за бесплодия жен, то ли из-за смертности среди уже родившихся детей, мне кажется необходимым еще раз рассмотреть здесь, как же мы все-таки можем поддержать в семье многолюдство. У древних, которые проявляли в отношении всех семейных нужд и забот величайшее внимание и благоразумие, существовал общепринятый и дозволенный обычай разводиться с женами, разрывать супружеский союз и оставлять своих супруг. К этому они прибегали в тех случаях, когда браки оставались бесплодными и когда они убеждались на опыте, что желаемая цель брака, родительство, для них недостижима. Но этот обычай был дозволен в Риме лишь через двести тридцать лет после похищения сабинских женщин, столь велико было попечение Ромула о соблюдении целомудрия и стыдливости в браках. Однако Спурий Корвиний (или Корпилий) не без оснований стал первым, кто отверг свою жену вследствие ее бесплодия и неспособности иметь детей[41]. Он не счел постыдным оставить ее, чтобы обзавестись потомством иначе. Но сегодня гражданские обычаи и религиозные установления, согласно которым брак является не только телесным, но и в еще большей мере душевным и волевым союзом, а потому принадлежит к числу таинств и скреплен узами благочестия, запрещают разрывать по воле человека то, что соединено божественным обрядом. Таким образом, как вы видите, этот полезный для семьи древний обычай оставлять бесплодную женщину, чтобы жениться на другой и иметь от нее детей, не считается основанием для прекращения благочестивого брачного союза. Телесное супружество может быть прекращено только при наличии угрозы для здоровья и жизни его участников. То есть такой развод имеет целью не прибавление в семье, а ее сохранение.

Но был и еще один древнейший обычай, практиковавшийся весьма влиятельными гражданами, которые часто проводили свой век на войне, предаваясь битвам в удаленных провинциях, дабы послужить славе и процветанию отечества. Удаляясь на покой в кругу семьи уже в пожилом возрасте, они оставляли государственные дела и предавались достойному гражданскому досугу, желая обрести расположение и благодарность сограждан с помощью своей мудрости и благоразумия, как прежде приобретали его трудами и потом. Они понимали, что досуг открывает больший простор для вожделения, нежели их прежние военные занятия, и предоставляет им приятнейшее общество возлюбленной жены, а также прекрасно знали, что обзаведение потомством идет на благо государству и отдельным семьям. Поэтому они не хотели оканчивать свои дни, не оставив наследника и продолжателя своего имени и дел, и поступали так, как поступают некоторые сегодня, а в те времена очень многие, в том числе сын /Сципиона/ Африканского старшего, усыновивший ребенка, родившегося у Павла Эмилия[42]. Этот обычай усыновлять уже рожденных детей, если ты не можешь иметь своих собственных, представляется мне в высшей степени полезным и похвальным. Я мог бы привести в его пользу множество доводов, но ради краткости остановлюсь лишь на нескольких, чтобы не умалчивать об этом вообще. Иметь приемных детей необходимо, чтобы семья не впала в обезлюдение и несчастье. Не следует забывать и о том, что, если у вас есть дети, они не обязательно достигнут совершеннолетия целыми и здоровыми как в телесном, так и в душевном отношении. Но судя о детях, которые уже получили некоторое воспитание, можно видеть, какие люди вырастут из них благодаря нашим стараниям и усилиям, ибо ты можешь с уверенностью строить свои ожидания, непосредственно наблюдая за их внешностью и нравом. Однако вернемся к нашему краткому изложению и примем за доказанное, что усыновление есть вещь обычная, правильная и весьма полезная для семьи. А так как оно представляет собой не что иное, как прибавление нового братца к твоим племянникам и нового сородича к твоим близким, то нужно подбирать такого, чтобы домашние встретили его дружелюбно. Нужно со всеми переговорить, чтобы потом никто не осудил то, что они одобрили и приняли; нужно позаботиться о том, чтобы найти детей хорошего происхождения и с хорошими задатками, с приятной внешностью и прочими качествами, которых потом семье не придется стыдиться. А затем старшие должны подумать о том, как по мере возможности благодаря своему здравому смыслу и усердию, своим стараниям и попечению воспитать образованного и благонравного мальчика, и поддерживать в нем добродетель. И пусть усыновитель помнит, что если он не полюбит его, как собственного сына, то и другие домашние не станут считать его родным, так что он будет не просто чужим в доме, но и окажется ненавистным, а может быть и подвергнется оскорблениям и нападкам. Но всякий знает, как опасны раздоры в семье. Поэтому следует принимать в нее младенцев, имеющих задатки добродетели, любить их и воспитывать добродетельными, ибо в этом случае и все твои близкие будут довольны и рады видеть такого юношу в лоне семьи. Теперь мне кажется, по поводу того, как сделать и сохранить свою семью многолюдной, добавить больше нечего, если только вы ничего другого не припомните.

БАТТИСТА. Не знаю, за что больше тебя хвалить, Лионардо, то ли за легкость, с которой ты рассказал нам обо всем, о чем мы просили, то ли за талант, с которым ты распределил и разложил по полочкам предметы, относящиеся к нашей теме, хотя я об этом и не подозревал. И особенно, Лионардо, за приведенные в таком изобилии примеры. Мне нравится твое стремление к краткости, которое, как мне кажется, сочетается в тебе с изящным, простым и очень прозрачным стилем. Я никогда бы не подумал, что об этом можно так много рассказать. Мы тебе очень благодарны. Нам всегда будет полезно и приятно узнавать от тебя все, что касается семьи. Поэтому мы хотим услышать и остальное, а именно, если я правильно запомнил, о том, как семьи богатеют, приобретают расположение и известность. Продолжай же.

ЛИОНАРДО. Хорошо. Но сначала, я думаю, нужно сделать вот что. По-моему, ваш долг всеми силами и от всей души стараться послужить и быть приятными и полезными вашему отцу во всех его нуждах. Итак, ступайте. Узнайте, не нужно ли чего Лоренцо. Дела благочестия нельзя откладывать ради учения. Иди, Баттиста. Потом ты найдешь меня здесь.

БАТТИСТА. О diem utilissimam![43] Иду. Карло, будь с Лионардо, не оставайся один.

Так я и сделал. Пошел и убедился, что отец ни в чем не нуждается. Тогда я попросил у него разрешения, если ему будет угодно, чтобы я вернулся к Лионардо, ожидающему меня ради продолжения начатого им наставления в полезных для нас делах.

– У Лионардо, – сказал отец наш Лоренцо, – вы можете научиться лишь достойным вещам. Я рад, ступайте, не теряйте времени; сейчас от тебя здесь ничего не требуется, а если бы и понадобилось, мне приятнее знать, что ты в это время учишься. Иди, Баттиста, и знай, сын мой, что время, которое ты не истратил на дела добродетели, потеряно. Ты не можешь мне ничем больше угодить, как только доблестными поступками. Ради умножения доблести и чести следует отставлять в сторону любое дело. Иди, не медли. Ступай, сын мой. – Так сказал Лоренцо, и так я поступил: вернулся к Лионардо и передал ему эти слова.

– О, сколь счастливы отцы, – сказал тогда Лионардо, – которые помышляют только о том, чтобы следовать добродетели и стремятся иметь сыновей, жаждущих научиться полезным искусствам и украсить себя добрыми нравами и расположением многих людей. Следуйте этому, братья, Баттиста, и ты, Карло, исполняйте волю вашего отца и не обманите его ожидания, ибо он желает от вас этого и ничего более похвального вы не сможете придумать. Старайтесь изо дня в день становиться все более учеными и достойными. Как же мы теперь поступим? Продолжим ли мы разговор о том, что нам осталось обсудить? По-моему, уже поздно. Риччардо и Адовардо, наверное, скоро к нам присоединятся, но я боюсь, что у нас не хватит времени и придется прервать наше рассуждение. Поэтому, может быть, нам лучше отложить его до завтра и повести тогда более продуманный и связный разговор, ибо сейчас меня отвлекает ожидание Риччардо, человека в высшей степени скромного и добросердечного, который, если говорить о его снисходительности ко мне и о моем уважении к нему, заменил мне отца. Не знаю почему, но когда я слышу, что кто-то проходит, мне кажется, что это Риччардо, так мне хочется порадовать его приходом Лоренцо, который ждет его еще больше, чем я.

Тогда я ответил ему:

– Лионардо, давай поступим так, как сказал наш отец: будем считать потерянным всякое время, не потраченное на добродетель. Я думаю, что нам этим и следует заняться. Помоги нашему совершенствованию. До сих пор ты высказал, насколько я могу судить об этом предмете, все что было необходимо в совершеннейшем порядке и красноречиво, с краткостью, не уступающей изяществу и ясности, поэтому я не сомневаюсь, что и продолжение будет таким же. Ведь я полагаю, что Риччардо не придет так быстро, а ты обычно не меньше думаешь о нашей пользе, чем о любви Риччардо. В силу твоей доступности и любви к нам мы всегда могли считать тебя братом, а в благодарность за полученные от тебя знания и ученость, ведущую к совершенству, должны были почитать тебя не только как учителя, но как отца. Мы не менее дорожим твоими наставлениями в похвальной и достойной жизни, чем жизнью и благоденствием отца. Так что продолжай, Лионардо. Не будем терять времени и употребим его на пользу. Тогда на завтра ничего не останется. Продолжай. Мы тебя слушаем.

ЛИОНАРДО. Ну что ж, я согласен. Однако так как времени недостаточно, я буду краток, насколько материя мне позволит. Итак, слушайте. Как мы уже говорили, наш дом многолюден и полон молодежи. Нужно упражнять ее и не давать закоснеть в праздности, которая мало пристала и мало полезна для молодых людей, а также обременительна и очень вредна для семьи. Вам не нужно прививать отвращение к праздности, ибо я вижу, что вы трудолюбивы и настойчивы, но чтобы побудить вас и дальше продолжать ваши упражнения и труды ради обретения доблести и похвалы, я хочу, чтобы вы подумали о том, можете ли не только найти, а даже представить себе такого не то что честолюбивого, но просто совестливого человека, который не стыдился бы праздности и безделья? Разве кто-нибудь сумеет достигнуть признания или почета, не углубляясь в упорное изучение совершенных искусств, не предаваясь прилежному труду, не проливая пота в мужественных и тяжелых упражнениях? Разумеется, тому, кто хочет украсить себя хвалой и славой, необходимо избегать праздности и вялости, как заклятых и самых опасных врагов. Ничто так не содействует позору и бесчестью, как праздность. Общество бездельников всегда было прибежищем и рассадником пороков; нет ничего вреднее и пагубнее для публичных и частных дел, чем нерадивые и бездеятельные граждане. Праздность рождает распущенность, от распущенности идет пренебрежение к законам; неподчинение законам ведет к погибели и исчезновению целых стран. Как только начинают пренебрегать обычаями и порядками отечества, в душах распространяются дерзость, гордыня и различные преступления, связанные с алчностью и хищением. Становятся обычными убийства, разбой, прелюбодеяния; совершаются все виды опасных и недопустимых злодеяний.

Итак, праздность должна быть ненавистна достойным людям как источник множества зол. А если бы она и не была такова, не была пагубной и враждебной всем добрым нравам, не была, как каждому известно, источником и кузницей всех пороков, то все равно, разве сыскался бы такой лентяй, который согласился бы проводить жизнь, не упражняя своего ума, тела и всех своих способностей? Чем же бездельник, по-твоему, отличается от бревна, от статуи или сгнившего трупа? Что до меня, то я не могу признать полноценно живущим того, кто не испытывает гордости и стыда, кто не приводит в движение свое тело и его члены, опираясь на заповеди благоразумия. Тот, кто избегает всех достойных занятий и трудов и хоронит себя в праздности и безделье, скорее похож на мертвого. А по-моему недостоин и жизни тот, кто не старается, чтобы все его движения и чувства были проникнуты доблестью и достоинством. Ведь такого бездельника, проводящего годы в лени и вялости, не принося никакой пользы ни своей семье, ни отечеству, достойные мужи не смогут уподобить даже бесчувственному бревну, ибо ясно, что всякая наделенная жизнью вещь получает от природы дар движения и ощущения, без которых ничто не может считаться живым. Если у тебя есть глаза, но ты держишь их закрытыми и не используешь по назначению, их все равно что и нет. Точно так же и тот, кто не пользуется способностями, присущими всему живому, может считаться в этом отношении неживым. Посмотрите, как травы, кустики и деревца тянутся вверх и стараются принести нам хоть малое удовольствие и пользу. Прочие животные, рыбы, птицы и четвероногие непрестанно трудятся и напрягают силы; они никогда не пребывают в безделье и демонстрируют, что живут с пользой для себя и для других. Кто устраивает гнездо для потомства, кто ищет пропитание для новорожденных, и всем как бы по природе претит праздность, все избегают безделья и предаются полезным занятиям. Я полагаю, что и человек рожден для того же; конечно, не для того, чтобы заживо разлагаться, а для того, чтобы трудам предаваться.

Талант, интеллект, рассудок, память, душевные стремления, гнев, разум, благоразумие и другие божественные свойства и качества, с помощью которых люди преодолевают силу, страсть и свирепость всех прочих животных даны нам, чтобы их использовать. Ни один глупец не станет этого отрицать. Мне не очень нравится изречение философа Эпикура, который считает бездействие высшим счастьем, присущим Богу. Пусть Богу будет дозволено ничего не делать, хотя этого не следует желать людям, но я полагаю, что нет такой вещи, которая была бы менее угодна Богу и столь же мало пристала людям, из всех пороков, как ничегонеделание. Мне по душе изречение философа Анаксагора, который так ответил на вопрос, для чего Бог создал человека: «Он создал нас, чтобы созерцать небо, звезды, солнце и все чудесные божественные творения». Это мнение очень убедительно, ибо мы видим, что все остальные животные склоняются головой к земле и почве; только люди обращают лицо вверх и держат лоб прямо, как будто сама природа предназначила их только для того, чтобы рассматривать небеса и возвышенные вещи и восхищаться ими. Стоики говорили, что человек помещен природой в этот мир для созерцания и работы. Хрисипп считал, что все вещи рождены, чтобы служить человеку, а человек – чтобы хранить дружбу и товарищество с людьми. Такое мнение было не чуждо и другому древнему философу, Протагору, как считают некоторые, ибо он говорил, что человек есть образ и мера всех вещей. Платон в письме тарентинцу Архиту говорит, что люди рождаются от людей, и частью мы обязаны отечеству, частью – родне, а частью – друзьям. Слишком долго было бы приводить все высказывания древних философов на эту тему, и еще дольше – перечислять множество мнений наших былых богословов. Пока что мне припомнились вот эти, и как видишь, все они предпочитают людей деятельных и трудолюбивых, а не праздных и отнекивающихся от дел. Ты убедишься в справедливости этой распространенной сентенции, если подумаешь о том, насколько больше по сравнению с другими животными люди с самого детства стараются чем-то заняться, так что даже те, кто не причастен к каким-либо достойным и приличным для мужей делам, все равно стараются скрасить свой досуг, чем-нибудь забавляясь. Если же кто-то станет хвалить праздность и откажется предпочесть ей похвальное использование тела, разума и таланта, то, на мой взгляд, он впадет в более серьезное заблуждение, чем если бы разделил мнение одного отца, опечаленного потерей дочери, который для собственного утешения говорил, что смертные рождаются, чтобы при жизни нести наказание за свои отвратительные злодейства и грехи! Поэтому я очень высоко ценю мнение Аристотеля, утверждавшего, что человек похож на счастливого смертного бога, который понимает и действует с помощью разума и добродетели.

Но превыше всего я хвалю справедливейшее и неоспоримое мнение тех, кто говорит, что человек создан для угождения Богу, для познания первого и истинного начала вещей, из которого произошла такая пестрота, такое несходство, такое изобилие и множество животных, их форм, видов, нарядов и красок. Он создан, чтобы восхвалять Бога и всю необъятную природу, любуясь столь разнообразной и столь совершенной гармонией голосов, в которую каждое животное вливается, распевая и декламируя свою партию в согласии с другими. Он создан, чтобы возблагодарить Господа, видя, какая польза заключена в вещах, дающих людям возможность излечивать болезни и сохранять здоровье; чтобы бояться и почитать Господа, созерцая и воспринимая движение солнца, звезд, небес, громы и молнии, ибо все это не может не заставить человека признать, что все эти вещи созданы, устроены и даны нам только самим Богом. Прибавь к этому, сколь много человек обязан воздать Богу, угождая ему добрыми делами за великие достоинства, которыми тот наделил его душу по сравнению с прочими земными существами. Природа, то есть Бог, сотворила человека отчасти небесным и божественным, отчасти прекраснейшим и благороднейшим из всех смертных вещей, дала ему вид и тело, отлично приспособленные для любых движений и достаточные для того, чтобы чувствовать и избегать вреда и опасности; наделила его речью и рассудком, дабы он мог постигать и усваивать полезные и необходимые вещи; одарила его чувством и движением, желаниями и жаждой, с помощью которых он распознает и избирает полезное для себя и избегает вредного и неуместного. Она дала ему сообразительность, восприимчивость, память и разум, божественные способности, позволяющие исследовать, различать и знать, чего необходимо избегать и к чему стремиться, чтобы сохранить самого себя. К этим великим и неоценимым дарам Бог прибавил умеренность и воздержание от алчности и чрезмерных желаний, вложив их в душу и ум человека в виде стыда, скромности и тяги к похвале. Бог вложил еще в человеческую душу надежные средства для укрепления людского сообщества, справедливость, добросердечие, щедрость и любовь, благодаря которым человек может заслужить расположение и хвалу других смертных, а также снисхождение и милосердие своего Творца. Для противодействия несчастьям и ударам судьбы, для облегчения трудов и исполнения тяжелых заданий, преодоления страданий и страха смерти Господь вложил в мужественные сердца твердость, постоянство, настойчивость и силу, презрение к бренным вещам, и все эти добродетели помогают нам в должной мере воздавать почтение и служить Богу праведно, благочестиво, скромно, проявляя и все прочие совершенные и похвальные качества. Итак, не сомневайся, что человек рожден не для того, чтобы чахнуть в праздности, а для того, чтобы посвятить себя великим и грандиозным делам, которые прежде всего будут угодны Богу и достойны его, а также укрепят самого человека в совершенной доблести и сделают его счастливым.

Возможно, вам показалось, что я слишком отклонился в сторону, но все сказанное было необходимо, чтобы вернее убедить вас. Не будем, однако, обсуждать теперь, какое из приведенных мнений более справедливо и привлекательно. Для наших целей достаточно сказать, что жизнь дана человеку, дабы он пользовался вещами, был добродетелен и испытывал счастье, ибо тот, кого можно назвать счастливым, тот добр к людям, а кто добр к людям, тот, конечно, угоден и Богу. Кто дурно пользуется вещами, тот вредит людям и немало гневит Господа, а только глупец, будучи неугодным Богу, будет почитать себя счастливым. Итак, можно сделать следующий вывод: человек создан и приспособлен природой для пользования вещами и для счастья. Но это счастье знакомо не всем, и разными людьми понимается по-разному. Некоторые почитают за счастье ни в чем не нуждаться, они ищут богатств, власти и высокого положения. Другие считают счастьем отсутствие любых обязанностей и неприятностей, поэтому они предаются утехам и наслаждениям. Третьи гонятся за счастьем на самых неприступных и суровых высотах, что более достойно и не связано с низменными стремлениями, они добиваются почета и уважения от людей, и поэтому обращаются к трудам и великим делам, бдениям и мужественным упражнениям. Вот из них, наверное, всякий может приблизиться к счастью с помощью добродетели, действуя разумно и соразмерно. Если же пользоваться вещами и самим собой безрассудно и беспорядочно, человек впадает в заблуждение и отклоняется от своего пути тем дальше, чем более он будет осужден и обделен Богом из-за своих пороков и нечестия. Так случается, когда порочный человек не соблюдает в своих занятиях того, что предписывают разум и честь. Стремление обогатиться за счет скупости и дурных проделок; стремление увенчать своих пороки почестями; стремление предаваться развратной праздности, ничем себя не обременяя, – это, по-моему, все равно что дурное использование вещей во вред людям, что вызывает гнев Божий, ведет к несчастью и нищете, чего любой хоть отчасти благоразумный человек должен избегать, а тем более те, кто хочет видеть свою семью счастливой.

Поэтому пускай они постараются прежде всего стать счастливыми сами, а потом позаботятся о счастье близких. Как я уже сказал, счастье немыслимо без добрых, праведных и достойных дел. Праведны и достойны те дела, которые не только не приносят никому вреда, но и полезны для многих. Добродетельны те дела, которые нисколько не запятнаны и не могут быть заподозрены в малейшем нечестии, а лучше всего те, которые приносят пользу множеству людей. Самые доблестные дела – те, в которых проявляется великое мужество и достоинство. Если же нам следует обратиться к мужественным и достойным упражнениям, то прежде чем мы выберем одно из них, необходимо, я полагаю, хорошо подумать и рассудить, какое из них быстрее приведет нас к счастью. Не всякому человеку оно легко дается. Природа наделила людей разной комплекцией /compressione/, разным умом и волей, не всем она дала одинаковые способности. Она пожелала, чтобы ты обладал тем, чего мне не хватает, а тебе недоставало того, что есть у него. Почему так? Чтобы я нуждался в тебе, ты в нем, он в ком-то другом, а кто-то во мне. Эта необходимость одного человека в другом есть причина и узы всеобщей связи и дружеского общения. Быть может, такая необходимость стала причиной и началом основания государств, принятия законов в еще большей степени, чем, как говорил[44]… огонь и вода были причиной соединения людей, тесно скрепленного законом, разумом и обычаями смертных.

Но не будем отклоняться от темы. Для того, чтобы найти самое подходящее упражнение, нужно исходить из двух вещей: во-первых, рассмотреть, каковы твои способности, ум, тело и все твои качества. Затем хорошенько подумать о тех пособиях, приспособлениях и подспорьях, которые необходимы и полезны для наиболее подходящих тебе упражнений, если у тебя своевременно проявилась склонность к ним, есть средства и досуг. Допустим, такой-то, будучи хилым, недостаточно крепким и мужественным для того, чтобы подвергаться трудам и лишениям, быть все время на открытом воздухе, в пыли и под жарким солнцем, захочет упражняться в воинских искусствах, – ему это не подходит. А если я, будучи беден, пожелаю заниматься науками, но не найду, чем покрывать расходы, которых будет в этом случае немало, то это занятие окажется для меня непригодным. Но если у тебя множество родни, масса друзей, в изобилии добра и ты одарен умом, красноречием и изяществом; если ты не слишком неотесан и бездарен, то это занятие для тебя. Итак, сначала требуется все взвесить в уме, как я уже сказал, – чем природа одарила тебя и твой организм, насколько фортуна проявляет к тебе благосклонность и не лишит ли она тебя ее в дальнейшем. Случается, что иногда меняется состояние здоровья, везение, времена и прочее. Тогда следует поступать как говорил философ Фалес: «Приноравливайся ко времени». Если тебе нужно отправиться в загородный дом и туда вполне удобно можно добраться проселком, захочешь ли ты ехать по столбовой дороге и воинскому тракту, который покрылся рытвинами и ухабами, грозит препятствиями и опасностями? Я полагаю, что нет. Напротив, поскольку ты человек предусмотрительный, ты изберешь какой-то другой путь, сам по себе более достойный и для тебя более легкий. Благоразумно будет поступать так и на протяжении нашей мирской жизни. Если река времен преграждает нам путь своими волнами, если потоп судьбы захлестывает его и его затрудняют неблагоприятные обстоятельства, следует изменить род занятий и дальше двигаться с его помощью к достижению, насколько возможно, желанного счастья. А под счастьем я подразумеваю не что иное, как достойную и радостную жизнь в достатке. Если же ты увидишь, что наделен способностями к разным занятиям, то обратись прежде всего к такому, которое пользуется наибольшим почетом и которое полезнее для тебя и твоей семьи; чем бы ты ни занимался, всегда помни, что ты рожден, чтобы приложить все усилия к достижению счастья, и что нет для этого лучшего средства, чем быть по мере твоих сил всегда таким, каким ты хотел бы выглядеть в чужих глазах. Кто хочет считаться щедрым, Баттиста, тот пусть часто одаривает других и не стесняется в тратах; кто хочет считаться добрым и справедливым, пусть никогда никого не обижает, воздает всегда по заслугам и добивается своего не соперничеством, но человечностью и простотой в общении; тот, кто склонен к печали и боится неприятностей, кто зависит от судьбы и преходящих вещей, тот никогда не добьется, чтобы его считали сильным и великим духом. Зато тот, чьи познания, память, твердость и прямота суждений заслужат признание и одобрение сограждан, может считаться и именоваться благоразумным. Итак, пусть каждый постарается приложить все силы, чтобы в своем деле, которое он изберет, быть тем, кем он хочет казаться. Я полагаю, что никто не хочет быть злым или дурным. Скорее, по моему мнению, каждый предпочитает, чтобы его называли скромным, человечным, умеренным, дружелюбным, услужливым, исполнительным, старательным. Коль скоро мы ценим эти похвальные качества и стремимся к ним, нам остается лишь пытаться соответствовать им в мыслях и поступках, ибо, видя их в нас, и другие станут нам их приписывать. Нет ничего труднее скрыть, чем добродетель. Она всегда первенствовала благодаря своему сиянию и прозрачности над всеми человеческими благами. Далее, следует приложить все свое старание, все труды и усилия, добиваться во что бы то ни стало, используя все свое умение, энергию и способности, чтобы достичь величайшей опытности и знания среди ученых и опытных людей в том деле, которым ты стал заниматься. И тот, кто проявит должное упорство в своих занятиях, не гнушаясь трудов и напряжения сил, и постарается достигнуть вершины, тому, я полагаю, не так уж сложно будет добиться высших похвал и известности. Говорят, что человеку доступно то, чего он хочет. Если ты, как я уже сказал, приложишь все свои силы и умение, то я буду в числе тех, кто не усомнится в твоем успешном восхождении на высшую ступень совершенства и славы в любом деле.

Впрочем, усилия тех, кто увлечется делом не совсем пригодным и подходящим для себя, не заслуживают порицания. Если они станут упражняться в тех занятиях, которым способствует их природа и фортуна, со всем старанием и тщанием, то заслужат похвалу и одобрение, несмотря на свои неудачи. Но тот, кто избирает не подходящее для себя поприще, должен подвергнуться осуждению. Не всегда похвально противостоять судьбе, и неплохо уметь, применяясь к обстоятельствам, пристать к тихой гавани и обеспечить себе спокойную жизнь. Итак, следует избрать такой образ действий, чтобы впоследствии, если что-то случится, тебе пришлось бы винить не столько себя, сколько фортуну. И конечно, у тебя не будет особых угрызений, если, хорошенько поразмыслив, ты изберешь такое занятие, какое, как я сказал, подходит для тебя и для твоих возможностей (fortuna). Так что тому, кто остановится на подходящем и уместном для себя занятии, но в дальнейшем не сильно продвинется и не достигнет наивысших похвал, в большинстве случаев останется лишь пенять на свою нерадивость.

По этому случаю можно привести подходящий пример. Допустим, что в венецианской гавани устраивается великолепное морское состязание, в котором принимают участие многие моряки и корабли, в том числе и ты как капитан одного из них. Все они должны пройти по длинному пути, наподобие того, как описывает Вергилий в случае с играми, устроенными Энеем у берегов Сицилии, и к тому же на каждом из кораблей могут использоваться паруса или весла, в зависимости от того, что его кормчий посчитает полезным для скорейшего достижения цели. Для того, чтобы побыстрее дойти до того предела, за которым находятся венки и знаки победы, ты постараешься приложить все усилия, дабы получить высшие почести, полагающиеся твоему, а также второму и третьему кораблю. Вероятно, и четвертое судно заслужит если не высшую награду, то по меньшей мере некоторую похвалу и будет на устах у толпы, а в рассказах об увиденном зрелище его неудача будет оправдываться какими-то ошибками или невезением, но отчасти этим морякам отдадут должное и похвалят их там, где они того заслуживают. Однако все прочие останутся безвестными и не будут предметом толков, так что для этих участников состязания было бы лучше, наверное, оставаться без дела на суше, чтобы вместе со всеми обсуждать неловкость и нерасторопность соперников и сколько угодно смеяться над ними, а не горевать, так сказать, наравне с последними из-за своей нерадивости, вместо похвал выслушивая колкости.

Точно так же и в соревновании за хвалу и почет во время смертной жизни очень важно, как я полагаю, обзавестись главным и подходящим челноком и определить путь, соответствующий твоим силам и способностям, а затем приложить все силы, чтобы идти по нему первым, ибо великим и деятельным душам приличествует желать и надеяться занять первое место, а также добиваться его или хотя бы быть замеченным в числе первых, не сливаясь с безвестной и презираемой толпой, стараясь из всех сил обрести хоть малую славу и хвалу. Для обретения хвалы потребна доблесть; чтобы обзавестись доблестью, достаточно лишь стремиться к тому, чтобы быть, а не казаться тем, кем ты хочешь выглядеть. Поэтому и говорят, что доблесть нуждается в немногом. Как видишь, довольно обладать твердой, целеустремленной и неподдельной волей, подделывается же тот, кто проявляет мало подходящее для него стремление. Но не будем останавливаться на том, как легко следовать добродетели. Об этом надлежит сказать в другом месте. Отметим лишь, что для того, кто пытается завоевать первое место, почетным будет и второе; а занявшие последние места остаются в безвестности и презрении, и не получают никаких почестей. Тут уместно еще раз подчеркнуть, сколь полезными и прибыльными станут для тебя все твои труды и усилия, приносящие уважение и плоды славы, а с ними и первые места. Ты видишь, что во всяком ремесле богатства стекаются к тому, кто в нем больше всего учен, и среди своих он заслуживает наибольшего уважения и почитания. Сам подумай о тех, кто ради самой обыденной вещи, например, башмаков, разыскивает самого лучшего мастера среди сапожников. Если уж среди презренных ремесленников наибольшим спросом пользуются самые ученые, которые и более всего известны, то вы поймете, что и в похвальнейших занятиях дело обстоит не иначе. К тому же быть первым или в числе первых выгодно, ибо ты почувствуешь себя счастливее многих других. Если ты образованный человек, то увидишь, насколько меньше повезло незнайкам и насколько убоги те невежды, которые хотят казаться учеными.

Приведу вам пример забавный, но, на мой взгляд, очень подходящий к этим рассуждениям. Допустим, некто, желающий выглядеть хорошим пловцом, на самом деле таковым не является, и станет подражать движениям пловца на берегу, в безопасном месте, разводя ладони и выбрасывая руки, делая вдохи и выдохи и держась на суше так, как будто он плывет в реке. Разве ты, Баттиста, глядя на него, смог бы с Божьей помощью удержаться от смеха? Что до меня, я полагаю, что кое-кто в нашей компании не отказал бы себе в удовольствии потешиться над ним. Как ты считаешь? Не посчитал бы ты его помешанным? Наверняка мудрецом ты бы его не назвал. И если бы названный глупец, желая доказать, что умеет плавать, бросился в речные волны, разве это не было бы безумным поступком? Я в этом не сомневаюсь. Допустим, что кто-то, кто присутствовал при этом, не вмешиваясь и не снимая одежды, то есть не собираясь выдавать себя за великого пловца, увидел, как гибнет сумасброд, желающий казаться не тем, что он есть и силящийся продемонстрировать свое умение в том, чего он не умеет, тут же разделся, бросился в воду и вытащил его. Что ты на это скажешь? Разве он не заслуживает великой похвалы и благодарности? Так что подумай, насколько важнее во всяком деле быть, а не казаться. И поразмысли сам, насколько полезно знать и уметь больше других и в нужное время при необходимости применить эти познания. Если ты хорошенько все взвесишь, по-моему, у тебя не останется сомнений, что кто хочет казаться знатоком в каком-то деле, должен и быть таковым. Итак, мы сказали, что молодежь должна не пребывать в праздности, а обратиться к достойным занятиям и упражняться в них, как подобает мужам; избирать же нужно такое занятие, которое принесет больше пользы и славы семье, а также наиболее подходящее к нашей природе и возможностям (fortuna). Практиковать его следует так, чтобы открыть себе путь к наивысшим ступеням.

А теперь уместно будет перейти к тому, каким образом приобретаются богатства и как они сохраняются, ибо приобретение богатств является первейшей целью чуть ли не каждого и они очень полезны для снискания похвалы и одобрения в избранном занятии, для завоевания дружбы, почета и славы. Богатство – это одна из четырех вещей, которые, как мы уже сказали, необходимы, чтобы сделать семью счастливой. Поэтому сейчас мы начнем копить богатства. Наступают сумерки, и это время, пожалуй, подходит для подобных разговоров. Для людей великой и щедрой души нет столь мало привлекательного занятия, как те, которые, по общему мнению, ведут к накоплению богатств. Если немного подумать и порассуждать, припомнив все дела, кои приспособлены к стяжанию имущества, то вы увидите, что все они заключаются не в чем ином, как в покупке и продаже, ссудах и взысканиях. И я полагаю, что вам, кого, насколько я могу судить, нельзя упрекнуть в слабости духа или малодушии, все эти занятия, имеющие целью только барыш, покажутся, наверное, низкими и слабо облагороженными уважением и похвалой. Ведь по правде торговля есть не что иное, как наемный труд, ты оказываешь услугу покупателю, принимаешь оплату за свой труд и получаешь вознаграждение, выставляя другим дополнительный счет за то, что тебе ничего не стоило. Таким образом, ты продаешь не вещи, а свой труд; за вещи тебе возвращаются деньги, а за труд ты получаешь надбавку к ним. Ссужать деньги было бы похвальной щедростью, если бы ты не требовал вознаграждения, но тогда это ремесло не служило бы обогащению. К тому же некоторые считают эти, так сказать, финансовые профессии не вполне чистыми из-за часто практикуемого в них обмана и полагают, что в них нередко заключаются грязные сделки и несправедливые договоры. Потому и говорят, что благородным умам пристало всячески избегать этих грубых занятий, подобающих наемникам. Но те, кто распространяет эти суждения на все финансовые профессии, на мой взгляд, ошибаются. Хотя стяжание богатств и не сулит славы в отличие от других, более почтенных профессий, не стоит и презирать того, кто по натуре не способен добиваться успехов своим трудом в этих весьма славных занятиях и обращается к тем, к которым чувствует себя более пригодным и которые, по общему мнению, приносят великую пользу семье и государству. Богатства способны завоевать похвалу и дружбу, если употреблять их на благо тех, кто в них нуждается. С помощью богатств можно приобрести уважение и известность, если направить их на великие и благородные дела, проявляя щедрость и великодушие. А в крайних обстоятельствах и в случае нужды богатства отдельных граждан могут очень пригодиться отчизне, как мы каждодневно в том убеждаемся. Тех, кто с оружием в руках проливает свою кровь за свободу и честь своей родины, невозможно содержать только за счет жалования, выдаваемого из общественной казны; кроме того, государства не могут распространять свою власть и влияние, не прибегая к огромным затратам. Напротив, как говорил обыкновенно наш Чиприано Альберти, власть над людьми покупается у фортуны ценой золота и крови. Если эти слова мудрейшего мужа можно считать справедливыми, в чем я не сомневаюсь, то, разумеется, богатства частных лиц, которые послужат нуждам отечества, следует всячески приветствовать. А по словам нашего мессера Бенедетто Альберти, богата не та казна, у которой бесчисленное количество должников и огромное множество плательщиков, а та казна изобильна, к состоянию которой неравнодушны зажиточные граждане и по отношению к которой все богатые исполняют свой долг.

Мне кажется, здесь не стоит прислушиваться и к тем, кто считает, все финансовые профессии низменными. Наш дом Альберти, как я вижу, долгое время умел вести свои финансовые, как и все прочие достойнейшие дела на Западе[45] и в разных уголках мира честно и справедливо, и за это мы заслужили у всех народов немалую славу и уважение, соответствующее нашим деяниям. Ведь никто из нас, заключая сделки, никогда не допускал ничего непотребного. Во всех договорах мы соблюдали полную искренность и правдивость, поэтому в Италии и за ее пределами, в Испании, на Западе, в Сирии, Греции и во всех известных портах нас знают как величайших купцов. К тому же наши Альберти всегда заботились о нуждах своей родины. Известно, что на тридцать два данари, из тех, что расходовал в ту пору наш город, более одного выплачивалось нашим родом. Немалые деньги! Но еще дороже стоила наша привязанность к родине и наше желание и готовность помогать ей. Так мы обзавелись добрым именем, всеобщей славой и уважением, но приязнь и расположение к нам испытывали скорее все прочие нации[46], а не собственные сограждане. Но отложим сетования на свою судьбу и наши несчастья до другого времени. Лучше станем гордиться тем, и радоваться тому, чем наша семья Альберти в самом деле может гордиться. Вот о чем, Баттиста и Карло, мне следует говорить с вами, о тех вещах, которые напоминают нам и превозносят наших Альберти, выдающихся и необыкновенных мужей, чтобы вы еще сильнее возгорелись желанием сохранить присущие вам качества и как можно более приумножить достоинство, авторитет, известность и славу нашего дома, унаследованные вами от предков, ведь нам было бы стыдно не проявить всю нашу доблесть. Я скажу, что дом Альберти может гордиться тем, что вот уже более двухсот лет он никогда не выпадал из числа семейств, считающихся богатейшими во Флоренции. Из воспоминаний наших старцев и из наших домашних записей вы увидите, что дом Альберти всегда изобиловал великими и знаменитыми, настоящими честными и достойными купцами. И у нас на родине не было случая, чтобы на протяжении столь долгого времени и столь безупречно существовало такое великое состояние. Более того, похоже, что ни в одной семье нашего города, кроме Альберти, такие большие богатства не передавались в наследство племянникам[47]. За несколько дней такие богатства улетучивались и рассеивались, как в народе говорят, в дым, и взамен оставались бедность, нищета и позор. Я бы не хотел на этом останавливаться и приводить примеры, исследуя, по какой причине или несчастному стечению обстоятельств наши сограждане утрачивали свои огромные состояния, потому что пришлось бы говорить слишком много и отыскалось бы множество самых достоверных, хотя и одиозных примеров. Я должен сказать, соблюдая достоинство и уважение к этим семьям: следует сетовать на судьбу, а не порицать чьи-то нравы. Известно, как скоро Черки, Перуцци, Скали, Спини, Риччи и бесчисленное множество других великих семейств нашего города, поныне украшенных добродетелью и знатностью и некогда изобиловавших огромными и непомерными богатствами, под ударами злой судьбы впали в несчастье, а то и в великую нужду. Но нет такого человека, который имел бы основания говорить о нашей семье, во всех прочих отношениях подвергшейся преследованиям со стороны судьбы, что с ним обошлись несправедливо или нелюбезно. Среди членов нашей семьи Альберти никогда не было никого, кто нарушил бы данное слово или отступил от должной честности, и как я полагаю, этот достойнейший обычай всегда будет соблюдаться в нашем семействе, ибо Альберти, как я вижу, не жадны до наживы, никого не обижают и не ленятся в делах. И я думаю, это не столько из-за их благоразумия и проницательности, сколько в силу Божьего дара, ибо наши дела продвигаются с достоинством и успехом. Ибо Господь Бог, превыше всего ставящий правду и честность, дарует им свою благодать, дабы они наслаждались длительным процветанием[48].

Почему я стал рассуждать на эту тему? Только чтобы показать вам, что есть немало достойных и похвальных занятий, позволяющих собрать порядочные богатства, и поскольку одно из них – торговля, вы можете себе представить и другие, столь же честные и доходные. Теперь нужно узнать, что же это за занятия. Так мы и поступим. Рассмотрим все профессии и выберем из них самые лучшие; затем разберем, как с их помощью можно приобрести славу и богатство. Занятия, которые не сулят вознаграждения и прибытка, никогда не сделают тебя богатым, а вот те, которые приносят частый и большой прибыток, очень подходят для обогащения. Итак, если я не ошибаюсь, разумным путем стать богатым можно только через прибытки, поскольку речь идет о нашей изобретательности, а не об удаче, чьей-то милости или благосклонности. Отчего становятся бедными? Я полагаю, по прихоти судьбы. Но не станем толковать о судьбе, раз уж мы заговорили об изобретательности. Итак, если богатства достаются путем заработка, а зарабатывать мы можем с помощью наших трудов, стараний и умений, то бедность, противоположная богатству, вытекает из противоположных вещей, из небрежности, нерадивости и нерасторопности. А эти пороки зависят не от фортуны или внешних обстоятельств, но только от тебя самого. Кроме того, бедность связана, насколько можно судить, с чрезмерными расходами, с расточительностью, которая проявляется в разбрасывании на ветер и проматывании богатств. Мотовству и нерадивости, на мой взгляд, противостоят старание и забота о делах, то есть бережливость. Бережливость сохранит богатства. Итак, мы определили, что стать богатым можно зарабатывая и сохраняя заработанное, будучи разумным хозяином.

Но поговорим сперва о прибытках вообще, а потом вы услышите о бережливости и хозяйственности. Заработок отчасти зависит от нас, отчасти от внешних для нас вещей. Нам помогают зарабатывать различные уменья, талант и подобные достойные качества, заложенные в наших душах, а именно, если называть эти профессии: ремесло аргонавта, зодчего, врача и тому подобные, для которых прежде всего потребны рассудительность и умственные усилия. Прибыток приносят еще телесные труды, например, кузнечное, слесарное и другое наемное ремесло, ручной физический труд и ему подобные занятия, вознаграждение в которых зависит от пота и усилий работника. Кроме того, для заработка пригодны и те наши занятия, в коих соединяются для получения результата усилия души и тела, это профессии художника, ваятеля, кифареда и им подобные. Все эти внутренне присущие нам способы заработка называются искусствами, они постоянно живут с нами, не тонут в воде и спасаются от бедствия вместе с пловцами, сопровождая нас всю жизнь, будучи источником и залогом нашей хвалы и известности. Приносящие прибыток вещи, находящиеся вне нас, пребывают под властью фортуны, это спрятанные сокровища, наследство, дары, которых ждут многие люди. Иные делают своей профессией приобретение дружбы сильных мира сего, сближение с богатыми гражданами лишь ради того, чтобы те поделились с ними частью своего богатства, но о них мы скажем подробно в своем месте[49]. Однако все эти занятия зависят от милости судьбы и полностью исключают участие наших способностей. Наши желания и ожидания в этих делах может удовлетворить только случай и ход вещей. Своими силами и ухищрениями мы ничего не добьемся, если судьба не пожелает проявить к нам свою дружбу и расположение. Вне нашей власти находятся также те заработки, которые зависят от материальных вещей, например, ростовщичество и занятия, приносящие нам доход от скота, от сельского хозяйства, от леса, а в Тоскане – от вересковых пустошей; все эти предметы приносят плоды без человеческих усилий и без особых ухищрений с нашей стороны. Из них вышло почти несчетное множество профессий, в которых используют кто одно, кто другое; кто несколько, а кто и все названные мной вещи: душу, тело, фортуну и материальные предметы. Было бы очень долго и, вероятно, излишне перечислять их все, потому что всякий может представить их себе путем собственных рассуждений. Но поскольку всем нам знакомы упомянутые начала, разберем, какие из них больше всего подходят для такого великолепного и прославленного семейства, как наше.

Самые похвальные занятия, как говорят некоторые, это те, в которых судьбе не дано воли, не дано никакой власти, и в которых не заняты душа и тело. Это суждение мне представляется вполне здравым и достойным, ибо если фортуна не воздействует на них, то ты можешь пользоваться ими, сколько хочешь, а коль скоро они в твоей воле, то они и будут для тебя приятными и полезными. Мне при этом нравится суждение тех, кто делает упор на свободу, ибо тогда, по-видимому, исключаются ростовщичество, алчность и все наемные и порочные занятия, потому что, вы знаете, душу, подверженную алчности, нельзя назвать свободной, и никакое наемное ремесло не достойно свободной и благородной души. Но если кто-то попытается полностью устранить влияние фортуны на наши дела, то не знаю, насколько можно будет с ним согласиться. И не знаю, насколько я прав, ибо я не хотел бы ошибиться, однако я готов поверить тому, что нет такого прославленного занятия, в котором фортуне не отводились бы первые роли. По поводу военного счастья можно, наверное, сказать, что победа – это дочь фортуны. Занятия науками тоже, оказывается, подвержены множеству ударов фортуны: то ты лишаешься отца, то тебя преследуют завистливые, жестокие, бесчеловечные родственники; то на тебя обрушивается бедность, то с тобой случается какое-нибудь несчастье[50]. Таким образом, ты не можешь отрицать, что судьба обладает значительной властью как над делами человеческими, так и над твоими штудиями, в которых ты немногого добьешься, если тебе недостает вещей, зависимых от фортуны. И так во всяком славном и блестящем деле тебе надлежит не открещиваться от судьбы, а умерять ее осторожностью и благоразумием. Ты можешь сказать: поговорим о прибытках, которые всегда очень зависели от изобретательности и благоразумия, как и от стараний и забот. Хорошо. Но это не поколеблет моего мнения, и я считаю так: те заработки, которые зависят от нашего умения, не будут велики, если умение и сообразительность посредственные. Из небольших сделок никто не извлечет огромных доходов, какой бы великой изобретательностью он ни обладал. Они возрастают по мере того, как вместе с масштабом дел растут и наши умения и достижения. Так что большие сделки сулят и великие прибытки, причем я сомневаюсь, чтобы судьба часто вмешивалась в такие торговые дела, как у наших Альберти, которые присылали по суше из далекой Фландрии во Флоренцию столько шерсти за раз, что хватало на всех флорентийских сукноделов, и оставалось на большую часть Тосканы. Не станем перечислять множество других товаров, привозившихся людьми нашего дома из самых удаленных стран с превеликими затратами через горы и труднодоступные перевалы. Разве вся эта шерсть поступала из рук фортуны? Сколько опасностей надо было избежать, сколько рек перейти, сколько трудностей преодолеть, прежде чем они оказывались в безопасности! Воры, тираны, войны, нерадивость, нечестность приказчиков и тому подобное на каждом шагу – всего этого было в изобилии. Я полагаю, так случается со всеми великими предприятиями, во всех торговых делах, достойных такой благородной и честной фамилии, как наша. Купцы должны стремиться быть такими, как наши предки, как наши современники и такими, какими, я не сомневаюсь, будут наши Альберти всегда и в дальнейшем – затевать великие дела, привозить товары, полезные для отечества, и изо дня в день приобретать все большее уважение и расположение, наравне с богатством и имуществом. Итак, мы можем заключить, что, как говорили упомянутые мудрецы, в наших занятиях дух никогда не должен быть порабощен, всегда должен быть свободен; тело не должно быть замарано никаким бесчестьем и гнусностью, а напротив, облагорожено умеренностью и скромностью, и заниматься нужно такими делами, в которых судьба не обладает, не скажу никакой, но излишней властью.

Итак, мы разобрали, каковы самые лучшие профессии. За ними следуют те, которые ближе всего к наилучшим, а затем – те, что не сильно удалены от первейших профессий, в которых меньше приходится служить и которые меньше зависят от удачи. Итак, мы разобрали все занятия. Какие из них мы теперь выберем? Разумеется те, которые, как я уже сказал ранее, больше нам подходят. Как же мы станем ими пользоваться? Здесь, наверное, следовало бы дать более подробный и точный ответ, но ради краткости я назову вам общие правила, следуя которым вы сможете без ошибок практиковать любое занятие. Итак, имейте в виду: в отношении души поступайте так, как говорили упомянутые люди: дух не должен быть в услужении. Признаками порабощения являются жадность, алчность, скупость, робость, зависть и недоверчивость, ибо пороки подчиняют себе и угнетают душу, не дают ей вздохнуть свободно и подобающим образом устремиться к заманчивой славе и известности. И как телесные недуги пригибают нас к земле и угнетают, так что больной не может свободно располагать своими членами, так скупость, робость, недоверчивость, жажда наживы и прочие им подобные душевные хвори подтачивают твои способности и ослабляют ум, не позволяя рассудку и разуму удовлетворять собственные духовные нужды. И так же как тело нуждается в том, чтобы не испытывать боль, иметь чистую кровь и крепость членов, так и душе нужны покой, безмятежность и истина, и если здоровье тела вытекает из умеренного и опрятного образа жизни, то спокойствие души происходит из разума и добродетели. Но добродетели, потребной для души, противостоит порок, отягощающий ее и полностью лишающий ум, размышления и действия духа мужества и должной свободы. Итак, пусть душа чурается порока и тогда она не будет порабощена; пусть украсит себя добродетелью и будет свободной. Пусть душа не обольщается заблуждениями, пусть не пускается на бесчестные уловки ради накопления сокровищ, пусть избегает всякой хулы, чтобы не утратить доброй славы, и не поступается добродетелью ради стяжания, ибо, как говорил благороднейший князь философов Платон: «Все золото, спрятанное под землей, все золото, хранимое на земле, все богатство мира не сравнится с добродетелью». Твердая и непоколебимая добродетель перевешивает все преходящие и бренные вещи, подчиненные судьбе; добрая слава и имя, украшенное добродетелью, стоят дороже всех прибытков. Мы приобретем слишком много, снискав любовь и хвалу, ради которых люди и стремятся жить в богатстве. При этом душа не будет прислуживать, чтобы разбогатеть, и не будет содержать тело в праздности и утехах, но станет пользоваться богатством только ради независимости. Ведь, возможно, необходимость подчиняться, просить и умолять о помощи в своих нуждах есть не что иное, как своего рода рабство. Не следует поэтому пренебрегать богатствами, но среди множества и изобилия вещей нужно управлять своими аппетитами. Тогда мы станем жить свободно и в довольстве. Что же касается использования тела, при котором любое действие как будто бы не лишено подчиненности, то на мой взгляд, рабство – это подчинение чужой власти. Власть над кем-то, по-моему, не что иное, как использование его труда. Поэтому нужно служить как можно меньше, и не ради награды, а ради благодарности; служить скорее своему роду, чем другим, друзьям, а не чужим; охотнее служить добрым, чем дурным; но прежде всего – отечеству. Что касается благосклонности судьбы, то не стоит опасаться ее козней, но не стоит на нее и рассчитывать. Если фортуна одарит вас богатством, распорядитесь им во славу и честь своего имени и своих близких, поддерживайте друзей, потратьте его на великие и достойные дела. Если судьба обойдется с вами круто и немилостиво, не стоит беспокоиться из-за этого и слишком огорчаться, а тем более отягощать душу надеждами и расчетами на нечто большее, чем то, что она вам дает. Не снисходите до нее, ведь вам легко будет пренебречь тем, чего у вас нет. Если же судьба лишает вас уже полученных и правильно приложенных богатств, что вам остается, как не принять это спокойно и стойко? Страдать и печалиться оттого, что вы не можете приобрести или вернуть нечто недоступное вам, – безумство, рабство и, несомненно, несчастье. Что же касается обычного течения дел, то не следует ни настолько лениться, ни так хлопотать, чтобы ты не мог посвятить себя другим, более похвальным занятиям.

Прибавь ко всем этим качествам то, что я всегда считал необходимым иметь на протяжении всей жизни; без чего нельзя добиться похвалы, без чего все бесполезно и без чего нельзя сохранить достоинство и уважение. Это честность, которая придает высший блеск всем нашим поступкам, которая украшает и облагораживает нашу жизнь и оставляет после нас вечную и стойкую память. Будем честны во всех наших мыслях и начинаниях, во всех поступках и обычаях, во всех делах, трудах и занятиях, во всех речах, ожиданиях, желаниях и стремлениях, во всем будем следовать чести, которая всегда была лучшей наставницей в добродетели, верной подругой хвалы, доброй сестрой благонравия, благочестивейшей матерью всяческого спокойствия и блаженства в жизни. И эти ее качества – не пустые слова: подумайте, как эта святая и божественная честность тенью следует за нами, как неотступно она вникает в наши дела, разбирает и судит наши мысли и намерения. От нее ничто не укроется, все она примечает и рассматривает: за хорошие поступки она благодарит тебя и хвалит, с избытком высказывает признательность, придает тебе уважение и достоинство; за дурные с раздражением бранит, страстно обвиняет, возмущенно выговаривает и выставляет перед всеми твой порок и бесчестье. Поэтому вы должны всегда исходить из того, что подсказывает честность, трепетно и со вниманием следовать ее советам, ибо они всегда ведут к совершенству и благоразумию, а равно и пользе. Честность никогда не подтолкнет тебя к услужению, всегда будет твоим щитом от ударов судьбы, и если ты станешь подчиняться ее указаниям и уговорам, невозможно себе представить, чтобы ты когда-либо должен был раскаиваться в своих словах или поступках. Постоянно следуя подсказке честности (совести), мы достигнем богатства, хвалы, любви и почета. Порочный же человек, не размышляющий и не прислушивающийся к советам и напоминаниям честности, никогда не будет доволен, богат, хвалим, любим и счастлив, так что тысячу раз предпочтет быть бедным, чем жить в богатстве с тяжкими угрызениями совести, которые всегда в глубине души преследуют недостойных. И имейте в виду, что не так страшна бедность, как бесчестье, а слава и благодарность дороже всех богатств. Но об этом мы поговорим в другом месте. Будем же исходить в делах и в безделье не из полезности или удовольствия, но из честности. Пусть она всегда сопровождает нас в качестве справедливого, опытного, мудрого публичного посредника, который будет измерять, взвешивать, хорошенько и многократно обдумывать, оценивать и одобрять всякий наш поступок, деяние, мысль и желание. Так с ее помощью мы, если и не разбогатеем, то обогатимся известностью, хвалой, благорасположением и почетом, которые следует предпочесть любым великим и несметным богатствам. Так и станем поступать. Пусть честность всегда идет с нами рядом и будет перед нами, пусть внушает нам трепет и любовь. Я полагаю, что пока достаточно этих общих рассуждений о том, как избежать бедности. Большего нам не требуется. Богатство нужно для того, чтобы ни в чем не нуждаться, а по-моему, тот, кто ни в чем не нуждается, сказочно богат; и кто, как мы сказали, будет упражнять себя, тот не только не будет испытывать нужды, но и приобретет изобилие всех достойных вещей. Итак, мы рассмотрели, каковы самые полезные занятия, к которым стоит обратиться, и как нужно поступать в этом отношении. Теперь я вижу, что вам хотелось бы вместе со мной разобрать, каковы эти занятия, как они называются, относятся ли к ним военное дело, земледелие, науки и искусства, или же предпочтительнее торговля. А покончив с названными занятиями, вам было бы интересно послушать о бережливости, потому что, как я говорил, это одно из двух качеств, потребных, чтобы стать богатым.

БАТТИСТА. Да. Но смотри, Карло, мне кажется, я слышу… ЛИОНАРДО. Я тоже. Я ведь тебе сказал, Баттиста, что, как ты можешь теперь убедиться, в самый разгар нашей беседы… КАРЛО. Это Риччардо.

БАТТИСТА. Да?

КАРЛО. Да.

ЛИОНАРДО. Давайте пойдем ему навстречу, а завтра пораньше соберемся здесь.

БАТТИСТА. Хорошо. Ступай, а я за тобой.

Пролог третьей книги

К Франческо Д’Альтобшнко Альберти

Как часто рассказывал нам наш отец Лоренцо Альберти, мессер Антонио Альберти, твой дядя, Франческо, человек высокообразованный, нередко обсуждал со своими учеными друзьями, гуляя по вашему прекрасному саду, какая потеря была для нас более горькой: нашей огромной античной империи или нашего древнего и благородного латинского языка. У нашего отца не вызывало сомнений, что утрата нашими италийскими народами почитания и подчинения со стороны всех прочих языцев, вполне заслуженного нами за наши доблестные качества, является куда меньшим несчастьем, чем положение, в котором мы оказались, лишившись этого совершеннейшего языка, украшенного сочинениями стольких замечательных писателей, учивших искусству жить достойно и в блаженстве. Конечно, наша древняя империя обладала необыкновенным величием и достоинством, верша правосудие и справедливость, но ее государей, пожалуй, в такой же мере украшали познания в латинском языке и литературе, которые обеспечивали им не меньшее уважение, чем любые другие выдающиеся качества, дарованные фортуной. И может быть, не стоит особенно удивляться тому, что народы, изначально проникнутые жаждой свободы, сбросили иго и упрямо отринули наши законы и нашу мудрость. Но чем же, как не нашим невезением объяснить утрату того, чего никто у нас не отнимал и не похищал? Мне кажется, что блеск нашей империи угас только тогда, когда почти полностью потух свет латинской словесности и забылся латинский язык. Удивительно, между тем, каким образом могла быть искажена и утрачена вещь, которая находится в постоянном употреблении и которой в те времена, несомненно, пользовались все. Это, наверное, можно считать нашим тяжелейшим бедствием. На Италию многократно нападали и захватывали ее разные народы: галлы, готы, вандалы, лангобарды и прочие подобные им варварские и грубые племена. Так что по необходимости или по доброй воле местные жители, отчасти для того, чтобы легче объясняться, отчасти чтобы угодить своими речами новым господам, выучивали тот или иной иностранный язык. А чужеземные пришельцы точно так же приучались к нашему языку, как я полагаю, искажая его звучание и внося множество варваризмов. Из-за такого смешения наш прежний изысканный и усовершенствованный язык изо дня в день становился все грубее и невразумительнее.

Притом я не разделяю мнения тех, кто, поражаясь такой великой утрате, утверждает, что еще в те времена и ранее в Италии постоянно использовался тот же общедоступный язык, который используется сегодня. Кроме того, они не могут поверить, что в древности женщины разбирались во всех тонкостях и сложностях латинского языка, которые с трудом доступны сегодня лучшим ученым. Отсюда эти люди заключают, что язык, на котором писали ученые, был своего рода искусственной и школьной выдумкой, и большинство с трудом его понимало. Если бы здесь было место для дискуссии, я спросил бы у них, кто же из древних мог писать жене, детям, слугам не скажу, что об ученых предметах и науках, но о простых и семейных делах на другом языке, кроме как на латинском. И я спросил бы, кто использовал в публичных или частных беседах иной язык вместо этого общедоступного, ведь на нем записывали все, что хотели сообщить гражданам или друзьям. Я спросил бы еще, кому было бы труднее: чужеземцам правильно и свободно говорить на нашем языке, которым мы пользуемся сегодня, или нам – на том языке, на котором говорили древние. Разве мы не видим, как сложно нашим слугам так строить фразы, чтобы было понятно, всего лишь потому, что они не умеют и не приучаются склонять падежи и времена, правильно их согласовывая, как того требует и наш сегодняшний язык? А сколько в ту эпоху было женщин, прекрасно говоривших на латыни, причем их речь считалась даже более правильной, чем у мужчин, поскольку она меньше повергалась влиянию иностранцев! Сколько ораторов было, не имевших никакой ученой подготовки и даже неграмотных! С какой стати древние писатели прилагали бы столько усилий, чтобы быть полезными своим согражданам, если они писали на языке, понятном немногим? Но на этом, пожалуй, здесь не стоит останавливаться, возможно, мы обсудим это подробнее в другом месте. Впрочем, как я полагаю, никто из ученых не станет оспаривать мое мнение, что все древние писатели выражались таким образом, чтобы все соотечественники могли их понимать.

Если дело обстояло именно так, и ты, Франческо, человек высокообразованный, согласен с этим, стоит ли нам прислушиваться к мнению невежд? Какой сумасброд станет порицать меня за то, что я пишу на доступном для него языке? Скорее знающие люди похвалят меня за то, что я пишу так, чтобы всякий мог меня понять и стараюсь прежде всего угодить многим, а не доставить удовольствие меньшинству, которое в наши дни составляют ученые. Мне бы хотелось, чтобы те, кто умеет порицать, умели еще и заслужить похвалу своими речениями. Признаю, что старинный латинский язык весьма красив и богат, однако я не вижу, почему наш тосканский должен вызывать такое отвращение, чтобы все написанное на нем, даже в отличном стиле, было отвергаемо. Я предпочитаю высказать то, что хочу, и так, чтобы меня поняли, в то время как названные хулители на латинском языке способны хорошо помалкивать, а на современном – только поносить говорящих. Я думаю так: более ученые, чем я, или те, кто хотел бы, как очень многие, таковым считаться, обнаружат в сегодняшнем общедоступном языке не меньше красот, чем в латыни, которую они так высоко ставят и которой так жаждут в других. Для меня нестерпимо, что многие осуждают то, чем сами пользуются, и превозносят то, в чем не разбираются и не стараются разобраться. Меня возмущает, когда от других требуют того, от чего сами отказываются. И пусть древний язык, как утверждают, пользуется уважением у всех народов только потому, что на нем писали многие ученые; то же, несомненно, будет и с нашим, если ученые постараются усовершенствовать его своими трудами и усилиями. Хотя я стремлюсь быть понятым и не уклоняюсь от суда всех своих сограждан, хорошо бы, чтобы мои критики когда-нибудь охладили свой пыл или избрали более подходящий предмет для своих упражнений в красноречии. Пускай они сколько угодно проявляют свои познания в чем-нибудь другом, вместо того чтобы порицать тех, кто не прозябает в праздности. Если я достоин похвалы, то лишь за то, что стараюсь приложить все силы, ум и способности на пользу нашей семьи Альберти, и по-моему, лучше упражняться в сочинительстве, чем молчать, дабы избежать несправедливых наветов.

Поэтому, дорогой Франческо, как ты мог убедиться, я написал две книги, и в первой из них ты можешь прочитать о том, что старшие члены хорошо устроенной семьи должны бдительно и благоразумно надзирать за младшими, и как должны вести себя младшие, ты также узнаешь, с каким прилежанием отцам и матерям надлежит воспитывать детей, прививать им благонравие и добродетель. Во второй книге я рассмотрел, на что нужно обращать внимание, собираясь жениться, и рассказал о том, что касаемо до занятий юношества. Итак, мы позаботились о том, чтобы сделать свою семью многочисленной, и о том, чтобы ей сопутствовала удача; теперь, поскольку для правильного распоряжения богатствами необходима бережливость, в третьей книге тебе будет предложено описание отца семейства, о чем, я полагаю, тебе будет небезынтересно прочитать. Ты увидишь что ее стиль прост и безыскусен, и поймешь, что я попытался, насколько можно, подражать деликатному и утонченному греческому писателю Ксенофонту. Итак, ты, Франческо, который всегда любил меня и одобрял мои сочинения, прочитаешь о добронравном отце семейства и поймешь, как ему надлежит вести свои дела и хранить свое имущество. Ты убедишься, что я не столько рассчитываю воздать тебе должное за услуги, мне оказанные, посылая тебе эту книгу в знак и в залог нашей дружбы, сколько собираюсь еще увеличить свой долг перед тобой, потому что попрошу тебя взять на себя труд поправить меня, чтобы оставить очернителям меньше повода для обвинений в наш адрес. Читай мой труд, дражайший Франческо, и люби меня по-прежнему.

Книга третья о семье: О хозяйстве

LIBER TERTIUS FAMILIAE:

ECONOMICUS

Лионардо уже дал нам ответы на многие вопросы, которые _ я и Карло задали ему по поводу вышеописанных рассуждений, потому что мы не все поняли и не все как следует запомнили. Он также стал хвалить нас за старательность, с которой мы всю прошедшую ночь в сокращенном виде записывали все, что усвоили из его вчерашних речей. В это время к нам присоединился Джанноццо Альберти, человек достойный и всеми таковым признаваемый и почитаемый за свою великую человечность и безупречный нрав. Он пришел, чтобы увидеть Риччардо. Джанноццо поздоровался с нами и осведомился о самочувствии Лоренцо, а также о том, обрадовало ли его прибытие брата. Лионардо встретил его с глубоким уважением и сказал: «Джанноццо, я бы хотел, чтобы вы были здесь уже вчера вечером, когда здесь появился Риччардо».

ДЖАННОЦЦО. И я бы этого хотел, только узнал о его прибытии слишком поздно.

ЛИОНАРДО. Я думаю, сцена очень бы вас растрогала. По правде говоря, Джанноццо, Лоренцо был очень плох и слаб. Болезнь угнетает его сильнее вечером, и ночью он чувствует себя хуже, чем днем. Услышав и узнав голос брата, Лоренцо как будто воспрянул духом. Он направил взгляд вверх и немного поднял полуобнаженную руку, затем уронил ее снова на постель и вздохнул. Повернувшись к брату, он долго разглядывал его и несмотря на свою слабость, попытался приветствовать его должным образом. Затем он протянул руку. Риччардо приблизился, и так они оставались в объятиях друг друга немало времени. Оба как будто бы хотели поздороваться и поговорить обо многих вещах, но язык их не слушался, они только прослезились.

ДЖАННОЦЦО. Господи помилуй!

ЛИОНАРДО. Потом они расторгли объятия. Риччардо пытался сдерживать слезы. Первое, что произнес Лоренцо немного спустя, были следующие слова: «Вот брат мой, Баттиста и Карло теперь твои». При этом никто из нас не мог уже удержаться от слез.

ДЖАННОЦЦО. Боже мой! А что Риччардо?

ЛИОНАРДО. Представьте себе сами.

ДЖАННОЦЦО. Грустная наша участь! Но как чувствует себя Риччардо?

ЛИОНАРДО. Неплохо, насколько я могу судить.

ДЖАННОЦЦО. Я хотел бы повидать его.

ЛИОНАРДО. Наверное, он сейчас отдыхает.

ДЖАННОЦЦО. Такая леность и сонливость не в духе Риччардо. Я не припомню, чтобы кто-то был более бодрым и энергичным, чем Риччардо.

ЛИОНАРДО. Не удивляйтесь, Джанноццо, что Риччардо отдыхает и не сразу спустился. Он очень поздно лег, устал после долгого пути, и может быть, его дух утомился от тяжелых и гнетущих мыслей.

ДЖАННОЦЦО. Да, для нас, стариков, всякое волнение вредно. Я и сам это чувствую. Сегодня на рассвете я пошел во Дворец[51], чтобы выступить в защиту чести и интересов одного друга. Это оказалось не вовремя, тогда я быстрее пошел сюда. Если бы мне удалось сейчас повидаться с Риччардо, я успел бы попасть в храм на службу и помолиться, а затем вернулся бы к делам моего друга. Но я чувствую себя совершенно разбитым и изнеможденным. Конечно, эта осенняя пора действует на нас не так, как на растения. Деревья осенью избавляются от лишнего груза, сбрасывают листья и обнажают ветви. А наша стариковская осень обременяет нас и утомляет многими печалями и заботами. Так что, дети мои, чем больше живешь, тем больше страдаешь на этом свете. Этот мой приятель тоже немолод и беден, и если бы я не взял часть его забот на себя, Господь ведает, в какую нищету он мог бы впасть.

ЛИОНАРДО. Я вижу, что не зря наши сородичи и другие называют вас, Джанноццо, добросердечным человеком, вы этого заслуживаете по многим причинам, в том числе потому, что никогда не устаете всячески помогать друзьям, поддерживать несчастных, протягивать руку обездоленным. Присядьте однако, Джанноццо. Вы устали, это естественно для вашего возраста. Садитесь.

ДЖАННОЦЦО. Пожалуй, сяду. Но знаешь, Лионардо, я чувствую себя таким с недавних пор. Для меня уже тяжелы прежние нагрузки.

ЛИОНАРДО. А сколько вещей, которые были доступны в юности, в старости стали для вас недоступны! Правда, много и таких, которые теперь вам приятны, а тогда не нравились!

ДЖАННОЦЦО. Да, дорогой Лионардо, немало. Это напоминает мне о том, что в молодости, когда в нашем благоденствующем городе, по обычаю тех времен, устраивались турниры и тому подобные публичные игры, у меня возникало больше всего препирательств со старшими, потому что я хотел наравне с другими выступать и показать себя. Наши сородичи всегда получали много похвал и наград. Я был рад за них, но и огорчался тому, что не был в их числе и не мог проявить себя, как они, в ратных состязаниях. Наша семья Альберти всегда могла гордиться своей молодежью, которая в обращении с оружием на поле брани могла показать себя всегда намного лучше, чем самые могущественные дома во Флоренции! Казалось, что публика ни на кого не обращала внимания, кроме наших Альберти, превозносили только их; если же хвалили еще кого-то, всякий думал, что наши подвиги замалчивают. Представь себе, как я, с одной стороны, радовался такой популярности, справедливо заслуженной нашими молодыми Альберти, а с другой стороны, как ты, Лионардо, понимаешь, будучи в то время проворным и живым юношей, я страдал из-за того, что не мог вместе с ними вызывать общий восторг и похвалы, как мне бы хотелось. Вот каковы были мои чувства. Все, кто пытался меня разубедить, меня раздражали, а каждое слово старших, Лионардо, отзывалось в ушах как град камней. Невозможно было слушать, когда они всем скопом набрасывались на меня и внушали, что турниры – опасная игра, не приносящая никому пользы, вводящая в расходы; она создает для тебя больше завистников, чем друзей, сулит больше нареканий, нежели хвалы; причиняет разочарования и вызывает ссоры; родные же проявляют обо мне большую заботу, чем я думаю, а возможно, и заслуживаю. Я при этом помалкивал, нахмурив брови. Потом они приводили еще примеры, как много людей погибло в этих состязаниях, и сколько остались на всю жизнь беспомощными калеками[52].

Тебя рассмешил бы мой рассказ о том, к каким уловкам я прибегал множество раз, пытаясь добиться позволения старших, без которого я не стал бы участвовать в турнире и вообще не представлял себе обойтись в любом деле. Я подсылал к ним ходатаев, родных, друзей и друзей друзей. Я говорил, что дал обещание, и приводил свидетелей, подтверждающих мою клятву, данную сотоварищам. Ничто не помогало. Иной раз я даже, против обыкновения, не желал им добра. Я, конечно, знал, что все это оттого, что они мной слишком дорожат и от избытка любви опасаются, чтобы со мной не приключилось какое-нибудь несчастье, как это бывает с самыми крепкими и отважными, которым случается получить увечье или опозориться. Но мне претило их упорное желание переубедить меня и постоянное противодействие моему стремлению выказать свое мужество. Причем эта неприязнь усиливались еще больше, когда мне казалось, что ими движет экономность, ведь ты знаешь, что они были настоящими хозяйчиками, каким и я ныне стал. А тогда я был молод, щедр на расходы и подарки. ЛИОНАРДО. А теперь?

ДЖАННОЦЦО. Теперь-то я, дорогой Лионардо, стал благоразумен и знаю, что тот, кто разбрасывается своим добром, безрассуден. Кто не испытывал тоски и неуверенности, будучи вынужден отдать себя на чужую милость, тот не знает цену деньгам. Их легко растрачивает тот, кому они доставались без труда. И если эти траты непомерны, он скоро обеднеет. Бедняки же, дети мои, испытывают на нашем свете великие нужды и лишения, так что лучше, пожалуй, умереть, чем жить в нищете и убожестве. Поэтому, дорогой Лионардо, можешь поверить мне, как человеку, глубоко в этом удостоверившемся на собственном опыте, чистая правда заключается в поговорке наших крестьян: «Кто не находит монет в собственном кошельке, тем более не найдет их в чужом». Надо быть бережливыми, дети мои, и избегать излишних трат, как заклятого врага.

ЛИОНАРДО. Но я не думаю, Джанноццо, что вы хотите, избегая расходов, показаться или быть скупым.

ДЖАННОЦЦО. Да Боже сохрани! Пусть будет скуп тот, кто не желает нам добра. Ничто так не вредит нашему доброму имени и расположению окружающих, как скупость. Есть ли такая необыкновенная и чистейшая добродетель, которую не омрачила бы и не затмила собой скаредность? В душе слишком прижимистых и жадных людей всегда поселяются неприятнейшие угрызения и тревога, то побуждающие их к беспокойному стяжанию, то угнетающие их из-за вынужденных трат, кои всегда крайне огорчают скупцов. Они всегда невеселы и никогда не пользуются своим добром.

ЛИОНАРДО. Но кто не хочет выглядеть скупым, тому придется пойти на затраты.

ДЖАННОЦЦО. Атому, кто не хочет показаться безумцем, придется быть бережливым. Но почему же, с Божьей помощью, нельзя быть хорошим хозяином, не будучи мотом? Эти расходы, – поверьте мне, как человеку, который кое-что в этом понимает благодаря жизненному опыту, – такие не обязательные расходы не встречают одобрения у мудрецов, и я никогда не видел, как, думаю, и вы не увидите, чтобы самые умопомрачительные и великие затраты не оказались, по мнению множества критиков, совершенно неудовлетворительными: всегда что-то бывает лишним, а чего-то недостает. Вы можете убедиться в этом не примере устройства пира, хотя это вполне общепринятая трата, чуть ли не гражданский долг, исполнение которого необходимо для поддержания расположения и привязанности друзей. Не станем говорить о суматохе и хлопотах, о других неприятных вещах: нужно то, нужно это, или лучше другое; о сутолоке и расстройстве, которые ты начинаешь испытывать еще до того, как начал накрывать на стол. Опустим также перечисление выброшенных на ветер средств, ссылки на расточение и перевод всего домашнего добра: все кладовые нараспашку, что-то пропало, чего-то не хватает; ты бросаешься искать, клянчишь, покупаешь, тратишь, добавляешь, бросаешь. Прибавь к этому упреки и раскаяние, которое постоянно грызет твою душу из-за этих неисчислимых неприятностей и затруднений, после которых ты, как только погашен очаг на кухне, не дождешься никакой благодарности, Лионардо, никакой благодарности, и хорошо, если на тебя не станут глядеть с подозрением. Притом вовсе не без оснований. Любые не вызванные необходимостью траты я считаю не чем иным, как безумием. А если кто-то поступает сумасбродно в одном, он должен быть безумцем во всем, ибо сохранять долю благоразумия в безумии есть лишь сугубое и невообразимое безумие. Но оставим все эти предметы, ничтожные по сравнению с тем, о чем мы теперь будем говорить. Расходы на приглашение и устройство пиршества для друзей обычно повторяются один-два раза в год, и в них самих заложено хорошее противоядие, потому что кто пошел на них один раз, второй раз, я думаю, остережется, если только он не совсем выжил из ума. Но подумай немного ты сам, Лионардо. Рассуди, что самая пагубная не только для семьи, но и для общины, для всего города вещь – это… как вы их там зовете в своих книгах – тех, кто безрассудно тратит средства?

ЛИОНАРДО. Расточители.

ДЖАННОЦЦО. Называй их, как хочешь. Если бы я должен был дать им новое имя, то не придумал бы ничего другого кроме порчи, которую наслал на них Господь. Ведь они сами испорчены и сбивают с пути других. Молодые люди, в силу своей пагубной наклонности проводить время скорее в увеселительных заведениях, чем в лавке, общаться со щедрыми ровесниками, а не с бережливыми стариками, считают, что жизнь этих расточителей состоит только из развлечений, и тянутся к ним, предаются сладострастию, праздности, неге, избегают похвальных занятий, находят мотовство приятным и похвальным, не желают следовать добродетели и не ценят бережливость. По правде, и кто из них мог бы сохранить добронравие в окружении такого множества льстивых и лживых нахлебников, таких толп негодяев и подонков, трубачей, музыкантов, танцоров, шутов, сводников, одетых в ливреи с бахромой и фестонами? Разве вся эта шайка не толчется у дверей расточителей, как у какой-нибудь школы или мастерской пороков, так что молодые люди, втянувшись в эту жизнь, не могут с ней порвать? Дальше, о Господи, каких пакостей они не творят! Они обворовывают отцов, родных, друзей, отдают в залог, продают. Да не хватит слов, чтобы описать такое извращение! Всякий день ты слышишь новые упреки, всякий час твоя дурная слава растет вместе с ненавистью, завистью, враждой и злобой. В конце концов, дорогой Лионардо, эти расточители в пожилом возрасте остаются в нищете, унынии, почти без друзей, ибо упомянутые нахлебники – подлизы, которые во времена больших трат слыли их приятелями, и лживые льстецы, которые их всячески подстрекали к новым расходам, то есть к обнищанию, и с бокалом в руке обещали отдать за друга жизнь, все они ведут себя наподобие рыб: пока наживка на крючке, вокруг нее крутятся тучи рыбы, но как только она исчезает, тишь и пустота. Я не хочу останавливаться на этих рассуждениях, приводить примеры и рассказывать, как много богачей на моих глазах лишились всего от недостатка бережливости. Лионардо, это был бы очень долгий рассказ, на него не хватило бы дня. В общем, для краткости скажу так: насколько вредна расточительность, настолько полезна, важна и похвальна бережливость. Вреда от нее нет никому, а польза для семьи огромная. Скажу тебе так, что одной бережливости достаточно, чтобы сделать тебя ни от кого не зависимым. Благословенная вещь бережливость! От скольких порочных желаний и недостойных стремлений она избавляет! Расточительная и развращенная молодежь, не сомневайся, дорогой Лионардо, всегда была причиной краха благополучных семейств. А бережливые и умеренные старцы для семьи – спасение. Бережливым стоит быть хотя бы только потому, что ты испытываешь в душе необыкновенное утешение, ведь ты прекрасно живешь с тем, чем оделила тебя фортуна. И тот, кто довольствуется тем, что имеет, на мой взгляд, не может считаться жадным. Растратчики в самом деле жадны, потому что они не могут насытиться своими тратами и никогда не испытывают довольства, со всех сторон захватывая себе добычу. Но не думай, что я одобряю излишнюю прижимистость. Скажу, впрочем, так: отец семейства заслуживает порицания, если он склонен к удовольствиям больше, чем к развлечениям.

ЛИОНАРДО. Если расточители, Джанноццо, вам не нравятся, то вам должен понравиться тот, кто не тратит. Жадность, хотя, по словам мудрецов, и заключается в неумеренных желаниях, но она выражается и в сокращении расходов.

ДЖАННОЦЦО. Ты совершенно прав.

ЛИОНАРДО. Так вы осуждаете скупость?

ДЖАННОЦЦО. Решительно.

ЛИОНАРДО. В чем же тогда заключается эта ваша бережливость?

ДЖАННОЦЦО. Ты знаешь, Лионардо, что я неграмотен. В жизни я старался больше рассчитывать на свой опыт, а не на чужие советы, и все, что я знаю, мне известно достоверно, я не услышал это от других. И если один из тех, кто целый день проводит в чтении, скажет мне: «Дело обстоит так», я не поверю ему, пока не уясню очевидной причины, которая меня убедит, а не просто заставит согласиться. Если же другой необразованный человек изъяснит мне эту причину, я поверю ему без ссылки на авторитеты, считая его слова не хуже тех, что в книгах, ведь их писали такие же люди, как я. Так что я, пожалуй, скоро не сумею отвечать тебе так же складно, как ты мне, ведь я целый день вижу тебя с книгой в руке. Но знаешь, Лионардо, расточители, о которых я тебе говорил, отвращают меня своими безрассудными тратами, а жадные тоже мне не нравятся, потому что они не пользуются вещами как следует и потому что хотят слишком много. Знаешь, кто мне нравится? Те, кто в случае необходимости пользуется своим добром насколько требуется и не более того, а остальное приберегает; их я и называю хорошими хозяевами.

ЛИОНАРДО. Я понимаю, это те, кому удается придерживаться середины между недостатком и избытком.

ДЖАННОЦЦО. Ну да.

ЛИОНАРДО. Но как узнать, с чего начинается избыток или недостаток?

ДЖАННОЦЦО. Очень просто, нужно соблюдать меру.

ЛИОНАРДО. Мне не терпится узнать, как же определить эту меру.

ДЖАННОЦЦО. С помощью очень несложного и полезного правила, Лионардо. Приступая к приобретению любых вещей, нужно исходить из того, чтобы они не превышали числом, весом и стоимостью того, что требует необходимость, но и не уступали тому, чего требует достоинство.

ЛИОНАРДО. О Джанноццо, насколько же больше смыслит в мирских делах такой бывалый и опытный знаток, чем неотесанный литератор!

ДЖАННОЦЦО. О чем ты говоришь? Разве обо всем этом не написано в ваших книгах. Ведь говорят, что в науках можно отыскать все что угодно.

ЛИОНАРДО. Может быть и так, но я не припомню, чтобы где-то встречался с подобным утверждением. Вы бы поразились, Джанноццо, если бы узнали, как вовремя и с какой пользой для нас вы его высказали.

ДЖАННОЦЦО. В самом деле? Я рад, если могу быть вам чем-то полезен.

ЛИОНАРДО. Еще как полезен. Эти молодые люди, Баттиста и Карло, хотели понять, что такое бережливость, да и я вместе с ними. Но от кого же мы могли больше и лучше узнать о ней, как не от вас, кто в нашей семье считается не столь расточительным, чтобы не быть в меру экономным, и не столь хозяйственным, чтобы кто-то мог упрекнуть вас в недостатке щедрости. Поэтому я и хочу просить вас рассказать нам об этой полезнейшей вещи, ведь для нас ваши слова будут вернее и надежнее, чем слова кого-то другого, кто, может быть, научил нас быть не столько хорошими хозяевами, сколько скупыми. Продолжайте, Джанноццо, говорить нам об этой благодатной бережливости что считаете нужным, и я думаю, что мы и дальше услышим от вас лишь самое нужнейшее.

ДЖАННОЦЦО. Я никак не могу отказать вам, раз уж ты меня просишь, Лионардо. Мой долг – поступать так, чтобы угодить моим родным. А тем более я хочу сделать для вас доступным то, что мне по опыту известно о бережливости, если вам этого хочется, ибо для вас будут полезны мои речи. Мое желание сделать вас добрыми хозяевами не уступает вашему – выслушать меня. И скажу вам даже, чем я обязан бережливости: если мои дела идут неплохо, а я, благодарение Богу, устроен не хуже других, то, признаюсь вам, бережливость за это следует благодарить в большей степени, чем любые другие качества. По правде… Но садитесь. Садись, Лионардо. А юноши пусть постоят.

ЛИОНАРДО. Мне и так хорошо.

ДЖАННОЦЦО. Садись.

ЛИОНАРДО. Вы садитесь. Вы знаете, как принято у нас в доме. В присутствии старших никто не садится.

ДЖАННОЦЦО. Да, но это на публике. А мы будем беседовать в своем домашнем кругу, для собственной пользы. Садись. Лучше уступить, когда тебя уговаривают, чем выглядеть упрямцем из желания показать свою благовоспитанность. Садись. Итак, что мы сказали о бережливости? Что она полезна. Не знаю, что пишут об этом в книгах; я расскажу вам о себе, что я понимаю под бережливостью, к чему она относится, и как ею пользоваться. Что бережливость полезна, необходима, достойна и похвальна, я полагаю, никто не сомневается. Как об этом говорят ваши книги?

ЛИОНАРДО. Неужели, Джанноццо, вы не уверены в том, что, как сами сказали, эти древние писатели – такие же люди как мы?

ДЖАННОЦЦО. Они такие же, но более ученые. Иначе их сочинения не дожили бы до такого возраста.

ЛИОНАРДО. Согласен, но, по-моему, они говорят об этом предмете то же самое, чему можно научиться, глядя на любого прилежного отца семейства. Они не могут сообщить ничего такого, в чем вы не могли бы убедиться собственными глазами и на собственном опыте. Они утверждают, что если бы некому было накапливать заработанное, было бы глупо приносить его домой, и не менее забавно было бы, если бы кто-то пытался сохранить то, чего он не получил.

ДЖАННОЦЦО. Правильно. Очень хорошо сказано ими. Зачем же приобретать, если ты не хочешь сберечь? Люди трудятся, чтобы у них была возможность удовлетворять свои нужды. Позаботься о лечении, пока ты здоров, как муравьи летом думают о зиме[53]. Вещами нужно пользоваться по мере надобности, а если таковой нет, то сохранять их. Вот что важно: вся бережливость заключается не столько в хранении вещей, сколько в их использовании по мере надобности. Понятно?

ЛИОНАРДО. Конечно, ведь не использовать их при нужде было бы скупостью и неразумием.

ДЖАННОЦЦО. Это принесло бы ущерб.

ЛИОНАРДО. Ущерб?

ДЖАННОЦЦО. И превеликий. Ты когда-нибудь обращал внимание на этих пожилых вдовушек? Они собирают яблоки и другие фрукты. Прячут их в кладовую, хранят и не вспоминают о них до тех пор, пока они не испортятся и не сгниют. Подумай и ты увидишь, что три четверти этих плодов им приходится выбрасывать в окошко, то есть они хранят их на выброс. Не лучше ли было, глупая старушка, несколько штук выбросить сразу, а хорошие съесть или подарить кому-то? А то ведь это не сбережение, а разбрасывание.

ЛИОНАРДО. Разумеется, было бы лучше. Эти фрукты принесли бы им пользу или хотя бы чью-то благодарность.

ДЖАННОЦЦО. Или еще: допустим, капли дождя попадают на стропило. Скупец подождет до завтра, потом до послезавтра. Дождь пойдет снова, но скупой не хочет входить в траты. Снова идет дождь, наконец, промоченная и подгнившая балка рушится, и то, что вчера можно было поправить за один сольдо, сегодня требует десяти. Бывает такое?

ЛИОНАРДО. И довольно часто.

ДЖАННОЦЦО. Ну вот, ты видишь, что не тратить и не использовать вещи по мере надобности вредно. Но поскольку бережливость заключается в использовании вещей и в их хранении, посмотрим, что же нужно использовать, а что – хранить. Прежде всего, мне кажется, использовать и хранить чужие вещи – дерзость, насилие и несправедливость. Прав я?

ЛИОНАРДО. Вполне.

ДЖАННОЦЦО. Поэтому мы можем быть подлинными и рачительными хозяевами только по отношению к действительно принадлежащим нам вещам. Каковы же они?

ЛИОНАРДО. Говорят, моя жена, мои дети, мой дом. Может быть, они?

ДЖАННОЦЦО. Ох, дорогой Лионардо, это не наши вещи. То, что я могу в любой момент у тебя отнять, чье это, твое?

ЛИОНАРДО. Скорее ваше.

ДЖАННОЦЦО. А судьба разве не может по своему произволу в любой момент отнять у нас жену, детей, имущество и тому подобное?

ЛИОНАРДО. Конечно, может.

ДЖАННОЦЦО. Значит, они принадлежат скорее ей, чем нам. А то, что никак и никоим образом не может быть у тебя отнято, чье оно?

ЛИОНАРДО. Мое.

ДЖАННОЦЦО. А может быть у тебя отнято то, что любишь, чего желаешь, к чему стремишься, что презираешь и прочее по собственному выбору?

ЛИОНАРДО. Конечно, нет.

ДЖАННОЦЦО. Значит, это твои собственные вещи.

ЛИОНАРДО. Вы правы.

ДЖАННОЦЦО. Если не вдаваться в подробности, то своими собственными человек может назвать три вещи, которыми он в согласии с природой свободно распоряжается с момента появления на свет и употребляет их на благо или во зло по своему усмотрению. По воле природы они всегда с тобой и не покидают тебя до последнего вздоха. Одна из них – это движения души, с помощью которых мы чего-то желаем или огорчаемся. Хочет того фортуна или нет, но они находятся в нас. Вторая вещь – тело. Природа дала его нам как орудие, это своего рода повозка, на которой двигается душа, и по велению природы тело никому, кроме собственной души, не подчиняется. Нет таких животных, у которых бы тело было самостоятельным и подчинялось кому-то еще, они всегда стараются освободиться и свободно распоряжаться собой, двигать своими крыльями, лапами не по произволу кого-то еще, а по собственной воле. Природа не разрешает телу выходить из-под власти души, а больше всего любят самостоятельность и независимость, свободу люди. Таково общее стремление всех смертных. Итак, две указанные вещи, душа и тело, принадлежат нам.

ЛИОНАРДО. А третья?

ДЖАННОЦЦО. Ха! Это необыкновенно полезная вещь, она мне дороже, чем глаза или руки.

ЛИОНАРДО. Вот чудо! Что же это?

ДЖАННОЦЦО. Эту вещь нельзя ограничить или уменьшить; она может принадлежать только тебе, если только ты того хочешь.

ЛИОНАРДО. Но по моему желанию она будет принадлежать другому?

ДЖАННОЦЦО. Она станет чужой когда угодно. Это время, дорогой Лионардо, время, дети мои.

ЛИОНАРДО. Вы правы, но я не мог представить себе такой вещи, которую я не мог бы передать другим. Мне казалось, напротив, что все действия моей души могут отчуждаться и зависеть не от меня: любовь, ненависть; я могу поступать под внушением других, по их воле желать, не желать, смеяться и плакать.

ДЖАННОЦЦО. Если бы ты плыл в лодке по течению нашей реки Арно, и, как случается с рыбаками, испачкал руки и лицо грязью, разве вся ее вода не была бы твоей, если бы ты воспользовался ей, чтобы умыться и очиститься? Не правда ли? А если бы ты ею не воспользовался…

ЛИОНАРДО. Разумеется, она не была бы моей.

ДЖАННОЦЦО. Так происходит и со временем. Если ты используешь его на то, чтобы смыть с себя грязь и нечистоту, которую несет с собой помраченный интеллект и ум, а именно, невежество, низменные желания и дурные устремления, и тратишь время на обучение похвальным вещам, помышление о них и занятия ими, то время принадлежит тебе; если же ты час за часом проводишь в праздности и не посвящаешь их достойным делам, то только его теряешь. Ведь время тратится впустую, когда его не используешь, оно принадлежит тому, кто умеет с ним обращаться. Теперь, дети мои, вы знаете, что по природе вашими собственными являются три вещи – действия души, тело и время – и понимаете их ценность. Для излечения и исцеления тела мы идем на любые расходы, а для того, чтобы сделать душу добродетельной, счастливой и безмятежной, нужно отставить в сторону все телесные желания и стремления тела; что же касается времени, которое потребно и для телесного блага и для душевного благополучия, если вы сами подумаете, то убедитесь, что оно чрезвычайно дорого. Все эти вещи нужно оберегать тем тщательнее и старательнее, что они больше принадлежат нам, чем любая другая вещь.

ЛИОНАРДО. Запомните, Баттиста и Карло, эти философские изречения, а лучше сказать великолепные и благотворные заповеди, не уступающие словам оракула, ведь вы их не найдете в книгах. Мы вам очень признательны, Джанноццо. Продолжайте.

ДЖАННОЦЦО. Я уже сказал, что бережливость заключается и в использовании вещей, и в их сохранении. Полагаю, следует рассмотреть три названные вещи – тело, душу и время, как их хранить и затем, как ими пользоваться. Но я хотел бы быть очень кратким. Послушайте сперва о душе, о которой я проявляю заботу, дорогой Лионардо, следующим образом. Я пользуюсь ею для вещей, необходимых мне и моим близким, и стараюсь сберечь ее ради Господа.

ЛИОНАРДО. А что необходимо для вас и ваших близких?

ДЖАННОЦЦО. Добродетель, человечность, доступность. Я не получил образования в молодости, но это произошло не по моей вине, а по невниманию моих родственников. В то время они почли за лучшее направить меня по другому пути, возможно, ожидая от меня скорее пользы, чем похвальных успехов, а я не хотел и не смог бы так просто с ними расстаться. Но сам по себе я всегда старался быть на ты со всяким известным ремеслом и искусством, а особенно быть и казаться достойным, справедливым и уравновешенным, а также никого не задевать и не обижать: я никогда не доставлял никому хлопот ни словами, не поступками, ни очно, ни заочно. Это наилучшее поведение души, которому соответствуют правила, используемые мной: учить всему, что ты хорошо знаешь, предостерегать заблуждающихся, во всем исповедовать веру и милосердие, воспитывать подобно отцу, давать разумные, полезные и дружеские советы, применять ум, способности и изобретательность к чести своей и своих близких. К душевным действиям относятся и те, которые я называл раньше: любовь, ненависть, негодование, надежда, желание и тому подобное. Нужно уметь ими пользоваться и сдерживать их, любить достойных, ненавидеть порочных, негодовать по поводу злодеев, надеяться на великие успехи, желать всего совершенного и похвального.

ЛИОНАРДО. Святые слова. Видите, Баттиста и Карло, сколько силы и энергии в речах Джанноццо. Однако продолжайте, Джанноццо. Скажите, как вы поступаете, чтобы сохранить душу для Господа?

ДЖАННОЦЦО. Для этого у меня есть два способа. Один состоит в том, чтобы стараться быть всегда жизнерадостным, не омрачать душу гневом, жадностью и прочими вредными желаниями. Я всегда считал это наилучшим образом действия. Мне кажется, что Богу угодно простое и чистое состояние духа. Другой способ угодить Богу заключается в том, чтобы никогда не делать ничего такого, что вызывает у тебя сомнения – хорошо это будет или плохо.

ЛИОНАРДО. И вы полагаете, что этого довольно?

ДЖАННОЦЦО. Я уверен, что этого вполне довольно, насколько я могу судить по полученным мною знаниям. Но знаете, дети мои, почему я сказал, чтобы вы никогда не делали того, в чем сомневаетесь? Дело в том, что хорошие и справедливые поступки сами по себе понятны и привлекательны, они как будто приглашают к себе. А дурные поступки всегда затемнены какими-то низкими и грязными вожделениями или некоей порочной репутацией. Поэтому их следует избегать и не соглашаться на них, выбирать свет и чуждаться тьмы. Свет наших деяний заключается в истине, он несет славу и похвалу. Но ничто так не омрачает человеческую жизнь, как заблуждения и бесчестье.

ЛИОНАРДО. Никакая бережливость не сравнится с вашей по части совершенства советов. Мы сегодня не только узнаем, какова истинная бережливость, но и познакомимся с наилучшим образом гражданской жизни, научимся быть добродетельными, жить в довольстве и действовать, не сомневаясь. Но, Джанноццо, могу ли я спросить, вы сами вывели для себя эти полезнейшие и божественные наставления или, как можно было понять из ваших слов, усвоили от других?

ДЖАННОЦЦО. Так они нравятся вам, дети мои? Постарайтесь их запомнить.

ЛИОНАРДО. Мы так и поступим, ведь для нас не может быть ничего приятнее, чем навеки сохранить их.

ДЖАННОЦЦО. Когда же это было? Через год после сорок восьмого[54], не так ли? Нет, на следующий год, в доме мессера Никкол айо Альберти, отца мессера Антонио, каковому Никколайо мессере Бенедетто, отец мессера Андреа, Риччардо и вашего, Баттиста и Карло, отца Лоренцо, был двоюродным братом[55] по отцу, потому что Якопо, отец мессера Никколайо и Нероццо, вашего прадеда и отца твоего, Лионардо, деда Бернардо, и Франческо, дед Бивильяно, были братьями, рожденными от Альберто, брата Лапо и Нери, сыновей правоведа мессера Якопо, сына правоведа мессера Бенчи, и этот Лапо был дедом рыцаря мессера Якопо, а мессер Якопо был братом нашего отца Томмазо и отцом нашего двоюродного брата епископа Паоло, и двоюродным братом мессера Чиприано, племянник которого мессере Альберто пребывает ныне в добром здравии, а вышеупомянутый Нери, брат Лапо и Альберто, был отцом мессера Аньоло. Ну да.

ЛИОНАРДО. А все это множество наших предков, которых называли «мессере», они были рыцарями или получили этот титул по возрасту или другим достоинствам?

ДЖАННОЦЦО. Почти все они получили рыцарское звание за какие-то свои необыкновенные заслуги. Когда один из них, Никколайо Альберти, благороднейший по духу и нравам человек, заседал в выборных органах и занимал высший судебный пост в обществе тех немногих, кто управлял всей республикой, то, при вручении знамени и военной хоругви вождю флорентийского войска[56] во время войны с Пизой, в присутствии всех наших ликующих сограждан и к чести нашей фамилии ему было даровано звание и достоинство рыцаря перед дверьми того дворца[57], местопребывания и оплота наших магистратов, который был основан и заложен нашими Альберти и чье величие и достоинство мы старались оберегать и преумножать, насколько это было в наших силах и возможностях. Как вы знаете, первые основания нашего общественного здания были заложены во времена, когда Альберто, сын правоведа мессера Якопо, исполнял обязанности одного из приоров в правительстве республики[58].

И сам я часто вспоминаю о том, что издревле и до последних дней в нашем доме Альберти не было человека, чей отец, сын, дядя или племянник не был бы рыцарем из рода Альберти.

Но оставим эту родословную, которая не относится к нашей теме – бережливости – и к твоему вопросу о том, сам ли я выработал перечисленные мной правила, или усвоил их от других. Я начал говорить о том, что в доме мессера Никколайо, когда там был мессер Бенедетто Альберти, существовал обычай никогда не обсуждать низменные предметы и беседовать всегда о возвышенных, так что в кругу семьи они вели речь о пользе для дома, о чести и удобстве каждого его члена, и постоянно занимались либо чтением этих ваших книг, либо заседали во дворце на благо отечества. Таким образом, они все время упражнялись, толкуя с достойными людьми, выказывая свою добродетель и научая ей слушателей. При этом я и другие наши молодые Альберти, насколько позволяли нам прочие дела, постоянно пребывали при них, чтобы выказать свое уважение и чему-то научиться. Как-то раз, что бывает и по сей день, в дом мессера Николайо пришел некий пожилой священник, весь седой, весь воплощенная скромность и человечность, с длинной окладистой бородой, с открытым лбом, внушающим глубокое уважение. Наряду со многим прочим он стал рассказывать о подобных вещах, то есть не о бережливости, а о тех дарах, которыми Господь наделил смертных, и потом о благодарности, внушаемой его благодеяниями человеку, и сколь недостойно было бы не ценить и не использовать по назначению эту благодать, полученную от Бога. Но он говорил и о том, что нам не принадлежит ничего, кроме некоей свободы выбора и силы ума, и если мы можем считать нечто своим собственным, то это три упомянутые мною вещи, душа, тело и время. И хотя тело подвержено многочисленным недугам, случайностям и лишениям, по его словам, оно принадлежит нам настолько, насколько мы умеем мужественно и терпеливо переносить неприятности и трудности, и это так же важно, как использовать свои члены для приятных и развлекающих нас дел. Впрочем, я не сумел бы рассказать об этом так же хорошо и складно, как он. Он очень подробно рассмотрел, какая из этих трех вещей больше принадлежит смертным, и насколько я помню, сопоставлял время и душу с точки зрения нашей большей или меньшей способности ими распоряжаться. Так он занимал наше внимание многими предметами, о которых мессер Бенедетто и мессер Никколайо, как они признались, никогда не слыхивали. А мне этот старик так понравился, что я слушал его много часов, стоя неподвижно и не испытывая усталости. Его слова навсегда запали мне в душу, как и его благородный и осанистый вид. Мне и сейчас представляется, как он скромно и изящно выступает и говорит размеренно и кротко.

И, как видишь, я использовал его слова, чтобы руководствоваться ими в жизни.

ЛИОНАРДО. Господь да вознаградит этого старца, как и вас, за то что так хорошо поведали нам о его речах. Но раз уж вы рассказали о душе, то теперь, по порядку вашего рассуждения, следует упомянуть о бережливом отношении к телу?

ДЖАННОЦЦО. Оно должно быть столь же заботливым и внимательным, как и применительно к душе. Я стараюсь использовать тело насколько возможно для достойных, полезных и благородных дел и сохранить его как можно дольше здоровым, крепким и прекрасным. Я содержу его в чистоте и опрятности, ухаживаю за ним и прежде всего стремлюсь так пользоваться руками, языком и всеми членами, умом и всем остальным, чтобы принести известность и уважение своей родине, нашему семейству и самому себе. Я всегда посвящаю себя полезным и достойным занятиям.

ЛИОНАРДО. Вы, разумеется, заслуживаете всяческих похвал и благодарности за то, что даете нам своими речами прекрасное наставление, не уступающее вашим делам, которые являются примером для подражания. Но все же Джанноццо, что вы считаете полезным для здоровья? Мне будет нетрудно к вам прислушаться, ибо я не припомню столь же бодрого, крепкого и во всех отношениях прекрасного старца, как вы: ваш вид, ваш голос, манера свободны, просты и непринужденны. Это удивительная и крайне необычная для вашего возраста вещь.

ДЖАННОЦЦО. Что ж! Благодарение Богу, я чувствую себя вполне здоровым, но сил у меня меньше, чем прежде. Хотя в этом возрасте требуется не столько крепость, сколько умеренность и благоразумие, мне хотелось бы сохранить способность двигаться не меньше, чем раньше. Будьте уверены, что мне приходится теперь отказываться от многих дел и от помощи друзьям, ибо я не могу заниматься чужими делами так же старательно, как своими. Но, слава Богу, я могу похвастаться тем, что в свои годы не страдаю от болезней и недугов, в отличие от немалого числа более молодых, чем я. Здоровье старика свидетельствует обычно о его воздержной жизни в молодости; но о здоровье следует заботиться в любом возрасте, и особенно дорожить им, когда становишься старше. Дорогие вещи нужно беречь и тщательно сохранять.

ЛИОНАРДО. Я согласен, что это черта хорошего хозяина. Но что, по-вашему, в первую очередь важно для здоровья?

ДЖАННОЦЦО. Умеренные и приятные упражнения.

ЛИОНАРДО. А еще?

ДЖАННОЦЦО. Приятные упражнения.

ЛИОНАРДО. А кроме того?

ДЖАННОЦЦО. Упражнения, дорогой Лионардо. Упражнение, дети мои, всегда было наставником и врачевателем здоровья.

ЛИОНАРДО. А если не упражняться?

ДЖАННОЦЦО. Очень редко бывает, чтобы я не мог заняться какими-либо упражнениями, но если уж приходится из-за других дел упражняться меньше обычного, то я прибегаю к диете, которая очень полезна. Не ешь, если ты не голоден, не пей, если не испытываешь жажды. Я еще заметил такую вещь: какой бы трудной для усвоения ни была пища, я, несмотря на свой пожилой возраст, перевариваю ее не позднее, чем снова взойдет солнце. Но, дети мои, усвойте следующее общее правило, краткое и совершенное: постарайтесь узнать, что для вас вредно и что полезно; первого всегда избегайте, а второго придерживайтесь.

ЛИОНАРДО. Прекрасно. Итак, чистота, упражнение, диета и отказ от крайностей сохраняют здоровье.

ДЖАННОЦЦО. И еще молодость и красоту. Вот в чем, мне кажется, разница между стариком и молодым: один слаб, другой силен, один вял и немощен, другой бодр. Поэтому тот, кто сохраняет здоровье, сохраняет и молодость и силу, а также и привлекательные черты. На мой взгляд, красота во многом связана с хорошим цветом и свежестью лица, но ничто так не способствует поддержанию здорового цвета лица и полнокровия, как упражнение и умеренный образ жизни.

ЛИОНАРДО. Вы рассказали о бережном отношении к своему духу и телу. Остается время. Как вы его сохраняете, Джанноццо? Время постоянно бежит, его невозможно придержать.

ДЖАННОЦЦО. Я говорил о том, что бережливость заключается не только в сохранении вещей, но и в правильном их употреблении, не так ли? Поэтому я и время стараюсь правильно использовать, никогда не тратить его впустую. Насколько можно, я стараюсь расходовать время на похвальные занятия, а не на недостойные, и больше не занимаюсь такими вещами, для правильного выполнения которых требуется много времени. И чтобы не потерять ни капли этой драгоценной субстанции, я придерживаюсь следующего правила: никогда не пребывать в праздности, избегать сна и ложиться только тогда, когда ты сломлен усталостью, ибо мне кажется невыносимым уступать и сдаваться без борьбы, или, как поступают многие, чувствовать себя побежденным до того, как вступил в соревнование. Я поступаю так: воздерживаюсь от сна и досуга, и постоянно стараюсь быть чем-то занятым. А чтобы одна забота не мешала другой, и чтобы не оказалось так, что я затеял много дел и не завершил ни одного, или чтобы не расстраиваться, если окажется, что я исполнил только самые неважные и забросил важные, знаете, дети мои, к чему я прибегаю? Утром, прежде чем подняться, я размышляю сам с собой: что мне предстоит сегодня сделать? Многое: я все перечисляю в уме, думаю и назначаю время для каждого дела – для этого утро, для другого день, для третьего вечер. И таким способом я почти без труда справляюсь со всеми делами. Мессер Никколайо Альберти, человек деятельный и энергичный, говаривал, что усердный человек никогда не торопится. Может показаться, что это не так, но я на себе убеждаюсь в его правоте. У людей нерадивых время улетучивается. В результате их подстегивает необходимость или желание. Но когда время упущено, им приходится с трудом и в спешке наверстывать то, что своевременно было сделать нетрудно. И запомните, дети мои, что нет таких вещей, которые всегда имелись бы в изобилии и были легко доступны, то есть всякая вещь бывает для нас досягаема в свое время. Семена, растения, черенки, цветы, плоды и все прочее предлагают себя в известное время года; по его истечении ты отыщешь их разве с огромным трудом. Вот почему, дети мои, нужно придерживаться подходящего времени, чтобы правильно распределять занятия, посвящать себя делам и никогда не терять ни минуты. Я мог бы долго говорить вам, сколь ценная вещь – время, но об этом следовало бы рассказывать в другом месте, более красноречиво, с большим талантом и познаниями, чем я располагаю. Хочу только внушить вам, чтобы вы не теряли времени. Поступайте, как я. Утром я подготавливаюсь к дневным делам, днем выполняю все, что требуется, а вечером, перед тем, как отойти ко сну, мысленно повторяю все, чем я занимался сегодня. При этом, если что-то не удалось и я могу еще это исправить, я тут же приступаю к намеченному и предпочитаю лишиться сна, чем потерять время, то есть упустить нужный момент. Сон, еду и тому подобное я могу восполнить назавтра и удовлетворить свои нужды, но упущенный момент я не верну. Правда, со мной очень редко случается – если я хорошо распределил свои дела и назначил для них время, а потом все выполнил – чтобы я упустил нужный момент или запоздал с какими-то надобностями. Коль скоро же получится так, что я не мог ничего изменить, то я стараюсь придумать способ на будущее, как не потерять время в следующий раз. Итак, в отношении трех упомянутых вещей я поступаю так, как вы слышали. Я использую свой дух и тело, как и время, только для достойных дел. Я стараюсь распоряжаться ими экономно и не тратить никогда впустую. К этому я отношусь очень внимательно и стараюсь быть как можно более деятельным и бодрым, ибо эти вещи представляются мне очень ценными, каковы они и есть, и более принадлежащими мне, чем что-либо другое. Богатство, могущество, власть зависят не от людей, а от удачи; они принадлежат людям лишь в той мере, в какой их позволяет использовать судьба.

ЛИОНАРДО. А эти дары фортуны вы тоже сберегаете?

ДЖАННОЦЦО. Дорогой Лионардо, не беречь то, что при использовании становится нашим, было бы преступной небрежностью. Ведь плоды фортуны начинают принадлежать нам не просто по ее соизволению, но лишь тогда, когда мы умело распоряжаемся ими. Хотя на нашу семью Альберти злая и капризная фортуна обрушила слишком много несчастий и вместо того, чтобы одаривать нас своими милостями, жестоко и несправедливо отнимает у нас последнее, так что, по правде говоря, нам трудно быть хорошими хозяевами. В изгнании мы всегда надеялись вернуться на родину и снова оказаться дома, среди наших близких, но эти наши чаяния и упования приносили нам только боль и убыток, ибо нам никогда не удавалось привести в спокойствие свой дух и в порядок свою жизнь. И если бы я когда-то мог не то чтобы предвидеть, но представить себе, как долго нашему семейству Альберти придется страдать от бедности и несчастий, если бы в молодости я предчувствовал то, что испытываю стариком, дожив до седых волос на чужбине, я, дети мои, поступал бы по-другому.

ЛИОНАРДО. Но Демифон у Теренция, – вспомни, Баттиста, говорит, что в удачную пору каждый должен подумать, как перенести в случае чего недоброжелательство фортуны: опасности, потери, ссылку. Возвращаясь из поездки домой, всегда ожидаешь неприятностей от детей, от жены, несчастья с близкими, всего того, что происходит каждый день и потому не может остаться непредвиденным[59]. Летящий дротик менее опасен, если вовремя замечен. Поэтому, если что находишь целым, считай это своим приобретением. И раз уж так следует поступать в счастливые времена, то тем более когда дела начинают идти под уклон.

ДЖАННОЦЦО. О, дорогой Лионардо, разве есть лучший способ убедиться в несправедливости и жестокости, проявленной по отношению к нам, кроме как на собственном опыте? Мог ли я подумать, дети мои, что те люди, которые из недостойных или мало похвальных побуждений нанесли нашей семье обиды, будут больше упорствовать в своей злобе и ненависти, чем мы, кто безмерно пострадал от их нападок и оскорблений? Но я вхожу в число тех, кто уже давно вычеркнул из памяти имена обидчиков, до сих пор нечестиво преследующих нас. Я и не думал, что подобные бесчеловечные и жестокие мысли могут так долго жить в чьих-то душах и подталкивать их к несправедливым гонениям и свирепой травле. Им недостаточно удерживать нас в нищете. Они обещают награду за наши жизни, чтобы еще умножить бедствия нашего рода. Но пусть Господь будет более снисходительным судьей для нас, чем жестоким мстителем для грешников. И скажу вам, дети мои, что для меня было бы лучше, если бы намного раньше я стал придерживаться других мыслей.

ЛИОНАРДО. А что бы вы сделали? К какой бережливости вы обратились бы?

ДЖАННОЦЦО. К самой лучшей на свете; я вел бы безмятежную жизнь без особых забот. Я бы думал так: посмотри, Джанноццо, что дала тебе судьба. Я вижу, что она оставила мне дом, семью, имущество, не так ли? А еще? И еще кое-что. Что же? Честь и друзей.

ЛИОНАРДО. Так вы, как и другие наши сограждане, полагаете, что честь заключается в должностях и власти?

ДЖАННОЦЦО. Ничего подобного, дорогой Лионардо; ничего подобного, дети мои. По-моему, ничто так мало не украшает человека, как обладание властью. А знаете почему, дети мои? Во-первых, потому, что мы, Альберти, не склонны пускать пыль в глаза, а во-вторых, потому что я не принадлежу к тем, кто ценит должности. Я всегда предпочитал участи, скажем так, государственного человека любую другую. Да и кому она может понравиться? Его жизнь полна тревог и забот, хлопот и суеты, она проходит в постоянной зависимости. Можно ли найти разницу между положением слуги государства и общественным рабом? Ты вынужден изворачиваться тут, приспосабливаться там, от одного избавляться, с другим соперничать, третьего задевать; всех подозревать, многим завидовать, иметь множество врагов и ни одного надежного друга, раздавать обещания, заманивать посулами, без конца обманывать, притворяться и делать важный вид. И чем больше ты нуждаешься, тем труднее найти того, кто выполнит данное тебе обещание и сдержит слово. Все твои труды и надежды в любой момент пойдут прахом, оставив тебе лишь утраты, боль и разочарование. Если же тебе после невероятных хлопот привалит счастье, что ты в результате приобретешь? Вот ты получил должность. Какую пользу она тебе принесет, кроме отчасти легальной возможности грабежа и насилия? Ты слышишь бесконечные упреки, многочисленные обвинения, наблюдаешь беспорядки; вокруг тебя крутятся склочные, жадные, бессовестные люди, питающие твой слух подозрениями, душу алчностью, а ум – страхом и смятением. Тебе придется забросить собственные дела, чтобы распутывать чужие свары. То нужно навести порядок в налогах и тратах, то позаботиться о военных делах, то подтвердить или переписать законы. На тебя обрушивается множество хлопот и обязанностей, с которыми ты не можешь должным образом справиться ни сам, ни с посторонней помощью. Всякий считает свои притязания справедливыми, свое суждение безупречным и свое мнение наилучшим. Поддавшись общему заблуждению или чужому напору, ты наживаешь дурную славу, и если пытаешься кому-то помочь, то, угождая одному, раздражаешь сотню. Ах! скрытое помешательство, желанное убожество, скверна, никем в должной мере не оцененная, – я думаю, только потому, что именно это ярмо приукрашено видимостью почета. О безумье людское! Мы так ценим кортежи с трубачами и с веточкой в руке, что отдаем им предпочтение перед отдыхом у домашнего очага и подлинным душевным спокойствием. Безумцы, гордецы, спесивцы, самоистязатели, как вы оправдаете свой порок! Для вас невыносимо, что не столь богатые граждане, как вы, зато, быть может, древнее родом, ни в чем вам не уступают; вам невмоготу жить, не притесняя слабых, но притом вы хотите править государством. И на что же, глупцы, вы идете ради этого? В своем безумии вы подвергаете себя тысяче опасностей и смертельному риску; в своем скотстве считаете за честь жить в окружении всякого рода негодяев и не терпите достойных людей, поэтому вам пристало якшаться и пользоваться услугами мелких хищников, кои так подлы, что угождая вам не дорожат жизнью! По-вашему, почетно принадлежать к расхитителям, водиться с подхалимами, холить их и подкармливать! О низость! Ненависти достойны те, кто потворствует этим чиновникам, занимающим публичные должности и являющимся рассадником испорченности и смуты! Если только они от природы не дики и не свирепы, как им ублажить свою душу, ведь им приходится без конца выслушивать жалобы, сетования, стенания вдов и сирот, несчастных и убогих? Какое удовольствие в том, чтобы с утра до вечера не без опаски принимать толпы разбойников, мошенников, соглядатаев, клеветников, расхитителей и зачинщиков всевозможных афер и скандалов? Можно ли найти отдохновение после того, как ты каждый вечер вынужден мучить и терзать людей, внимать их отчаянным мольбам о пощаде и хладнокровно продолжать ужасные пытки, будучи палачом и истязателем человеческой плоти? Увы! Если задуматься, что может быть отвратительнее и ужаснее? Так тебе, жестокосердый, потребна власть? Разумеется, скажешь ты, ведь я заслужу похвалу, перенося эти тягости, наказывая дурных, поощряя и награждая достойных. Но чтобы наказывать злодеев, ты прежде должен стать хуже их! Я не считаю достойным того, кто не довольствуется своим, а еще хуже тот, кто притязает на чужое и его жаждет, но хуже всего узурпатор и расхититель общественного. Я не стану осуждать тебя, если отечество призовет тебя и за проявленную тобой доблесть и славные качества обременит тебя некоторыми из своих забот; такая оценка со стороны сограждан будет честью. Но чтобы поступать так, как многие, подлаживаться к тому, подлизываться к другому, добиваться своего угодничеством, или нанести кому-то вред или обиду ради удовольствия того, с чьей помощью я намереваюсь подняться к власти; а то еще, как поступают почти все, завладеть должностью благодаря своему богатству, распоряжаться ею как своим товаром, считать ее частью приданого моих дочерей, превращать общественное в свое, зарабатывать и наживаться на том, что является долгом перед родиной, – вот уж нет, дорогой Лионардо, ни за что, дети мои. Нужно жить для себя, а не для общины, проявлять заботу о друзьях, только не забывая собственные дела и не терпя чрезмерного ущерба. Не может быть нашим другом тот, кто приносит нам убыток и позор. Ради друзей можно отчасти и пренебречь собственным интересом, если за это ты будешь вознагражден, не скажу, какой-то платой, но благодарностью и признательностью. Знаешь, довольствоваться средним всегда означало быть счастливым. Вы прочитали много историй, поэтому лучше меня сможете найти примеры, и убедиться, что великим падениям всегда предшествовали головокружительные взлеты. По мне довольно быть добрым и справедливым, и никто никогда тебя не осудит. Вот мои почести, которые сопровождают меня в изгнании и которых я не буду лишен, пока сам от них не откажусь. Пусть другие наслаждаются пышностью, пусть фортуна пошлет им попутный ветер, пусть гордятся властью и грызут себе локти, не обладая ею, пусть изводят себя боязнью ее потерять и страдают, ее лишившись. Для нас же, кто довольствуется своей собственностью и не претендует на чужое, никогда не будет огорчительно не иметь того, что принадлежит обществу, или потерять то, чем мы не дорожим. Но кто станет дорожить этим ярмом, трудами и бесчисленными душевными мытарствами? Дети мои, будем стоять на твердой почве и постараемся быть добрыми и честными хозяевами. Будем довольствоваться нашей семейкой и радоваться тому, чем одарила нас фортуна, не забывая при этом и о наших друзьях, ибо жизнь того, кто чуждается пороков и позора, проходит в чести.

ЛИОНАРДО. Насколько я могу понять из ваших слов, Джанноццо, вами движет то прекрасное и смелое стремление, которое я ставлю превыше всех прочих, самых великих влечений смертных, и считаю наиболее подходящим для мужественной души. Я вижу, что вы предпочитаете оставаться самим собой, жить, не в ком не нуждаясь, – намерение, достойное царственного духа, – довольствоваться тем, чем тебя оделила фортуна. Некоторые люди, коих я вместе с вами по справедливости могу осудить, полагают, что величие и широта души заключаются в том, чтобы затевать всевозможные трудные и опасные предприятия, обременять себя тяжелыми трудами, чтобы возвыситься над своими согражданами. Таких людей немало в нашем городе, как и повсюду; с детства они привыкли ценить старинную свободу нашей родины и всей душой ненавидеть тиранов, но, не довольствуясь общей вольностью, они желают обладать высшими привилегиями и прерогативами. И разумеется, Джанноццо, тот кто стремится заседать среди магистратов и руководить общественными делами не для того, чтобы заслужить похвалу и благодарность достойных лиц, а лишь в силу своей безмерной жажды первенствовать и повелевать, тот заслуживает, как вы и утверждаете, резкого порицания и не может считаться добрым гражданином. Я согласен, что добрый гражданин предпочтет спокойствие, и не столько свое собственное, сколько других достойных граждан; он станет наслаждаться бездействием, но одобрит его и в других; он пожелает единства, покоя, мира и безмятежности для своей семьи, а еще больше – для отечества и республики, но их нельзя сохранить, если самые богатые, самые умные или самые знатные из граждан станут притязать на большее, чем прочие свободные, но менее удачливые их сограждане. Но не смогут выжить и те республики, в которых все достойные люди будут довольствоваться лишь своей приватной участью. Мудрецы говорят, что добрые граждане должны взять на себя управление республикой и принять бремя заботы об отечестве, отринув пустые заботы, дабы послужить общественному спокойствию и благу всех сограждан, и не попустительствовать злодеям, кои в силу своей испорченности и вследствие небрежения со стороны достойных могут все привести в негодность, так что и публичные, и частные дела окажутся в упадке.

Потом, знаете ли, Джанноццо, ваше похвальное намерение и уединенный образ жизни, хотя сами по себе и благородны и превосходны, но не совсем пригодны для тех, кто взыскует славы. Не в частном уединении, а в публичных свершениях рождается известность; на бурлящих площадях обретается слава; хвалу можно заслужить в гуще народа, благодаря отзывам и мнениям уважаемых граждан. Молва избегает одиночества и уединения, она предпочитает зрелища, ищет собраний и празднеств, где звучат и прославляются имена тех, кто сумел с помощью трудов и бдений выйти из тени и безвестности, из царства невежества и порока. Поэтому я не стал бы порицать того, кто попытался бы снискать расположение всех достойных и безупречных граждан благодаря как своим добродетельным делам и ученым занятиям, так и своему благочестию и добронравию. И я не назвал бы услужением то, что является моим долгом: а долгом юношей всегда было почитание старших и желание заслужить славу и уважение, которые старшим принесли любовь и авторитет. Я не могу также назвать тираническими побуждения того, кто стремится к благородным и выдающимся свершениям, ибо они приносят почет и славу. Но вы, вероятно, считаете, что все те, кто занимает должности в нашем городе, отличаются буйным характером и рабским духом, и поэтому осуждаете желающих попасть в число этих малопочтенных, а вернее, недостойных граждан. Но я тоже испытываю подобные стремления, Джанноццо, и ради известности, ради обретения благодарности и репутации, ради почета, любви и уважения сограждан у себя на родине я не стал бы, дорогой Джанноццо, избегать вражды со стороны каких угодно дурных и злонамеренных лиц. А если бы потребовалось прибегнуть к неким чрезвычайным мерам, я счел бы истребление и уничтожение преступника или негодяя даже с риском для собственной жизни благочестивейшим делом. Но раз для нас это пока недоступно, не станем добиваться почестей и знаменитости, которые, по вашим словам, немногого стоят, а по-моему, дороже всех прочих даров фортуны. Но, повторяю, не станем простирать свои желания на то, чего мы не можем достичь с помощью собственных усилий. Поступим так, как вы нас учите: дождемся своего часа, ибо наше терпение и умеренность когда-нибудь, наверное, будут вознаграждены, а гнусность и испорченность мерзавцев и негодяев, не перестающих изливать на нас свою злобу и ненависть, по Божьему произволению, понесут заслуженное и достойное наказание. А мы, Баттиста и Карло, тем временем постараемся в меру своих сил и добродетелей с помощью наук и искусств обрести хвалу и известность, и приготовим себя к трудам на пользу республики и нашего отечества, дабы, когда пробьет час, Джанноццо и подобные ему умеренные и воздержные старцы не сочли нас недостойными высших общественных постов.

ДЖАННОЦЦО. Я буду рад, если вы так и поступите, дети мои, и это позволит вам приобрести и сохранить всеобщее уважение. Но хочу вам напомнить, чтобы вы никогда не то что ради почестей, ибо ради чести можно отказаться от многих вещей, но ради руководства другими не забывали управлять собой и ради общественных дел не упускали своих собственных. Я говорю вам об этом потому, что у кого в доме нехватка, тот и вне дома ничего не найдет, а общественные дела не способствуют частным. Внешние почести семью не накормят. Имейте попечение о домашних делах в меру необходимости, а общественными занимайтесь не из честолюбия и спеси, но тогда, когда ваша добродетель и расположение граждан дадут к этому повод.

ЛИОНАРДО. Очень хорошо, Джанноццо, что вы напоминаете о нашем долге. Мы будем ему следовать. Однако вы назвали четыре вещи, касающихся частных и домашних дел; две из них относятся к внутренним потребностям, это семья и богатство, и две к внешним – честь и дружба. К какой из них вы больше всего привязаны?

ДЖАННОЦЦО. Любовь и добросердечие, присущие мне по натуре, заставляют меня предпочесть всему семью. Но для содержания семьи требуется состояние, а для сохранения состояния и семьи нужны друзья, с которыми ты можешь советоваться и которые помогут тебе в беде. Для того же, чтобы разделить с друзьями плоды, приносимые имуществом, семьей и дружбой, потребно уважение и известное почитание со стороны окружающих.

ЛИОНАРДО. А что вы понимаете под словом «семья»?

ДЖАННОЦЦО. Детей, жену, других домашних, слуг, работников.

ЛИОНАРДО. Понятно.

ДЖАННОЦЦО. А знаешь ли ты, как следует о них заботиться? Точно так же, как о себе самом: не впутывать их в дела, которые сомнительны в смысле чести, добродетели и пользы, содержать их в здоровье и довольстве и стараться, чтобы никто из них не тратил времени попусту. Но знаешь, как устроить, чтобы они не теряли времени?

ЛИОНАРДО. Нужно, чтобы все были заняты.

ДЖАННОЦЦО. Этого мало. Каждый из них должен исполнять то, что ему надлежит: жена следить за малышами, хранить запасы и заботиться обо всем домашнем скарбе; дети учиться; остальные старательно и прилежно делать то, что им поручено старейшими. А знаешь, как растрачивается время?

ЛИОНАРДО. Наверное, когда ничего не делаешь?

ДЖАННОЦЦО. Разумеется, но также и когда в том, что может сделать один, заняты двое или больше; или когда тем делом, где нужно два или несколько человек, занимается один. Еще когда этому одному или нескольким поручается дело, к которому они неспособны или непригодны. Ведь там, где суетятся лишние, кто-то из них старается впустую, а там, где людей не хватает или где они не к месту, лучше бы их вообще не было, ведь результата не будет, и они только приносят вред и портят вещи.

ЛИОНАРДО. Вы правы.

ДЖАННОЦЦО. Еще бы, людям нужно поручать то, что они могут и умеют делать, тогда время не будет тратиться впустую. А чтобы каждый мог и хотел делать свое дело старательно и с любовью, нужно поступать, как я, то есть исполнять свой долг. Мое дело – правильно распределять среди своих людей поручения, позаботиться, чтобы они трудились хорошо и прилежно и чтобы каждый из них был снабжен всем необходимым и ему было удобно. Но знаешь, что помогает мне делать все должным образом? Я заранее прикидываю, что может им понадобиться, что лучше всего подойдет; затем все отыскиваю и стараюсь ничего не упустить. Потом я сохраняю приобретенное и внушаю домашним, чтобы они тоже внимательно за этим следили, а в нужное время использовали.

ЛИОНАРДО. Значит, вы запасаетесь только тем, что нужно, и не более?

ДЖАННОЦЦО. Иногда и больше, на тот случай, если что-то пропадет, испортится, потеряется, чтобы не хватиться, когда будет нужно.

ЛИОНАРДО. А если что-то окажется в избытке?

ДЖАННОЦЦО. Я прикидываю, что лучше, купить побольше и поделиться с другом, или на всякий случай приберечь для себя, чтобы в семье не было малейшего недостатка. Мне всегда хотелось, чтобы в доме было все необходимое и полезное для нужд семьи.

ЛИОНАРДО. А что, по-вашему, нужно для семьи, Джанноццо?

ДЖАННОЦЦО. Много чего, дорогой Лионардо: удача и тому подобное, что не зависит от человеческих усилий.

ЛИОНАРДО. Ну а из тех, которые доступны людям, что вы можете назвать?

ДЖАННОЦЦО. Это жилище, где ты можешь найти приют вместе со всей своей компанией; пища для всех нас, одежда.

ЛИОНАРДО. А воспитание в них добродетели и достойных нравов?

ДЖАННОЦЦО. Да я считаю воспитание в юношестве благонравия и добродетели главным делом для семьи. Но уход за детьми не относится к нашей теме бережливости.

ЛИОНАРДО. А как вы поступаете в этом отношении?

ДЖАННОЦЦО. Я ведь тебе уже сказал, что из-за наших несчастий мне не до бережливости.

ЛИОНАРДО. Да, вы говорили; но я знаю, что у вас большая семья, и вы воспитываете ее в вашем духе, достойными и скромными. Так что распорядок жизни вашего дома можно назвать благонравным и блестящим, и какого же образа действий вы при этом придерживаетесь?

ДЖАННОЦЦО. Насколько могу, наилучшего, учитывая нынешние трудные обстоятельства.

ЛИОНАРДО. Предположите, однако, для того, чтобы наставить меня в совершенстве, что вам столько же лет, сколько и мне, что у вас жена и дети, что вы благоразумны, опытны как сегодня, и что хотите быть настоящим хозяином. Как бы вы стали поступать?

ДЖАННОЦЦО. О, сын мой, если бы я был в твоем возрасте, мне было бы доступно многое из того, чего сегодня я не могу и не делаю. Первой моей заботой было бы обзавестись домом в таком месте, где я чувствовал бы себя удобно, охотно проводил бы там много времени и не стремился бы переехать. Трудно поверить, Лионардо, и ты, не испытав это на себе, мне и не поверишь, насколько убыточными и дорогостоящими являются переезды с места на место, сколько хлопот и неприятностей они несут. Вещи пропадают, исчезают, ломаются. К этим потерям прибавь душевные и умственные волнения и огорчения, ведь пока ты как следует устроишься, пройдет целая вечность. Не говорю уже о расходах, которые постоянно возрастают, в то время как ты обустраиваешь свой дом. Так что прежде всего, как я уже сказал, необходимо подыскать подходящее и пригодное место.

ЛИОНАРДО. Увы, Джанноццо, и мы, хотя еще молоды, родились в изгнании и выросли на чужбине, так что нам знакомы неприятности и неудобства, связанные с переменой места жительства, ибо наша злая судьба всякий день бросает нас то туда, то сюда, не давая передышки; постоянно преследует нас, несчастных, выдумывая для нас новые испытания и обрушивая на нас новые бедствия. Но возблагодарим Господа, который дает нам таким способом заслужить хвалу за наше неслыханное терпение среди стольких зол и за невероятную и удивительную стойкость к несчастьям. Но вернемся к нашему предмету. Я говорю, Джанноццо, как вы сможете найти постоянное спокойное место, да еще в чужих краях?

ДЖАННОЦЦО. Я подыскал бы подходящий для этого город, откуда мне не потребовалось бы переезжать и где я мог бы без хлопот и достойно прожить долгое время.

ЛИОНАРДО. Но как бы вы узнали, что определенный город обеспечит вам то, что вам нужно? Ведь его трудно будет разыскать, а тем более убедиться в его пригодности.

ДЖАННОЦЦО. Нисколько. Для меня, дорогой Лионардо, это будет не особенно трудным, и вот почему. Прежде всего я поинтересовался бы, насколько здоровый и полезный там климат. Я бы обратил внимание на детей; если у них свежий цвет лица и румянец, значит воздух там хороший и здоровый, ибо по-моему, детский возраст больше всего подвержен воздействию дурного климата, для него очень вредного. А если там много бодрых, крепких и благоденствующих старцев, я предпочту стареть там же. Затем, скажу тебе, я посмотрю, какова тамошняя местность, каковы соседи, есть ли там естественные преграды для внешних врагов или нет. Примечу, плодородна ли там почва, или же припасы завозятся извне, узнаю, как происходит снабжение ими и можно ли будет в случае нужды быстро и легко достать все требуемое. Я еще выясню, мирные ли там соседи или они опасны; насколько часто там случается мор, лихорадки и тому подобное, а также, смогу ли я в случае надобности без чрезмерных расходов выбраться оттуда. Но самое главное, я подробно разузнаю, насколько богаты и честны жители этого города; осведомлюсь, имеется ли в нем надежное и прочное правление, справедливые законы и умеренные начальники, потому что если в городе царит правосудие и его власти благоразумны, то враги никогда не нападут на него, дети мои, и несчастья или гнев Божий не обрушатся на него. Напротив, у него будут добрые соседи, в нем будет царить прочный порядок и мир. А если его горожане достойны и богаты, они избавятся от нужды и желания обижать других, и наоборот, станут помогать своим деятельным собратьям и уважать в них благонравие.

ЛИОНАРДО. И где же сыщется такой замечательный город, украшенный столькими добродетелями? Если уж вам, кому выпало удовольствие жить в Венеции, этот город не кажется менее испорченным, чем другие, то я уверен, что найти подходящее место будет нелегко.

ДЖАННОЦЦО. Но я бы этим занялся. Мне бы не хотелось потом сожалеть о своем легкомыслии. Я бы остановился на том городе, который бы отличался самым богатым и привлекательным набором из перечисленных мной вещей.

ЛИОНАРДО. И какие же из них самые привлекательные?

ДЖАННОЦЦО. Знаешь, дорогой Лионардо, судить о них не так просто; что до меня, я не уверен, что выскажу правильное мнение, ведь мне приходится делать это, предварительно не подумав. Всему прочему следует предпочесть здоровье, поэтому я искал бы прежде всего такое место, где хороший воздух и прочие условия, нужные для хорошего самочувствия. Видите ли, дети мои, здоровый человек всегда сумеет что-то заработать, а хворого нельзя вообще считать богатым. Тот, кто честен и справедлив, будет пользоваться всеобщим уважением.

ЛИОНАРДО. Значит, честь?

ДЖАННОЦЦО. В любом случае, дорогой Лионардо, человек достойный и известный своим благонравием будет уважаем и ценим.

ЛИОНАРДО. Хорошо. Но что, по-вашему, важнее всего для здоровья?

ДЖАННОЦЦО. То, чем ты вынужден пользоваться независимо от своего желания: воздух.

ЛИОНАРДО. А еще?

ДЖАННОЦЦО. Другие полезные для нашей жизни и для питания вещи, – в том числе хорошее вино, дорогой Лионардо. Тебе смешно?

ЛИОНАРДО. И там бы вы поселились?

ДЖАННОЦЦО. Если бы я чувствовал себя там хорошо и ко мне хорошо относились.

ЛИОНАРДО. Ну и как бы вы поступили? Купили дом, или сняли на время?

ДЖАННОЦЦО. Снимать бы, конечно, не стал, потому что таким способом ты за известный срок несколько раз окупил бы это жилище, не владея им. Я бы купил себе светлый, просторный дом, достаточно большой для моей семьи, где я мог бы достойно принять хороших друзей, если бы они приехали ко мне в гости. Но при этой покупке я постарался бы истратить как можно меньше.

ЛИОНАРДО. Быть может, вы купили бы дом на окраине, где они стоят немного, продаются, как говорят, по сходной цене?

ДЖАННОЦЦО. Не надо толковать о сходной цене. Не стоит покупать задешево то, что тебе не подходит. Я только постарался бы истратить на пригодный для меня дом не больше того, что он стоит, и я не стал бы сильно настаивать и выказывать свой интерес. Я бы выбрал жилище, расположенное в хорошем соседстве, на одной из главных улиц, населенной самыми достойными гражданами, с которыми я смог бы безбоязненно подружиться, а их жены составили бы для моей жены приличную и ничем не запятнанную компанию. И еще я навел бы заранее справки о том, кто жил в этом доме до этого и разузнал, были ли его жильцы в добром здравии и благополучии. В некоторых домах, как мне кажется, никто не сможет жить спокойно.

ЛИОНАРДО. Это верно, вы правы. Я убедился в этом на примере известных мне помещений, которые и красивы, и привлекательны, но вот один там обеднел, другой остался в одиночестве, третий с позором был изгнан оттуда; и все эти несчастные попали в беду. Ваши советы, действительно, в высшей степени полезны: найти подходящий дом в хорошем и достойном соседстве, в богатом, спокойном, хорошо управляемом городе, расположенном в здоровой местности, изобилующей всем необходимым. Но как, Джанноццо, вы распорядились бы в отношении бережливости, обзаведясь таким домом?

ДЖАННОЦЦО. Я постарался бы, чтобы все мои близкие жили под одной крышей, грелись у общего очага, сидели за одним столом.

ЛИОНАРДО. Я думаю, это послужило бы вам великим утешением; вы не чувствовали бы себя в одиночестве, каждый вечер собирались бы с домашними в кругу семьи, любящих детей, уважающей и слушающей вас молодежи, что так приятно для старшего поколения.

ДЖАННОЦЦО. Еще бы. Но кроме того, дорогой Лионардо, пребывание вместе, под одной крышей, ведет, дети мои, и к дополнительной экономии.

ЛИОНАРДО. Вы в этом уверены?

ДЖАННОЦЦО. И сумею тебя убедить. Скажи, Лионардо, если сейчас была ночь и темнота, и посреди зала горел бы светильник, ведь я, ты и другие могли бы видеть все, что нужно, читать, писать и прочее, не правда ли? А если бы мы разделились, ты уселся бы в одном углу, я наверху, они еще где-то, и каждый из нас захотел бы как следует осветить свое место, как ты думаешь, прогорел бы доставшийся каждому из нас кусок фитиля столько же, сколько горел бы целый?

ЛИОНАРДО. Конечно, нет. Кто может сомневаться? Ведь там горел один конец, а здесь он разделится на три.

ДЖАННОЦЦО. А если бы был холод, и посреди зала мы поставили жаровню с горящими углями, и ты взял часть из них, другие взяли бы свою часть, как по-твоему, тебе легче было бы согреться или труднее?

ЛИОНАРДО. Труднее.

ДЖАННОЦЦО. Так происходит и в семье. Многие вещи, которых достаточно для всех вместе, не обеспечили бы потребности гораздо меньшего числа людей по отдельности. Среди своих сограждан ты сможешь согреться не так, как среди чужих, и тебе трудно будет добиться похвалы и уважения, если тебя сопровождают не твои близкие, которым ты по многим причинам доверяешь и остерегаешься их осуждения, а чужие люди, или если ты вовсе один. Отец семейства в сопровождении многочисленных домочадцев обратит на себя больше внимания, чем одинокий и никому не нужный скиталец. Я ведь хочу говорить с тобой, как человек скорее практический, чем ученый, и ссылаться на такие примеры, которые мне самому понятны. Я так рассуждаю, что два стола нужно покрывать двумя скатертями, на два очага расходуются две охапки дров, и для двух хозяйств нужны двое слуг, а для одного сгодился бы и один. Не могу тебе как следует изъяснить свою мысль, но знай, что это истинная правда. Чтобы сделать из одного семейства два нужны двойные расходы, но обо многих вещах лучше судить на опыте, чем на словах, нужно самому их почувствовать, а не слушать чужие рассказы. Мне никогда не нравилась идея разделения семей, чтобы каждый был сам по себе; и мне всегда было нетерпимо думать о том, что мой брат Антонио будет жить под чужим кровом.

ЛИОНАРДО. Похвальные чувства.

ДЖАННОЦЦО. Да, дорогой Лионардо, семья должна жить под одной крышей, а если она так разрастается, что в одном жилье уже не поместится, пусть хотя бы ее члены стараются жить в единодушии.

ЛИОНАРДО. Вот слова, достойные вашей высокой репутации! Я постараюсь навсегда их запомнить. Семьи должны жить в единодушии. Однако, Джанноццо, когда все соберутся дома, они ведь попросят ужина.

ДЖАННОЦЦО. Правильно. Поэтому и надо устроить все так, дорогой Лионардо, чтобы они получали свой обед и ужин вовремя и в достатке.

ЛИОНАРДО. Ужинать в достатке, как я понимаю, значит, вкушать хорошую пищу?

ДЖАННОЦЦО. Хорошую, дорогой Лионардо, и питательную. Не павлинов, каплунов и куропаток, и тому подобные изысканные блюда, которые готовят больным, а обычную еду горожан, чтобы, привыкнув к ней, твои близкие не пожелали ужинать в другом месте в надежде лучше утолить там свой голод, чем у тебя. Пусть твой стол будет домашним, вина в достатке, хлеба в изобилии. Но пусть вино будет настоящее и хлеб в должной мере пропеченный, и пусть к ним приложатся простые и самые необходимые приправы.

ЛИОНАРДО. Отлично. И все это, Джанноццо, вы станете покупать время от времени?

ДЖАННОЦЦО. Нет, не покупать, поскольку это не совместимо с бережливостью. Ты думаешь, что продавцы собственных вещей сбывают то, что еще пригодно к употреблению? От чего в доме, по-твоему, избавляются в первую очередь, от самого лучшего или самого плохого?

ЛИОНАРДО. От плохого, и от того, что трудно хранить. Однако иной раз в поисках заработка продают и хорошие и нужные вещи.

ДЖАННОЦЦО. Не спорю. Но умный человек сперва продаст ненужное, а продавая хорошее, не старается ли он назначить цену куда выше той, что заплатил сам? Не пойдет ли он на всяческие уловки, чтобы товар показался тебе лучшим, чем он есть?

ЛИОНАРДО. В большинстве случаев.

ДЖАННОЦЦО. Ну вот, ты сам видишь, что покупатель всегда тратит лишнее, и притом рискует приобрести подделку, вещь скоропортящуюся и мало пригодную. Не так ли? Но если нужны другие доводы, то иметь все нужное всегда под рукой удобнее, чем где-то его разыскивать, тем более, что я за многие годы изучил свое хозяйство и знаю, какова цена вещам и в какое время.

ЛИОНАРДО. Значит вы предпочитаете, чтобы дом круглый год был полной чашей?

ДЖАННОЦЦО. Да, я хотел бы, чтобы в доме было все то, что можно хранить безопасно и без особых усилий. А то, что загромождает дом и создает большие трудности при хранении, я бы продал, и потом по мере необходимости покупал, ибо лучше отложить эти хлопоты до поры, предоставив риск и заботу другим.

ЛИОНАРДО. А стали бы вы продавать то, что купили раньше?

ДЖАННОЦЦО. Ну, если бы при хранении я нес убытки, то продал бы как можно быстрее. Но по возможности я не хотел бы заниматься куплей-продажей разных вещей, ибо это занятия торгашеские и низменные, в которых вся хозяйственность заключается в том, чтобы прикупить побольше товара и выжидать самых выгодных предложений, и так сводить концы с концами. Но самая лучшая бережливость, по-моему, это все получать в нужное время. И еще, скажу тебе, я предпочел бы, чтобы сумма денег в моем кошельке ежегодно не убавлялась.

ЛИОНАРДО. Не вижу, как это сделать.

ДЖАННОЦЦО. Сейчас увидишь. Я бы постарался обзавестись хозяйством, которое позволило бы мне снабжать дом хлебом, вином, дровами, сеном и всем прочим дешевле, чем если бы я покупал их на рынке, то есть разводить скот, кур и голубей, да и рыбу.

ЛИОНАРДО. Джанноццо, я согласен со всем, что вы говорите, но тут не знаю, какая бережливость в устройстве такого хозяйства на чужой земле, ведь если оно и пригодится семейству и будет одобрено собственником, но рано или поздно последний обязательно захочет сам им воспользоваться, раз уж вы так усовершенствовали его владение своими усилиями и затратами. А без них, на мой взгляд, ваша вилла не сможет прокормить семью. Нужно без конца подыскивать новых работников, торговаться с ними и снабжать их всем необходимым для их занятий, а потом, когда ты рассчитываешь снова воспользоваться их услугами и плодами труда, переезжая из этого имения, частью их утрачиваешь, разве это похвально для хорошего хозяина?

ДЖАННОЦЦО. По этой самой причине и по множеству других я купил бы себе усадьбу за собственные деньги, чтобы она была моей, а потом перешла к детям и внукам, тогда мне было бы приятнее благоустраивать ее и обзаводиться хозяйством, а мои потомки в свое время воспользовались бы плодами моих трудов и посаженным мной садом.

ЛИОНАРДО. Но вы бы хотели, чтобы все угодья, где производится все названное вами, зерно, вино, оливковое масло, сено и дрова, находились рядом?

ДЖАННОЦЦО. По возможности.

ЛИОНАРДО. Тогда скажите, Джанноццо. Для получения хорошего вина нужна холмистая местность и много солнца; чтобы вырастить пшеницу – открытое поле с легкой и мягкой почвой; хорошие дрова растут на скудной почве и у оврагов; для сена нужны сырость и влага. Как же вы найдете все эти разные вещи в одном месте? Что вы на это скажете, Джанноццо? Есть ли такая местность, пригодная сразу для выращивания винограда, зерна, леса и для пастбищ? А если и есть, не дороговато ли будет ее купить?

ДЖАННОЦЦО. Это правда! Но все же, дорогой Лионардо, я припоминаю, что во Флоренции немало таких мест, да хотя бы и наши земли, земли мессера Бенедетто, мессера Чиприано, мессера Антонио и других Альберти не оставляют желать лучшего. Воздух там хрустальный, местность цветущая, все радует глаз, туманы редки, ветры щадящие, вода хорошая, климат здоровый и благоприятный. Но умолчим об этих поместьях, напоминающих больше роскошные дворцы и скорее похожих на замки, чем на виллы. Не будем сейчас говорить о великолепии рода Альберти, забудем об этих пышных и с избытком украшенных зданиях, проходя мимо которых и глядя на их новых владельцев многие вздыхают, вспоминая о старинной гордости и любезности наших Альберти. В общем, я постарался бы приобрести такое имение, о котором говорил мой дед Кароччо, внук правоведа мессера Якопо, и отец нашего дяди мессера и кавалера Якопо, у которого родился второй Кароччо Альберти: что имея щепотку соли, в нем можно прожить с семьей круглый год. Вот так я бы и выбирал усадьбу, исходя главным образом из того, чтобы она обеспечивала все необходимое для пропитания семьи, или если не все, то хотя бы самое нужнейшее: хлеб, вино. А по пути к этому имению или в окрестностях его я прикупил бы луг, чтобы направляясь туда или оттуда можно было замечать, чего там не хватает, и всегда ехал бы этой дорогой, осматривая поля и все владения. И хорошо бы иметь их все в одном месте или рядом, чтобы обозревать все чаще и без лишних хлопот.

ЛИОНАРДО. Это важно, потому что, пока вы будете наблюдать за работниками в одном месте, другие останутся без присмотра и перестанут стараться.

ДЖАННОЦЦО. Еще и для того, чтобы не иметь дела со множеством мужиков. Ты не поверишь, насколько зловредны эти пахари[60], с детства не отрывавшиеся от сохи. Все их мысли направлены на то, чтобы тебя обмануть; их самих никак не возможно провести; ошибаются они только в свою пользу и всячески стараются любым способом что-нибудь у тебя оттяпать. Крестьянин прежде всего захочет, чтобы ты купил ему быка, коз, хавронью, потом кобылу, потом еще овец; дальше он попросит у тебя в долг, чтобы отдать долги, приодеть жену, дать приданое дочери; наконец, ты должен будешь войти в расходы на поправку его хижины и на обновление утвари, но и это его не утешит; даже когда он выкачает у хозяина все его денежки, он и тогда будет стенать и жаловаться на свою бедность. Ему всегда будет чего-то недоставать, и все его разговоры клонятся к необходимости трат и выплат. Если урожай хороший, он оставит себе лучшие две трети. Если посевы побил град или пашни остались в этот год бесплодными по другой причине, ты получишь от мужика только подсчет его убытков и ущерба. И так всегда: из доходов он будет большую и лучшую долю удерживать за собой, а хлопоты и потери постарается переложить на своего компаньона.

ЛИОНАРДО. Тогда, наверное, лучше купить что-то на рынке, чем связываться с такой неприятной публикой.

ДЖАННОЦЦО. Да нет, дорогой Лионардо, чем больше ты имеешь дело с этими деревенщинами, тем легче тебе будет потом выносить своих сограждан, нравы которых не менее грубы и омерзительны. Крестьяне научат тебя щепетильности. Впрочем, если у тебя не будет слишком много работников, тебе не придется сильно раздражаться, а если ты будешь щепетильным в твоих делах, земледельцы не смогут тебя обманывать, и их проделки тебя только развеселят и станут поводом для насмешки.

ЛИОНАРДО. Ваше благоразумие мне очень по душе, Джанноццо, вы даже в мужланах находите какую-то пользу и умеете их оправдать.

ДЖАННОЦЦО. Ну конечно, дети мои, я так и поступаю. Но я подыскивал бы усадьбу в таком месте, где ни разливы рек, ни ливни не опасны, где не водятся воришки, и чтобы там был чистый воздух. Потому что частенько слышишь о таких имениях, которые сами по себе изобильны и плодородны, но там водится мелкая и невидимая мошкара; ты ее не замечаешь, но она залетает даже в легкие, там размножается и разъедает внутренности, и этим губит животных и многих людей.

ЛИОНАРДО. Я припоминаю, что читал об этом у древних.

ДЖАННОЦЦО. Так вот, я хотел бы, чтобы воздух там был не хуже, чем почва. Если в хорошем климате не вырастают многочисленные плоды, что, правда, бывает редко, то, по крайней мере, те что вырастают, отличаются замечательным вкусом, они лучше более изысканных плодов из других мест. Прибавь к этому, что здоровый воздух укрепляет твои силы, пока ты живешь на вилле, и доставляет немалое удовольствие. А еще, дорогой Лионардо, я постарался бы обзавестись имением в таком месте, где можно было бы быстро доставлять плоды и собранный урожай домой и где все росло бы поблизости, тогда я чаще ходил бы в сад и на поле и чаще посылал бы туда. Каждое утро я ходил бы за фруктами, за зеленью и за фигами, ходил бы сам, ради прогулки, а работники, зная, что я туда наведываюсь, меньше ленились бы и больше меня уважали и любили, и трудились бы старательнее. А таких имений, которые расположены в хорошем климате, защищены от наводнений, окружены плодородными землями и изобилуют вином и хлебом, я думаю, немало. И дровами вскорости я бы себя обеспечил, окружив посадками свои владения, чтобы деревья затеняли чужие поля, а не мои, и стал бы там выращивать всевозможные редкие и изысканные фрукты. Я бы поступал так же, как мессер Никколайо Альберти, человек, во всех отношениях утонченный, который старался иметь на своих виллах любые благородные фрукты из всех стран. Человек необычайной утонченности! Он выписал из Сицилии пинии, которые плодоносят на седьмой год. Он также посадил у себя сосны, орешки у которых вырастают уже надломленными: их скорлупа с одной стороны имеет трещину. Из Апулии он получил сосны, приносящие орешки с такой тонкой скорлупой, что ее можно расколоть пальцами, и насадил из них парк. Было бы долго рассказывать о том, как много необычайных и разнообразных фруктовых деревьев посадил этот человек на своих землях, причем сам их размещал, выравнивал по одной линии, чтобы лучше за ними ухаживать и показывать гостям. Так поступил бы и я: насадил бы очень много деревьев рядами, чтобы они лучше смотрелись, не отбрасывали тень на посевы, не истощали почву, и чтобы при сборе урожая не нужно было топтать посадки. Я бы с удовольствием сажал, делал прививки и собирал разные виды растений вместе, а потом рассказывал друзьям, когда и где я посадил то или иное дерево. И знаешь, дорогой Лионардо, если бы они плодоносили, мне это было бы очень выгодно, но если бы и не плодоносили, было бы выгодно все равно: я пилил бы их на дрова, каждый год удалял бы самые старые и бесплодные и заменял их другими. Что до меня, мне это было бы очень приятно.

ЛИОНАРДО. Ну, кому же не понравится жить на вилле? Этот образ жизни в высшей степени полезный, достойный и безопасный. Всякое другое занятие сопряжено с тысячами опасностей, оно сулит обычно многие треволнения, убытки и разочарования: при покупке ты испытываешь беспокойство, при перевозке опасения, при хранении страх, при продаже осторожность, при заключении сделки недоверие, при получении своего назад – затруднения, при обмене – подозрение, что тебя обманут. Так и во всех прочих делах тебя угнетают бесчисленные заботы и страхи. Только на вилле ты чувствуешь себя дома, в покое, довольстве и безопасности. Если ты прилагаешь к управлению ею любовь и старание, вилла всегда будет дарить тебе новые радости и новые награды. Весной ты находишь здесь множество удовольствий, зелень, цветы, ароматы, пение птиц; вилла всячески старается тебя порадовать, улыбается тебе и обещает богатый урожай; наполняет тебя надеждами и весельем. Но и летом она не менее тебе любезна! Ты получаешь от нее то одни, то другие плоды, и она не оставляет твой дом своим вниманием. Наступает осень. Тут вилла сторицей вознаграждает тебя за труды и старания, притом с превеликой охотой, щедростью и верностью. Из одного зерна вырастают двенадцать, за малые усилия ты получаешь все новые и новые бочонки с вином. Все, что ты израсходовал и потратил в доме, вилла возобновляет с лихвой и снабжает тебя новыми, полноценными и вкусными продуктами по сезону. Она дарит тебе виноград без косточек, который ты можешь высушить и сделать из него изюм, и наполняет твой дом запасами орехов, прекрасных и ароматных яблок и груш на всю зиму. Она неустанно шлет тебе все новые фрукты поздних сортов. Но и зимой вилла не прекращает своих щедрот; она дает тебе дрова, постное масло, можжевельник и лавр, чтобы ты мог наполнить дом благовониями, когда укроешься в нем от ветра и снега. И если вилла удостоит тебя своим присутствием, ты насладишься ее ослепительным солнцем, и она предложит тебе зайчатины, козлятины, оленины, при условии, что ты отправишься, чтобы поразмяться, на охоту, превозмогая холод и суровость зимы. Я уже не говорю о курах, козлятах, твороге и прочих вкусностях, которыми вилла балует тебя на протяжении всего года. И так во всем: вилла старается, чтобы твой дом был полной чашей, чтобы твой дух ничто не омрачало, чтобы ты получал от нее пользу и удовольствие. И если она требует от тебя некоторых усилий, она не обременяет тебя при этом, как другие занятия, тяжелыми мыслями и огорчениями, не утомляет и не тревожит тебя, а предпочитает, чтобы ты трудился с удовольствием, принося пользу как хозяйству, так и собственному здоровью.

ДЖАННОЦЦО. Ну что тебе сказать, Лионардо? Трудно оценить в должной мере, сколь полезно пребывание на вилле для здоровья, удобно для житья, пригодно для семейства. Вилла всегда считалась делом, подходящим для достойных людей и настоящих хозяев, и всякому известно, что она приносит немалые доходы, и притом, как ты и сказал, способ их получения приятный и достойный. Тебе не приходится опасаться, как в других случаях, коварства или козней должников или обвинителей. Здесь ничего не делается втайне, все открыто и понятно для окружающих, тебе не грозит обман, не требуется призывать нотариусов и свидетелей, вести тяжбы и заниматься прочими подобными же неприятными и хлопотными вещами, которые скорее хочется бросить, чем такой ценой доводить до конца. Прибавь к тому, что ты можешь обосноваться на вилле и жить без забот со всей твоей семьей, занимаясь своими делами, а по праздникам в благодатной тени рассуждать о быках, о шерсти, о виноградниках и посевах, не ведая слухов, сплетен и прочих нелепых толков, которые никогда не затихают в черте городских стен – страхи, подозрения, злословие, обиды, свары и прочие отвратительные вещи, о которых не хочется и вспоминать. На вилле же все разговоры приятны, беседы доставляют удовольствие, и каждый слушает тебя охотно и с радостью. Всякий высказывает о сельском хозяйстве то, что знает; поучает и поправляет тебя, если ты забыл что-либо посеять и посадить. Земледелие не рождает никакой ненависти, зависти и недоброжелательства.

ЛИОНАРДО. И при этом на вилле вы наслаждаетесь ясными и ветреными днями, дышите полной грудью; любуетесь великолепным зрелищем зеленеющих холмов и лужаек, прозрачных ручьев и источников, струящихся и журчащих среди густой травы.

ДЖАННОЦЦО. Да, Господи, прямо как в раю. Но что еще важнее, находясь на вилле, ты избавлен от этого гама, от этой суеты, от этой городской сумятицы, от площадей и дворцов. На вилле ты прячешься, чтобы не видеть насилий, злодейств и преступлений, творимых тучами негодяев, без конца слоняющихся по городу у тебя на виду и без устали жужжащих перед твоими ушами; эти ужасные и неистовые бестии время от времени рыщут по всему городу, наполняя его своими криками и воплями. Какое же блаженство жить на вилле: несказанное счастье!

ЛИОНАРДО. То есть по-вашему на вилле жить лучше, чем в городе?

ДЖАННОЦЦО. Что до меня, то разумеется, дети мои, я предпочел бы виллу, где жизнь благопристойнее, веселее, дешевле, здоровее и приятнее, чем та, которую веду я.

ЛИОНАРДО. Значит, вы хотели бы и растить там ваших детей?

ДЖАННОЦЦО. Если бы мои дети были в том возрасте, когда нельзя подвергать их дурному влиянию, конечно, я держал бы их на вилле. Однако число добрых людей столь невелико, что нам, отцам, следует показывать сыновьям мошенников, чтобы обезопасить от их проделок; а тот, кто не знаком с пороком, не сможет отличить порочных личностей. Кто никогда не слышал игры на волынке, не может судить, хорош инструмент или нет. Поэтому мы должны поступать как те, кто учится фехтованию и сперва научиться наносить удары, чтобы лучше распознавать и затем вовремя уклоняться от уколов и избегать порезов. Если пороки обитают, как водится, в гуще людей, то мне кажется, лучше воспитывать юношество в городах, потому что они столь же порочны, сколь многолюдны.

ЛИОНАРДО. К тому же, Джанноццо, в городе молодежь учится себя вести, приобретает добрые навыки, на примерах усваивает пагубность пороков, видит воочию, сколь прекрасна честь, сколь привлекательна известность и сколь божественная вещь – слава. Она начинает понимать, насколько сладостны похвалы, всеобщее внимание и репутация добродетели. Молодые люди чутки к этим прекрасным вещам, доблесть их привлекает и подстегивает, поэтому они склонны к подвигам, достойным бессмертной славы; а на вилле, среди полей и рощ, их не совершишь.

ДЖАННОЦЦО. При всем том, дорогой Лионардо, я не уверен, что именно лучше: воспитывать юношей в городе или в деревне. Но пусть будет так, пусть всякая вещь сохранит свои преимущества и города останутся мастерскими великих планов, амбиций, властных свершений и славы, зато на вилле ты обретешь покой, душевную безмятежность, приволье и крепкое здоровье. От себя скажу тебе: если бы у меня была такая вилла, как я описывал, я проводил бы там большую часть года, чтобы в довольстве и благоденствии обеспечивать там семью.

ЛИОНАРДО. А вы не позаботились бы о том, чтобы как следует одеть своих домашних, что, по вашим словам, необходимо?

ДЖАННОЦЦО. Это было бы моей первейшей заботой, и я всегда старался, чтобы каждый член семьи был прилично одет, ибо в противном случае моя братия стала бы недовольна и домашние меня возненавидели бы. Меня стали бы презирать и окружающие осудили бы меня и сочли скупцом, так что не тратиться на одежду для семьи было бы плохой экономией.

ЛИОНАРДО. И как бы вы стали ее одевать?

ДЖАННОЦЦО. Как следует: в общепринятые платья, удобные, хорошо сшитые и, главное, чистые; ярких и радующих глаз цветов, которые им к лицу. Зубчики и вышивки я никогда не любил, они подходят только для шутов и фанфаронов. На праздник – новая одежда, в будни – поношенная, а дома – самая ветхая. Платье, дорогой Лионардо, делает тебе честь. Не так ли? Тогда и ты почитай платье. Я иногда думаю об этом, и мне кажется, что одежде не уделяют должного внимания. Хотя люди, склонные к тратам и расточительству, считают ее делом второстепенным, на самом деле, например, подпоясываться вредно по двум причинам: во-первых, платье кажется менее просторным и менее величественным, во-вторых, пояс протирает ткань и ворс быстро изнашивается, так что на талии твоя одежда состарится гораздо быстрее, чем в остальных частях. Поэтому не нужно подпоясывать дорогое платье, и нужно носить его, ибо оно внушает уважение к тебе, а ты его тоже бережешь.

ЛИОНАРДО. Значит, вы украсили бы все семейство дорогими нарядами?

ДЖАННОЦЦО. Ты должен одевать каждого так, как для него требуется.

ЛИОНАРДО. Ну а тем, кто будет скрашивать вашу жизнь дома, вы станете дарить наряды как будто бы в награду?

ДЖАННОЦЦО. С ними я был бы щедр настолько, насколько они проявили бы старание и привязанность ко мне и моим близким.

ЛИОНАРДО. Я полагаю, это стало бы для них наградой.

ДЖАННОЦЦО. И поощрило бы других к тому, чтобы заслужить то же, что получили от меня эти счастливцы. Ничто так не способствует воспитанию скромности, благонравия и деловитости во всей семье, как почитание и вознаграждение отличившихся, ибо похвальные добродетели прививаются в душах достойных, а у менее достойных похвалы и награды, расточаемые другим, вызывают желание подражать им и добиться того же.

ЛИОНАРДО. Это убедительно, и хорошо сказано. Я уверен, что так оно и есть. Но где вы возьмете средства, чтобы одевать семью? Будете продавать выращенные фрукты?

ДЖАННОЦЦО. Если их будет в избытке, почему бы на этом не заработать денег, чтобы потратить на то, что необходимо? Для отца семейства всегда было полезнее заниматься продажами, нежели покупками. Но имей в виду, что семья на протяжении всего года вынуждена делать небольшие расходы на хозяйство, ремонт и предметы быта; кроме того, нередко приходится идти на более серьезные траты, из которых самая главная статья – одежда. Дети растут, устраиваются свадьбы, выплачивается приданое, и если кто-то захочет покрыть все только доходами от имения, я думаю, это ему не удастся. Поэтому я занялся бы каким-нибудь полезным для семьи делом, подходящим мне и подобающим для всех нас; с помощью этого дела я понемногу зарабатывал бы на все необходимое. Остаток я припасал бы на случай более существенных расходов: или на общественные нужды, или на помощь друзьям, или для подарка родственнику и тому подобного, что может случиться в любой день, а это немалые расходы и притом обязательные, во-первых, потому что к ним призывает долг, во-вторых, поскольку это дела милосердия, и в-третьих, потому что они приносят дружбу, известность и хвалу. Мне кажется очень выгодным иметь такое занятие, чтобы и дети не пребывали в безделье и праздности.

ЛИОНАРДО. И какое занятие вы избрали бы?

ДЖАННОЦЦО. Насколько возможно достойное и насколько возможно приносящее пользу множеству людей.

ЛИОНАРДО. Не такова ли торговля?

ДЖАННОЦЦО. В высшей степени, но ради своего спокойствия я остановился бы на чем-то более верном, в чем изо дня в день я мог бы все лучше преуспевать. Может, занялся бы выделкой шерсти, или шелка и тому подобным, ибо эти профессии менее хлопотны и беспокойны, и кроме того, я посвятил бы себя предприятиям, в которых занято множество рук, ведь деньги в них распределяются среди многих лиц, и это идет на пользу беднякам.

ЛИОНАРДО. Дело, полезное для многих, это дело великого милосердия.

ДЖАННОЦЦО. Кто в этом усомнится? Особенно если устроить все по-моему, а я завел бы собственных приказчиков и помощников и занимался бы только тем, что следил, как каждый исполняет свои обязанности. Всем им я дал бы такое распоряжение: кто бы ни пришел, обращайтесь с ним вежливо, дружелюбно и честно, будь то ваш знакомый или чужой человек; со всеми будьте правдивыми и открытыми, а главное, не допускайте, чтобы из-за вашей черствости или изворотливости кто-либо уходил из нашей лавки недовольным или обманутым. Ведь я считаю, что зарабатывать деньги, утрачивая при этом доверие и расположение, бесполезно и невыгодно. У надежного поставщика всегда найдется множество покупателей, и добрая слава и любовь сограждан стоят дороже любых богатств. И я велел бы им не навязывать ничего лишнего, и с кем бы они ни имели дело, с заемщиком или должником, всегда повторял бы, чтобы со всеми они поступали честно и открыто, не чванились и не злословили, не спорили и не были невнимательны и особенно следили за своими записями. Тогда мои дела, с Божьей помощью, процветали бы, и, как я надеюсь, в мою лавку приходило бы множество посетителей, и она пользовалась бы у горожан доброй славой, а это немало, потому что доходы изо дня в день растут, благодарение Богу, в зависимости от людского расположения.

ЛИОНАРДО. Но приказчики, Джанноццо, часто бывают небрежными и редко заботятся о вашем благе больше, чем о своем собственном.

ДЖАННОЦЦО. Поэтому я и проявил бы наибольшую старательность, подыскивая достойных и честных приказчиков, а потом вникал бы постоянно в самые мелочи и иногда даже переспрашивал о тех вещах, которые мне уже хорошо известны, чтобы показать, что забочусь обо всем. Я поступал бы так не из желания выглядеть излишне подозрительным и недоверчивым, но чтобы отбить у приказчиков охоту ошибаться. Если управляющий поймет, что я обо всем осведомлен, он предпочтет быть со мной правдивым и внимательным. Иначе и не может быть, ибо я буду часто проверять дела, и ошибки не смогут повторяться, то есть всякая ошибка выйдет наружу, если не сегодня, то завтра, так что своевременно она будет исправлена. Однако, если тут примешаются какие-нибудь уловки, поверь, что при постоянной проверке и наблюдении они вскроются. Мессер Бенедетто Альберти, человек, знавший толк и в величайших материях, и в управлении государством, и во всех гражданских и частных делах, говорил, что руки купца всегда должны быть в чернилах.

ЛИОНАРДО. Что-то я вас не очень понимаю.

ДЖАННОЦЦО. Он имел в виду, что в торговле, как и в любой профессии, где приходится общаться со множеством людей, требуется записывать все сведения, все договоры, все траты и поступления извне, и потому часто все переписывать, то есть не выпускать пера из рук. По-моему, этот совет весьма полезен, потому что, если ты откладываешь что-то на завтра, ты рискуешь опоздать, дела забываются, а приказчик получает время и повод, чтобы заняться воровством или расслабиться, как его хозяин. Не думай, что кто-то позаботится о твоих делах больше, чем ты, поэтому или ты понесешь убытки, или лишишься управляющего. Будь уверен, дорогой Лионардо, что лучше вообще не иметь управляющего, чем иметь негодного. Благодаря стараниям хозяина не очень хороший приказчик может стать лучше, но небрежность того, кто на самом деле должен заботиться обо всем, испортит любого праведника.

ЛИОНАРДО. Еще бы! Плохой и злонамеренный управляющий будет обкрадывать тебя и обманывать, даже если ты станешь за ним следить, а тем более, если увидит, что ты беспечно относишься к своим делам. В этом наши сородичи многократно убеждались, потому что было немало таких, кто принес нам вред, не столько из-за нашей небрежности, сколько своей хитростью. Однако от порочных людей трудно бывает отделаться без ущерба для себя.

ДЖАННОЦЦО. Но когда я перебираю в памяти подобные истории с купцами, которые понесли убытки, и вижу, что в пяти случаях из шести вина лежит на том, кто заправляет всеми делами, то воистину убеждаюсь: у рачительного хозяина и приказчики хорошие. Леность, из-за которой мы запускаем свои дела и редко к ним возвращаемся, очень, дети мои, очень для нас пагубна. Глуп тот, кто может обсуждать собственные дела только чужими устами. Несомненно, слеп тот, кто видит только чужими глазами. Поэтому нужно быть внимательным, прилежным, бдительным, и проверять все свои вещи, чтобы не лишиться ничего, а в случае потери вернуть их. Прибавь к этому, что из-за твоей небрежности накопится куча дел, которые ты не распутаешь за один день и которые потребуют неимоверных усилий, ибо, если ты раньше справился бы с ними без труда и с удовольствием, теперь, когда время упущено, этого не удастся сделать и всему уделить столько внимания, сколько ты уделил бы прежде. Таким образом, я постарался бы ко всему относиться внимательно, и особенно к своим собственным делам; прежде всего я выбирал бы по возможности добросовестных управляющих, и затем не давал бы им повода к злоупотреблениям, постоянно следя за всем и проверяя состояние дел. А для того, чтобы мои служащие не чувствовали себя ущемленными, я относился бы к ним с уважением и щедро их вознаграждал, тогда бы они испытывали привязанность ко мне и ревностно выполняли свои обязанности.

ЛИОНАРДО. Итак, мы выяснили, что необходимо очень тщательно подбирать добросовестных приказчиков и не менее тщательно следить за тем, чтобы они не испортились. Кроме того, как вы говорите, следует постараться изо дня в день прививать им любовь и рвение к вашим делам.

ДЖАННОЦЦО. Надо очень постараться, и знаешь как? Ты должен расспросить о них многих людей, разузнать, как они живут, осведомиться об их нравах, уразуметь их привычки и обычаи.

ЛИОНАРДО. А кого бы вы предпочли в качестве управляющего – постороннего лица или кого-то из домашних? Я заметил, что многие торговцы проявляют по этому поводу колебания. Кто говорит, что удобнее пользоваться услугами постороннего человека, а не члена собственной семьи; и его же легче наказать. Другие считают, что посторонний будет более послушен и покорен хозяину. Третьи не хотели бы, чтобы кто-то из близких получил возможность возвыситься и занять первое место, оттеснив сегодняшнего главу. Поэтому мнения расходятся.

ДЖАННОЦЦО. Что до меня, дорогой Лионардо, то я называл бы человека, которого мне придется наказывать, не управляющим, а своим врагом, и не хотел бы видеть его среди своих домашних. К тому же мне непонятно, почему посторонний человек будет больше уважать меня, чем я сам, ведь от своих близких я скорее могу ожидать расположения и любви, а не просто послушания и подчинения. Я полагаю, что в делах доверие и прилежание тех, кто нас любит, не менее полезны, чем повиновение тех, кто нас боится, поэтому человек, равнодушный к чести и благоденствию своих близких, не заслуживает удачи, уважения и благодарности. По-моему, очень глуп тот, кто рассчитывает жить достойно и процветать без помощи и поддержки родственников. Поверьте мне, дети мои, что я мог привести множество примеров, подтверждающих это, но опускаю их ради краткости; знайте, что никто не может долго благоденствовать, не опираясь на плечи других, и если человек попал в немилость к своей родне, глупо с его стороны рассчитывать на чужое сочувствие. Но чтобы лучше ответить на твой вопрос, Лионардо, ты считаешь своих близких хорошими людьми или плохими?

ЛИОНАРДО. Хорошими.

ДЖАННОЦЦО. Если они хороши, то я уверен, что ко мне они будут относиться лучше, чем чужие. Мне кажется разумным предполагать, что близкие питают ко мне большее доверие и любовь, чем чужие, поэтому мне должно быть приятнее делать добро родственникам, чем посторонним.

ЛИОНАРДО. А если они дурны?

ДЖАННОЦЦО. Как так, Лионардо? То есть они не знают, как правильно поступать? Но разве я не должен скорее наставлять близких, чем посторонних?

ЛИОНАРДО. Разумеется. Но если они, как иногда бывает, станут вас обманывать?

ДЖАННОЦЦО. Скажи, Лионардо, ты предпочел бы, чтобы твое добро перешло к одному из твоих близких, или чтобы его присвоил кто-то чужой?

ЛИОНАРДО. Если бы мое имущество пригодилось кому-то из близких, я меньше огорчался бы, но я бы возмутился, если бы меня обманывал тот, кому я больше всего доверяю.

ДЖАННОЦЦО. Выбрось из головы, Лионардо, это заблуждение. Не думай, что твои близкие станут тебя обманывать, если ты обращаешься с ними, как со своими. Кто из них не предпочтет лучше иметь дело с тобой, чем с посторонними? Сам подумай, кому бы ты охотнее услужил: своим или чужим? Имей в виду, что чужой якшается с тобой только для того, чтобы тебя использовать; и запомни (я это часто повторяю, чтобы никогда не забывать), что делать добро своим похвальнее и полезнее, чем чужим. То немногое или многое, что посторонний уносит с собой, в твой дом уже не вернется и никогда уже не пригодится твоим внукам. Если чужой человек с твоей помощью разбогатеет, то не жди от него благодарности, ибо он уверен, что заслужил это; но если ты окажешь услугу родственнику, он сочтет себя обязанным тебе и вспомнит о ней, когда представится случай ответить твоим тем же. Если же ты не дождешься от него ни благодарности, ни услуг, все равно, как достойный и справедливый человек ты должен желать удачи близкому человеку, а не чужому. Но знай, что этого тебе не придется опасаться, если ты сумеешь правильно выбрать добросовестного приказчика и будешь следить за тем, чтобы он не испортился. Но скажи мне еще такую вещь, в каком случае при выборе управляющего тебе будет труднее узнать его нрав? Если это будет один из домашних, которые росли у тебя на руках и с которыми ты ежедневно общаешься, или некто посторонний, кого ты мало знаешь и с кем ты едва знаком? Я думаю, дорогой Лионардо, что распознать характер чужого куда сложнее, чем твоего близкого. А в таком случае, если для правильного выбора нам потребуется хорошо изучить и понять его нрав, кто же станет искать такого человека среди посторонних, а не близких? Кто предпочтет чужого, которого он плохо знает, своему, которого он знает хорошо? Нужно помогать родным, если они хороши и достойны, а если они не таковы, то нужно стараться изо дня в день воспитывать в них эти качества. Пренебрежение своими ради помощи чужим – признак черствости, а недоверие к своим при расчете на чужих – признак вероломства. Но я, пожалуй, слишком углубился в этот предмет. Как ты думаешь, Лионардо?

ЛИОНАРДО. По-моему, ваше суждение справедливо и истинно, и если бы все разделяли его так, как я, нашей семье, может быть, не пришлось бы жаловаться на многие обиды, полученные от посторонних лиц. Я признаю, что вы совершенно правы: кто не любит своих близких, не способен любить вообще.

ДЖАННОЦЦО. Это чистая правда! Если ты можешь взять своих, никогда не бери других. Подстегивать их и наставлять будет для тебя удовольствием, тебе будет приятно, если они станут относиться к тебе, как к отцу, и ты будешь счастлив, если сумеешь привлечь к себе добрыми поступками много молодежи, которая будет рассчитывать на тебя и проводить с тобой все время, как твои дети. Чужой так не поступит. Наоборот, когда появится что-то, принадлежащее нескольким лицам, будь то знания или имущество, он захочет быть твоим компаньоном и скажет, что хочет отделиться, потом начнет с тобой тяжбу, затем другую, чтобы поправить свои дела, а о твоих убытках или позоре и не подумает, лишь бы ему удалось поживиться. Но оставим это. Я мог бы назвать тысячу доводов в пользу того, что чужой человек всегда будет к тебе враждебен, а свой – дружелюбен. Близкие заботятся о твоем благе и о твоей чести, и стараются отвратить ущерб и позор, потому что твоя честь для них похвальна, а за твой позор и им отчасти стыдно. Но можно было бы привести еще множество соображений, чтобы тебе стало ясно, насколько полезнее, достойнее, похвальнее, надежнее и уместнее приглашать своих близких, а не посторонних людей. Если же тебя это не убедило бы, то я посоветовал бы тебе иметь снисхождение больше к своим домашним, чем к посторонним, и напомнил бы тебе о том, что на нас лежит обязанность заботиться о юношестве, учить ее добродетели и наставлять в похвальных делах. И будь уверен, что для нас, отцов семейства, великий позор, если мы пренебрегаем родственниками и не ценим их, вместо того, чтобы почитать и поддерживать их.

ЛИОНАРДО. Для меня этих доводов вполне достаточно. Я считаю, что неблагодарность по отношению к близким заслуживает самого строгого порицания, и уверен: кто не умеет ладить со своими, тем более не поладит и с чужими. Ваши советы по поводу бережливости очень полезны для меня и этих молодых людей, мы вам очень благодарны и были бы очень рады выслушать и остальное, на что мы и рассчитываем. Вы уже рассказали о доме, об имении и о занятиях, уместных с точки зрения бережливости, объясните же нам теперь, как поступать с повседневными расходами, не только на одежду и еду для семьи, но и на встречи с друзьями, на подарки и щедрые угощения. Иногда ведь приходится нести затраты ради поддержания чести и доброй славы дома, как это часто бывало в нашем роду, в том числе расходы наших отцов на строительство храма Санта-Кроче, храма дель Кармине, храма /Санта-Мария/ дельи Анджели и многих других общественных и частных сооружений внутри и вне города, в Сан-Миньято, в Парадизо, в Санта-Катерине[61]. Каким образом вы поступали бы в подобных случаях? Я знаю, что вы могли бы многое порассказать и на это счет.

ДЖАННОЦЦО. Конечно, у меня есть что сказать. ЛИОНАРДО. И что же?

ДЖАННОЦЦО. Слушайте. Я об этом иногда размышляю, и ты сам можешь судить, насколько я прав. Видишь ли, я делю все расходы на необходимые и менее необходимые; необходимыми я называю те расходы, не идя на которые ты не можешь достойно содержать семью, то есть они наносят ущерб чести того, кто их избегает, и интересам его близких; и чем больше этот ущерб, тем они необходимее. Таких статей очень много, но в целом можно сказать, что к ним относятся те, которые позволяют иметь и содержать дом, усадьбу и лавку, три вещи, доставляющие всю пользу и прибыток, потребные для семьи. Правда, менее необходимые расходы, бывает, имеют некоторые разумные основания, а бывает, что просто улетучиваются на ветер. Первые из них доставляют удовольствие, а если ты от них отказался, не причиняют вреда. К ним относится украшение картинами лоджии, покупка столового серебра, роскошные вещи, красивая одежда и щедрые подарки. Не очень необходимы, но не лишены смысла расходы на удовольствия, приятные и дозволенные развлечения, без которых ты и так смог бы хорошо и достойно прожить.

ЛИОНАРДО. Я понимаю, это могут быть прекрасные книги, великолепные скакуны и другие увлечения благородных и славных умов.

ДЖАННОЦЦО. Совершенно верно.

ЛИОНАРДО. Эти расходы можно назвать добровольными, потому что они вызваны скорее охотой, чем нуждой.

ДЖАННОЦЦО. Согласен. А безрассудны те расходы, кои заслуживают порицания, например, содержание дома змей и других, еще более страшных, свирепых и ядовитых животных.

ЛИОНАРДО. Например, тигров?

ДЖАННОЦЦО. Да нет, дорогой Лионардо, я имею в виду испорченных и порочных людей, потому что дурные люди хуже тигров и любых других самых опасных зверей. Один нечестивец может погубить всю семью. Нет более сильного и смертельного яда, чем наветы злоязычных людей, и нет столь же бешеной ярости, как ярость завистливого клеветника. Расходы на содержание подобных негодяев безрассудны и нелепы, и тот, кто их кормит, заслуживает осуждения. Надо бежать как чумы подобных кляузников, чураться доносчиков и паразитов, втирающихся в круг знакомых и друзей семьи. Не стоит водить дружбу и с теми, кто подкармливает подобных мерзавцев, ведь тому, кому нравятся злодеи, нравится и само зло. Кому нравится порок, тот сам порочен, а достойные люди не водятся с дурными. Поэтому дружба с последними не приносит ни пользы, ни удовольствия; их дверь и слух всегда готовы приоткрыться перед любым негодяем.

ЛИОНАРДО. Конечно, Джанноццо, вы правы, это не только безрассудные, но и очень вредные расходы, потому что испорченные люди, находящие удовольствие в подобных кознях, вводят тебя в подозрения своим наушничеством и наветами, и вызывают ненависть к твоим близким, если ты не веришь тем, кто по-настоящему тебя любит и предупреждает об их злодействе.

ДЖАННОЦЦО. Поэтому и не следует никогда идти на такие безумные расходы, и им подобные. Их надо избегать, а тех, кто их предлагает и советует, не слушать и не считать друзьями.

ЛИОНАРДО. А другие два вида расходов, Джанноццо, необходимые и добровольные, как нам следует к ним относиться?

ДЖАННОЦЦО. А как ты думаешь? Знаешь, как я поступаю, когда мне предстоят необходимые затраты? Я делаю их как можно быстрее.

ЛИОНАРДО. А вы заранее не обдумываете, какой именно способ избрать?

ДЖАННОЦЦО. Разумеется, обдумываю. Поверь, что я стараюсь ничего не делать впопыхах, но и не откладывать ничего, что назрело.

ЛИОНАРДО. Почему же?

ДЖАННОЦЦО. Потому что то, что необходимо сделать, лучше сделать сразу, хотя бы ради избавления от лишних мыслей. Так что на необходимые расходы я иду сразу, а с добровольными поступаю иначе, но также разумно.

ЛИОНАРДО. И как именно?

ДЖАННОЦЦО. Самым лучшим образом. Я тебе скажу: я выжидаю, дорогой Лионардо, выжидаю как можно дольше.

ЛИОНАРДО. Почему же так?

ДЖАННОЦЦО. Из наилучших побуждений.

ЛИОНАРДО. Я бы очень хотел узнать, каковы эти побуждения, ведь вы, я знаю, всегда поступаете в высшей степени разумно.

ДЖАННОЦЦО. Сейчас скажу. Я выжидаю, чтобы мое желание не улетучилось со временем само собой; если же оно сохраняется, то я располагаю этим временем, чтобы подумать, как потратить меньше, и получить наилучший результат.

ЛИОНАРДО. Благодарю вас, Джанноццо. Вы объяснили мне, как избегать лишних расходов, от которых мне, как и другим молодым людям, редко удается воздерживаться.

ДЖАННОЦЦО. Поэтому и нужно относиться к нам, старикам, с уважением, а вам, молодежи, полезно обращаться к старшим за советом, в котором вам никогда не откажут. В этом мире многие вещи лучше познаются на опыте, чем с помощью благоразумных рассуждений, и мы, люди, умудренные годами и делами, хотя и не ученые, зато обдумавшие все жизненное устройство и выбравшие самое лучшее, не сомневайся, более способны с нашими навыками разобраться во многих вещах, чем вы, ученые, с вашими тонкостями и хитрыми правилами. Я вам скажу, кратчайшая дорога к правильной, как вы говорите, философии – это постоянное общение и беседа со стариками, когда вы расспрашиваете их, выслушиваете и слушаетесь, ибо время, отличный наставник в делах, наделяет стариков глубокими познаниями во всем том, что полезно смертным и наполняет наше существование спокойствием, безмятежностью и достойным досугом.

ЛИОНАРДО. Мы и рассчитывали узнать от вас множество прекрасных вещей, но ваши последние и предшествовавшие замечания выше всех наших ожиданий. Вы рассказываете о таких сторонах бережливости, о которых я и не подозревал. Но не знаю, правильно ли я вас понял. Я хочу сказать, Джанноццо, что быть отцом семейства, как вы его нам обрисовали, по-моему, очень тяжело. Прежде всего, нужно беречь свое имущество, умерять и направлять собственные эмоции, сдерживать и ограничивать влечения плоти, применяться ко времени и использовать момент, управлять и руководить своим семейством, вести хозяйство, сохранять дом, ухаживать за имением, – и каждая из этих вещей сама по себе не проста для того, кто относится к ним серьезно, а все они вместе, как я полагаю, не позволяют достичь такого совершенства, чтобы ничего не было упущено.

ДЖАННОЦЦО. Это мнение ошибочно. Эти вещи, дорогой Лионардо, не таковы, какими они тебе, вероятно, кажутся; они не столь трудны, как ты думаешь, потому что связаны между собой, и тому, кто хочет быть хорошим отцом семейства, придется, совершенствуясь в одной из них, позаботиться и об остальных. Кто умеет не терять времени, тот умеет почти все, а кто умеет использовать время, тот будет повелевать всем, чем захочет. А если все эти предметы действительно трудны, то в них заключена такая польза и такое удовольствие для тех, кому они приятны, и одновременно такие огорчения, если ты ими пренебрегаешь, что занимаясь ими, ты не испытываешь скуки или усталости, и наоборот, они захватывают всякого благоразумного человека, если он не лентяй и не бездельник, ибо нам должны нравиться наши занятия. Нет ничего приятнее, чем доставить себе удовольствие, и тот, кто делает что ему нравится, получает большое удовольствие, так что для нас похвально делать все как следует, в противном же случае нас ожидают только упреки и убытки. Если же ты предпочитаешь увеселения, выбирай то, что больше всего подходит тебе по наклонностям, возрасту, нраву и возможностям, но не уступай никому первенства, чтобы не другие определяли, что тебе подобает и надлежит делать, а все твои близкие подчинялись твоим решениям и воле. Так ты добьешься, чтобы каждый из домашних выполнял свои обязанности. Твои приказчики будут заниматься делами, тот на вилле, этот в городе, другие там, где нужно; в общем, всякий на своем месте.

Припоминаю, как мессер Бенедетто Альберти, любивший у себя дома предаваться изучению полезных наук, а в обществе имевший много друзей и поклонников, с присущей ему доброжелательностью и серьезностью имел обыкновение рассуждать о вещах прекрасных и достойных, приятных и полезных для его слушателей, и частенько ссылался на этих ваших ученых. Так вот, вы, ученые, говоря о благоразумии и нашем образе жизни, любите приводить в пример муравьев и говорите, что нужно подражать им, сегодня проявляя заботу о завтрашнем дне. А при избрании государя, по-вашему, следует использовать опыт пчел, подчиняющихся одной главе и усердно трудящихся и прилагающих все силы на общее благо. Одни из них собирают с цветов пыльцу, другие накапливают материал и переносят грузы, третьи распределяют их, четвертые строят соты, и все вместе они охраняют спрятанные ими богатства и сокровища. У вас много таких занимательных сравнений, которые поясняют, что вы хотите сказать, и забавляют слушателей. Итак, с вашего разрешения я бы тоже хотел использовать свой пример, хотя и не столь удачный, как ваши, но, разумеется, уместный, чтобы лучше и понятнее объяснить вам наглядно, как бы показать воочию, что требуется от отца семейства. Таким образом, в моем рассуждении я последую этому вашему похвальному и достойному обыкновению. Посмотрите на паука, который распределяет все ниточки своей паутины лучами, так что каждая из них, простираясь на большое расстояние, берет начало в середине, где находится место пребывания и обиталище трудолюбивого насекомого. Закончив свою работу, он остается там и внимательно за всем следит, так что, когда даже самая тонкая и удаленная из ниточек приходит в движение, он это замечает, появляется там и наводит порядок. Так и должен поступать отец семейства. Пусть он распределит свои дела, устроит их так, чтобы они зависели только от него, сходились к нему и покоились на самых прочных основаниях, и пусть отец семейства будет в курсе всего происходящего, всегда готовый вмешаться, если нужно. Не знаю, дорогой Лионардо, нравится ли тебе такое сравнение.

ЛИОНАРДО. Разве ваши слова могут мне не понравиться? Клянусь, Джанноццо, я не встречал более уместного и подходящего сравнения, и я прекрасно понимаю, что так оно и есть, как вы говорили, что умение и старание того, кто всем управляет, преодолевают и смягчают все трудности. Не знаю только, иногда ведь кажется, что внешние дела мешают домашним, а домашние нужды часто не оставляют времени, чтобы исполнить гражданский долг. Поэтому я не уверен, что при всем нашем старании мы сможем как следует справиться со всеми делами.

ДЖАННОЦЦО. Не думай, что на этот случай нет простого и отличного средства.

ЛИОНАРДО. Какого же?

ДЖАННОЦЦО. А вот какого. Пусть отец семейства поступает, как я. Домашние нужды представляли для меня немалую обузу, потому что мне часто приходится общаться с людьми вне дома, занимаясь более важными делами. Поэтому я решил избавиться от этого бремени и оставить за собой внешние надобности, заработок и сделки, которые требуют общения, а остальное и все менее значительное, что касается домашнего хозяйства, поручить моей жене. Я так поступил, потому что, по правде говоря, женщине не очень подобает торговаться в публичных местах, среди мужчин, а мне кажется постыдным сидеть дома, как бабе, в то время как следует занять свое место между сограждан, беседовать и вести дела с достойными и честными чужеземцами. Не знаю, одобришь ли ты это, ведь есть такие люди, что предпочитают обшаривать и ощупывать каждый уголок в доме, чтобы ничто не скрылось от их глаз и рук; они проверяют все, даже фитили в лампах, не слишком ли они истрепались; притом они утверждают, что их дела никого не касаются, и нет ничего постыдного в том, что они заводят у себя свои порядки. Они ссылаются на поговорку, которую любил повторять мессер Никколайо Альберти, человек весьма щепетильный: что старание и забота о вещах – родители богатства. Это изречение мне очень нравится, потому что прилежание всегда полезно, но я не считаю, что человеку, занятому мужскими делами, стоит вникать или проявлять внимание к подобным домашним пустякам. Не знаю, прав ли я. Каково твое мнение, Лионардо?

ЛИОНАРДО. Я согласен с вами, ведь древние разделяли ваше убеждение и говорили, что природа наделила мужчин возвышенной душой и большей, чем у женщин способностью с оружием в руках и благоразумием противостоять опасностям, угрожающим отчизне, святыням и их потомству. Мужчины обладают более сильным и твердым по сравнению с женщинами духом, который позволяет им выдерживать вражеский натиск; они более выносливы, более стойки в беде, и к тому же им более пристало отправляться в чужие земли, дабы обзавестись дарами фортуны и приумножить их. Женщины, напротив, почти все робки от природы, изнеженны, медлительны, поэтому для них сподручнее сидеть дома и охранять имущество, ведь природа сама как будто бы распорядилась нашей жизнью и мужчинам заповедала устраивать семейный очаг, а женщинам – хранить его. Пусть женщина, запершись в доме, защищает его и себя, довольствуясь досугом, в опаске и сомнении. Мужчина пусть охраняет жену, дом, своих близких и свою отчизну, но не сидя дома, а упражняя свой дух и тело в доблести, даже если при этом потребуется проливать пот и кровь. Но я уверен, Джанноццо, что эти лодыри, которые целые дни проводят в женском обществе и даже усваивают женский образ мысли, не обладают сердцем мужчины и величием духа и заслуживают порицания, ибо они предпочитают быть бабами, а не мужчинами. Тот, кому нравится доблесть, должен стараться быть доблестным, а кому нравятся все эти женские пустяки, доказывает, что он заслуживает называться бабой. Поэтому вас можно только похвалить за то, что вы отдали маловажные дела на откуп жене, а себе оставили, насколько я знаю, все мужественные и похвальные занятия.

ДЖАННОЦЦО. Да, тебе хорошо должно быть известно, что я всегда почитал долгом отца семейства не только вести себя, как подобает мужчине, но и избегать сколько возможно женских занятий и поступков. Все домашние мелочи нужно предоставить женам, как я и сделал.

ЛИОНАРДО. Вы можете похвастаться тем, что ваша жена отличается перед другими своими добродетелями. Не знаю, может ли сравниться с ней другая женщина в ее деловитости и благоразумии при управлении домом.

ДЖАННОЦЦО. Это верно, благодаря своему уму и благонравию, но еще скорее, моим наставлениям она стала отличной матерью семейства.

ЛИОНАРДО. Значит, вы ее обучали?

ДЖАННОЦЦО. И очень многому.

ЛИОНАРДО. Как же вы при этом поступали?

ДЖАННОЦЦО. А вот как. Когда прошло несколько дней и моя жена свыклась с мыслью, что находится в чужом доме, вдали от матери и других близких, я взял ее за руку и провел по всему хозяйству. Я показал ей место для хранения зерна наверху и кладовую для вина и дров внизу. Я объяснил ей, где хранятся все запасы еды, и в общем в доме не осталось такой утвари, местонахождение и назначение которой не было бы известно моей супруге. Потом мы вернулись в мою комнату, и я, заперев дверь, достал ценные вещи, серебро, платья, гобелены, драгоценные камни, чтобы объяснить, где их место.

ЛИОНАРДО. То есть все эти драгоценности вы хранили у себя в комнате, взаперти, потому что, я полагаю, это было надежнее и безопаснее.

ДЖАННОЦЦО. Да нет, дорогой Лионардо, скорее для того, чтобы в любое время проверять их без свидетелей; будьте уверены, дети мои, что неразумно вести такой образ жизни, при котором всей семье известно о каждом нашем шаге, знайте, что проще оградить себя от немногих, чем от всех. То, о чем известно немногим, сберечь легче, и потерянное легче вернуть себе, если оно досталось немногим, поэтому, наряду с прочими причинами, я всегда предпочитал менее опасным хранить все свои ценности в самом тайном и недоступном месте, вдали от взглядов и прикосновений толпы. Мне всегда хотелось, чтобы они были застрахованы от огня и от всех возможных неприятностей, находясь там, где я могу уединиться сам или с тем, кого приглашу, и получить удовольствие, осматривая и проверяя их, а не там, где любой желающий сможет узнать обо мне больше, чем нужно. А самое подходящее для этого место – моя спальня, но, как я уже сказал, ничто из моих драгоценностей не осталось скрытым для жены. Я открыл перед ней все свои сокровища, все объяснил и показал. Только книги и записи, как свои, так и моих предков я поместил под замком таким образом, что жена ни тогда, ни потом не могла их не только прочитать, но и увидеть. Записи я держал не в рукавах одежды, а взаперти и расставленными в строгом порядке в своем кабинете, как некий священный предмет, и никогда не позволял моей супруге входить туда даже вместе со мной, и еще требовал, чтобы, случайно наткнувшись на какую-то мою запись, она сразу мне ее отдала. И дабы отбить у нее всякую охоту когда-либо заглядывать в мои писания и вникать в мои тайные дела, я очень часто при ней бранил тех дерзких и самонадеянных женщин, которые слишком сильно стараются разузнать о делах своего мужа и других мужчин вне дома. Я все время напоминал ей справедливые слова мессера Чиприано Альберти, человека мудрого и достойного, обращенные к жене его близкого друга, которая проявляла чрезмерное любопытство и задавала слишком много вопросов о том, где и с кем ночевал ее муж. Чтобы предостеречь ее в меру своей возможности и даже, вероятно, дружеского долга, он сказал ей: «Ради твоего же блага, милая моя, советую тебе больше вникать в дела домашние, а не посторонние, и хочу по-братски напомнить тебе мудрое речение, что женщины, часто шпионящие за своими мужьями, скорее всего, слишком от них зависят, и выказывают таким поведением желание больше узнать, насколько чужим известны их нравы, чем осведомиться о чужих делах. Суди сама, что для порядочной женщины хуже». Так говорил мессер Чиприано; и я подобным же образом наставлял мою жену и старался, чтобы она, во-первых, не могла, а во-вторых, не стремилась быть посвященной в мои секреты больше, чем я сам того пожелаю; и я никогда не делился ими ни с женой, ни с другими женщинами. Я совершенно не одобряю тех мужей, которые советуются с женами и не умеют хранить свои секреты в тайне. Они безумцы, если рассчитывают встретить в женском уме подлинное благоразумие и здравое суждение; истинные безумцы, если полагают, что жена может быть более стойкой и лучше держать язык за зубами, чем сам муж. О, глупцы, разве вы, болтая с женой, забываете, что женщины способны на что угодно, но только не помалкивать? Поэтому я всегда старался скрывать свои секреты от женщин, и хотя нахожу свою жену самой ласковой, сдержанной и скромной из всех, почел за лучшее, чтобы она не могла принести мне вреда даже невольно.

ЛИОНАРДО. Великолепный совет! Если ваша жена не узнала от вас ни одной вашей тайны, вы не менее благоразумны, чем удачливы.

ДЖАННОЦЦО. Такого никогда не было, дорогой Лионардо, и вот почему: сперва, поскольку она была очень скромна, у нее не было заметно намерения знать больше, чем следует, и я видел, что она вела разговор только о хозяйстве, о повседневных делах и о детях, причем я охотно с ней беседовал, дабы она скорее со всем познакомилась и, говоря со мной и отвечая на мои вопросы, научилась справляться со своими делами, а еще затем, чтобы у нее не появилось охоты вступать в рассуждения о более важных и приватных делах. Я поступил так: свои записи и секреты я тщательно скрывал от нее, а все прочее еще тогда и впоследствии я решил предоставить жене и полностью положиться на нее во всех менее важных вещах, чтобы самому об этом не думать. Когда моя жена увидела и узнала, где место для каждой вещи, я сказал ей: «Дорогая жена, ты должна заботиться не меньше меня о том, чтобы дорогие и приятные нам предметы были в целости и сохранности, и о том, чтобы нам всего хватало и мы обо всем успевали вовремя подумать. Ты видела все наше имущество, которое, слава Богу, достаточно для нас с избытком: если мы сумеем сохранить его, оно послужит и тебе, и мне, и нашим детям. Поэтому, дорогая жена, ты должна быть столь же прилежной и заботливой, как я».

ЛИОНАРДО. И что же вам ответила ваша супруга?

ДЖАННОЦЦО. Она ответила, что привыкла подчиняться отцу и матери, и они наказали ей повиноваться мне, поэтому она готова делать все, что я ей прикажу. Тогда я сказал ей: «Дорогая, кто умеет слушаться отца и мать, легко научится угождать мужу. Однако, – сказал я, – знаешь, как мы сделаем? Ночная стража на городских стенах, если кто-то из них заснул, он не обидится, что товарищи его разбудят, чтобы он мог исполнять свой долг, вот так и я, дорогая жена, буду очень рад, если ты, заметив какое-то мое упущение, скажешь мне об этом, ибо я увижу при этом, насколько ты печешься о нашей чести и пользе, и о благе наших детей; тогда и тебе не будет неприятно, если я сделаю тебе в случае надобности замечание. Мои ошибки будешь поправлять ты, и так мы вместе постараемся превзойти друг друга в любви и прилежании. Это имущество, эта семья и дети, которые у нас родятся, все это наше, и твое и мое. Поэтому мы должны думать не о том, сколько вложил каждый из нас, но о том, как нам сохранить наше общее. Я буду добывать все необходимое, чтобы ты дома ни в чем не нуждалась, а ты позаботишься о правильном использовании нашего добра».

ЛИОНАРДО. И как, по-вашему, ей это понравилось?

ДЖАННОЦЦО. Даже очень, она сказала, что будет рада услужить мне со всем старанием, если это доставит мне удовольствие. Тогда я заметил: «Дорогая супруга, послушай: самое приятное, что ты можешь для меня сделать, это три вещи: во-первых, никогда не приглашать в эту постель кого-то, кроме меня». Тут она покраснела и опустила глаза. Но я еще раз повторил, чтобы в этой моей комнате она принимала только меня, и это было первое пожелание. Второе, сказал я ей, заботиться о семье, оберегать ее и без лишних притязаний поддерживать в ней мир и покой; это второе пожелание. Третье, это следить за тем, чтобы в доме ничего не пропадало зря.

ЛИОНАРДО. Вы объяснили ей, как она должна выполнять ваши заповеди, или она сама по себе была к этому вполне готова?

ДЖАННОЦЦО. Не думай, дорогой Лионардо, что молодая девушка может хорошо разбираться в жизни. Да от девиц и не требуется той хитрости и того лукавства, которые подобают матери семейства, достаточно скромности и целомудрия, каковыми добродетелями моя жена обладала в высшей степени, и не могу передать тебе, с какой почтительностью она мне отвечала. Она сказала, что мать научила ее только прясть, шить и быть честной и послушной, так что она хотела бы узнать у меня, как управлять семейством, и обо всем прочем, что мне будет угодно.

ЛИОНАРДО. И что же, Джанноццо, научили вы ее всему этому?

ДЖАННОЦЦО. Например, чему? Засыпать без мужчины, если меня нет рядом?

ЛИОНАРДО. Я рад, Джанноццо, что серьезный и возвышенный тон ваших рассуждений и советов не мешает вам шутить.

ДЖАННОЦЦО. Конечно, было бы смешно, если бы захотел обучить ее спать в одиночестве. Не знаю, преуспели ли твои древние в подобных наставлениях.

ЛИОНАРДО. Никоим образом. Правда, рассказывают, что они уговаривали женщин, чтобы те старались выглядеть в своих делах и поступках не хуже, чем они есть. Говорят еще, что они объясняли своим женам, что им поэтому не стоит мазать лицо белилами, румянами и тому подобными средствами.

ДЖАННОЦЦО. Признаюсь тебе, что и у меня не было недостатка в подобных объяснениях.

ЛИОНАРДО. Я бы очень хотел узнать, каким образом мне, когда я женюсь, удастся сделать то, чего не удается большинству мужей. Мало кто одобряет пристрастие жены к румянам, но никому, пожалуй, не дано отучить ее от них.

ДЖАННОЦЦО. Тут я проявил благоразумие, и тебе небезынтересно будет услышать, каким остроумным способом я внушил ей отвращение ко всем прикрасам. Послушайте, для вас это будет полезно. Когда я препоручил жене все домашние дела и мы уединились, как я уже сказал, в запертой комнате, мы преклонили колени и просили Господа, чтобы он позволил нам во благо использовать все то, что даровано нам по его снисхождению и милосердию, а также благочестиво молили его, чтобы он ниспослал нам долгую и спокойную, счастливую совместную жизнь, много сыновей, мне – богатство, дружбу и честь, а ей – достоинство, целомудрие и способность быть хорошей хозяйкой.

Потом, когда мы встали с колен, я сказал:

«Дорогая жена, для нас будет недостаточно владеть этими прекрасными и благословенными вещами, о которых мы просили Господа, если мы сами не проявим того прилежания и стараний, на каковые мы способны, о чем мы и молились. Я, дорогая жена, всеми силами буду стараться и добиваться того, о чем мы просили Бога; приложи и ты все свои старания и стремления, все способности, с присущей тебе скромностью, дабы Господь услышал тебя и одобрил твои намерения во всем, о чем ты просила. Но знай, что нет ничего более важного для тебя, угодного Господу и полезного для наших детей, чем твоя честь. Честь жены всегда была украшением семьи, честь матери – частью приданого дочерей; честь всякой женщины всегда значила для нее больше, чем красота. Прекрасные черты лица ценятся, но бесстыдный взгляд встречает порицание, часто заставляет краснеть от стыда или бледнеть от боли и огорчения. Величавый вид привлекает, но непристойный жест, несдержанный поступок немедленно разрушают впечатление. Бесстыдство не угодно Богу, и знай, что суровее всего он карает женщин не за что иное, как за их недостойное поведение: он наделяет их дурной славой, и остаток жизни они проводят в печали. Знай, что тот, кто действительно любит достойной любовью, тот ненавидит порочность, и порочностью женщины дорожат лишь те, кто им враждебен. Твоя порочность не будет противна только тому, кого радуют все наши неприятности и потери. Поэтому, дорогая супруга, следует избегать всякого рода недостойных поступков и вести себя так, чтобы выглядеть в глазах окружающих целомудренно, ибо первые оскорбляют Бога, меня, наших детей и тебя самое, а достойное поведение вознаграждает тебя хвалой, уважением и всеобщей благодарностью, от Господа же ты можешь ожидать исполнения твоих желаний и просьб. Итак, если ты стремишься к похвалам за твою честность, то будешь избегать любых непохвальных поступков, любых неосторожных слов, любых несдержанных и необдуманных порывов. И прежде всего ты возненавидишь все эти уловки, с помощью которых многие женщины стараются понравиться противоположному полу, полагая, что накрасив лицо и намазав его румянами и белилами, надев фривольные и бесстыдные наряды, они будут более привлекательны для мужчин, чем если украсят себя естественной простотой и подлинным достоинством. Очень глупо поступают те легкомысленные женщины, кои, намазывая лицо румянами и ведя себя развязно, рассчитывают на похвалы окружающих, ибо они не замечают, что, выставляя себя напоказ, притягивают к себе толпы развратников. Последние осаждают их и, кто благодаря своей назойливости, кто обманом, кто упорством завладевают ими, так что несчастная и жалкая девица попадает в ловушку, из которой ей уже не выбраться, не запятнав себя великим и вечным позором».

Так я сказал своей жене, и чтобы еще лучше внушить ей, что для женщины не только предосудительно, но и опасно уродовать свое лицо такой известкой и ядовитыми снадобьями, которые безумные бабы именуют прикрасами, смотри, Лионардо, как остроумно я поступил. Там была прекрасная статуэтка Христа, сделанная из серебра, только голова и ладони из слоновой кости: стоя, как обычно, в нише, она вся светилась и блестела. Я сказал: «Дорогая жена, если ты утром намажешь лицо этой статуи мелом, известью и тому подобными средствами, возможно, она станет белее и ярче, но потом ветер поднимет пыль, которая запачкает статую, вечером тебе придется ее мыть, а на следующий день – снова подкрашивать и снова мыть. Теперь скажи, если спустя много дней ты захочешь продать в таком подкрашенном виде, сколько ты за нее получишь? Больше, чем за некрашеную?» Она ответила: «Гораздо меньше». «Так оно и есть, – сказал я, – ведь тот, кто покупает образ, платит не за краски, которые можно наносить и смывать, но за качество статуи и за высокое мастерство. Поэтому ты напрасно потратилась бы эти подкрашивания. Скажи, если бы ты продолжала мыть и подкрашивать ее месяцы и годы, стала бы она лучше?» «Не думаю», – ответила она. «Напротив», – говорю я, «ты испортила бы ее, повредила бы, сожгла бы слоновую кость известкой, сделала бы ее рыхлой, она бы стала серой и пожелтела. Так и было бы. И если эти притирания так действуют на твердую слоновую кость, которая сама по себе может храниться вечно, то будь уверена, дорогая жена, что они нанесут куда больший ущерб твоему лбу и щекам, сохраняющим нежность и изящество, пока ты не используешь прикрасы, – они сделают их дряблыми и шершавыми». Не сомневайся, что во всех ваших помадах содержатся яды, которые изуродуют тебя куда сильнее, чем эту слоновую кость, потому что твое лицо будет страдать от каждой пылинки и от каждой капли пота. Красоты это тебе не прибавит, а привлекательность у тебя отнимет, а со временем твоя кожа покроется морщинами».

ЛИОНАРДО. Ну и как, согласилась она с вашими доводами?

ДЖАННОЦЦО. Кто же, будучи в здравом уме, с ними не согласится? Более того, чтобы она скорее мне поверила, я заговорил о своей соседке, во рту у которой оставалось мало зубов, да и те все изъедены, глаза у нее были всегда воспаленные и ввалившиеся, кожа на лице дряблая и пепельно-серая; все тело болезненное и неопрятное; только серебристые волосы сохранили некоторую привлекательность. Я спросил жену, хочет ли она быть блондинкой и походить на нее? «Конечно, нет!», – ответила она. «Почему же?», – говорю я, «Она кажется тебе старой? Сколько ей лет, по-твоему?» Она застенчиво мне ответила, что ей трудно судить, но, наверное, не меньше, чем кормилице ее матери. Тогда я ей поклялся, что она и на два года не старше меня, то есть ней не исполнилось тридцати двух лет, но прихорашивающие снадобья придали ей такой изношенный вид, почему она и выглядит не по годам старой. Увидев, что жену это чрезвычайно удивило, я привел ей в пример всех наших девушек из рода Альберти, моих двоюродных сестер и прочих. «Смотри, женушка», – сказал я, «какие живые и свежие все наши девицы, и все потому, что они мажутся только водой. Так и ты поступай, дорогая жена. Тебе не нужно белить и штукатурить лицо, чтобы выглядеть передо мной красивее, потому что ты и так, по-моему, бела и румяна, и для тебя достаточно быть опрятной и умывать лицо простой водой, как все в нашей семье. К тому же, дорогая супруга, твоя красота предназначена только для меня, и знай, что меня не обрадует, если ты захочешь ввести меня в заблуждение, пририсовав то, чего у тебя нет. Впрочем, ты меня бы и не обманула, потому что я вижу тебя постоянно и помню, как ты выглядишь без прикрас. Подумай сама, дороже ли тебе кто-то из посторонних, чем твой муж. Но имей в виду, жена, что та, кто больше старается понравиться посторонним, чем, как ей подобало бы, домашним, та лишь свидетельствует о предпочтении, отдаваемом ею чужим перед мужем».

ЛИОНАРДО. Мудрые слова. Но прислушалась ли она к ним?

ДЖАННОЦЦО. На свадьбах иногда мне казалось, что ее румянец сильнее обычного, то ли потому, что она смущалась на людях, то ли из-за того, что ее разогревали танцы; но дома такого не бывало, разве что однажды, когда на Пасху мы ждали друзей с женами, которых я пригласил на ужин. Тогда моя супруга с Божьей помощью нарумянилась и встречала, довольная собой, каждого из гостей, старалась попасться каждому на пути и со всеми шутила. Я это заметил.

ЛИОНАРДО. Вас это огорчило?

ДЖАННОЦЦО. Ах, Лионардо, жена никогда не доставляла мне огорчений.

ЛИОНАРДО. Никогда?

ДЖАННОЦЦО. А почему мы должны были дуться друг на друга? Никто из нас не требовал от другого ничего такого, что могло бы его обидеть.

ЛИОНАРДО. Все же я полагаю, что вас задело такое невнимание к вашим просьбам.

ДЖАННОЦЦО. Да, здесь ты прав. Я, однако, ничем не выказал своего недовольства.

ЛИОНАРДО. Вы не пожурили ее?

ДЖАННОЦЦО. Хм, пожалуй, но по-доброму, ведь я, дети мои, всегда старался поучать мягко, чтобы дурное не вошло в привычку, а доброжелательность сохранилась. Запомните это хорошенько. Женщин гораздо легче переубедить с помощью уговоров и доброго отношения, чем какими угодно строгостями и наказаниями. Слуга может стерпеть угрозы, побои и, может быть, не обидится, если ты на него накричишь; но жена станет скорее подчиняться тебе из любви, нежели от страха, как и всякий свободный человек, который охотнее сделает тебе приятное, чем станет услужать. Поэтому следует мягко поправить женину ошибку, что я и сделал.

ЛИОНАРДО. И как же вы ей выговорили?

ДЖАННОЦЦО. Я подождал, пока застану ее в одиночестве, и с улыбкой сказал: «Чем ты так запачкала лицо? Не ударилась ли ты о сковородку? Умойся, пока тебя не подняли насмех. Мать семейства должна быть благонравной и опрятной, если она хочет, чтобы и вся семья научилась быть таковой». Она поняла меня и заплакала. Я дал ей время смыть слезы и заодно румяна. После чего мы никогда не возвращались к этой теме.

ЛИОНАРДО. О благонравнейшая жена! Могу себе представить, что, если она была такой покорной и так одарена скромностью, ваша супруга являла прекрасный пример благонравия и послушания всей семье.

ДЖАННОЦЦО. Все жены станут слушаться мужей, если мужья будут вести себя, как подобает. Но есть такие неразумные мужья, которые рассчитывают добиться от жены послушания и уважения явной и жалкой услужливостью, выказывая в словах и жестах свое малодушие и распущенность; жены от этого становятся столь же испорченными и упрямыми. Я всегда старался не давать слабину ни в своих словах, ни в поступках, и ни в чем не подчиняться ей. Я, наверное, никогда не сумел бы подчиниться той, кому я на словах обещал быть слугой. Поэтому я всегда выказывал свою мужественность, всегда призывал ее хранить достоинство, напоминал о необходимости соблюдать приличия, говорил обо всех правилах, которым должна следовать настоящая мать семейства, и часто повторял: «Дорогая жена, чтобы жить дома спокойно и безмятежно, прежде всего для семьи потребны благонравие и скромность, а они зависят от твоей способности добиться послушания и уважения. Но если ты сама не будешь предельно скромной и благонравной, будь уверена, что и от других не добьешься того, чего сама лишена. Благонравие же и скромность признают в тебе тогда, когда ты проникнешься отвращением ко всему дурному, а это будет полезно еще и тем, что домашние станут воздерживаться от подобного, чтобы не огорчить тебя. Если же семья не получит в твоем лице примера безупречной сдержанности и благонравия, не сомневайся, что ее члены не очень станут тебя слушаться и еще менее станут уважать. С уважением относятся лишь к достойным лицам. Достоинство вытекает из добрых нравов, и кто сохраняет достоинство, того и уважают, а кто умеет заставить себя уважать, тот и заставит себе подчиняться. Но кто утратит добронравие, тот быстро лишится и достоинства, и уважения. Поэтому, дорогая жена, тебе надлежит в каждом слове, поступке и шаге быть и стремиться выглядеть весьма скромной и благонравной. И имей в виду, что скромность достигается в основном за счет умения зрело и серьезно соразмерять каждое свое движение, разумно и здраво взвешивать каждое свое слово, как в кругу семьи, так и, тем более, среди чужих людей. Поэтому я буду очень рад, если увижу, что тебе неприятны эти игривые жесты, это размахивание руками, это кудахтанье, которым отличаются некоторые торговки, что трещат с утра до вечера дома и на улице, болтая и рассказывая своим товаркам обо всем, что им известно и что неизвестно, – это верный способ прослыть легкомысленной и безмозглой. Молчаливость всегда была украшением женщины, придавая ей серьезность и достоинство; излишняя болтливость всегда была признаком и свойством куриных мозгов. Поэтому для тебя лучше помалкивать и слушать, а не болтать, а в разговоре никогда не выдавать другим наших секретов и никогда чрезмерно не любопытствовать по поводу чужих. Целыми днями судачить о посторонних делах, забывая о домашних, – дурная и предосудительная для женщины привычка. Ты же управляй семьей как должно, со старанием, и тогда все наши домашние дела будут в порядке».

ЛИОНАРДО. Я думаю, что, наряду с прочим, вы научили ее управлять семьей.

ДЖАННОЦЦО. Будь уверен, что я постарался сделать ее совершенной матерью семейства. Я сказал ей: «Дорогая жена, твоя задача состоит в том, чтобы каждый в доме занимался своим делом. Ты должна распределять эти дела между домашними в меру их способностей и надежности, а затем часто проверять, как они справляются. Тогда они, трудясь на пользу и на благо всей семьи, будут знать, что ты их ценишь, и того, кто прилагает больше усилий, чем другие, ты, дорогая жена, не забывай похвалить в присутствии других, дабы в будущем, рассчитывая на новую благодарность, он старался еще больше, а остальные стремились заслужить такую же похвалу. Затем мы будем вместе вознаграждать каждого по его заслугам и таким образом добьемся того, что все домашние еще сильнее полюбят нас и будут нам преданы».

ЛИОНАРДО. Но все же, Джанноццо, мы видим, что не только работники, но и домашние слуги в большинстве своем не так уж благоразумны, ведь будь они половчее и поспособнее, то не служили бы у нас и выбрали себе другое ремесло. Не объяснили вы жене, как ей вести себя с этими грубыми и бестолковыми людьми и как заставить их себе подчиняться?

ДЖАННОЦЦО. Не сомневайся, что слуги подчиняются настолько, насколько этого хотят господа. Но есть такие хозяева, которые хотят, чтобы слуги исполняли для них то, чего они не умеют приказать, а есть и такие, кто не годится в хозяева и не умеет себя поставить. Имейте в виду, дети мои, что нет столь исполнительного слуги, который станет слушаться вас, когда вы не сумеете им повелевать, и нет столь упрямого слуги, который не подчинился бы вам, если вы сможете должным и разумным образом настоять на своем. Нужно добиться того, чтобы слуги любили и уважали вас не меньше, чем подчинялись, и я нахожу, что добиться уважения можно тем же способом, которому я научил свою жену. Я сказал ей, чтобы она как можно меньше времени проводила в беседах со служанкой, как и с домашними слугами, ибо фамильярность вредит уважению. Я сказал ей еще, чтобы она распоряжалась ими не так, как некоторые, кто обращается ко всем сразу и говорит: «Пусть один из вас сделает то-то». Потом, когда никто и пальцем не пошевелит, все виноваты, но наказывать некого. И чтобы она не разрешала служанкам и работникам выходить из дому без ее разрешения, тогда они будут старательнее и всегда будут под рукой; но нельзя отпускать всех сразу, ведь кто-то должен всегда оставаться в доме для присмотра за имуществом и на случай, если что-то потребуется. Я всегда предпочитал, чтобы в семье было так заведено: в любое время дня или ночи в доме кто-то должен быть настороже для всяких надобностей, которые могут приключиться. Я всегда держал дома гуся и собаку; эти животные очень чутки и, как вы знаете, они дружелюбны и вместе с тем недоверчивы. Глядя друг на друга, они будут всегда настороже и в случае чего поднимут всех на ноги, поэтому они полезны для охраны дома. Таковы мои обыкновения. Но вернемся к нашему предмету. Я сказал жене, чтобы она всех никогда не отпускала, а если кто-то из них будет опаздывать, чтобы без лишней строгости, но настояв на своем, она выясняла, в чем дело. Кроме того, я сказал:

«Поскольку часто бывает, что даже почтительные и послушные слуги иногда не ладят друг с другом и заводят ссоры, то я велю тебе, дорогая жена, быть осторожной и никогда не вмешиваться в чьи-либо распри и пререкания, а также никому в доме не позволять дерзнуть сказать или сделать что-то ему ненадлежащее. И если ты, женушка, сумеешь с этим справиться, никогда не прислушивайся к жалобщикам и не принимай участия в спорах, ибо свары среди домашних отвлекут их и помешают им хорошо тебе служить. Ведь если кто-то посчитает себя обиженным этим доносчиком или тобой – за то, что ты к нему прислушалась, то его душу всегда будет снедать жажда мести, он будет всячески стараться ввести соперника в немилость и радоваться, когда тот допустит какую-нибудь серьезную ошибку в наших делах. Тогда последнего ждет увольнение, а первый получит возможность поступать так же, с кем пожелает. Но тот, кто сможет по своему произволу выгнать из нашего дома любого, не станет ли он, дорогая супруга, нашим хозяином, а не слугой? Если же он не преуспеет в своих планах, в доме из-за него всегда будет царить беспорядок, в то же время он будет постоянно думать, как ему лучше воспользоваться утратой твоего расположения и, заботясь о себе, забудет о наших интересах. Изменив тебе, он найдет достаточно поводов, чтобы обвинить нас. Итак, ты видишь, сколь вредно держать дома доносчиков и зачинщиков ссор; от них нелегко избавиться без убытков и скандалов. Прибавь к этому, что, не прогоняя их, тебе придется все время менять слуг, потому что они предпочтут искать новых хозяев вместо того, чтобы подчиняться нашим домашним, и извиняя себя, станут наговаривать на тебя, и вследствие их наветов тебя начнут считать надменной и капризной, либо скупой и жадной».

Итак, дорогие дети, за раздоры в доме никого нельзя похвалить. А их в доме не будет, если его глава благоразумен. Отсутствие здравомыслия у главы семьи делает остальных ее членов менее осмотрительными и более развязными, они служат спустя рукава, отчего ты терпишь убытки и теряешь уважение. Вот почему отцы семейства должны избегать таких кляузников, которые являются зачинщиками и виновниками всех ссор, раздоров и свар, и немедленно прогонять их. Необходимо стараться избавить свой дом от всех смут, наполнить его миром и согласием, и если вы хотите, чтобы все эти прекрасные вещи приносили пользу, то поступайте так, как я советовал моей жене, не слушайте ничьих наветов и не участвуйте ни в каких ссорах. Я еще сказал жене, что, если в доме заведется некто непослушный и мало заботящийся о сохранении мира и покоя в семье, то она не должна ссориться и браниться с ним, ибо такой женщине, как ты, дорогая жена, сказал я, достойнейшей и весьма уважаемой, было бы унизительно отвечать на выходки такого лица гримасами, возмущенными взглядами, криками и угрозами, чтобы тебя при этом слышали, порицали и высмеивали все соседи и ты стала предметом всеобщего обсуждения. Напротив, дорогая супруга, почтенной матери семейства, каковой ты, я надеюсь, со временем станешь, если сможешь сохранять в себе достоинство и скромность, никак не подобает не только выговаривая, но и приказывая или беседуя, повышать голос, как делают некоторые, обращаясь к домашним, как будто все они глухие или как будто все соседи должны их расслышать каждое слово: это признак бесстыдства и базарная привычка, присущая горянкам, которые перекрикиваются, чтобы их услышали на другой вершине. Итак, сказал я, нужно делать замечания с мягкостью в речи и поступках, без жеманства и ломанья, кротко и сдержанно; распоряжаться благоразумно и со всей возможной доступностью и скромностью; так, чтобы не просто твой приказ был выполнен, но чтобы тот, кто его выполняет, действовал с охотой и ощущал любовь и доверие.

ЛИОНАРДО. Можно ли отыскать где-либо лучшие средства для наставления превосходной матери семейства, чем те, которые предлагает Джанноццо, во-первых, научающий ее быть и выглядеть достойной и воздержной, а во-вторых, объясняющий, как она должна заставить себе подчиняться, уважать, бояться и любить себя? Став мужьями, мы будем счастливы, если с помощью ваших советов, Джанноццо, сумеем сделать наших жен столь же добродетельными, как ваша! Но после того, как вы научили ее вести себя достойно и правильно управлять семьей, объяснили вы ей, как правильно хранить и использовать добро?

ДЖАННОЦЦО. Конечно, но это вас рассмешит.

ЛИОНАРДО. Как так, Джанноццо?

ДЖАННОЦЦО. Дорогой Лионардо, моя жена была простодушна и от природы лишена лукавства, а когда она с большим вниманием выслушала мои наставления, то стала считать себя уже готовой и благоразумной матерью семейства. Тут я сказал ей, что для матери семейства будет недостаточно одного желания выполнять свой долг, если она не знает, как это сделать, и спросил, знакомо ли ей это и научилась ли она у своей матери так заправлять домашними делами, чтобы ничего не упустить. На это бедняжка ответила, что, по ее мнению, в этом она почти достигла совершенства. «Отлично, женушка», – сказал я, «я был бы очень рад, если бы ты обладала опытом, соответствующим твоему намерению стать хорошей и всесторонне подготовленной матерью семейства. Да поможет тебе Бог в этом добром начинании и да сохранит всю твою чистоту, но как, дорогая жена, ты стала бы действовать?»

ЛИОНАРДО. И что же она ответила?

ДЖАННОЦЦО. Она ответила мне, не раздумывая, и с великой радостью, хотя немного покраснев и не без стыдливости. «Не должна ли я», – сказала она, «держать все под замком?». «Вовсе нет», – воскликнул я. И знаешь, дорогой Лионардо, какой пример пришел мне на ум, – я думаю, тебе он понравится. Я сказал ей: «Дорогая жена, если бы ты заперла на ключ в своем свадебном шкафчике вместе с твоим шелковым платьем, золотыми украшениями и каменьями пучок льна, бутылочку с маслом и цыплят, скажи, ты сочла бы, что все в порядке, раз они хорошо закрыты?» Тут она потупила взгляд, и по ее молчанию можно было понять, что она испытывает досаду из-за того, что поторопилась с ответом. Я же испытал немалую внутреннюю радость, видя, как ее украшает это раскаяние, которое дало мне повод убедиться, что, раз уж она пожалела о своем легкомысленном ответе, то в будущем постарается быть более серьезной и здравомыслящей. Немного спустя она очень кротко и невинно с запозданием подняла на меня глаза и молча улыбнулась. Я: «Как ты думаешь, похвалили бы тебя твои соседки, если бы, придя тебя навестить, они увидели, что у тебя все под замком? Ты ведь понимаешь, дорогая жена, что держать вместе цыплят и лен вредно, а масло и платья – опасно, и запирать вещи, которые постоянно используются в хозяйстве, – неблагоразумно. Поэтому нужно не держать под замком все вещи, как ты говорила, а положить каждую на свое место, и не просто на свое место, но так чтобы они не портили друг друга. Их нужно располагать свободно, чтобы каждая лежала отдельно и была готова для употребления, как можно меньше загромождая дом. Ты видела, дорогая жена, сказал я, места, отведенные для всех вещей, и если ты считаешь, что лучше разместить их в другом порядке, закрыть более надежно или сделать более доступными, то подумай как следует и переложи их. И если ты не хочешь ничего упустить, то все устроив, сразу разложи все по местам, чтобы в следующий раз, когда что-то понадобится, легко было это найти, а если эта вещь потеряется или будет передана, допустим, друзьям, ты заметила ее отсутствие и позаботилась о том, чтобы должным образом ее заменить. Тогда она не потеряется по небрежности, а когда ты найдешь вещь, то вернешь ее на место, и если ее нужно будет запереть, то велишь это сделать и отдать ключи тебе, потому что ты, дорогая жена, должна беречь и хранить все, что находится в доме. А для этого тебе не следует проводить целые дни в безделье, опершись локтями на подоконник, как поступают некоторые ленивые тетки, ради приличия прихватив с собой никогда не заканчивающееся шитье. Ты должна взять в привычку ежедневно проверять весь дом до последнего уголка, причем несколько раз, проверять, все ли на месте, все ли заняты делом, хвалить того, кто лучше справляется, а если что-то правильнее сделать по-другому, сообщить об этом. Главное, избегать безделья, все время чем-то заниматься, потому что это очень полезно для хозяйства и для тебя самой, ибо к ужину у тебя будет хороший аппетит, твое здоровье укрепится, ты будешь свежей, белой и румяной, а в доме будет царить порядок и никто не будет разбазаривать добро».

ЛИОНАРДО. Вы, разумеется, правы. Если слуги не чувствуют над собой надзора и никого не боятся, они пускают на ветер даже больше, чем портят.

ДЖАННОЦЦО. Но бывает и хуже, они становятся обжорами и ветрениками, и от нерадивости отцов семейства распускаются и приобретают охоту к более серьезным порокам. Поэтому я и сказал жене, чтобы она как можно более тщательно следила за разумным и правильным расходованием добра, и чтобы не допускала накопления излишков тех вещей, которые используются в доме. Все лишнее нужно складывать в надежное место; а если оно в избытке, то и продавать, и следует отдавать предпочтение продаже перед покупкой, покупая за наличные деньги только самое необходимое для семьи.

ЛИОНАРДО. А вы объяснили, как узнать, что какая-то вещь – лишняя?

ДЖАННОЦЦО. Конечно. Я сказал: «Дорогая жена, все что не служит нашим прямым нуждам, следует считать излишним и не оставлять в доступном для всех месте, а прятать. Например, серебро, которое не используется в доме каждый день, нужно убирать и складывать в положенное место, а когда мы пригласим в гости друзей, то ты выложишь это серебро на стол. То, чем мы пользуемся только зимой, на лето нужно убирать, а то, что используется летом, нужно прятать на зиму, и если ты можешь безболезненно обойтись без чего-то в хозяйстве, считай, что это лишнее. Поэтому убирай эту вещь и прячь ее».

ЛИОНАРДО. Вы объяснили ей, как хранить вещи?

ДЖАННОЦЦО. Да, я сказал ей следующее: «Чтобы добро сохранилось, нужно прежде всего защитить его от порчи, а затем помешать другим испортить или повредить его. Поэтому всякую вещь следует положить в подходящее для длительного хранения место; например, зерно – в прохладное и овеваемое северным ветром, вино – туда, где не слишком жарко и не слишком холодно, где ему не повредит сквозняк или сильные запахи. Нужно часто наведываться туда и следить, не начала ли эта вещь портиться, и если почему-либо начала, то немедленно исправить положение или использовать ее прежде, чем она станет бесполезной. Можно также оставить ту часть, которая способна храниться, а затем нужно все запереть, чтобы не всякий имел к нему доступ». Так я ей сказал и посоветовал, чтобы добро хранилось под замком и было недоступно для домашних, а ключи чтобы все были у хозяйки и она бы выдавала их лишь немногим и держала все у себя. Только те ключи, которые в постоянном ходу, например, от погреба и кладовой, она может доверить кому-то из надежных и доверенных старых слуг, самых честных и благонравных, заботящихся о нашем хозяйстве и бережливых.

ЛИОНАРДО. Значит, она должна дать ключи тому, кто постоянно ходит вниз-вверх и приносит все необходимое?

ДЖАННОЦЦО. Ну да, ведь для жены было бы тяжело без конца выдавать и забирать ключи. Но я сказал так: «Дорогая жена, позаботься о том, чтобы ключи всегда находились в доме и их не надо было ждать и искать их при необходимости, и о том, чтобы ключник всегда доставлял домашним все необходимое из еды и питья, ибо в противном случае они не смогут нам служить и не будут печься о нашем имуществе. Здоровым надо выдавать хорошую пищу, чтобы они не заболели, а за хворыми присматривать и тщательно лечить, дабы они выздоровели, ибо того требует бережливость. Пока они будут оставаться в постели, ты не сможешь пользоваться их услугами и будешь нести расходы. Зато когда они поправятся, то станут служить тебе еще надежнее и охотнее. Таким образом, женушка, ты добьешься того, что каждый в доме будет снабжен всем необходимым». Так я ей сказал и еще добавил вот что: «Дорогая жена, чтобы у тебя никогда не было недостатка в этих и других необходимых в доме вещах, поступай так, как я поступаю в остальных делах вне дома. Подумай заранее о том, что может потребоваться, прикинь, сколько разного добра в доме и насколько его обычно хватает, сколько времени оно хранится и сколько еще оно нам послужит. Так ты определишь, чего недостает, и скажешь мне задолго до того, как какая-то статья закончится, чтобы я мог прикупить самого лучшего товара и как можно дешевле. Ведь если покупаешь что-то в спешке, чаще всего это бывает товар не по сезону, плохого качества, быстро портящийся, слишком дорогой и придется выбросить из него больше, чем использовать».

ЛИОНАРДО. И что же, ваша жена последовала этому совету, стала за всем следить и предупреждать вас?

ДЖАННОЦЦО. Да, и благодаря этому у меня всегда было время, чтобы найти самые лучшие товары.

ЛИОНАРДО. По-вашему, бережливость заключается в том, чтобы покупать всегда самое лучшее?

ДЖАННОЦЦО. Еще бы! Если ты приобретаешь для семьи кислое вино, увядший салат или любую другую негодную вещь, не знаю, как их можно будет хранить. Добро идет на выброс, тратится впустую, никто о нем не заботится, все недовольны, так что оно служит не в твою пользу, тебя обвиняют в жадности, называют скупым. Ты терпишь убытки и бесчестье, а тот, кому пришлось не по вкусу твое добро, привыкает меньше ценить и уважать и тебя. Если же ты предлагаешь своим домашним хорошее вино, самый лучший хлеб и все прочее превосходного качества, то они остаются довольны и охотно тебе служат. Эконом бережет хорошие вещи, а о плохих сожалеет вместе с другими; все домашние будут заботиться о хороших вещах, а посторонние одобрят в тебе привязанность к ним; к тому же хорошие вещи служат дольше, чем плохие. Вот, например, мой плащ, который на мне. Я ношу его уже много лет, ведь он был сшит, когда выходила замуж моя первая дочь, и я надевал его на праздник не один год. Сейчас, как видишь, он вполне годится для повседневной носки. Если бы в свое время я не выбрал самое лучшее во Флоренции сукно, мне пришлось бы сносить уже два плаща, и к тому же не столь приличных, как этот.

ЛИОНАРДО. Говорят ведь, что добротные вещи обходятся дешевле, чем плохие.

ДЖАННОЦЦО. Будь уверен, что так оно и есть. Чем выше качество вещи, тем дольше она служит, тем больше приносит удовольствия, уважения и внимания к тебе. Дома нужно держать хорошие вещи, причем в таком количестве, чтобы их всегда хватало. А то, что некоторые говорят: лучше нужда на рынке, чем избыток в доме, по-моему, это справедливо только по отношению к плохо устроенным семьям, где царит беспорядок. Кто умеет беречь время и устраивать свое домашнее хозяйство, тому следует снабжать дом всем необходимым и обеспечить в нем изобилие. Трудно и выразить, насколько беспорядок вреден в любом деле, и сколь благотворен порядок, и я даже не знаю, что пагубнее для семейства, нерадивость его главы или внутреннее неустройство.

ЛИОНАРДО. А вы рассказали жене, как нужно все устроить?

ДЖАННОЦЦО. Я ничего не упустил. Я всячески хвалил порядок и порицал неустройство, а как именно, было бы долго рассказывать. Я объяснял ей необходимость порядка, ведь он дает возможность без труда справляться со всеми делами, и наконец, перечислив разные доводы, я привел такой пример, я сказал: «Ах, дорогая жена, представь себе, что в день большого праздника ты вышла бы на люди в сопровождении слуг и служанок и шествовала за ними в парчовом платье, а голову обвязала бы, как это ты делаешь на ночь, на боку у тебя висел бы меч, а в руке ты держала бы прялку, как ты думаешь, выглядело бы это похвально? Принесло бы тебе уважение?»

ЛИОНАРДО. Смотрите, Баттиста и Карло, насколько эти примеры убедительны и вместе с тем изящны. Но что же она вам ответила, Джанноццо?

ДЖАННОЦЦО. «Разумеется», – сказала она /печально/, «в таком виде я выглядела бы безумной». «Так вот», – заметил я ей, «дорогая жена, порядок и мера необходимы во всем. Тебе не подобает носить меч и заниматься тем, что является уделом мужчин, но и женщинам не во всякое время и не во всяком месте удобно демонстрировать свое пристрастие к женским занятиям; ведь иметь с собой прялку, надевать парчовое платье и закутывать голову надлежит при соответствующих обстоятельствах. Твоя обязанность, дорогая супруга, – быть первой среди всех домашних, но не гордиться, а быть доступной, со всем прилежанием наводить порядок и следить за тем, чтобы добро использовалось в должное время, чтобы в мае не было израсходовано то, что припасено на осень и то, что рассчитано на месяц, не испортилось за один день».

ЛИОНАРДО. И как вам показалось, воодушевили жену ваши слова?

ДЖАННОЦЦО. Она была немало озадачена. Поэтому я сказал: «Дорогая жена, если ты соберешься делать все о чем я говорил, это не составит большого труда. Тебе не будет тяжело заниматься тем, за что тебя похвалят; наоборот, тебя огорчит, если ты упустишь нечто и это может вызвать нарекания. Я думаю, что пока что все сказанное мной вполне до тебя дошло, и я этому рад. Уверяю тебя, что все это будет не труднее исполнить, чем было выслушать, поэтому, если ты меня любишь и желаешь нам обоим блага, то постараешься выполнять все, чему я тебя целый день учил. А то, что ты будешь делать охотно, женушка, тебе будет удаваться, даже самое трудное. Что делается через силу, то делается плохо, даже самое легкое. Однако я не желаю, чтобы ты делала все за всех, вовсе нет. Многие вещи тебе не подходят, и на это есть другие, а ты должна всем распоряжаться, даже в мелочах, и главное, как я все время тебе повторяю, знать, кто чем в доме занимается».

ЛИОНАРДО. Прекрасные и благословенные наставления получила ваша жена. Она должна была быть и казаться достойной, приказывать и внушать уважение, заботиться о благе семьи и беречь домашнее добро! Вы должны были казаться ей человеком, жене которого следует гордиться!

ДЖАННОЦЦО. Не сомневайся, что она поняла правильность моих советов, поняла, что все это говорилось для ее же пользы, и она увидела, что я мудрее ее, поэтому она всегда очень меня любила и уважала.

ЛИОНАРДО. Как сложно и как важно умение наставлять своих близких! Но насколько, по-вашему, она была вам благодарна?

ДЖАННОЦЦО. В самой высшей степени. Она даже говорила, что все богатства и все ее состояние заключалось во мне, и она называла меня перед другими женщинами своим лучшим украшением. А я внушал ей: «Дорогая жена, твоя краса и украшения – это скромность и благонравие, а твое богатство – прилежание, но прилежание в женщине более похвально, чем красота. Красота никогда не приносила в дом богатства, зато прилежание – очень часто. Поэтому, дорогая жена, тебе нужно стараться выглядеть и быть скорее прилежной, скромной и благонравной, нежели красивой, и тогда все твои достоинства будут при тебе».

ЛИОНАРДО. Эти слова должны были пробудить в ней желание неустанно направлять все мысли и способности на угодные вам поступки, стараться и усиливаться правильно позаботиться обо всем, ничего не упускать, чтобы в должной мере проявить свое прилежание и любовь.

ДЖАННОЦЦО. Все же она поначалу проявляла некоторую робость в своих распоряжениях, будучи приученной повиноваться во всем матери; при этом я замечал, что она иногда бездействует, а иногда грустит.

ЛИОНАРДО. И вы что-то предприняли?

ДЖАННОЦЦО. Предпринял. Когда я приходил домой, я всегда приветствовал ее радостно, чтобы ей передавалось мое хорошее настроение, а моих печалей чтобы она не замечала. Потом я рассказал ей, что мой кум, человек весьма искушенный, возвращаясь домой, сразу замечал, ссорилась ли с кем-либо его жена, очень капризная особа, только по тому, насколько приподнятое у нее было настроение. При этом я очень плохо отзывался о домашних сварах и говорил, что женщина в доме должна всегда быть веселой, как для того, чтобы не уподобляться сварливой куме, так и чтобы угодить мужу. Довольная женщина всегда выглядит лучше, чем насупившаяся. «Сама подумай, женушка» – говорил я, «когда я возвращаюсь домой, погруженный в грустные мысли, что частенько случается с мужчинами, ибо мы якшаемся и сталкиваемся с враждебными нам и недобросовестными людьми, ты, видя мое раздражение, начнешь хмуриться и печалиться. Это настроение еще сильнее передается и мне, потому что твое раздражение может быть вызвано только твоими собственными промахами. От тебя требуется только жить в довольстве, всем распоряжаться и заботиться о пользе нашей семьи. Поэтому мне неприятно видеть твое огорчение, ведь оно свидетельствует о том, что ты допустила какую-то ошибку». Много раз я толковал ей об этом и о других подобных вещах, убеждая ее всячески избегать грусти и всегда являться передо мной, перед моей родней и друзьями в благопристойном, веселом, приветливом и привлекательном виде.

ЛИОНАРДО. Я полагаю, что ей было нетрудно познакомиться с качествами родственников, но вот разобрать, кто твой истинный друг, не знаю, насколько удастся девушке ее возраста, ибо в таком тумане лицемерия, в таком сумраке умыслов и в такой тьме пороков и заблуждений нет ничего труднее сделать. Поэтому я хотел бы знать, научили ли вы вашу жену распознавать достоинства друзей.

ДЖАННОЦЦО. Я не обучил ее узнавать кто мне друг, ибо я, как и ты, полагаю, что проникнуть в чужую душу и определить, истинный перед тобой друг или нет, очень трудно и сомнительно. Но я научил жену распознавать, кто нам враждебен, а потом объяснил ей, кого она должна считать другом. Я сказал ей: «Не думай, дорогая жена, что наш недруг обязательно тот, кто действует не в нашу пользу; знай, что самый большой наш враг это тот, кто покушается на нашу честь, ибо честь должна быть для нас гораздо дороже, чем имущество, честность выше пользы. Потеря какого-то добра нанесет нам меньший ущерб, чем дурная слава. А поскольку, дорогая жена, от врагов можно избавиться двумя способами: или одолев их силой, или избегая их, если ты слабее, то мужчина может применить силу в расчете на победу, женщине же остается только бежать, чтобы спастись. Так и поступай, и никогда не допытывайся, кто наш враг, но всегда считай другом тех, кого я почитаю в их присутствии и хвалю в их отсутствие». Так я ей сказал, и так она впоследствии и поступала. Она вела себе с достоинством, была весела, распоряжалась с умеренностью и с большим прилежанием пеклась обо всей семье. Но ее ошибкой было, что иногда, стараясь проявить больше прилежания, она сама бралась за те или иные ненадлежащие ей дела, и я это немедленно пресекал, предлагая поручить это другим, чтобы домашние стали больше ее уважать как хозяйку и главную во всем доме. За пределами же дома она должна была постараться создать о себе хорошее впечатление, а для этого, чтобы завоевать некоторый авторитет и привыкнуть появляться на людях, иногда выходить за дверь, соблюдая умеренность и серьезность, тогда соседи убедятся в твоем благоразумии и станут ценить, а домашние – уважать.

ЛИОНАРДО. По-моему, очень разумно привить уважение к жене.

ДЖАННОЦЦО. Это просто необходимо. Если твоя жена не заставит себя уважать, домашние не станут ее слушаться, каждый будет поступать по своему усмотрению, в доме воцарится неразбериха и добиться чего-либо будет невозможно. Если же супруга проявит внимательность и прилежание, все будут ей подчиняться, и все станут уважать.

В этот момент к нам спустился Адовардо. Джанноццо и Лионардо поднялись навстречу, чтобы приветствовать его. Карло и я сразу пошли наверх узнать, не требуется ли чего нашему отцу. Оказалось, что слугам было приказано стоять у дверей его комнаты и никого не впускать. Это нас удивило, и мы вернулись вниз, где Адовардо рассказывал Джанноццо, что Риччардо все утро разбирал свои секретные бумаги и записки, а теперь остался с Лоренцо, чтобы побыть с ним наедине; Лоренцо же, по его мнению, чувствовал себя намного лучше. На это Джанноццо сказал: Если бы я знал, что Риччардо сегодня так занят, я бы здесь настолько не задержался, а пошел бы поклониться Господу и отстоять службу, как поступаю каждое утро уже многие годы.

АДОВАРДО. Прекрасный обычай, и тому, кто, как вы, хочет быть в хороших отношениях с людьми, прежде всего необходимо заручиться Божьим благоволением.

ДЖАННОЦЦО. Я тоже считаю должным возблагодарить Бога за дарованные нам до сего дня милости и просить его, чтобы он ниспослал нам покой и ясность души и разума, а еще чтобы нас никогда не покидало здоровье, жизнь, удача, семейное счастье, достойно нажитое богатство, благодать и уважение людей.

АДОВАРДО. Значит, с этими молитвами вы обращаетесь к Богу?

ДЖАННОЦЦО. Да, с этими, и я произношу их каждое утро. Но сегодня меня задержали эти юноши. Пока мы беседовали, время пролетело незаметно.

ЛИОНАРДО. Знайте, Джанноццо, что вы совершили дело милосердия, не менее угодное Богу, чем посещение службы, ибо вы внушили нам много прекрасных и святых вещей.

АДОВАРДО. И о чем же вы толковали?

ЛИОНАРДО. О самых благородных и полезных предметах, Адовардо; тебе бы очень понравились глубокие рассуждения Джанноццо!

АДОВАРДО. Мне хорошо известно, что в твоем обществе можно говорить только о достойных вещах, и что все речи Джанноццо обязательно стоит послушать.

ЛИОНАРДО. Конечно, Джанноццо всегда стоит слушать, но в этот раз особенно, и ты бы удивился, сколь изящны, обдуманны, разнообразны и необычны его суждения о бережливости.

АДОВАРДО. Как жаль, что меня здесь не было!

ЛИОНАРДО. Ты узнал бы много полезного, например, что бережливость заключается не только в умении беречь добро, но и правильно его использовать, а беречь нужно больше всего то, что зависит собственно от нас. Ты бы услышал, что имущество, семья, честь и друзья не полностью принадлежат нам, и понял бы, как следует с ними обходиться; в общем, это был бы для тебя удачный день.

АДОВАРДО. Как жаль, что я был занят, мне бы ничего так не хотелось, как находиться здесь и научиться у вас, Джанноццо, тому, что именно теперь мне необходимо, быть хорошим хозяином, как и подобает молодому отцу: с умножением семьи должна возрастать и бережливость.

ДЖАННОЦЦО. Не будь таким легковерным, Адовардо. Лионардо всегда был ко мне слишком привязан, а мои разговоры о бережливости понравились ему своей новизной, потому что ему с этим до сих пор не приходилось всерьез сталкиваться. И если мои рассуждения, в которые я здесь пустился, ему понравились больше, чем они того заслуживают и чем я претендовал, то отнесите это не на мой счет, ибо великая привязанность Лионардо ко мне заставила его преувеличивать значение каждого слова. Разве я могу рассчитывать на внимание к моим словам со стороны таких ученых и образованных людей, как вы, кто каждый день читает произведения великих умов, извлекает из них премудрые изречения, отыскивает благоразумные советы этих древних авторов, о чем я не имею никакого понятия? Конечно, я постарался высказать полезные суждения, хотя и не смог и не сумел бы сделать это по вашему обыкновению так витиевато, привести их в порядок, украсить примерами, сослаться на авторитеты, найти подходящие слова; вы ведь знаете, что я невежда. Если бы я стал распространяться о других вещах, не столь хорошо мне знакомых, это не заслуживало бы внимания, да и то, что я говорил о бережливости, может оказаться полезным только благодаря моему большому опыту; так что уверяю тебя, дорогой Адовардо, не стоит расстраиваться по этому поводу. У тебя есть жена и дети; изо дня в день ты испытываешь то же, что пережил и я, а поскольку у тебя больше ума и знаний, ты гораздо быстрее и лучше меня усвоишь все, что касается бережливости, домашнего устройства и нужд.

АДОВАРДО. Лионардо вовсе не преувеличивает ваши заслуги, ибо ваши суждения о бережливости наверняка были в высшей степени ценными. Я был бы рад услышать вас по многим причинам, между прочим и затем, чтобы проверить, соответствуют ли мои впечатления вашему рассказу.

ДЖАННОЦЦО. Но мог ли я толковать о чем-то малоизвестном и недоступном для всех? И мог ли я, Адовардо, вступить с тобой в прения о любом предмете, зная, что твое мнение и твои знания намного выше моих? Я всегда довольствовался познаниями в том, что мне необходимо, и мне достаточно понимать то, что я вижу и могу потрогать руками. Вы, ученые люди, желаете знать, что было сто лет назад и что будет через шестьдесят; и вы хотите, чтобы ум, знания, ученость и красноречие ваших собеседников не уступали вашим. Кто же может вам угодить? Явно не я. Я ведь не таков. Скажу вам даже, что твое отсутствие, Адовардо, было для меня предпочтительнее, хотя я дорожу мнением Лионардо не меньше, чем твоим; но с тобой образованных людей было бы двое, и мне, возможно, захотелось бы выглядеть лучше, чем я есть, я сказал бы какую-нибудь глупость и мне было бы стыдно чувствовать мое несоответствие вашим запросам.

ЛИОНАРДО. Будьте уверены, Джанноццо, что, где бы вы ни рассуждали о бережливости, благожелательные ученые люди охотно выслушали бы вас и навряд ли кто-то остался бы недовольным вашим стилем, запасом знаний или порядком изложения.

АДОВАРДО. Разумеется, я не пожелал бы других знаний, но я никогда не думал и, честно говоря, никогда бы не поверил, Лионардо, что у бережливости так много разновидностей.

ЛИОНАРДО. Я не назвал и половины.

АДОВАРДО. Как?

ЛИОНАРДО. Есть еще много вещей: какой дом нужен для семьи, какое владение, какая лавка, где все должны собираться вместе для еды и как одевать домашних; как нужно всем этим разумно распоряжаться.

АДОВАРДО. А что бы вы сказали по поводу денег, как их нужно беречь или расходовать?

ДЖАННОЦЦО. Что можно здесь добавить по сравнению с другими вещами? Тратить следует по мере необходимости, а остающееся хранить на случай, если понадобится помочь другу, родственнику, родному городу.

АДОВАРДО. Вот видите, Джанноццо, я придерживался другого мнения, и, возможно, не без солидного основания: что хорошему хозяину достаточно лишь позаботиться о приличном запасе денег. Я исходил из того, что деньги – это корень всех вещей, их материя или приманка. Никто не усомнится, что деньги суть нерв всех ремесел, ибо у кого много денег, тот не знает нужды и способен исполнить любое свое желание. На деньги можно купить дом и виллу; все умельцы и все мастера станут лезть из кожи вон ради того, у кого есть деньги. А у кого денег нет, у того нет ничего, и на все нужны деньги: для виллы, для дома, для лавки необходимы слуги, управляющие, орудия, быки и тому подобное, что можно достать и приобрести только за деньги. Итак, если деньги удовлетворяют все нужды, какой смысл думать о другой бережливости, кроме накопления денег? Подумайте, Джанноццо, насколько меньше неприятностей приходится претерпевать членам нашей семьи Альберти в эту лихую годину, оказавшись в ссылке, благодаря тому, что у них есть деньги; и насколько труднее было бы им, если бы они имели только земли. Наши Альберти лишились на чужбине многих богатств из-за того, что дома мы вложили кучу денег в стены и участки! Сами посудите, насколько больше было бы наше состояние, если бы мы могли увезти с собой здания и поля, как мы увезли деньги. Или вы полагаете, что для нас не было бы полезнее иметь сейчас денег на ту сумму, которую стоят наши оставленные там владения?

ДЖАННОЦЦО. Не зря я подозреваю этих ваших ученых в чрезмерной придирчивости. Нет такой простой, ясной и очевидной вещи, которую бы вы не запутали, не затемнили и не усложнили. Но сейчас, независимо от того, хотите ли вы беседовать, как между вами принято, или хотите узнать, каково мое мнение, я чувствую своим долгом скорее ответить тебе и удовлетворить твое любопытство, Адовардо, чем защищать ту или иную точку зрения. Я не стану отрицать, Адовардо, что деньги крайне необходимы для исполнения наших желаний и для покрытия наших потребностей, но, по правде говоря, хотя у меня есть деньги, мне не хватает очень многих вещей, которые не всегда можно найти к случаю, или они не очень хороши, или слишком дороги. Однако если бы они и были дешевы, я бы предпочел взять на себя приятный труд управлять своим домом и своими владениями самостоятельно, дабы производить все необходимое вместо того, чтобы сперва копить деньги, потом ежедневно искать товары и тратить на их покупку намного больше, чем если бы я держал все это у себя дома. И если бы не наши теперешние беды, из-за которых ты предпочитаешь иметь деньги, а не оставшиеся где-то владения, я полагаю, твое мнение совпадало бы с моим, и, владея всем необходимым для удовлетворения нужд и желаний твоей семьи, ты, наверное, не слишком заботился бы о деньгах. Что до меня, я никогда не считал, что деньги могут пригодиться на нечто другое, кроме удовлетворения наших потребностей и желаний.

Но я гораздо больше расхожусь с тобой во мнениях, коль скоро ты считаешь деньги более полезными, чем земли. Ты считаешь, что потерял владения, но не деньги, и думаешь, что деньги легче сохранить, чем недвижимость. Значит, по-твоему, деньги надежнее, чем обладание виллой? Ты полагаешь, что деньги приносят более верный доход, чем земли? Но есть ли вещь, которую легче потерять, труднее сохранить, опаснее перевозить, хлопотливее возвращать; вещь, которая так же быстро рассеивается, исчезает, растворяется в воздухе? Что еще подвержено всем этим превращениям в такой же степени, как деньги? Нет ничего столь же непостоянного и текучего, как деньги. Невероятно трудно сохранить деньги, к тому же это дело, полное подвохов, опасностей и потерь. Деньги невозможно держать взаперти; если ты прячешь их и держишь под замком, они бесполезны для тебя и для твоих близких; вещи приносят тебе пользу лишь тогда, когда ты их употребляешь. Можно долго перечислять, каким опасностям подвержены деньги: воры, недобросовестные заемщики, дурные советчики, невезение и многое другое в один миг лишают нас огромных сумм, которые улетучиваются так, что не остается и горстки пепла. Как вы думаете, Лионардо и ты, Адовардо, прав ли я в этом?

ЛИОНАРДО. Что до меня, я придерживаюсь такого же мнения.

АДОВАРДО. Вы говорите, Джанноццо, о тех, кто может силой своих доводов опрокинуть любое здравое мнение. По-вашему, наверное, это мы, образованные люди? Что до меня, то я не считаю это поводом, чтобы не изучать любимые науки. Но если ученые, это те, кто, как вы говорите, способен своими доводами опровергнуть все что угодно и доказать обратное, то я, видимо, совсем не учен, потому что не вижу никакого способа оспорить ваши аргументы. Однако, чтобы не сдаваться сразу, ведь вы знаете, Джанноццо, что похвальнее победить того, кто защищается, а не того, кто сразу уступает, я скажу, не ради спора, но чтобы проиграть с достоинством, что ваши доводы не совсем меня убеждают. Могу привести только следующее соображение: мне кажется, что капризы и прихоти фортуны отнимают у нас как владения, так и деньги, причем иной раз спрятанные деньги могут сохраниться в своем тайнике, а открытые всем ветрам имения и здания подвергаются разрушению и истреблению огнем и мечом во время войн и вражеских нападений.

ДЖАННОЦЦО. Я рад, что ты, как поступают опытные бойцы, которые используют наряду с силой хитрость и иной раз демонстративно отступают, чтобы завлечь противника в неудобное место, так и ты делаешь вид, что соглашаешься, но на деле опираешься на хитрость, а не на твердость. Тебе, однако, виднее, как поступать. Я не жду от вас подвоха, хотя, быть может, и следовало бы. Сам посуди, Адовардо, ни воровские руки, ни разбойники, ни пожар, ни меч, ни людское коварство, ни, осмелюсь сказать, стрелы, гром или гнев Божий не смогут лишить тебя твоего владения. Если в этом году на него обрушится ненастье, если ливни, жара, засуха погубят и истребят посевы, на следующий год тебе повезет больше, а если не тебе, то твоим сыновьям и внукам. Скольким гражданам, скольким сиротам владения пригодились намного больше, чем деньги! Можно найти сколько угодно примеров. А сколько банкротов, сколько пиратов и хищников насытились деньгами нашего семейства! За наш счет были заработаны огромные суммы, составлены несметные состояния. И дал бы Бог, чтобы они были потрачены на луга, леса и холмы, тогда они хотя бы носили наше имя, можно было бы надеяться вернуть их, когда дела пойдут лучше. Поэтому знайте, что деньги не полезнее владений; знайте, что владения полезны и необходимы для семьи. И для чего еще были изобретены деньги, как не для того, чтобы их тратить, чтобы получать взамен их вещи. Если эти вещи у тебя есть, зачем тебе деньги? У вещей есть еще одно преимущество по сравнению с деньгами, они всегда под рукой. Но не станем вдаваться в эти рассуждения, будем поступать, как хорошие хозяева и оставим споры другим. Я думаю так: настоящий отец семейства должен правильно распорядиться всем своим имуществом и не собирать все в одном месте, не вкладывать все средства в одно дело, тогда, если враги, похитители и напасти обрушатся с одной стороны, ты сможешь спастись с другой; если ты потерпел убыток в одном, ты вознаградишь себя в другом; если тебе не повезет в одном начинании, ты можешь быть удачливее в следующем. Поэтому я предпочел бы не держать все деньги и имения в одном месте, а распределить по разным местам. Тратить их надо по мере необходимости, а остающееся хранить на будущее.

ЛИОНАРДО. Неужели, Адовардо, тебя так поражают слова Джанноццо? Если бы ты присутствовал при нашем предыдущем разговоре, то признал бы его изречения подобными словам божественных оракулов и необходимыми для устройства семейных дел как внутри, так и вне дома. Он ничего не упустил и объяснил все без нажима, просто, ясно и четко. Ты был бы в восторге.

АДОВАРДО. Раз Лионардо мне советует, я буду рад согласиться с вами, Джанноццо, и признать, что хороший хозяин не должен полагаться только на деньги или только на владения, он предпочтет держать свои богатства в разном виде и в разных местах. Я готов прибавить ему забот и вложить в него мысль о сохранении не только денег, которые я считал единственным предметом, достойным хозяйского внимания.

ЛИОНАРДО. Разве ты мог усомниться в суждении Джанноццо о бережливости, Адовардо?

АДОВАРДО. Напротив, было бы большой ошибкой считать мнения и высказывания Джанноццо в чем бы то ни было отклоняющимися от истины, но мне, Лионардо, иногда кажется дозволенным сомневаться в некоторых вещах, будь они даже самыми истинными. И вот, Джанноццо, что может вызвать у меня сомнение. Вы сейчас так принизили деньги, Господи помилуй, как будто считаете, что на свете нет ничего более низменного, чем они; деньги предназначены только для покупки вещей. Мне кажется, что вы хотели изобразить деньги вообще бесполезными: вы окружили их такими бедами и опасностями, что, поверив вам, человек не только не станет их беречь, но и смотреть на них не захочет. И хотя я вижу, что вы во многом правы, я нахожу в деньгах много самых разных удобств. По-моему, вы не цените того, что в глубине маленького кошелька можно найти и хлеб, и вино, и все припасы, платье, лошадей и вообще все, что вам потребно. Но кто станет отрицать, что деньги полезны хотя бы для того, чтобы одолжить их друзьям, как вы и сказали, и для торговли?

ДЖАННОЦЦО. Не говорил ли я, что ты, Адовардо, замыслил какую-то хитрость? Однако я должен смириться с этой вашей ученой привычкой; нет такой великолепно доказанной вещи, которую вы бы не опровергли, и у меня нет охоты состязаться с вами в этом.

АДОВАРДО. Я спрашиваю вас на сей раз только из желания узнать ваше как всегда мудрое мнение на этот счет.

ЛИОНАРДО. По поводу обращения с деньгами могу ответить я, поскольку Джанноццо нам об этом говорил. При всякой покупке и продаже нужно соблюдать честность, доверие и искренность как с друзьями, так и с посторонними, со всеми надо быть открытым и точным.

АДОВАРДО. Отлично. А если какой-нибудь синьор, как это часто бывает, попросит у вас в долг?

ДЖАННОЦЦО. Я бы скорее подарил ему двадцать, чем одолжил сто, а лучше стал бы избегать вообще, дорогой Адовардо, чтобы не делать ни того, ни другого.

АДОВАРДО. А ты что думаешь, Лионардо?

ЛИОНАРДО. Я думаю примерно то же самое. Я бы предпочел потерять двадцать, заручившись благодарностью, чем рискнуть сотней, которая неизвестно какую милость принесет.

ДЖАННОЦЦО. Молчи, остановись. Никто не может ожидать от синьоров ни милости, ни благодарности. Синьор любит и ценит тебя настолько, насколько ты ему полезен. Ему не дороги твои добродетели, да они и не обращают на них внимания. В доме у синьора чаще встретишь распутников, хвастунов, льстецов и злодеев, чем достойных людей. Если подумать, большая часть этих прихлебателей теряет там время в праздности, не умея заработать себе на жизнь другим способом. Они живут за чужой счет и избегают каких-либо занятий, потому что не желают честно трудиться. Если там попадаются достойные люди, они ведут себя скромно, предпочитая заслужить благоволение своей доблестью, а не хвастовством, приобрести милость своими услугами, а не порицанием других. Доблесть, однако, распознается только по делам, а если и бывает признана, то хорошо, когда за нее похвалят; но достойное вознаграждение за нее – редкость, будучи добродетельным, ты не найдешь общего языка с негодяями, которым претит твоя воздержность, строгость и благочестие. Да и неуместно выказывать добродетель среди негодяев, ибо состязание с мерзавцами не сулит тебе особых похвал; лучше уступить им победу и отдать желаемое, дабы не упорствовать в схватке, которая принесет тебе больше оскорблений от этих отчаянных голов, чем похвал разумных людей. Итак, эти бессовестные молодчики всегда обойдут тебя, ведь часто одно дурное слово подобных наушников в твой адрес куда сильнее, чем много похвальных рекомендаций со стороны. Так что я всегда старался избегать синьоров. И поверьте мне, у них следует просить и отнимать, но ни в коем случае не давать им и не одалживать. Дать им что-то – все равно что выбросить. У них много благодетелей, вернее, покупателей их милостей, а еще вернее, откупающихся от их нападок. Если ты приносишь мало, заработаешь их ненависть, если много, не жди вознаграждения все равно; но сколько бы ты ни принес, им всегда будет недостаточно. Они стараются не для себя, а для всех своих присных. Если ты даешь одному, потом тебе придется платить всем, и чем больше ты тратишь, тем больший терпишь ущерб, тем больше они от тебя ждут и считают твоим долгом все больше ублажать их: чем больше ты одалживаешь, тем сильнее будешь потом раскаиваться. У синьоров твои обещания равняются долгу, одолжения – подаркам, а подарки – бессмысленным тратам. Для кого знакомство с синьорами обходится не слишком дорого, тот может почитать себя счастливым. Трудно угодить синьору, ничего не затратив. Мессер Антонио Альберти говаривал, что господа желают, чтобы приветствия в их адрес были из золота. Ты убедишься сам, что занявший у тебя синьор, чтобы не возвращать долга, станет избегать тебя или провоцировать на неосторожное слово, чтобы получить предлог расправиться с тобой; в любом случае он постарается погубить тебя и использовать малейший повод, чтобы тебе навредить.

АДОВАРДО. Что ж, ваш совет научит меня осторожности. Я буду избегать общения с синьорами, а если придется иметь с ними дело, буду только просить, или стараться дать как можно меньше в ответ на их просьбу.

ДЖАННОЦЦО. Так и поступайте, дети мои, а главное, избегайте льстить тиранам, это пойдет вам на пользу.

АДОВАРДО. А как быть с друзьями?

ДЖАННОЦЦО. О чем ты говоришь? Ты ведь знаешь, что с друзьями надо быть щедрым.

ЛИОНАРДО. То есть дарить им, давать в долг?

ДЖАННОЦЦО. Вам это известно. Если нет нужды, зачем дарить? Не затем же, чтобы они тебя полюбили, если они и так твои друзья. Не затем, чтобы они убедились в твоей щедрости, ведь в этом нет необходимости. Я не считаю подарки проявлением щедрости, если это не вызвано нуждой. Сам я принадлежу к тем людям, которые предпочитают иметь достойных, а не богатых друзей. Но еще больше я бы хотел, чтобы у меня были удачливые друзья, не обремененные несчастьями и бедностью.

ЛИОНАРДО. Но могу ли я отказать другу в какой-то просьбе?

ДЖАННОЦЦО. Знаешь, в какой? Если то, что он попросит, будет тебя бесчестить.

АДОВАРДО. В случае надобности, однако, как я полагаю, нет ничего бесчестного в любой просьбе к другу.

ДЖАННОЦЦО. Если мне неудобно сделать то, что просит друг, почему я должен предпочесть его выгоду своей, а не он свою выгоду – моей? Я не против того, чтобы одалживать друзьям, если тебе это не в убыток, но пусть это не заставит тебя при возврате долга ссориться с ним, а его – стать твоим врагом.

ЛИОНАРДО. Не знаю, похвально ли это с точки зрения бережливых хозяев, но я ничего не жалел бы для друга, доверял бы ему, давал в долг и делал подарки; у нас все было бы нераздельно.

ДЖАННОЦЦО. А если бы он поступал с тобой не так?

ЛИОНАРДО. Как друг, он поступал бы именно так. Он делил бы со мной все, что у него есть, все желания и мысли; и наша судьба была бы общей.

ДЖАННОЦЦО. Скажи мне, сколько ты найдешь таких, которые будут делить с тобой что-то кроме слов и пустяков? Укажи того, кому ты можешь доверить хотя бы самый малый секрет? Весь мир полон обмана. Имейте в виду следующее: тот, кто старается под каким угодно предлогом, с помощью каких угодно ухищрений и уловок нечто у вас отнять, то никогда не будет вашим истинным другом.

АДОВАРДО. Это верно. Угодников, льстецов и поддакивающих всегда хватает, а друзей не найти; знакомых можно иметь много, но довериться кому-то из них трудно. Как же нам поступать с ними?

ДЖАННОЦЦО. Знаете, как один из моих друзей, человек во всех прочих отношениях серьезный и надежный, но в вопросах бережливости, может быть, чересчур щепетильный, ведет себя с такими вертопрахами и просителями, когда они приходят к нему и под предлогом дружбы начинают напоминать о старинном родстве и знакомстве? Если они желают ему здравия, он им желает тысячу лет жизни. Если они дарят ему улыбки, он просто сияет им в ответ. Если они его хвалят, он воздает им хвалу сторицей. В подобных вещах он производит впечатление очень щедрого человека, открытого и доступного для просителей. Он охотно выслушивает все их льстивые речи, но когда они переходят к изложению своих нужд, он тут же начинает придумывать и перечислять им множество своих; когда они просят об одолжении или хотя бы о его поручительстве, он сразу становится глухим, все время переспрашивает и отвечает невпопад, или переводит разговор на другую тему. Те, кто весьма преуспел в искусстве надувать других, тут же вставляют какую-нибудь забавную байку, а когда они вместе посмеются, приступают снова к своим просьбам, а мой приятель снова отвечает им по своему обыкновению. Наконец, если они уж очень сильно к нему пристают и речь идет о небольшой сумме, он одалживает им, чтобы отвязаться, когда уже не остается предлога дальше отказывать, – но как можно меньше. Если же запрашиваемая сумма выглядит слишком значительной, тогда, друг мой… Но, увы мне, что же я делаю? Вместо того, чтобы наставлять вас в умении быть вежливыми и любезными, я учу вас отнекиваться и отказывать. Довольно. Я не хочу обучать вас дурному. К друзьям надо проявлять щедрость.

ЛИОНАРДО. Но конечно, я считаю необходимым использовать хитрость, сталкиваясь со слишком хитрыми людьми.

ДЖАННОЦЦО. Все-таки я вам хочу объяснить, как можно избегать этих просителей. Если мои речи помогут вам побеждать хитрость с помощью хитрости, я буду рад. Если они повредят вам и сделают вас не щедрыми и отзывчивыми, а неуступчивыми и прижимистыми, то я и тут буду рад, ибо вы, по крайней мере, будучи скупыми, прослывете еще и остроумными людьми. Но я вам советую лучше выглядеть щедрыми, чем хитрыми, это принесет вам больше уважения. Щедрость в разумных пределах всегда похвальна, хитрость же чаще подвергается порицанию. Я не так привержен бережливости, чтобы отрицать известную необходимость щедрости, и не считаю, что щедрость настолько неразрывно связана с дружбой, чтобы с пользой не проявлять ее иногда и к посторонним, дабы отвести подозрения в своей скупости или приобрести новых друзей.

АДОВАРДО. Похоже, Джанноццо, что вы сейчас собираетесь следовать примеру этого вашего приятеля и, чтобы не отвечать на наши вопросы, переводите разговор о бережливости на другую тему, углубляясь в рассуждения о щедрости. Нам бы очень хотелось послушать о вашем друге и поучиться у него, как избавляться от надоедливых просителей, которые не отстают целыми днями.

ДЖАННОЦЦО. Так вы настаиваете? Я вам скажу. Прежде всего мой приятель говорил этим плутам, что считает своим долгом все сделать для друзей, но сейчас это не в его силах, а он не хотел бы дать друзьям меньше, чем они заслуживают. Затем он пускался в разговоры о том, что эти расходы сейчас излишни и лучше обойтись без них. Он говорил, что они бесполезны, что лучше подождать, что предпочтительно найти другой выход, и при этом был очень щедр на слова и посулы. Еще он предлагал им обратиться к кому-нибудь другому и обещал похлопотать и оказать помощь, отыскав кого-то из друзей. Если же собеседник продолжал неотвязно просить, мой приятель, как бы утомившись, говорил: «Я подумаю и постараюсь вам помочь; приходите завтра». Назавтра его не было дома, или он был слишком занят, и тогда раздосадованному просителю ничего не оставалось, как искать помощи в другом месте.

ЛИОНАРДО. А не лучше было бы прямо и открыто отказать?

ДЖАННОЦЦО. Что до меня, то раньше и я придерживался этого мнения, часто упрекая своего друга, но он отвечал мне, что поступает наилучшим образом, ибо эти болтуны считают себя способными заговорить нас так, чтобы мы не могли отказать им хотя бы в чем-то для нас не очень ценном. Он говорил: «Если бы я открыто отказал им с самого начала, то продемонстрировал бы свое неуважение и вызвал у них ненависть. А так они надеются меня обмануть, а я выказываю к ним внимание, и в конце концов они признают во мне большего хитреца, чем они, а мне очень приятно насмехаться над теми, кто собирается меня надуть».

АДОВАРДО. Мне очень нравится его манера в ответ на просьбы предлагать слова, и вместо денег давать советы.

ЛИОНАРДО. Ну а если к вам обратится с просьбой, как это частенько бывает, кто-то из домашних, как вы поступите?

ДЖАННОЦЦО. Если я смогу это сделать без чрезмерного ущерба для себя, если это пойдет на пользу, я предоставлю ему столько денег и ценностей, сколько ему нужно и сколько у меня есть, ибо я обязан помогать своим близким, не жалея имущества, труда и здоровья, насколько в моих силах, ради чести своего дома и семьи мой долг даже жертвовать жизнью.

АДОВАРДО. О Джанноццо!

ЛИОНАРДО. Добрый, искренний, благоразумный отец семейства. Такими должны быть настоящие родственники.

ДЖАННОЦЦО. Нужно уметь использовать имущество и тратить деньги. Кто тратит деньги только на еду и одежду и не умеет применить их на пользу близких, во имя своего дома, тот безусловно не умеет ими пользоваться.

АДОВАРДО. Хочу спросить вас еще об одной вещи, Джанноццо. У меня скоро вырастут собственные сыновья. Во Флоренции принято, чтобы отцы давали каждому сыну некоторую сумму на мелкие расходы, то есть никто не опасается, что сыновья собьются с пути, удовлетворяя таким образом свои юношеские прихоти, потому что, как они говорят, недостаток средств скорее подталкивает молодежь к порокам и дурным обычаям. Что скажете, Джанноццо? Вы одобряете такую щедрость?

ДЖАННОЦЦО. Скажи, Адовардо, если ты увидишь, что твой мальчик играет острыми, хорошо заточенными, отлично режущими бритвами, что ты сделаешь?

АДОВАРДО. Отниму их, чтобы он не порезался.

ДЖАННОЦЦО. Я думаю, ты был бы очень рассержен на того, кто доверил бы ему эти ножи. Не так ли? Что, по-твоему, больше пристало подростку, забавляться с бритвами или с деньгами?

АДОВАРДО. Мне кажется, ни то, ни другое ему не подходит.

ДЖАННОЦЦО. А как ты думаешь, безопасно для юноши играть с деньгами? Даже я в своем преклонном возрасте не могу быть уверен, что не рискую, вступая в денежные сделки, такова природа денег. Что же тогда говорить о молодых людях, которые не сознают связанных с ними опасностей? Оставим в стороне прихлебателей и мошенников, которых юношам трудно распознать. Сам подумай, какую пользу подросток может извлечь из денег, на какие нужды он их потратит? Обед ему готовит отец, который, если он благоразумен, не потерпит, чтобы сын питался на стороне. Если он хочет новое платье, мудрый и снисходительный отец пойдет ему навстречу, позаботившись только, чтобы обновка не была слишком вызывающей или легкомысленной. Поэтому какие у малолетки могут быть еще надобности и желания, кроме расточения денег на предметы роскоши, игру в кости и лакомства? Я бы советовал отцам, дорогой Адовардо, позаботиться о том, чтобы их сыновья не давали воли своим распутным и недостойным влечениям. Кто не собирается тратить, тому не нужны деньги. Если у твоих детей возникают дозволенные желания, они с удовольствием поделятся ими с тобой и скажут о них, а ты должен проявить сговорчивость и щедрость.

ЛИОНАРДО. Но по-моему, Джанноццо, если бы эти наши мудрые сограждане не видели пользы в такой щедрости по отношению к молодежи, они бы так не поступали.

ДЖАННОЦЦО. Если бы я считал, что все желания и поступки молодых людей следует ограничивать, то мне пришлось бы осудить тех отцов, которые не стараются отучить своих сыновей от всевозможных влечений, а только потакают им. Но чем больше я размышляю, тем меньше понимаю, способствует ли больше испорченности избыток денег или их недостаток.

ЛИОНАРДО. Мне кажется, Джанноццо хотел бы, чтобы отцы, насколько возможно, старались не баловать своих сыновей, но и не лишали их денег совсем, отчего может быть еще хуже.

ДЖАННОЦЦО. Именно так.

АДОВАРДО. О Лионардо, как я рад сегодня слушать поучения Джанноццо!

ЛИОНАРДО. Еще полезнее они были для нас, когда он подробно рассказывал о бережливости, о том, как распоряжаться имуществом по-хозяйски и как управлять семьей. По-моему, Джанноццо объяснил нам, как следует обращаться со всеми вещами, потребными в жизни.

АДОВАРДО. А такие вещи, как дружба, доброе имя и честь, вы не считаете жизненно важными?

ДЖАННОЦЦО. Считаю очень важными.

АДОВАРДО. И вы рассказали, как следует распоряжаться ими?

ЛИОНАРДО. Об этом нет.

АДОВАРДО. Может быть, вы решили, что не стоит давать советы на этот счет?

ДЖАННОЦЦО. Да нет, стоит.

АДОВАРДО. И что же вы скажете?

ДЖАННОЦЦО. Ну что я скажу о дружбе? Разве сказать, что кто богат, у того друзей всегда в избытке?

АДОВАРДО. Я-то вижу, что богатым все завидуют, а еще говорят, что все бедные – враги богатых, и, наверное, это правда. А хотите узнать, почему?

ДЖАННОЦЦО. Хочу. Скажи-ка.

АДОВАРДО. Потому что каждый бедный хочет обогатиться.

ДЖАННОЦЦО. Это правда.

АДОВАРДО. Но никакой бедняк, если только не найдет свои сокровища под землей, не обогатится, пока не отнимет у богатого его добра.

ДЖАННОЦЦО. И это верно.

АДОВАРДО. Бедных несметное множество.

ДЖАННОЦЦО. Да уж побольше, чем богатых.

АДОВАРДО. Каждый из них старается завести побольше добра, кто своим умением и ремеслом, а кто и обманом, мошенничеством, грабежом.

ДЖАННОЦЦО. Это так.

АДОВАРДО. Итак, раз на богатства разевают рты столько охотников, они привлекают больше дружбу или вражду?

ДЖАННОЦЦО. Что до меня, то я предпочел бы обходиться своим богатством и никогда не обращаться в нужде к друзьям. Я лучше откажу просителю, чем буду одалживать всем, кто ко мне обратится.

АДОВАРДО. Но разве можно обойтись без друзей, поддерживающих вас в спокойные времена, защищающих от обидчиков, помогающих, если нужно?

ДЖАННОЦЦО. Я не отрицаю, что в жизни очень удобно иметь друзей. Но я принадлежу к числу тех, кто обратится к другу лишь в самом крайнем случае, и если не окажусь в чрезвычайной нужде, я не стану его беспокоить.

АДОВАРДО. Тогда скажите мне, Джанноццо, если бы у вас был лук, вы не стали бы иной раз натягивать его и стрелять в мирное время, чтобы проверить, сгодится ли он во время битвы для стрельбы по врагам?

ДЖАННОЦЦО. Стал бы.

АДОВАРДО. А будь у вас прекрасное платье, не примеряли бы вы его иногда дома, чтобы увидеть, насколько оно подойдет в праздничные дни на публике?

ДЖАННОЦЦО. Конечно.

АДОВАРДО. Ну а если бы у вас был конь, вы не заставили бы его бегать и скакать, чтобы убедиться, что в случае надобности он сможет спасти вашу жизнь и унести в безопасное место?

ДЖАННОЦЦО. Ну да. Но к чему ты клонишь?

АДОВАРДО. Я хочу сказать, что так же следует поступать и с друзьями: испытывать их в пору затишья, чтобы знать, на что они годятся во время бури; узнать, как они себя ведут в частной жизни и в быту, чтобы увидеть, чего они могут стоить в серьезных и гражданских делах, будут ли они отстаивать твой интерес и защищать твое достоинство, насколько готовы поддерживать тебя и сносить свое счастье, и выручать в беде.

ДЖАННОЦЦО. Не стану с тобой спорить. Лучше иметь испытанных друзей, чем сомневаться на их счет. Но что касается меня, то я никогда не наносил никому обид, старался угодить всем и никого не огорчать, сам справлялся со своими делами благодаря собственной бережливости, и поэтому у меня много знакомых, я не должен ни у кого просить и донимать просьбами друзей, я честно нажил свое богатство и, благодарение Богу, живу не хуже других. То же я советую и вам. Живите как живёте, будьте честны и никогда не вредите другим ни на словах, ни на деле. Если вы не посягнете на чужое, если сумеете довольствоваться своим, вам очень редко, да и незачем будет обращаться к друзьям.

Я бы побыл здесь с вами еще, но вижу своего друга, которому обещал помочь во Дворце; мы договорились утром, и сейчас мне нужно идти. Я не хочу оставлять приятеля одного: для меня всегда было предпочтительнее оказывать услуги, чем просить о них, делать одолжение, а не оставаться в долгу; я помогу своему другу и словом, и делом, и буду рад совершить благой поступок, не потому, что он ко мне хорошо относится, – просто я знаю, что он достойный и честный человек. Надо считать своими друзьями всех хороших людей, даже если они тебе не знакомы, и всегда следует помогать достойным и добродетельным людям. Итак, вы оставайтесь, потом мы еще встретимся не раз. Но не могу не сказать еще об одной вещи. Запомните это, дети мои: пусть ваши расходы не превышают доходов; напротив, если вы можете содержать трех лошадей, лучше оставьте двух хорошо откормленных и ухоженных, чем четырех истощенных и заброшенных, ибо, как вы, ученые люди, говорите, от хозяйского глаза конь добреет. Я хочу сказать, что семью кормят не только расходы, но и рачительность. Вы согласны с тем, как я понимаю эту старинную поговорку?

АДОВАРДО. Согласны.

ДЖАННОЦЦО. Если вы согласны, то кто из вас, с вашим благоразумием, не предпочтет предъявить публике двух ценителей вашего прилежания, а не четырех свидетелей, которые перед всеми внимательными наблюдателями докажут вашу нерадивость? Не так ли? Поэтому поступайте следующим образом: пусть ваши расходы будут равны доходам или меньше, и во всех своих делах, поступках, речах, мыслях и свершениях будьте честны, правдивы и бережливы. Тогда вас будут любить, уважать, и вам будет сопутствовать удача.

Книга четвертая о семье: О дружбе

LIBER QUARTUS FAMILIE:

DE AMICITIA

Оставалось только убрать серебро и приступить к последней части пира, когда появился старый слуга Буто, много лет пребывавший в нашем доме Альберти. Он услышал, что старшие члены семьи: Джанноццо, Риччардо, Пьеро и другие, знакомые ему с младенчества, пришли, чтобы повидать нашего отца, который, как мы говорили в предшествующих книгах, заболел и лежал в постели. Поэтому Буто захотел поприветствовать их и принес им немного фруктов, редких для этого времени года, но очень ароматных и сладких. Поздоровавшись с ним, гости стали хвалить Буто за его верность и постоянство, ибо он и в нашем несчастье сохранил свою прочную привязанность к роду Альберти, унаследованную им еще от деда. Они говорили, что тот человек, чье неизменное благорасположение не зависит от меняющихся обстоятельств, и есть подлинный друг, а тем более похвально поведение Буто, который непрестанно и явно проявляет свое великодушие и бескорыстие даже в трудные времена. Затем разговор зашел о том, что в жизни смертных ничто не сравнится с такой драгоценной и почитаемой вещью, как дружба.

Буто, человек по натуре веселый и остроумный, научившийся хорошо шутить благодаря тому, что по бедности ему приходилось развлекать разных господ и чужих людей и поддакивать им, чтобы прокормиться, сказал: «Как? Вы безмерно превозносите эту дружбу и считаете мудрецом того, кто умеет приобрести и сохранить твердое расположение и милость? Но не думайте, что в нашей жизни может сыскаться человек, которого следовало бы считать действительно любимым. Я не раз слышал, как кавалеры Альберти, мессер Бенедетто, мессер Никколайо, мессер Чиприано, всеми признававшиеся весьма учеными людьми, сильно расходились во мнениях об этом предмете, так что я даже радовался своему невежеству, видя, как такие образованные люди спорят и ссорятся. Казалось, что им не хватает слов и громких восклицаний, которыми они обменивались, и они воздевали руки, поднимали пальцы, брови, использовали мимику и телодвижения, чтобы быть убедительнее. При этом было сказано много прекрасных слов о дружбе, которые на поверку, правда, оказывались баснями. Они говорили, что для прочности дружбы двое должны слиться воедино и при этом съесть не знаю какой пуд соли. Я вам клянусь, что моя жена гораздо больше любила меня, будучи девицей, до того как мы повенчались и сочетались браком; и поженились мы в недобрый час, ибо за всю нашу совместную жизнь не было получаса, чтобы сидя рядом с ней я не выслушивал ее криков и брани. Возможно, эти ваши мудрецы, которые написали все эти прекрасные слова о дружбе, не очень заботились о том, чтобы подружиться с женщинами, или они считали общеизвестным, что с женщиной нельзя завязать настоящую дружбу. Что до меня, то, став с возрастом еще мудрей, я не стал бы с ними спорить, ибо эта женская вредность, ей-ей, настолько велика, что их не утихомиришь. Тут не только пуда соли, но, с Божьей помощью, и двадцати не хватит. Я то знаю, что чем больше соли ела моя жена, тем глупее становилась. Поэтому я советую вам поменьше доверять этим краснобаям, которые распинаются попусту. Поверьте мне, и вы убедитесь, что это чистая правда: нет ничего пагубнее для дружбы, чем бедность; станьте богатыми, и у вас будет столько друзей, сколько вам и не снилось».

Эти и многие другие шутливые замечания Буто, которые он, ко всеобщему смеху, сопровождал соответствующими жестами, вызвали живой отклик у Риччардо, Адовардо и Лионардо, людей весьма ученых.

– Все это напоминает мне, – сказал Лионардо, – те философские пиры, которые были описаны Платоном, Ксенофонтом и Плутархом: их участники много шутили и смеялись, но при этом не забывали о благоразумии и мудрости, сохраняя приличие и достоинство.

– Как похвально, – заметил тогда Пьеро Альберти, – это остроумие Буто! Я совершенно согласен с его суждением и сам убедился, что бедность – худший враг дружбы, который опрокидывает все наши планы и начинания. Как вам известно, все мои средства и семейное имущество, когда мы жили на родине, были вложены в имения и виллы. Когда мы потом оказались на чужбине, я решил прибиться к какому-нибудь государю, чтобы укрыться от ненависти и вражды, из-за которых мы лишились наших гражданских прав и подверглись преследованиям, а также чтобы не оставаться на положении изгнанника, сохранить некоторое уважение и позаботиться о своем благополучии. Так я и сделал: как вы знаете, после многих стараний и хлопот я приобрел милость трех величайших в Италии и известных среди всех народов государей. Это были герцог Миланский Джан Галеаццо, король Неаполитанский Владислав и верховный понтифик Иоанн. При этом я имел возможность убедиться, что отсутствие прежних богатств чрезвычайно мне вредило и мешало.

Тут Лионардо сказал: Я полагаю, Пьеро, что богатства очень помогают заручиться милостью других людей, а в особенности государей, которые ценят, не знаю, по своей натуре или обыкновению, только тех, кто может пригодиться им по прихоти или в случае необходимости. Но поскольку государи могут безбоязненно избегать достойных занятий и пребывать в праздности, поскольку они к тому же чрезвычайно преданы наслаждениям и окружены не столько друзьями, сколько льстецами и угодниками, их прихоти обычно похотливы и грубы, и им часто приходится обращаться к богатствам своих подданных и своих состоятельных друзей. И так как приметы богатства гораздо заметнее, чем добродетели, при дворах государей, где достойных людей вообще немного, удача приветствуется больше добродетели, а богатые, наверное, более желанны. Князья не сомневаются в том, что достойным людям будут претить их непохвальные влечения и аппетиты, поэтому они всегда поощряют людей испорченных и предпочитают водить дружбу с теми, кто осторожно и с помощью хитрых уловок угождает им. Впрочем, касательно ваших достоинств, Пьеро, они снискали вам такую известность, славу и любовь, что благодаря вашей честности и добродетели отсутствие достаточного и заслуженного богатства и везения никогда не могло вам помешать.

– Как это? Вы думаете, я соглашусь, – сказал Адовардо, – что заслужить благоволение государя легче с помощью богатств, а не доблести? Разве добродетель может быть настолько скрытой, чтобы ее не распознали и не заметили сильные мира сего? Государи должны тем скорее обращать на нее внимание, что им привычнее видеть вокруг себя богатых, а не достойных людей. Добродетель всегда так ценилась, что ее считали похвальной даже у самого последнего бедняка; ты найдешь скорее множество богачей, отвергнутых за то, что они не украшены честью и добродетелью, чем доблестных и честных людей, которые кому-то неприятны и не дороги. Любой человек, не совсем одичавший и пропащий, настолько дорожит порядочностью, что даже самый невоздержный и высокомерный государь вынужден ее соблюдать и придерживаться благопристойности, не давая воли всем своим неумеренным желаниям. Я иногда изумляюсь тому, что человек, способный исполнить любую свою прихоть, сдерживает и ограничивает себя, только чтобы его не посчитали и не называли порочным. Итак, мы видим, что чуть ли не от природы всякий считает дурным быть и казаться недобродетельным, и поэтому старается избегать пороков, которые отвратят от него людей. Поэтому в других уважают ту же добродетель, которой дорожат в себе. Возможно, те знаки и проявления дружбы, которые выказывают государи, чтобы привлечь к себе богатых и успешных граждан, служат им, чтобы использовать последних. Например, Светоний пишет о цезаре Веспасиане[62], который ставил во главе портов и таможен, и на подобные этим должности своих мнимых друзей, людей хищных и жадных до наживы, как будто созданных для собирания денег. Когда же они раздувались и становились полными, как губка, награбив много средств, он гневался на них и давал ход жалобам на их обиды и злоупотребления, выжимал их досуха и отнимал не только то, что они нажили, но и то что унаследовали от отцов, доводя их до нищеты. Поэтому Веспасиан называл их своими губками. Так в конце концов они узнавали цену этой дружбы, лишившись всего имущества и всех богатств и снискав только всеобщую ненависть и злобу.

Я думаю, что Пьеро убедился, насколько полезна была для него добродетель, которая важнее всех прочих даров судьбы. Как я полагаю, его суждение заключалось в следующем: ничто так не содействует обретению дружбы, как драгоценная добродетель.

ПЬЕРО. Я не берусь здесь установить, богатства или добродетель скорее вызывают любовь. Вы, ученые люди, разберетесь в этом лучше, ведь вы умеете с помощью ваших хитроумных рассуждений найти правильный ответ на всякий темный и запутанный вопрос. Для меня же утрата прежнего имения и состояния, которые позволяли мне быть щедрым и не стесняться в расходах, доставила большое неудобство; впрочем, не стану отрицать, что мое умение и усердие помогли снискать желанную милость и благоволение названных государей, но если бы я был богаче, то, наверное, мне не пришлось бы прилагать столько стараний и ухищрений.

РИЧЧАРДО. Если кто-то думает, что можно стяжать расположение и имя, не обладая выдающимися добродетелями и не будучи благородным и благонравным, или что для снискания всеобщей любви достаточно одних даров фортуны, тот, по-моему, сильно ошибается. Порок всегда ненавистен людям. Но кому судьба не благоприятствует, тому будет нелегко обрести доброе имя и славу только с помощью своих достоинств. Бедность, как всякий может убедиться, не то что препятствует, но часто омрачает и удерживает в безвестности скрытую добродетель; не зря говорят, что и в рубище, бывает, таится добродетель. Поэтому действительно необходимо, чтобы доблесть сопровождалась благодеяниями фортуны и чтобы она была достойно украшена, а этого трудно достигнуть, не располагая в избытке теми благами, которые иные именуют преходящими и тленными, а другие – удобными и полезными для добродетели. Но видите ли, прежде всего потребны не столько добродетель или богатство, сколько другая вещь, не знаю, как ее назвать, которая привлекает и заставляет полюбить именно этого человека, а не другого; это своего рода приятность и миловидность, исполненная скромности, которая заключена то ли во внешности, то ли во взгляде, то ли в повадке и представительности. Не могу это выразить словами; вы увидите двух человек, равно доблестных, равно ученых, равно одаренных судьбой, происхождением и богатством, но один из них будет приятен и любим, а другой почти противен. Быть может, надо прислушаться к тем, кто говорил, что дружба имеет загадочное и отчасти божественное происхождение. В вещах, произведенных природой, таятся удивительные силы любви и вражды, причины и ясный смысл которых непонятны. Колумелла пишет[63], что между оливой и дубом существует такая вражда, что даже корни срубленного дуба, оставшиеся под землей, губят посаженную рядом маслину. Помпоний Мела рассказывает, что на границах Египта, где живет народ, называемый эсфагами[64], собирается множество птиц ибисов, привлекаемых туда врожденной и естественной враждой к змеям, водящимся там в изобилии, которых они уничтожают. Конь, как говорит Геродот[65], из природной неприязни так боится верблюда, что не только избегает на него смотреть, но и не выносит его запаха. Рута, напротив, по словам Плиния[66], в больших ладах со смоковницей, ибо они обе являются противоядиями, и прекрасно растет и зеленеет под фиговыми деревьями, предпочитая их любым другим местам. Цицерон пишет о животных, которые живут в согласии друг с другом, например, среди моллюсков есть так называемая «пинея»[67], большая устрица, которая открывает свои створки и держит их, как стенки, а когда туда стекается множество мелких рыбок, маленький рак-богомол побуждает ее закрыть ловушку, и так они оба добывают себе пищу. Известен свирепый крокодил, который наевшись, на отдыхе становится кротким и мирным, так что даже предоставляет свою пасть птичкам, очищающим его зубы от остатков пищи, пока он дремлет. Не знаю, случалось ли такое с вами, но скажу вам вещь, о которой раньше, кажется, не упоминал и которую считаю примечательной. Очень редко бывало так, чтобы незнакомый человек, производящий первое неприятное и подозрительное впечатление, со временем не дал повода для отвращения, совершив какую-нибудь пакость; как будто бы природа, внушая мне сразу же враждебность к его внешнему виду, предупреждает меня и указывает на врожденную, как бы данную свыше рознь между нами. Зато другие, одаренные небесами божественным даром, с первого взгляда нравятся другим и вызывают у них расположение.

ПЬЕРО. В добродетели тут дело, или в богатстве, или самое главное – небесный дар, о котором говорил ты, Риччардо, но если кто-то в наши дни и обладал этим качеством, то это был, несомненно, ваш отец, мессер Бенедетто Альберти, человек необыкновенный и удивительный. Все, кто его знал, любили его, привязывались к нему и желали ему удачи, столь скромен, человечен и деликатен он был, и к тому же одарен особым сочетанием трудно выразимых качеств, приятной степенностью и великим благоразумием, и вместе с тем мужественным и безмятежным духом. Видно, что наши старания и манеры не менее способствуют благорасположению, чем все прочее.

ЛИОНАРДО. Какие же старания и манеры вы приложили, Пьеро, чтобы приблизиться и войти в доверие к этим выдающимся государям, ведь вы на опыте узнали, что требуется для этого?

ПЬЕРО. Мне пришлось бы рассказать вам целую историю и описать чуть ли не весь свой жизненный путь, но это было бы слишком долго и не совсем подходит к вашей беседе. Но вот этим молодым людям, Баттисте и Карло, не мешало бы на таком близком для них примере понять, как войти в число самых приближенных лиц и не испортить отношения с государем, если им доведется или понадобится снискать его расположение.

ДЖАННОЦЦО. Но для нас всех, и для меня в первую очередь, будет приятно, если ты возьмешь на себя этот, безусловно, достойный и почетный труд, Пьеро, и как я сегодня утром рассказывал о бережливости, так и ты изложишь свои мысли и советы, и научишь нас приобретать друзей, к чему и мы, в нашем возрасте, стремимся, и тогда мы сможем снискать большую поддержку и расположение для нашей семьи. Для нас будет очень полезно и уместно в этом разговоре послушать, как ты поступал, чтобы мы могли подражать твоему благоразумию и усердию.

ПЬЕРО. Как бы вы меня ни убеждали – а я не могу, не хочу и не должен вам отказывать, – мне достаточно знать, что вы хотите слушать мои речи. Итак, я вам расскажу, к какому способу я прибег сперва, чтобы стать приближенным герцога Миланского Джан Галеаццо; затем, как снискал благоволение Владислава, короля Неаполитанского; и наконец, побеседуем о том, каким образом я вошел в милость к верховному понтифику Иоанну. Я думаю, вам будет занятно познакомиться с теми разнообразными путями, с моими осторожными, необычными и далекими от общепринятых уловками, которые очень полезны для приобретения хорошей репутации среди множества граждан. Слушайте.

Как я убедился, чтобы войти в доверие к герцогу, мне нужно было воспользоваться услугами кого-то из его старинных и близких друзей как ступенью и средством доступа к нему в подходящее время, когда герцог будет занят менее обыкновенного своими великими государственными делами. Ведь я видел, какое большое войско он содержал, сокрушая все препятствия на пути к бессмертной славе и триумфу, – и наша флорентийская республика убедилась в числе других, сколь велики его силы и сколь прочна его власть. Его заботой было отправление совершенного правосудия среди своих подданных, поддержание внутреннего мира между ними; он стремился быть в союзе и дружбе со всеми своими соседями и деятельно завоевывал расположение всех достойных и славных республик и государей как в Италии, так и за ее пределами. Изо дня в день благодаря его искусству и стараниям имя и великодушие герцога гремели все сильнее. И что казалось мне в нем особенно ценным, он был очень привязан к доблестным людям, любил достойных и покровительствовал благородным. Итак, я избрал среди его приближенных того, кто, как я узнал из многих источников, был посвящен в секреты государя и часто с ним уединялся, и с кем я мог без особых затруднений подружиться, сильно ему не досаждая. Этот человек должен был быть услужливым по натуре и не враждовать с нашим родом Альберти, а также занимать такое положение, чтобы не думать только о своей выгоде и не препятствовать мне воспользоваться щедростью своего покровителя в надежде улучить такую возможность самому, а наоборот, чтобы он охотно стал для меня посредником. Ведь вы знаете, что некоторые так дорожат обществом и доверенностью государя, у которого они в милости, что без богатых даров не допустят тебя к нему, а другие не хотят, чтобы щедрость князя проливалась на кого-то еще, кроме их самих.

Одним из таких людей был некий Франческо Барбавара, приближенный государя, выдающийся по своим способностям и нраву, щедрый, доступный и охотно отвечавший на мою дружбу; ему-то я и стал наносить частые визиты. Он любил поэзию, поэтому я читал ему на память разные стихотворения, и прежде всего поэмы нашего мессера Антонио Альберти. Они очень нравились этому образованному человеку, ибо, как он говорил, им присуще зрелое изящество, тонкость и очарование, как и другим замечательным произведениям наших тосканских поэтов. Так постепенно Франческо привык ко мне и желал оказать мне помощь и содействие в каком-нибудь похвальном и полезном для меня деле. Тогда я открыл ему свои намерения и изложил свою просьбу, и с его помощью получил доступ к герцогу, который радушно и снисходительно встретил меня и внимательно выслушал. Узнав мое имя и происхождение, он произнес с важностью и благородной мягкостью целую речь в таком духе: он не настолько проникся враждебностью к флорентийцам, чтобы не предпочесть соперничеству с ними дружбу[68]; поэтому он не считает, что его притязания несправедливы и недостойны, ибо он стремится в воинской славе и силе оружия, – кои всегда рассматривались как вещи, достойные князя, – не уступать равным себе по весу и могуществу. Он выразил сожаление, что не по его, а по чужой вине он вынужден вынести суждение о доблести, которой, как известно, отличаются наши сограждане, как бы на суд фортуны: небрежение и безрассудство несведущих начальников в делах, решаемых оружием и силой, часто ведут к тому, что могучие и дерзкие гибнут и исчезают. Впрочем, никакие старания и благоразумие так не важны для победы и счастливого окончания войны, как фортуна, поэтому он положил себе ничем не пренебречь и сделать все от него зависящее, дабы чужие убедились, что он больше обязан своей доблести, чем фортуне, а кто встанет на его пути к желанной славе, понял, что лучше дружить с ним в мирное время, чем опасаться его войска. Нашей же семье он желает другого обхождения от сограждан. Так сказал герцог.

Я отвечал ему тем, что показалось мне уместным. Наши сограждане менее безрассудны и неосмотрительны, чем другие свободные народы, и от природы более других склонны к покою, а не к соперничеству, а защита свободы теми, кто ощутил ее вкус, в той же мере достойна, сколь мужественны посягательства на нее со стороны другого государя. Поэтому я придерживаюсь такого мнения, что, безусловно, если наши сограждане благодаря своей доблести заключат с герцогом достойный и прочный мир, то их любовь к родине и оказанные ей услуги будут одобрены всеми, а если судьба отвернется от нас, невзирая на нашу естественную любовь к свободе, люди не осудят наше дело. Впрочем, мой долг, как и любого гражданина, служить отечеству верно, с любовью и старанием, если ему угодны мои советы; но ни мне, ни какому либо другому частному лицу не дано судить, правильны или нет решения республики; нам не пристало настаивать на своих предложениях, противопоставляя себя всем, а подчиняться законам и исполнять их, не гнушаясь никакими трудами и не уступая другим гражданам в доблести и похвальных нравах. И если по неразумию или испорченности тех, кто заправляет общественными делами, с нашим родом Альберти случилось великое несчастье, то мне следует скорее сожалеть об их заблуждении и об ущербе, который несет республика из-за дурного управления, а не помышлять о мщении и не затевать нечто против своего отечества, ибо это было бы все равно что оскорблять своего отца.

Герцогу понравился мой ответ, который он счел достойным имени и славы нашего рода, ибо мы всегда ставили покой и спасение родины превыше всех своих стремлений и интересов. При расставании он оказал мне такую милость, что с этого дня я получал по его распоряжению все необходимое для достойной жизни и продовольствования; нередко он удостаивал меня выслушивать подобные же его речи, великодушные и соответствующие чести для такого государя, причем я возвращался домой всегда заручившись еще большим его расположением и уважением ко мне со стороны всех его приближенных. Приобретя такую силу, я постарался, чтобы и другие представители нашего рода, находившиеся там, испытали на себе щедрость и великодушие герцога. Вы ведь знаете, что мы обязаны насколько можем помогать друг другу добиваться успеха и признания. И более всего потребно обзаводиться дружбой государей, дабы обратить ее на пользу и умножение доброй славы, влияния и уважения своей семьи и близких.

ЛИОНАРДО. Ваши намерения, Пьеро, были благоразумны и похвальны. Ученые люди говорят, что для соединения и удержания вместе двоих между ними должен быть кто-то третий. Поэтому вы избрали своим посредником и, как говорят, наперсником в дружбе того, кто был приближен к герцогу, но не настолько занят, чтобы не уделить вам достаточно времени, а также доступен, щедр и расположен к вам. Но если бы он не стал вашим другом, как вы надеялись, я полагаю, вам пришлось бы обратиться за покровительством с такими же приемами к кому-то другому.

ПЬЕРО. Но мне казалось неудобным тратить много времени для поисков того, кто захотел бы стать моим благодетелем. Я предпочел бы, как я и сделал, остановиться на том человеке, который подходил для моих целей, и приложить все силы, чтобы приобрести его расположение, а не бросаться от одного к другому. Я считаю, что нет таких разумных планов, которые нельзя было бы исполнить с помощью настойчивости и правильного подхода в соответствии с нашей волей; переменчивость же всегда мешала достижению задуманного. С тем же Барбаваро[69], как и с герцогом, мне потребовалось немало терпения и невероятного упорства. Скажу вам, что частенько мне приходилось целыми днями поститься, пренебрегая[70] другими делами, только ради того, чтобы, улучив момент, увидеть их и поздороваться с ними, потому что я не хотел по лени упускать любой удобный случай еще увеличить их благоволение и подкрепить привычку общаться со мной. А чтобы я им не надоел, уходя, я всегда старался заронить в них желание новой встречи; радовал их всевозможными новинками и стремился понравиться, оставаясь вежливым и скромным. Я обращался к нашим Альберти в Англии, во Фландрии, в Испании, Франции, Каталонии, на Родосе, в Сирии, Берберии и во всех других местах, где они по сей день ведут торговлю, с просьбой немедленно сообщать мне о смутах, военных и морских предприятиях, новых законах, союзах государей, договорах, войнах и пожарах, кораблекрушениях и вообще обо всех новых и достойных памяти событиях, происходящих в тех краях.

В то время умы ученых астрономов были взбудоражены некими неопределенными ожиданиями, ибо на небе стали заметны явные признаки перемен и падений республик, государств и правительств; по общему их мнению выходило, что яркая комета, каждый день всходившая на небосводе последние месяцы, по своему известному обыкновению предвещала смерть и кончину какого-то знаменитого и великого государя, подобного герцогу. Были люди, которые донесли до герцога эти слухи, на что он, как говорят, дал замечательный ответ, достойный государя, он сказал, что готов расстаться с жизнью, если это докажет особую заботу о нем небес, такая смерть будет славной и оставит по себе вечную память. Очевидно, небесные умы явили такое особое знамение, дабы каждому было ясно, что там, наверху, божественные бессмертные духи заняты его жизнью и кончиной. Однако я думаю, что весть о комете сильно всколыхнула его душу, хотя мало кому это было заметно, и мне удалось его успокоить, потому что наши с Родоса очень скоро известили меня об уходе из жизни в это время победоносного князя скифов Тимура, который имел войско в триста тысяч человек и основал огромный город под названием Эзитеркани[71]. Я заметил, что герцог отнес тогда небесное предсказание на счет упомянутого великого правителя. Подобные новости обычно помогали мне получить скорый и почти свободный доступ к государю, что позволяло утвердиться в его милости и укрепить его доброе расположение.

По смерти герцога я перебрался к неаполитанскому королю Владиславу, который по натуре был склонен к открытому образу жизни и поощрению красноречия, а также отличался более способностями в военном деле, нежели серьезностью и зрелостью суждений. Я завязал с ним знакомство и дружбу самостоятельно, без какого бы то ни было посредничества. Такое намерение я возымел, и мне предоставился удобный случай. В тот день Владислав отправился на охоту, и я застал его в тот момент, когда он, разгоряченный погоней за зверями, оказался наедине с огромным разъяренным медведем, от которого ему было трудно бежать и он подвергался великой опасности. У него с собой были только два сардинских дротика, поэтому, будучи застигнут врасплох, он остановился в растерянности, не имея времени подумать и решить, что лучше: оставить поле схватки или сопротивляться зверю, и несколько оробел. При всем желании ему было бы трудно положиться на свою доблесть и оружие, так что король не знал, что делать. Я подбежал к нему, имея с собой двух отлично натасканных собак, и стал подбодрять его своими речами. Один из псов был легкий, ловкий и шустрый, он отвлекал зверя на каждом шагу и постоянно его беспокоил. Другой же был очень силен, крепок и мог отразить любое вражеское нападение. Этих благородных животных прислал мне в подарок наш Ализо, муж великой крепости и твой брат, Адовардо. Ему же они достались от короля Гранады, во владениях которого он, вероятно, вел торговлю, – в знак благоволения и любви этого правителя к Ализо, ибо никто не мог противостоять нашему силачу в праздничных и публичных состязаниях по метанию, борьбе, верховой езде и тому подобных искусствах, требующих телесного умения и смелости духа. Более шустрого пса звали Тигром, а кличка другого, более мощного, была Мегастом. Итак, отважный Тигр, не вступая в прямую схватку, отвлек разъяренного зверя в другую сторону, обратив его внимание на себя. Пока медведь напрасно расточал свой пыл и наносил удары по воздуху, второй пес, отличавшийся силой и мужеством Мегастом, намертво вцепился ему в затылок, и тот мгновенно рухнул, доказывая справедливость утверждения, что медведь – самый уязвимый в этом отношении из всех животных. Говорят, что, падая, он ломает себе шею, хотя то же самое рассказывают и о гусях, имеющих непомерный зоб и очень прожорливых, из-за чего они нередко, потянувшись за стеблем, сворачивают себе шею. Тогда король сразу разделался с медведем, проткнув его своими дротиками, и повернувшись ко мне, сказал по латыни: «Спасибо тебе, боевой товарищ, что ты позаботился о нашем спасении среди забав, как если бы это было на поле брани». «Благодарю вас», сказал я, «за то, что вы причислили меня, как я и мечтал, к своим приближенным, и отношу это не на счет своей доблести, а на счет удачи, которая сегодня сделала меня, как вы говорите, вашим соратником, ибо искусство охоты всегда уподоблялось соперничеству с врагами на войне». И к этому я добавил еще много вещей, в то время как к нам присоединилась толпа остальных охотников. Тут я стал расхваливать доблесть короля, который в одиночку своими руками расправился с этим ужасным и свирепым зверем. Королю было угодно пригласить меня вечером на ужин, и тогда мы продолжили с ним разговор о том, что на охоте, и при ловле птиц, и на рыбалке важно не упустить добычу, и что хорошо иметь того, кто вмешается и остановит зверя, если тот из страха попытается бежать или в ярости бросится на тебя. Необходимо, чтобы кто-то удержал его, опрокинул и поверг и так далее, ибо ясно, что охота не только похожа на военные упражнения, но и является полезным занятием для государей и благородных граждан.

ДЖАННОЦЦО. Ну что за радость заниматься или толковать об охоте? Преследовать животных, быть окруженным животными, повелевать и прикрикивать на животных, сидеть верхом на животном? Кто находит в этом удовольствие, сам становится похожим на животное! Охота требует великих и бессмысленных затрат, круглый год в твоем доме царит беспорядок, круглый год тебе приходится прикармливать животных ради двухнедельной забавы, достойной бездельников и мальчишек: наблюдать, как они бегают и летают. Если вас это увлекает, смотрите, как у вас дома котенок преследует бабочку с оборванными крыльями или катает яйцо, совершая множество изящных и причудливых прыжков; можете увидеть в поле, как коршун кружится над добычей и не менее хищно, чем ястреб, сражается в вышине с другим коршуном. Если же вас влечет добыча, то вы можете удовлетворить эту страсть со много меньшими затратами и усилиями, и не подвергая опасности свое здоровье. Не стоит терпеть столько лишений, перенося и летнюю жару, и зимний снег и холод, и резкий ветер, поднимающий пыль ради минутного удовольствия и ничтожного прибытка. Я бы предпочел, чтобы наша молодежь упражнялась в делах, более достойных и более подобающих для семьи Альберти.

ПЬЕРО. И добыча не помешает, и удовольствие от наблюдения за хищной птицей немаловажно. Но самое приятное – это само упражнение: нам приятно подышать свежим воздухом и отдохнуть от важных и непрестанных забот. Прибавь к тому, что охота приучает и готовит к военным занятиям. На охоте мы научаемся пользоваться луком, дротиком, пикой, догонять врага и ожидать его, не дрогнув. Я не стану говорить о том, насколько важно упражнение и владение оружием для охоты; это было бы слишком долго и заставило бы отклониться от темы.

ЛИОНАРДО. Напротив, я полагаю, что это прямо относится к нашей теме, ибо если мы видим, что владение оружием крайне необходимо для защиты и поддержания авторитета нашей родины, и знаем, что победа способствует установлению мира, покоя и желанной дружбы, то кто же станет отрицать, что всякий, наставляющий нас в искусстве отражать и карать нарушителей этих благостных даров спокойствия и благоденствия, учит нас жить правильно и достойно?

ПЬЕРО. Пусть умение побороть и победить врага, как ты говоришь, и не чуждо теме нашего разговора о дружбе, и пусть охота, как я уже сказал, будет полезна для государей, о чем можно побеседовать отдельно, но сейчас я предпочитаю оставить это в стороне. Итак, во время этого ужина король Владислав распорядился включить меня в число своих домашних; ему было угодно оказать мне такую милость, какой я и добивался. Однако я не разу не допустил подозрений в том, что использую его благоволение в недостойных и непохвальных целях. Впрочем, я не злоупотреблял им и в благородных делах, а прежде всего старался избегать пользоваться расположением короля тогда, когда моя репутация могла бы быть запятнана по вине или оплошности другого лица. Я никогда не хлопотал о получении кем-то должности, если не был уверен, что этот человек вполне подходит для нее по своему опыту и нраву. И особенно мне претило, чтобы кто-то из моих даже самых близких друзей был допущен в королевские хранилища, пусть даже самые укрепленные и защищенные, и не предоставляющие повода для подозрений, ибо мне было известно, что на таких опасных должностях верность и старание редко и плохо вознаграждаются, а неосторожность, бездействие и любой промах приносят беду и дурную славу не только тому, кто их допустил, но и всем его близким. При этом я старался, как и во всем прочем, избегать зависти и ненависти, и поэтому вел себя скромно и без показной роскоши, которая влечет к себе неразумных людей, если удача им улыбается. Я же, напротив, поступал совершенно иначе: я был для всех доступен, общителен, сговорчив со всеми, кто обращался ко мне будь то дома или на улице, и я старался ничем не оскорбить зрения и слуха даже плебеев и простолюдинов. А так как король предпочитал, чтобы его приближенные были остроумны, веселы, бодры, деятельны и энергичны, то я нередко затевал в его присутствии разные упражнения и любезно приглашал других посостязаться со мной и на равных показать свои способности, верхом ли на коне в турнире, или фехтуя пешим, в прыжках или метании, и всегда я стремился превзойти всех не только в этих искусствах, но и в учтивости и благородстве. И когда я мог проявить свое неоспоримое великодушие и любезность, я довольствовался тем, что не уступал прочим в силе, хотя, если вы помните, в молодости был очень крепок и не отставал ни от кого. Но как раньше при дворе герцога мне было очень неудобно и хлопотно, ибо приходилось с превеликим напряжением следить, как бы не опоздать и не пропустить подходящее время для аудиенции, так и теперь при Владиславе я испытывал затруднения из-за того, что почти не имел времени и досуга для своих собственных занятий, находясь при нем безотлучно, ибо я знал справедливость поговорки о благоволении синьоров, – это все равно что водить дружбу с ястребом[72]. Вылетев из клетки, он сразу вспоминает молодость и становится диким. Тому можно найти множество примеров, записанных вашими учеными, что часто было довольно малейшей ошибки, одного слова, даже одного взгляда, чтобы синьор затаил смертельную ненависть против своего прежнего любимца.

ЛИОНАРДО. Да, таких случаев было немало, и очень громких. Цицерон пишет[73], что сиракузский царь Дионисий, любивший играть в мяч, во время игры дал подержать свой плащ мальчику, которого он любил, и один из его друзей спросил: «Скажи, Дионисий, ты и жизнь свою ему бы доверил?». Дионисий увидел, что тот улыбнулся, и велел казнить обоих: один, по его мнению, намекал на возможность отравить его, а другой, усмехнувшись, как будто бы с ним согласился.

ПЬЕРО. Потому-то я старался сохранить милость и расположение короля Владислава с превеликой осторожностью, настойчивостью и оглядкой, участвуя только в самых достойных забавах и упражнениях и соразмеряя каждое свое слово и жест. По смерти же его случилось так, что папа Иоанн, пребывая в Болонье[74] и будучи подстрекаем нашими врагами, потребовал, чтобы не позднее, чем через восемь дней наши Альберти представили ему ко двору заем из тех денег, что были вложены у наших банкиров в Лондоне, огромную сумму, которую ты, Риччардо, еще до истечения заданного срока, к всеобщему изумлению перечислил ему, благодаря тому, что твой брат Лоренцо доставил большую часть денег из Венеции. Речь шла о восьмидесяти тысячах золотых монет – невероятная цифра, до сей поры никогда не фигурировавшая в кредитах, выдаваемых одним частным заимодавцем. На четвертый день после распоряжения папы я с большой помпой отправился к нему, чтобы сообщить о том, что он может получить деньги, а назавтра после вручения их тому, кому он указал, я нанес ему еще один визит и рассказал о тех многочисленных услугах, кои были оказаны нашей семьей ему и другим понтификам. В наше время, пожалуй, не было ни одного первосвященника, который не пользовался бы нашей щедростью и поддержкой. Я заверил папу, что какие бы важные и скрытые причины ни заставили его устроить нам такой подвох, ибо для купцов крайне тяжело собрать столь скоро такую большую сумму денег, которые, как говорят, все равно что кровь в торговом деле; но для нас доставить ему удовлетворение важнее, чем понести убытки. Поэтому я просил его поверить, что наша привязанность к нему не меньше, чем чье-то желание поссорить его с нами. По мере того, как я говорил, сопровождая свои слова почтительными жестами, которые так нравятся прелатам, его чело разглаживалось, ибо я продемонстрировал ему повиновение и верность семейства Альберти, в чьих делах он хотел участвовать. Он пристально посмотрел на меня, затем, устремив взгляд в землю, сцепил руки и сказал, что не будет сейчас много разглагольствовать, что он нас любит и чтобы я пришел к нему еще. Так я и сделал.

Этому папе были присущи некоторые пороки, прежде всего, самый известный и общий почти для всех попов: он был настолько жаден до денег, что у него все можно было купить; при нем крутилось множество святокупцев, мошенников и жуликов всякого рода. Он привязался ко мне, как я полагаю, из-за тех богатств, которыми располагала наша семья, потому что считал меня таким человеком, каким я себя представлял: щедрым и открытым, пригодным для извлечения большой пользы и выгоды. К тому же, среди его приближенных царила постоянная непримиримая вражда, и настроения все время клонились то в одну, то в другую стороны. Сегодня всем заправлял такой-то, назавтра он становился изгоем; и всякий время от времени старался очернить и сокрушить своих противников, если они были в милости у папы. Поэтому многие, видя, что папа прислушивается и благоволит ко мне, помогали мне добиться первенства при суверене, чтобы перекрыть дорогу своим недругам. Как вы знаете, нас часто возвышает не только наша доблесть и старание, но и алчность и надежды тех, кто примыкает к нам, придают нам вес, авторитет и влияние. Эти люди скоро помогли мне достичь наивысшей ступени, то ли из зависти к другим, то ли находя во мне какие-то достоинства. Поскольку мне претило все это непотребство папы и его присных и к тому же я хорошо понимал, что папа дорожит мной только потому, что рассчитывает получить от нас некоторую выгоду, я не хотел испортить свою репутацию, якшаясь с этими негодяями, вызывающих неприязнь у всех добрых людей, и старался держаться от них подальше, ибо обращение с испорченными людьми всегда влекло за собой позор и бесчестье. Однако, чтобы воспользоваться его благоволением, ведь говорят, что дружба попов должна приносить плоды, я постоянно обращался к папе с просьбами для себя и для своей родни по поводу вещей, которые он должен был даровать, если не мне, то другим: должностей, бенефициев, милостей. Когда же он мне отказывал, я не отступал, но просил его вновь и вновь. Постоянным напоминанием и настойчивостью можно добиться своего и обойти соперников, но не так, как поступают многие, донося на них и навлекая неприязнь и немилость, – ибо доносчики, если они о чем-то умалчивают, вызывают подозрение, а если постоянно кляузничают, – ненависть, а благодаря своим заслугам и добродетели, кои обеспечивают нам первенство. Просителю довольно один раз среди множества застать государя в хорошем расположении духа и готовности жаловать, ибо просимое у него не так недостижимо для вас, чтобы в свое время его нельзя было добиться. Итак, я заставил папу быть щедрым многими просьбами, многой благодарностью и многими похвальными отзывами о нем перед его придворными. Самым же действенным средством было то, что после каждого его пожалования я делал ему ответные дары, и не было случая, чтобы кто-то из его приближенных ушел от меня без вознаграждения, часть которого тот оставлял себе, а часть передавал папе.

ДЖАННОЦЦО. Да, дорогой Пьеро, это самая лучшая из твоих благонамеренных уловок, как я всегда считал! Кто же сегодня, находясь в благоприятных обстоятельствах, не воздержится от дружбы и не станет избегать того, кому повезло меньше и от кого ему не приходится ожидать ничего, кроме тягостей и расходов? Кто не обратится за помощью к удачливым и богатым людям в надежде воспользоваться их расположением и поддержкой в своей нужде? От природы мы настолько склонны искать свою выгоду, что ради того, чтобы у кого-то отнять и присвоить себе, мы уже вырастаем готовыми изображать благоволение или избегать дружбы, если для нас это к лучшему. И я не удивляюсь тому, что, как ты сказал, попы отличаются алчностью и соревнуются друг с другом не в том, кто из них ученее и добродетельнее, как им подобало бы, – ведь образованных священников немного, а порядочных и того меньше, – но стараются превзойти друг друга в показной роскоши. Они хотят, чтобы у них было больше всех прекрасных и отлично снаряженных коней, хотят появляться на публике с целым войском нахлебников, и благодаря праздному образу жизни и недостатку добродетели у всех у них изо дня в день возникают все новые распутные, нелепые и безрассудные желания. И в удовлетворении их они ненасытны, даже когда судьба к ним благосклонна и ласкова; не думая о бережливости и экономии они только и помышляют о том, как утолить свои безмерные аппетиты. Потому и случается, что они выбирают не достойных людей, которые не склонны потворствовать их дурным наклонностям, а тех, кто готов угождать их порокам и распутству, которые без конца порождают в них все новые непристойные прихоти. Ради своих капризов они готовы унижаться и угодливо просить; и так они без конца меняют своих поверенных и сводников в своих грязных делишках, а те, кто оказывается вдруг лишен вчерашней столь тесной близости и влияния, начинают враждовать с новыми фаворитами и любимцами, откуда в доме возникают бесчисленные дрязги и борьба группировок. Каждый из них, чтобы войти в милость, старается потакать порокам своего хозяина, привыкшего вести такую непотребную и непристойную жизнь в окружении этих испорченных до мозга костей угодников и переходить от одного каприза к другому, лишь бы был подходящий повод и доставало средств, обычно превышающих его доходы. Поэтому они все время ищут добычи на стороне, а на достойные траты, на помощь близким, на подарки друзьям, на поддержание дома в приличном виде и на достойном уровне у них не хватает добросердечия, сговорчивости, щедрости и богатства.

Тут вмешался Буто, забавник, о котором я упоминал выше: «Все эти рассуждения, – сказал он, – сводятся к моему краткому, но простому и справедливому выводу: как учит нас природа, из бритой макушки волосы не торчат. Эти попы похожи на светлячка, который светит всем на земле, но если его поднять, то чем выше, тем меньше от него проку».

При этих словах все засмеялись и стали подниматься из-за стола. Тогда я и мой брат Карло пошли навестить отца, Лоренцо. Когда все его оставили, к нему зашел Риччардо. Он хотел остаться наедине с Лоренцо и заняться бумагами, как я полагаю, чтобы договориться о некоторых вещах, касающихся нашей семьи Альберти. Итак, мы вернулись в зал, где Адовардо в этот момент отвечал на вопрос Лионардо:

АДОВАРДО. Я согласен с тобой, Лионардо, что вся речь Пьеро была проникнута зрелостью, важностью и благоразумием, я обратил внимание на его ловкие ухищрения и умение приобрести доверие; не стану также отрицать, что дружеские отношения, завязанные им с этими тремя властителями, были достойными, полезными и вожделенными. Но когда я раздумываю над этим предметом, мне кажется, что желательно было бы найти несколько другой подход и метод, которого я не вижу в полной мере и у античных писателей.

ЛИОНАРДО. Может быть, Пьеро больше угодил бы тебе, если бы он не стал рассказывать истории, а по обычаю ученых сначала определил, что такое дружба, затем перечислил ее роды, и в том же порядке стал приводить свои доводы и суждения, и выбрал те виды дружбы, которые он больше всего одобряет.

АДОВАРДО. Да нет, я согласен с суждением Корнелия Цельса, который хвалит врача, способного вылечить больного и сохранить его здоровье, в противовес тому, кто исследует, переваривается ли пища в нашем желудке, как говорил Гиппократ, благодаря некоей врожденной теплоте, или же, как утверждал ученик Параксагора Плистоник, она подвергается гниению, а то еще, как полагал Асклепиад, она выводится в непереваренном и сыром виде. Подобно тому, как врач стремится к здоровью, философ и всякий, рассуждающий на сходные темы, стремится к счастью, а счастье недостижимо без добродетели. А если добродетель состоит в том, чтобы поступать в соответствии с ней, и дружбу называют долгом добродетели, то я охотнее прислушаюсь к тому и похвалю тех, кто научит меня прежде всего обзаводиться друзьями, ибо никто от рождения не обладает ими, в отличие от богатств. И кто не приобретет их, у того никогда не будет много друзей. Далее, так как в смертной жизни никто не в состоянии все время придерживаться совершенства, я бы хотел, чтобы эти наставники указали мне путь, как поддерживать дружбу в достойном, правильном и совершенном состоянии, а если в моем друге неожиданно обнаружится какой-то ранее неведомый мне и опасный порок, как с этим справиться и как разойтись с этим человеком, не разрушив дружбы. Когда же случится так, что он исправится и я смогу вернуться к достойной дружбе с ним, я хотел бы понять, как это можно будет сделать, ибо подлинную верную дружбу и благорасположение непросто сохранить в силу непрочности и переменчивости всех помыслов и учреждений смертных. Nam[75] какая жизненная польза в том, чтобы в споре уметь доказывать, что только достойная дружба может длиться долго и вечно в отличие от выгодной или распутной?

Увеличится ли число моих друзей, если я узнаю вместе с философом Пифагором, что у друзей, которые любят друг друга, все вещи должны быть общими?

Будут ли они более верны и постоянны в дружбе, если в ответ на вопрос о ней я узнаю от Зенона (второго)[76], что друг – это второй я, или Аристотеля, что у друзей два тела, но одна душа? Меня не удовлетворяет и мнение Платона[77] о том, что некоторые виды дружбы как будто установлены природой, другие заключаются в простом и открытом соединении и сходстве душ, а третьи не предполагают тесных уз и поддерживаются только привычкой друзей вместе жить и беседовать друг с другом. Первый вид он называет естественной дружбой, второй – равенством, третий – гостеприимством, потому что в старину был обычай, что одни граждане давали приют другим у себя дома, и те у них гостили.

Такие школьные описания и определения, не буду спорить, могут поразвлечь ученых, рассуждающих в тени на досуге, они поучительны, как фехтование для владения оружием. Однако, если воспользоваться ими в гражданских делах, общаясь с людьми, и ограничиваться знанием того, что мать любит детей больше отца, или что любовь отца к сыновьям больше, чем их любовь к отцу, и что братья по известным причинам склонны любить друг друга, то, я боюсь, может получиться, как с неким философом-перипатетиком Формионом[78].

Услышав его длинную речь на тему De re militari[79], Ганнибал заявил, что видел много безумцев, но впервые встретил такого, кто рассчитывает справиться с врагом на поле битвы, опираясь на праздные ученые рассуждения. И знаешь ли, при таком разнообразии взглядов, при таком расхождении мнений, при таком непостоянстве намерений, такой испорченности нравов, такой двойственности, запутанности, туманности суждений, при наличии такого множества лживых, вероломных, ненадежных, отчаянных и алчных людей, при такой всеобщей изменчивости станет ли кто-то рассчитывать обзавестись друзьями только полагаясь на свои хорошие качества, не опасаясь пагубных или докучливых знакомств? Обману, мошенничеству и вероломству нужно противопоставить осторожность, предусмотрительность и бдительность; безрассудству, заносчивости и нападкам негодяев – твердость, благоразумие и душевную доблесть, и все это известно тем людям, дружбой которых я хотел бы заручиться и пользоваться, вместо того, чтобы заниматься ученым описанием и изображением ее видов. Итак, я хотел бы знать, как приобретать, приумножать, разрывать, возобновлять и навечно сохранять дружбу.

ЛИОНАРДО. Эти твои пожелания, адресованные ученым, я полагаю, Адовардо, будут встречены с одобрением, ибо таковы наставления природы. Но древние авторы, наверное, не так уж сильно тебя разочаруют, ведь в других своих утверждениях и речах они показывают, что истинная дружба есть не что иное, как соединение всех наших божественных и человеческих сил в любви и согласии ради явного и наивысшего благорасположения и сострадания. А также, что истинная дружба бывает только между достойными людьми, ибо порочные враждуют друг с другом и ненавидят друг друга, испытывая либо отвращение, либо безудержную похоть, отчего они менее способны к дружбе. Эти писатели объясняют различия между видами дружбы, какая из них подлинная и стойкая и каковы наилучшие правила, позволяющие питать этот совершеннейший вид дружбы. Ты знаешь, что они советуют сначала определить, насколько человек способен дружить, и завязывать отношения только тогда, когда ты уверен, что он надежен и честен. Мы не должны бросаться дружить опрометчиво, не думая, и нам следует сдерживать первый порыв. Как говорят древние, наши привязанности должны умеряться благоразумием и скромностью, а когда мы начали дружить, в нашем чувстве не должно быть ничего фальшивого, притворного, недостойного, ведь мы берем на себя добровольное обязательство делать добро, не из тщеславия и алчности, но основываясь на подлинной, стойкой и прочной добродетели. И если ты предпочитаешь изучать дружбу в указанном тобой порядке, я думаю, у древних писателей ты найдешь все то, чего тебе хотелось бы, в изобилии.

АДОВАРДО. Не стану с тобой спорить, Лионардо, что старинные правила весьма могут пригодиться, но должен заметить, не так уж много и написали античные авторы по этому предмету. Как тебе известно, на сегодня из наших писателей мы едва ли можем указать кого-то, кроме Цицерона, и нескольких писем Сенеки; из греков – Аристотеля и Лукиана. Их суждения недурны, но не думаю, что кто-то станет превозносить их до небес, оспаривая мое мнение, ведь я всегда готов отдать должное любому автору. Они говорят, что добродетель создает и поддерживает узы дружбы, и что друзьям она приносит пользу, ибо они делают добро, стараются угодить и привыкают друг к другу. Говорят они также, что добродетель питает достоинство, привычка – удовольствие, а благодеяния как бы по необходимости заставляют любить. Но подобные довольно-таки очевидные и не бог весть какие поучительные сентенции наверняка были тебе известны и до того, как ты о них прочитал. Какой же глупец, неспособный рассуждать, не знает, что благодеяния, рвение и постоянство встречаются всегда с одобрением и приносят нам любовь и дружбу? Однако не всякий сведущий в науке человек сумеет в должной мере воспользоваться своей добродетелью, чтобы снискать дружбу и расположение, и не всякий школяр знает, где и как уместно проявить упорство, рвение, и доброту, потому что разные люди воспринимают их по-разному в разных обстоятельствах; а это, как ты, вероятно, согласишься, необходимо. Да и невозможно научиться только с помощью немых и далеких от жизни книг. Настоящего опыта следует набираться на площадях, на аренах и общаясь с людьми. Я не думаю, что так уж легко распознать тех немногих, кто способен оценить наши добрые качества, и не всякому встречному стоит открывать свою душу, предлагая свои услуги и помощь. Да и не всегда наше постоянство и частое общение с кем-то делает его нашим другом. Очень редко друзья бывают настолько единодушны и одинаково привязаны друг к другу, что к ним можно применить слова нашего латинского поэта Энния: верный друг познается в превратных обстоятельствах![80] Я тебе скажу, Лионардо, пусть и нелегко будет, вопреки мнению невежд, обзавестись друзьями; но при этом достаточно знать лишь одно: родилась ли дружба из необходимости, должны ли мы поступать с друзьями так же, как и они с нами, и имеет ли дружба какую-то постороннюю цель, кроме бескорыстной и подлинной любви.

ЛИОНАРДО. Ну уж, Адовардо, как будто тебе мало советов и примеров на этот счет почти у каждого писателя; ведь не только философы, но и все историки приводят, на мой взгляд, множество случаев, показывающих, для чего нужна дружба, и я надеюсь, что ты не станешь ими пренебрегать ради мнений, почерпнутых у толпы и у простонародья. Я думаю, ты не считаешь, что в истории заключается меньше знания жизни и благоразумия, чем в суждениях самого искушенного плебея. Если долгая жизнь обогащает знакомством со множеством вещей, то история вбирает в себя опыт не одной только жизни, а столетий. Если многое увидев, услышав и испытав, ты приобретаешь знания и благоразумную прозорливость, то история видела и узнала гораздо больше событий с их причинами и следствиями, с их разнообразием и важностью, чем любой самый умудренный жизнью отец семейства. Таким образом, со знаниями, почерпнутыми из истории и у писателей, мы без труда можем соединить твои наблюдения и приемы, если ты усвоишь сентенцию философов, что никакие твои старания и усилия не помогут, если ты не прислушаешься к словам мудрецов и не изберешь для себя достойных и заботливых друзей. И если эти советы мало что прибавят к вашей дружбе, то соблюдение их тебе не повредит, а несоблюдение может выйти боком.

АДОВАРДО. Меня удивляет, что ты предлагаешь мне выводить правила той дружбы, которая меня устраивает, из истории, всегда занятой исключительно смутами в государствах, переворотами в республиках, непостоянством и изменчивостью фортуны. Разумеется, из раздоров между карфагенянами и латинянами, каждый из которых притязал на остров Сицилию, ты извлечешь принципы дружбы, а последовавшие затем интриги и стычки продемонстрируют, по-твоему, способ, как мне жить в спокойном и безмятежном союзе и согласии /с другими/. Было бы смешно, если бы ты объявил, что убийства и разорение городов указывают на то, как можно наслаждаться счастливой дружбой.

ЛИОНАРДО. И у историков, и у философов есть бесчисленное множество примеров и высказываний о том, как приобретать друзей, и эти примеры в высшей степени уместны, занимательны для читателя, достойны запоминания, убедительны и заслуживают самой высокой оценки и внимания. Мать Александра Македонского Олимпия писала ему, чтобы он старался приобретать друзей подарками, добрыми делами и такими поступками, которые умножали бы его славу и разносили о нем хвалу. Все философы-стоики в первую очередь учили, что ничто так не способствует любви к нам, как наша добродетель и честность. Так, Тезея, победившего марафонского быка, привлекли к Геркулесу слава и громкие дела последнего. Фемистокл[81], по словам Плутарха, приобрел расположение окружавших его людей тем, что верша по своей должности правосудие, был суровым и справедливым. Как пишет Светоний, захвативший власть над Римом после Сильвия[82] Авл Вителлий стал ближайшим другом императора Гая /Калигулы/, благодаря своим познаниям в искусстве предсказания, а Клавдий дорожил им потому, что он хорошо играл в нарды. Октавиан любил Мецената за его немногословность, а Агриппу – за выносливость в трудах. Катон подружился со своим соседом по вилле Валерием Флакком, наблюдая его усердие в занятиях земледелием, которое было по душе ему самому. В этом случае сыграла свою роль добродетель и одинаковая привязанность к похвальным и достойным делам.

Кто же не знает, насколько ценятся польза, благодеяния, подарки? Говорят, что Тит Квинкций Фламинин своими указами избавил провинцию Азию от множества обременявших ее фальшивых долговых и ростовщических обязательств[83].

Этим он завоевал такое расположение местных жителей, что, когда по этому поводу в театре был устроен праздник в его честь, радостные зрители издали необыкновенно громкий крик и пролетавшие там птицы, оглушенные и ошеломленные им, попадали в толпу. Чего же нельзя добиться подарками? Можно не только привлечь к себе новых друзей, но и перетянуть на свою сторону умы, уже проникнутые серьезным недоверием к тебе и даже застарелой ненавистью. В Риме семейство Фабиев, на какое-то время утратившее расположение народа, приютило у себя в доме и стало ухаживать за множеством воинов, раненных в состоявшейся тогда битве с этрусками, где погиб консул Фабий, и таким образом Фабии вернули себе былую любовь. Сенат, который поссорился с народом и внушил ему ненависть, издал указ о раздаче жалованья римским гражданам, принимавшим участие в войне; с этой целью впервые в Италии даже были отчеканены монеты. Таким образом, озлобленные до этого плебеи успокоились и присмирели.

Благодеяниями можно приобрести дружбу не только людей, но и животных. Как пишет Авл Геллий[84], некий Андродор, раб знатного римлянина и консуляра в Африке, бежал от своего хозяина в пустыню и скрылся в пещере, где ему довелось излечить льва, лапа которого была повреждена щепкой. Из этого доброго дела между ними возник такой союз, что потом три года они жили в полном согласии. В благодарность за благодеяние лев каждый день приносил человеку часть своей добычи, каковую Андродор жарил на солнце и тем питался, чтобы не умереть от голода. Случилось так, что лев был пойман и отправлен в Рим, и его приятелю пришлось самому добывать себе пищу; выйдя из пещеры, он был схвачен воинами своего прежнего хозяина, от которого он сбежал, и за это преступление его, как отъявленного злодея, отдали на растерзание зверям. Тут и случилась удивительная вещь: друживший с Андродором лев признал его, принял под свое покровительство и спас от других хищников. Это зрелище растрогало толпу, так что рабу со львом была дарована свобода, и когда они вышли на улицу, рассказывают, между ними царило такое взаимопонимание, что Андродор водил льва на тоненьком поводке, как в ошейнике, и показывал всем римским мастеровым. О них говорили: «Человек дружит со львом, а лев – hospes[85] человека». Сенека[86] тоже описывает этот удивительный и невероятный случай. Другие заслуживающие доверия писатели, в том числе Плиний, сохранили рассказ о том, как в Египте жила змея, которую подкармливал один человек. Когда один из ее змеенышей нанес сыну этого человека смертельный укус, она, узнав об этом, в отместку за такое вероломное нарушение дружбы сама расправилась с собственным сыном. И не довольствуясь этим, осмелилась вернуться под прежде столь гостеприимный для нее кров, где ее детеныши проявили такую неблагодарность. Наверное, божественный Тит хорошо знал, какова цена дарам и дружбе, если, по утверждению Светония[87] и Евтропия[88], оставаясь вечером в одиночестве, очень сожалел, когда за день ему не удавалось кому-то сделать подарок или внушить добрую надежду.

Точно так же можно убедиться, что взаимное расположение часто рождается из приятных и остроумных бесед. Платон говорил, что людей можно завлечь удовольствием, как рыб на крючок. Пишут, что Персею[89] понравился благородный вид Тезея, а Тезея поразила прекрасная внешность Пейрифоя, и этого было достаточно, чтобы между ними завязалась дружба. Писистрат был любезен Солону, а Алкивиад, как говорят некоторые, Сократу, потому что они были очень красивы. Марк Антоний заручился немалым расположением благодаря тому, что вел с юношеством беседы о любви и покровительствовал чувствам влюбленных. Сулла, рассказывает Саллюстий, привлек войско на свою сторону, в частности, тем, что потворствовал в Азии его распутству, что противоречило суровому обычаю римской древности. Я мог бы привести тебе еще множество случаев и изречений, полных примеров для подражания и полезных правил, как приобретать друзей. Кто узнает это и сумеет в подобных же обстоятельствах окружить себя друзьями, тот с помощью тех же приемов будет в состоянии своевременно возобновлять доброе расположение и еще более укреплять взаимное благоволение. Поддержанию же дружбы ничто, я полагаю, так не благоприятствует, как частое общение, сопряженное с приятностью, приличием, надобностью и долей полезности. И наоборот, кто станет отрицать, что разрыву больше всего способствует отсутствие общения? Ничто так не стирает из памяти добрые воспоминания, как нарушение этой привычки.

АДОВАРДО. Эх, Лионардо, если входить в подробности и детали, то необходимых правил не сосчитать! Это все равно что кто-то узнает у астрономов, что от Марса зависит воинский дух и пыл, Меркурий учреждает науки, изощряет ум и научает искусствам, Юпитер заведует церемониями и благочестием, Солнце наделяет чинами и властью, Луна содействует путешествиям, возбуждает женщин и плебеев, Сатурн омрачает и замедляет наши мысли и намерения. Этот человек может знать указанные силы и качества планет, но при этом не ведать об их расположении в той или иной части неба и о том, как их действие зависит от восхождения над горизонтом, какими способами они дружат или враждуют между собой и сулит ли их соединение счастье или беду. Поэтому такого человека нельзя назвать астрологом. Простое знание одних этих начал для того, кто желает стать эрудитом в данном искусстве, крайне необходимо, но они лишь открывают перед ним дорогу к изучению бесчисленного множества причин, позволяющих предвидеть и различать события, к которым предрасполагает небо. Так и здесь, все эти полезные и многочисленные примеры и суждения, которые приводят, без сомнения, выдающиеся писатели, не могут быть нам тем подспорьем, в котором мы нуждаемся.

Эти размышления и споры напоминают мне мои собственные рассуждения не столько о причинах зарождения дружбы, сколько о способе и даже законе, по которому это зарождение происходит. Я пришел к выводу, что дружба возникает или благодаря нашим стараниям, или благодаря поступкам того, кто видит нашу склонность и готовность соблюдать его пользу и достоинство. Я убедился, насколько способствует такому союзу умение продемонстрировать свою честность, скромность, сговорчивость, любезность, веселый нрав, воздержность, живость, постоянство, наличие доброго имени и известности. Я увидел, как привлекательно выглядеть в глазах каждого добрым и достойным, готовым дать убежище и приют, в котором можно получить правильный совет, надежную помощь, верное содействие, встретить заботливый прием и непременную услужливость во всех делах. Я понял, что лучшими проводниками дружбы являются щедрость, обязательность, великодушие, благодарность, верность, благочестие, умение внушить доверие и хорошее мнение о себе. Мне стало ясно, что привязать к себе людей можно только с помощью многих ухищрений, приложив к тому немало стараний и благоразумия, ибо человеческие настроения, как ничто другое, изменчивы, легковесны и подвержены воздействию малейших случайностей. От одной искры людские души воспламеняются ненавистью, но даже проблеск добродетели побуждает их к любви. Так же как ты берешься сперва за кончик ветки, потом сгибаешь ее, наконец, доходишь до ствола и наклоняешь его, чтобы снять плод, так и тут нужно подходить к человеческим умам и душам: не пытаться обольстить сразу, но сначала привлечь внимание и дальше действовать постепенно. Сегодня поздороваться и продемонстрировать располагающую внешность и приветливый вид; этого будет довольно, чтобы тебя не сочли невоспитанным и букой. Завтра оставить некий след, желание увидеть тебя послезавтра. Пожалуй, нет человека, который не ожидал бы с нетерпением дня, когда ты обещал ему сказать или сделать что-то приятное, да и попросить оказать тебе некую неназванную услугу, настолько мы от природы почему-то любопытны и жаждем все узнать. И наверное, всякий захочет часто видеться с тем, кто относится к нему с уважением, приятен в общении и способен доставить приличное развлечение.

Но потому-то я и решил не вступать в соревнование со всяким встречным. Это верно, что я причисляю себя к тем, кто хочет ладить и с хорошими, и с плохими, ибо ненависть всегда способна принести вред, а любовь, кто бы ее ни испытывал, в свое время приводит нас к цели. Ведь не станут осуждать того, кто, рискуя быть в числе не самых лучших граждан, предотвращает беду и отплачивает за обиды, нанесенные порочными и пропащими людьми. Однако по мере возможности я стараюсь избегать общения и знакомства с негодяями и злодеями, потому что согласен с мнением философов, утверждающих, что дружат между собой лишь достойные люди. Кто может дорожить другим больше, чем самим собой? Дурные люди не любят самих себя. Они замыкаются в своих неприятностях, то вспоминая о прежних преступлениях, то замышляя какое-нибудь новое непотребство, а то и сознавая, насколько далеко они ушли от добродетели. Погрязнув в пороке, будучи ненавистны людям и неугодны Богу, они живут в ничтожестве. К тому же дружба с негодяями полна подвохов, риска, неприятностей и треволнений. В конце концов тебе приходится испытать бесчестье наравне с твоим испорченным приятелем или рассориться с ним. Вот я и избегаю дурных людей, и напротив, стараюсь быть в знакомстве со всеми, кто кажется мне достойным.

Различаю я хороших и дурных по многим признакам, в том числе по той славе, которая о них идет и довольно убеждает, кого можно избрать себе в друзья. Отличным признаком истинного добронравия я всегда считал способность воздерживаться от сладострастия, с усердием и прилежанием заниматься вещами похвальными и нелегкими. Усомнится ли кто-то, что для лучшего знакомства и сближения со многими достойными людьми следует отказаться от уединения и проводить время в обществе? При этом я не одобряю того, кто всех встречает с распростертыми объятиями, и осуждаю того, кто роняет свое достоинство и ведет себя важно или запросто там и тогда, где и когда это неуместно. Некоторые неугодны тем, что недостойны; другие портят впечатление оттого, что как бы по гражданской обязанности приветствуют каждого встречного, того целуют, этому улыбаются и грубой лестью, поддакивая и прислуживая, стараются угодить любому, кто попадается им на пути. Итак, во всем предпочтительно придерживаться умеренности. Чтобы заручиться расположением, не следует терять достоинства и уважения, ибо эти две вещи весьма способствуют дружбе, не без труда приобретаются и легко утрачиваются. Легкомысленный поступок, неосторожное слово часто бывают губительными для нашей репутации. Поэтому во всех делах нужно помнить о мнении толпы, ибо мы должны нравиться ей, если хотим иметь много друзей.

Можно ли установить, в чем больше разнообразия: в лицах людей или в их душах? Некоторые из них имеют важный вид, скупы в речах, немногословны в ответах, строги в суждениях, раздражительны в спорах, высокомерны в тяжбах – таковы изъяны, сопровождающие богатство и процветание. Иные любят позубоскалить, повеселиться, позабавиться и пошутить; другие бывают кротки, робки, молчаливы, смиренны, стыдливы; третьи дерзки, смелы, безрассудны, хвастливы[90], пылки и торопливы; а четвертые, как говорит Калликл у Плавта[91], двуличны и склонны к изменчивости, не только в своих мыслях и намерениях, но и в словах, речах и поступках, так что не поймешь, склоняются ли они к вражде или дружбе? Таковы разнообразие и испорченность природы смертных! Не зря древний философ Теофраст, доживший до девяноста лет, удивлялся, что греки, родившиеся под одним небом, воспитанные в одних привычках и обученные одним и тем же наукам, так непохожи друг на друга. Поэтому случается, что иные люди, как будто бы в особую похвалу тебе, прибавляют такие вещи, которые скорее предосудительны и содержат в себе порицание, а не одобрение. Но это говорится с таким доброжелательным видом, что у тебя нет повода открыто возмутиться. Кто-то во всем ведет себя двусмысленно; кто-то упорен и дерзок; кто-то вероломен, лжив, в открытую хвалит, рукоплещет и потворствует тебе, чтобы установить свое превосходство и добиться от тебя своего, получить свою выгоду. Таким образом, ты можешь убедиться, что очень трудно сыскать человека, нравы которого были бы безупречны и поступки лишены недостатков; мало кто умеет соблюсти в своих желаниях и мнениях, в своих делах и начинаниях ту среднюю меру, к которой призывали философы-перипатетики: чтобы не было ничего лишнего и чтобы удавалось избегать как избытка, так и недостатка.

Впрочем, я не стану спорить, что добродетель всегда располагает и привлекает к себе, ибо мы по природе склонны дружить с достойными людьми, и уважение к ним заставляет нас ценить и почитать их. Никто не может отрицать, что всякий добродетельный человек заслуживает похвалы, любви и привязанности. Кроме того, я признаю, что всякое несходство в образе жизни, нраве, обычае, возрасте и учености мешает и противодействует любви, для которой, как говорил Эмпедокл, требуется, чтобы души соединялись и образовывали некое сгущение, как при свертывании молока; поэтому любое подобие очень способствует возникновению любви и приглашает души к единению. Известный из истории Тимон Афинский[92], человек жестокий и суровый, хотел иметь близким другом Алкивиада, пылкого и дерзкого юношу, который, по его словам, нравился ему тем, что обещал принести многим согражданам беды и несчастья. Он любил также Апеманта, человека гневливого и похожего на него. Можно прочитать о том, что для привлечения к себе варваров Александр[93] носил тунику и одежду варварского покроя. Припоминаю, что Марк Катон[94] стремился во всем уподобиться своим солдатам, чтобы они его больше любили. Все это лишь подтверждает то, что я понимал в молодости, не будучи искушенным в науках, но получая наставление от природы: любое подобие, даже не совсем похвальное, склоняет смертных к дружбе. В этом я убедился, используя в первые годы своей жизни в Генуе, когда я никого там не знал, такую уловку – я сделал вид, что влюблен в одну девицу, известную своей красотой и обходительностью. Под этим предлогом я познакомился с другими благородными юношами, предававшимися в силу своего возраста любовным забавам, и обзавелся среди них связями, которыми с успехом пользуюсь до сих пор.

Но должен заметить, что некоторые люди по натуре столь склонны и готовы к дружбе, что малейший намек на чье-то достоинство и малейшее сходство интересов привлекает их и возбуждает в них расположение. Другие, напротив, более сдержанны и вялы в отношении любви, и если даже они имеют сходство с тобой в образе мысли и в занятиях, они все равно не столь охотно и быстро заводят дружбу, как молодые люди. Но я, пожалуй, не стал бы их осуждать, ведь за свою долгую жизнь они убедились, что некоторые затевают намеренно эти дружеские отношения, чтобы воспользоваться ими и получить выгоду от чужого труда и удачи. Никто, наверное, не бросится вдруг в твои объятия, не имея какой-то цели и надежды. Молодые люди почти всегда стремятся обзавестись новыми приятелями, и немало таких, которые по бедности и неудачливости стараются оказаться на пути у других, прибегая к разным ухищрениям и уловкам, чтобы завязать дружбу. А раз так, здесь возможны разные пути и разные приемы. Ведь хватать можно не только за уши, как говорил философ Зенон", что я понимаю как красноречие, или прежде всего доброе имя и известность, с помощью которых можно улавливать чужие души, но на нас не менее сильно действуют внешний вид, нрав и просвещенный образ жизни, достойные поступки, проникнутые человечностью и украшенные милосердием. Не может быть, чтобы ты не нравился людям, если в каждом своем жесте, слове, поступке, в одежде и в поведении ты будешь проявлять скромность, благонравие, добродетельные качества. Редким будет день, когда кто-то еще не пожелает вступить с тобой в знакомство и дружбу, если твое лицо и лоб, кои, как говорил Цицерон[95] своему брату, подобны вратам и подступу в нашу душу, будут всегда открыты и приветливы для всех. К тебе устремятся ученые и образованные люди, разбирающиеся в самых запутанных вещах и сложных искусствах; они пожелают, чтобы ты был свидетелем и провозвестником их славы и доброго имени. Дельцы и торговцы тоже станут дружить с тобой и принесут тебе пользу. Богатые и счастливые юноши из блестящих семейств по вечерам нуждаются в развлечениях, и они будут не последними, кто захочет воспользоваться твоей столь ценной человечностью и любезностью. Ты же в общении с каждым из них помни об Алкивиаде, который в Спарте, стране, помешанной на умеренности, упражняющейся в трудах, жаждущей славы, был рачительным хозяином, грубоватым и простым; в Ионии он был изнеженным и жеманным; во Фракии умел напиваться и объедаться с местными жителями; он настолько был способен применяться к обстоятельствам, что находясь в Персии, вдали от родины, там, где ценилась роскошь и великолепные зрелища, он покорил царя Тиссаферна возвышенностью своего духа и щедростью.

Чтобы примениться к другим и укрепить дружбу, уместно присматриваться к повадкам, словам, обычаям и речам своих знакомых и понять, что их радует, что их печалит, что огорчает, что веселит, что делает их говорливыми, что заставляет умолкнуть. Узнать, каковы их чувства, желания и душевные наклонности, можно с помощью некоторой хитрости, которая не всем известна: нужно несколько раз в их присутствии рассказывать правдивую или вымышленную историю о том, как какой-нибудь влюбленный добивался своего предмета, как некий человек преследовал свою выгоду, употребляя при этом старание, ловкость и рвение. Как какой-то ученый целиком погрузился в науку и проявил много упорства, настойчивости и прилежания, а другой посвятил себя военному искусству или еще какому-либо занятию – тут ты должен сам избрать подходящую тему. И в этом повествовании ты должен не демонстрировать свой талант или выдающееся красноречие, а вести простой и ясный рассказ, наблюдая при этом за мимикой, жестами и репликами слушателя, чтобы понять, что он одобряет и что осуждает. Когда Брут и Кассий устроили заговор, дабы восстановить свободу своей родины, силой отнятую Гаем Цезарем, в присутствии эпикурейца Статилия и последователя Катона Фавония они вели подобные разговоры, рассуждая о том, похвально ли ставить под угрозу сенат, желая услужить народу, и что опаснее для граждан: тиран или внутренние распри. Так они поняли, что названные лица не заслуживают доверия и на их твердость не следует полагаться.

Не меньшее благоразумие проявил ваш дед, Баттиста, мессер Бенедетто Альберти, человек высокого ума, который должен был послать в наши компании дель Поненте, имевшие огромный оборот, одного молодого человека, внешне очень скромного, старательного в делах, умеренного и благонравного, в общем, как будто не имевшего никаких недостатков. Это заставило мессера Бенедетто заподозрить в нем некий порок, и притом столь великий и опасный, что тот изо всех сил старался его скрыть. Ведь ваш дед знал, что сколь бы прекрасным или благочестивым ни был человек, в силу нашей земной природы и заложенной в нас привычки скорее потакать своим желаниям и порывам, нежели благоразумно и целомудренно повиноваться доводам рассудка, этот человек не застрахован от ошибок и не лишен изъянов. Итак, внимательно присматриваясь и следя за юношей, мессер Бенедетто во время первой же трапезы заметил, что за ужином тот играет с хлебными крошками, бросая их на стол, как кости. Тогда ваш дед немедленно обратился к своему старшему сыну, мессеру Андреа, молодому рыцарю, который, если бы дожил до наших дней, не уступал бы своим авторитетом и известностью отцу, ибо и тогда напоминал его своим нравом и прилежанием. Он поручил ему сыграть с тем молодым человеком в шахматы, в нарды и другие пристойные игры. При этом постепенно выяснилось, что тот имеет пристрастие и к другим, менее похвальным и более рискованным играм. Так ваш дед понял, что этому юноше не стоит доверять свои дела и деньги. Такого рода хитрости немало способствуют распознанию чужого нрава и образа жизни, даже если их тщательно скрывают.

Итак, после того как ты познакомился с характером и обычаями тех, с кем желаешь завязать дружбу, имеет смысл прибегнуть к изобретательности Катилины, человека в этом деле, несомненно, весьма разумного и искушенного. Одному приятелю он дарил ястреба, другому оружие, третьему мальчика, и каждому – то, что тому больше всего нравилось. Я убедился, что расположение к тебе зарождается и возрастает еще сильнее, причем в людях, которые сроду тебя не видели, если мы ценим и расхваливаем их достоинства; защищаем их честь, авторитет и доброе имя от хулы и очернения; если мы помогаем делом, советом и одобрением их друзьям и доверенным лицам, и содействуем их выгоде и влиянию; если мы способствуем осуществлению их чаяний и надежд. Впрочем, с моей стороны будет нелепо продолжать свои наставления в дружбе, как будто бы ты, Лионардо, не был человеком, всеми, как мне хорошо известно, любимым. Уж не знаю, как я пустился и безрассудно погряз в этих рассуждениях, достойных, как я теперь вижу, более продуманных и основанных на более глубоком знании доводов, коими я не обладаю. Что скажешь, Лионардо? Этот предмет обширен, и чтобы угодить всякому, нужно гораздо больше правил, чем ты привел, ссылаясь на общие принципы. Ведь ты говорил, что всякая любовь рождается и возникает из пользы, достоинства и удовольствия, с чем и я не спорю; и что кто искусен в приобретении людского расположения, тот достаточно научен и возобновлять дружбу, и снова разжигать потухшие привязанности, и придавать ей больший пыл.

ЛИОНАРДО. Этими отговорками, Адовардо, тебе не удастся внушить нам, что ты не дал прекрасного и подробного урока Баттисте и Карло, которые не меньше тебя хотят быть любимыми и понимают, что твоя речь нисколько не была нелепой, но отличалась прежде всего прекрасным слогом и изобилием доводов. Ты заставил меня прийти к выводу, что умению дружить гораздо правильнее учиться, общаясь и разговаривая со многими людьми, чем по нашим школьным книгам и учебникам, которым я чрезмерно доверял. И если ты, человек, всегда старавшийся снискать расположение и благоволение окружающих, вопреки своим наставлениям проявишь жестокосердие и нежелание идти навстречу нашим просьбам и настояниям, не захочешь нам помочь – во что я не верю, – то все сказанное тобой окажется неправдой. Разве только ты полагаешь, что твои мысли по поводу дружбы для нас неинтересны и бесполезны, или предпочитаешь ради твоей выгоды, чтобы тебя больше любили посторонние люди, а не близкие; нас очень огорчит, если ты не проявишь свой мягкий нрав и снисходительную, человечную натуру в такой же степени к нам, как и ко всем прочим.

АДОВАРДО. Я дорожу расположением посторонних, но мне всегда было важно заручиться любовью своих близких, в противном случае я покрыл бы себя позором. Сожалею, однако, что не продумал свою речь заранее, потому что хотелось сделать ее более стройной и последовательной.

ЛИОНАРДО. Кто же это настолько привередлив, что ему не понравился бы порядок твоей речи? Сначала ты объяснил, что дружба может возникать по нашему почину или по чужой инициативе; затем рассказал о том, что нас привлекает и что делает нас восприимчивыми к милости и доброжелательству. Ты описал, каким образом можно завязать знакомство, определил, с кем легко и с кем трудно свести дружбу и установить близкие отношения, причем привел ясные и четкие доводы; затем ты открыл перед нами скрытые глубины человеческих душ; наконец, показал, как возвести здание прочной дружбы на заложенном таким образом фундаменте: это прекрасный порядок. Итак, продолжай в том же духе и, укрепив нашу дружбу своими ценнейшими наставлениями, которые в книгах мне не встречались, ты получишь достойную награду, ибо мы ответим тебе, как и должно, тем же, опираясь на твои речи и на наши собственные познания. Если же ты не постараешься как следует, мы не сможем воздать тебе любовью в полной мере.

Мы так жаждем слушать тебя, что не примем никаких отговорок; ты говорил о том, как зарождается дружба; теперь мы хотим послушать, как ее укрепить и усовершенствовать. Продолжай.

АДОВАРДО. Я заметил одну хитрость, которой пользуются многие наши сограждане и другие честолюбцы, чтобы привлечь к себе побольше соратников, с помощью которых они рассчитывают умножить свое влияние и устрашить противников. Если им не удается сделать их своими сторонниками и приманить к себе, эти люди стараются чужими руками втянуть их в какие-нибудь тяжбы, или поссорить их со смертельно опасными и могущественными врагами, или еще втянуть их во всевозможные трудности. После этого те становятся сговорчивее, и если раньше отказывались добровольно принять предложенную дружбу, то теперь, в силу вынужденных обстоятельств, сами просят и предлагают свои услуги, чтобы выпутаться из затруднений, и стараются угодить тем, от кого попадают уже в рабскую зависимость. Я не стану так поступать; я не принадлежу к числу тех, кто станет разжигать в вас желание воспользоваться моими возможностями, чтобы набить себе цену. Если бы я, отказавшись пойти вам навстречу, упорствовал, чтобы меня ценили больше, это шло бы наперекор первейшим и известнейшим заветам дружбы. Раз уж вам не столь претит избранный мной порядок речи, мне не следует подражать тем, кто бережет свои драгоценные камни, не желая никому их показывать. Но не станете ли вы рассказывать встречному и поперечному, что я, такой мудрый мыслитель, изобрел новые и никем до сих пор не описанные виды дружбы? Кто сможет удержаться от смеха, видя, как внимательно вы меня слушаете? Всякий, хоть немного вкусивший плодов учености, уличит меня в дерзости и пренебрежении наставлениями и писаниями предков, которыми вот уже сколько времени все успешно пользуются.

ЛИОНАРДО. Я думаю, тебя подняли бы на смех Баттиста и Карло, если бы ты, после того как я заявил, что мы желаем тебя слушать и не принимаем никаких отговорок, с помощью подобных измышлений попытался избежать продолжения и обманул наши ожидания. Для нас будет достаточно, если ты дашь нам те наставления, коих мы желаем. Что там будет в другом месте, оставь толпе и ученым людям. А сейчас ты должен доказать нам, что действительно, как ты говоришь, вовсе не хочешь, чтобы мы тебя долго упрашивали.

АДОВАРДО. Мне остается только уступить, итак, слушайте. Нам надлежит рассмотреть, что способствует укреплению дружбы и как она совершенствуется. Затем следует сказать о том, что мешает правильному течению любви, и все это, по моему мнению, необходимо взять на заметку. Далее мы поговорим о возобновлении дружбы, и напоследок я приведу немало необычных подробностей на предмет того, как следует вести беседу с вашими согражданами и с чужеземцами. Вы убедитесь, что они пригодятся для поддержания уже завязавшихся отношений и для преумножения добрых чувств. Таким образом, вы познакомитесь с мудрыми и достойными советами, как разжечь в душе, уже захваченной благоволением, совершенную и пылкую любовь. Но сначала мы дадим ответ на поставленный нами вопрос о том, какой же из всего разнообразия характеров, заслуживает затраты наших сил, искусства и трудов на то, чтобы привлечь таких людей к нам и подружиться с ними. Наверное, кто-то остановился бы на этом подробнее и разобрал всевозможные контроверзы, дабы продемонстрировать свои способности: кто более пригоден к дружбе – богатые или неудачники; кто более постоянен в любви – тот кто вынужден ее искать, или тот, кто отвечает на нее по доброй воле; кто охотнее вступает в теплые и дружеские отношения – осторожные люди или легкомысленные; и склоняет ли добродетель к тому, чтобы ты любил больше, чем любят тебя. Я мог бы привести еще немало других, возможно даже более уместных затруднений, каковые предпочтительнее оставить в удел тому, кто любит упражняться в школьных диспутах. Нам же достаточно придерживаться здесь того, о чем предостерегает в своей эпиграмме Валерий Марциал[96]:

Если только еще ты согласен на дружбу,

И без того ведь друзей у тебя слишком много,

Руфус, оставь среди них для меня хоть местечко;

и не кори меня тем, что с тобой подружился недавно,

ведь и другие когда-то тебе повстречались впервые.

Думай о том лишь, кто хочет с тобой подружиться,

Сможет ли стать для тебя он твоим старым другом.

Итак, чтобы побыстрее разделаться с этой темой, скажу так: удачливые и могущественные люди приносят большую пользу, становясь твоими друзьями, и не потому только, что они могут помочь тебе своим богатством и влиянием, но и тем, как я убедился на опыте, всегда стараясь в каждом городе сблизиться с первейшими людьми, что им обычно стремится подражать множество их менее значительных и благородных сограждан, кои наперебой начинают хвалить и превозносить того, к кому благосклонно прислушивается начальство. А ученые и образованные люди, желающие обрести для себя славу и знаменитость, охотно вступают в дружбу с достойными, общительными и щедрыми людьми, ибо они полагают, что многочисленные дружеские связи этих персон свидетельствуют о столь любезном им достоинстве, а известность в народе говорит о добром имени, которым ученые так дорожат. Однако больше всех на проявление истинной дружбы и бескорыстной любви способны те, кто уже доказал свою верность друзьям на протяжении долгого времени, кто шел ради них на труды, претерпевал ради них неудобства, ущерб и потери, ни в каких бедах и опасностях не забывал о дружеском долге и доверии, и со всем старанием, с охотой и пристрастием преследовал выгоду, умножал авторитет, уважение и известность тех, кого он любит. Таких людей, конечно, немного, и они редки. Но кто же не предпочтет иметь одного или двух настоящих друзей вместо множества ложных и поддельных? Пожалуй, как и в других делах, в которых объединяют свои усилия, старания и имущество многие люди, избыточное количество товарищей не позволяет действовать вполне честно и без затруднений, так и в душевном сближении, быть может, не похвально идти навстречу всем и каждому. Как ты знаешь, старинные писатели одобряли обычай древних скифских племен скреплять дружбу кровью, ибо эти воинственные люди, как ты помнишь, нуждались в надежных друзьях, чтобы быть сильнее в битвах, и надрезали себе палец. Это были два, от силы три человека, которые смачивали этой кровью острия своих мечей и выпивали ее; притом они обещали никогда не бросать друг друга в беде и опасности, но тех, кто вступал в подобные отношения со многими парами побратимов, осуждали и сравнивали с публичными женщинами. Опять-таки прав Аристотель[97] в своем суждении: мы ведь не можем принимать у себя в доме тысячи и тысячи людей, но десять или двадцать человек не заполнят целый город, точно так же и в дружбе должно довольствоваться определенным небольшим числом друзей. Полагаете ли вы, что следует рассмотреть, каким именно будет наилучшее количество?

ЛИОНАРДО. Но кто же откажется быть любимым всеми? Кого не прельстит обладание бесчисленным множеством друзей? Мне всегда по душе было старинное и благочестивое правило наших иереев, которое гласит: возлюби ближнего, как самого себя. Придерживаясь такой заповеди ты будешь любезен всем людям.

АДОВАРДО. Твое суждение похвально, оно наводит на мысль, что не следует обходить вниманием этот важный вопрос. Итак, не затем, чтобы продемонстрировать перед тобой свои познания, Лионардо, а лишь с целью прояснить для себя необходимые вещи, я коротко повторю основное с самого начала. После этого, как я и предложил, мы вместе наметим путь к пониманию того, как преумножить дружбу и сделать ее совершенной. Дружба поначалу возникает из душевной привязанности, которую мы называем любовью и благодаря которой ты желаешь пользы, довольства, уважения и хвалы тому, кого любишь, поэтому следует рассмотреть, откуда и как рождается эти любовь и каковы ее свойства. Со мной нередко бывало так, что я желал удачи и счастья тому, кого никогда не видел, но только слышал о его учености, добронравии и хороших качествах. Я полагаю, ты скажешь, что это не дружба, а лишь благожелательство. Точно так же и ты сталкивался с людьми, которые обходились с тобой по-дружески и с таким почтением, что ты мог бы назвать их своими друзьями, судя по их верности и полному благорасположению. Однако здание, лишенное крыши, которая защищала бы совершающиеся внутри службы от дождя и солнца, и стен, укрывающих его от ветра и отделяющих от других гражданских и мирских помещений, не может быть названо полноценным храмом или базиликой, и, наверное, не может считаться завершенным и законченным сооружением, пока у него отсутствуют положенные ему украшения; точно так же и дружба, лишенная какой-то из своих составляющих, не может быть названа совершенной и полноценной. Дружба не будет подлинной, если между друзьями не воцарится доверие и такая прочная душевная привязанность, что никакое подозрение и недоброжелательность не смогут помешать их союзу и согласию. Я не считаю также дружбу совершенной, если ее не украшают добродетель и благонравие, и кто усомнится, что для этого недостаточно одного благоволения, если оно не оценено в должной мере и не разделяется противной стороной? Чем это вызвано? Тем, что, даже если я жажду твоего блага, как оно и есть, а ты стремишься преумножить мою выгоду и уважение, у меня не будет оснований называть тебя другом, а ты не сможешь доверять мне, как настоящему другу, пока мы не поймем, чего нам ожидать от этой дружбы и на что надеяться. А это понимание достигается только путем общения и беседы, которые убеждают во взаимном расположении. Но имеет ли в себе такое тесное и близкое общение корни и основание дружбы? Конечно, нет. Почему же? Потому что, как ты убеждаешься каждый день, многие нас приветствуют, предлагают свои услуги, нередко помогают нам, а иногда и исполняют дружеские обязанности, но мы знаем, что их добрые чувства в значительной мере притворны. Таким образом, само по себе благожелание и близкое общение не составляют полноценной дружбы, но она зарождается из добрых чувств. И как птенец павлина вылупляется из яйца, чтобы быть выхоженным матерью, так и любовь, уже зародившаяся в душе, вырывается наружу и осознается любящими, когда общение и близость делают ее заметной. Если же привычка отсутствует, тогда первоначальная теплота и пыл испаряются или тратятся впустую, так и в дружбе не подкрепленная постоянными подтверждениями благосклонность исчезает. Но если в общении и беседах верных друзей недостает пылкой симпатии, тогда все труды и старания будут напрасными, все равно что высиживать испорченные или порожние яйца.

Что же мы скажем? Сделаем вывод, что истинная и совершенная дружба вытекает из благоволения вкупе с близким общением? Это не так. Почему? Разве ты не знаешь, что не всякое тесное знакомство и не всякая пылкая душевная привязанность ведут к подлинной дружбе? Я хочу подробнее разобрать, какова же она, и какого рода благоволение и общение ее питают. Слушайте внимательно, Баттиста и Карло: я повторяю эти общие для многих философов положения для вас, а не для весьма понаторевшего в них Лионардо. Скажу вам, что из тех людей, кто демонстрирует нам свое расположение и готов нам услужить, некоторые поступают так, вероятно, потому, что считают нас добродетельными, благоразумными и мудрыми, то есть уважение и пожелание для нас счастья и процветания с их стороны являются закономерными и заслуженными нами. Другие обращаются к нам потому, что надеются, рассчитывают и действительно получают благодаря нашему расположению и доброте помощь, поддержку и содействие в своих делах. Иные же привязываются к нам вследствие того, что их привлекает наш вид, красноречие и жизнерадостность, кои помогают им изгнать из души печаль, отвлечься от тяжелых забот и мрачных мыслей с помощью наших остроумных шуток, веселья и забавных слов. И я полагаю, что не существует других способов привлечь и привязать к себе людей, кроме этих трех, то есть способности развлечь и доставить удовольствие, принести выгоду и вознаграждение, или вызывать похвалу своими достоинствами и добродетелью. Все эти приятели желают и отчасти даруют нам процветание и удачу. Однако цели у них разные, и причины такого отношения не одни и те же, ибо искатели наслаждений идут тебе навстречу и стараются угодить не ради других, а для собственного удовлетворения, ожидая, что ты будешь с ними весел и любезен. А те, кого привлекают дары и получаемые или ожидаемые от тебя выгоды, точно так же желают тебе счастья и процветания не просто ради твоего благополучия, но в своих интересах. И никто не превосходит своей любовью тех, кто почитает тебя и ищет твоего общества не ради его приятности и получения удовольствия или благодеяний от твоих щедрот, но из любви и уважения к твоей добродетели и добрым нравам. Однако и они не смогут поддерживать прочной и верной дружбы с тобой, если прежде между вами не возникнет самых теплых отношений, укрепленных и развитых постоянным приятным и достойным общением. В друзьях по развлечениям и увеселениям у вас не будет недостатка, и тех, кто ищет своей выгоды, тебе встретится немало. Зато таких друзей, которые желают нам добра и счастья не только потому, что ожидают вознаграждения и благодарности за свои услуги и поступки, но гораздо больше пекутся о нашем благе, чем о своем удовлетворении, будет явно немного, но их чувства гораздо более постоянны и возвышенны.

Не стоит также считать другом того, кто не старается насколько в его силах сблизиться с тобой и как бы образовать единое целое. С привязанными к удовольствиям и корыстолюбивыми друзьями невозможно поддерживать вполне добрые и близкие отношения, ибо богатства, красоты, влияние, процветание и прочие дары фортуны, как всякий в состоянии воочию убедиться, хрупки и преходящи; отсюда следует, что расположение, скрепленное столь слабыми и ненадежными узами, лишено всякой прочности и долговечности. Тот, кто готовит глубокую и свежую подложку для посадки олив, или старательно соединяет с виноградными лозами их супругов – вязы, тот не ищет любви, а рассчитывает извлечь из своих трудов и усилий как можно больше плодов. Так и в жизни и в обычаях смертных по причине развращения и порчи их нравов весьма распространилась практика изображать благорасположение в речах, поступках и выражении лица, как бы воздавая благодарность и отплачивая той же монетой за полученные услуги и подарки! Редко на каком богатом и пышном обеде не присутствуют подобные, не скажу друзья, но мнимые и притворные собутыльники и прихлебатели, которых я вам советую как можно усерднее избегать. А если вы увидите, что те, кого привлекают ваша добродетель и благонравие, воздают вам более не словами, а своим расположением, заботятся о вашей чести, доблести и уважении, а не стараются развлечь и позабавить вас, их вы должны ценить и стараться, чтобы они стали вашими верными и постоянными приятелями и посетителями. Не сомневайтесь, что добродетель, божественная и святая вещь, навек озаряющая блеском славы и светом известности своего обладателя, станет украшением вашей дружбы, которая зародилась сама по себе, укрепилась благодаря вашему упорству и сохранится навсегда к вашему вящему удовольствию. Вы скажете: но таких прекрасных людей, которых притягивает только наша добродетель, немного; а для тех, кто ею не обладает, добродетель не так уж по вкусу. Это верно. Поэтому-то вы и должны помнить, что таких друзей, которым мы можем поверять все наши помышления, намерения и устремления, делиться с ними всеми планами, начинаниями и чаяниями, чтобы сохранить их благоволение, бывает лишь определенное и небольшое количество; ибо верную и преданную дружбу с нами могут сохранять лишь те немногие, кто обладает добродетелью.

Итак, мы выяснили, кого следует выбирать в друзья и каким должно быть их количество. Теперь нам нужно поговорить о том, как взрастить дружбу между нами и этими нашими избранниками. Но я не буду очень подробно останавливаться на этом, хотя ты, Лионардо, возможно, этого и ожидал. Я рассказываю об этих вещах для присутствующих здесь юношей, не столь ученых, как ты. Поэтому я буду очень краток. Но что тебя беспокоит, Лионардо, ты вздыхаешь, как будто вспомнил о чем-то грустном?

ЛИОНАРДО. Да нет, дорогой Адовардо, ты, наверное, видишь, что насколько меня волнуют твои речи, настолько же мне жаль, что кое-кому из нашего рода Альберти остались неизвестны и чужды твои замечательные и только что высказанные перед нами суждения. Если бы эти люди проявили больше благоразумия, меньше легковерия, поспешности и упрямства в своих прихотях, быть может, не всякий насмешник попадал бы в число тех высокомерных чужеземцев, коих они ценят превыше своих скромных и порядочных родственников, хотя те слишком любят их и уважают. Не сомневаюсь, что, послушав тебя, многие стали бы менее щедрыми и расточительными с недостойными того людьми. По моему мнению, Адовардо, тот, кого окружают толпы друзей, оказывается к старости в одиночестве, покинутым теми, кого он постоянно отдалял от себя своим бесчеловечным и жестоким обращением. Упорствуя в своей испорченности, обижая своих и привечая распутников, он, как я думаю, будет осужден достойными людьми, но и все прихлебатели станут его презирать и гнушаться им! Конечно, кто же, кроме этих глупцов, не понимает, сколь вредно и пагубно при любых обстоятельствах иметь недостойных и испорченных друзей? По своей скупости, похотливости, безрассудству они не смогут помочь тебе в беде; а заняв по прихоти судьбы высокое положение, ты пострадаешь от их дурной славы и недобрых чувств. Однако продолжай, Адовардо. Да хранит нас Господь от таких бед и несчастий!

АДОВАРДО. Увы! счастлив тот, кто сумеет в пору изобилия и благосклонности судьбы отдать предпочтение верности, постоянству и честности, а не льстивому поддакиванию и притворной преданности назойливых и корыстных говорунов. Но будем рассчитывать на лучшее для нашей семьи, если и Лоренцо, и мы останемся в живых. Итак, величайшей дружбой является та, которая не оставляет желать лучшего; если же она нуждается в чем-то дополнительном, тогда эта дружба несовершенна. И как мы уже выяснили, для нее необходимы простая и открытая доброжелательность, приятное общение и встречи, сходство в достойных занятиях, мнениях и положении, подкрепляемые взаимными обязательствами. Таким образом, отсюда следует, что для поддержания и расширения дружбы тебе нужно стремиться сделать ее совершенной, а совершенство ей придают отсутствие корысти и вожделения, и достойнейшая честь. Ты согласен?

ЛИОНАРДО. Вполне.

АДОВАРДО. Поэтому моя первая задача – добиваться, чтобы избранный мною в друзья почувствовал, что мои желания и намерения исключительно честны. Затем я должен буду убедиться, что наша дружба не будет омрачена никакими пороками и недостатками противной стороны, и, насколько это возможно, ее украсят всяческие добродетели и благонравие, тогда общение и добрые привычки сделают ее нерушимой и невосприимчивой к обидам и расставаниям.

ЛИОНАРДО. И кто же найдется такой скромный и простой, кому ты рассчитываешь быть дороже всех прочих людей? Не представляю себе, кто будет испытывать благодарность другу, который даст понять, что знаком с твоими изъянами; настолько все мы склонны прощать себе собственные недостатки.

АДОВАРДО. Так ты уверен, что порочный человек не может считаться истинным другом?

ЛИОНАРДО. И что же?

АДОВАРДО. Я тебе отвечу, если ты скажешь мне, что более похвально, расторгнуть дружбу или сделать твоего приятеля лучше?

ЛИОНАРДО. Поскольку очень трудно избавить его от порока, не вызвав ненависти, я бы предпочел по возможности сохранить его расположение, ибо, как говорится, услужливость дарит друзей, а правда делает ненавистным.

АДОВАРДО. Неужели в разговоре на любую тему мало самых действенных способов повлиять на друга словесно? Кто на опыте убедился в твоей верности и настоящей привязанности, тот навряд ли проявит столь непомерную несдержанность, распущенность и дерзость, чтобы, видя великую неприязнь к распутникам такого серьезного и надежного человека, как ты, и твое отвращение к подонкам, не постараться уподобиться тем, кого ты сурово осуждаешь. И если представляется случай перевоспитать такого человека, разве достойный друг откажется сделать это с должным благоразумным подходом, без лишней резкости, дабы отчизна приобрела еще одного порядочного гражданина? Я даже не сомневаюсь, что если кто-то благодаря своей мудрости и добрым чувствам сумеет своевременно избавить друга от хулы и дурной славы, тот полюбит его сильнее, чем в случае, когда бы он смолчал. Но если бы я отчаялся в этом предприятии, все равно имеет смысл, как я уже сказал, попытаться привить ему какие-либо другие добрые качества, делающие его более достойным любви, unde[98] ваша дружба станет еще крепче и сильнее. Если же ты не сможешь исправить его ни склоняя на путь добродетели, ни отучая от порока, то, вероятно, благоразумие вынудит тебя порвать с ним, дабы эта дружба не повредила твоему доброму имени и репутации. Раз уж мы не желаем иметь друзей, приносящих нам убытки, то тех, кто лишает нас таких драгоценных вещей, как доброе имя, уважение и влияние, – а это наши порочные приятели и знакомцы, – следует возненавидеть больше, чем заклятых врагов. Но о том, какой вред могут нанести тебе дружба и общение с порочными людьми, подробнее будет уместно поговорить в другой раз.

Нам остается рассмотреть, каким образом следует расторгать дружбу с такими неподобающими друзьями. Поскольку избавиться от них, не вызывая ненависти, сложно, поговорим о том, как можно справиться с ненавистью, что я и обещал сделать в третью очередь. Итак, я рассказал, как приобретается дружба, объяснил, каким образом и какими способами можно укрепить ее и сделать надежной, и какие люди больше всего годятся в друзья. Теперь скажем о том, как прервать дружбу и как противостоять вражде. Устраивает вас такой порядок?

ЛИОНАРДО. Устраивает.

АДОВАРДО. Тогда слушайте. По моему мнению, кто ненавидит того, кого прежде любил, всегда заслуживает порицания. Неумение сохранить привязанность к человеку, которого ты считал достойным своей любви, это проявление великого непостоянства и прискорбного легкомыслия, присущего скорее женскому полу. Поэтому кто же не осудит того, кто столь неосмотрительно и неразумно избрал предметом своей любви недостойного друга, или не сумел по изменчивости и неустойчивости характера соблюсти принятые на себя достойные дружеские обязательства? Какой глупец не считает друзей самым дорогим и ценным из имеющихся у него благ? И какие такие важные причины могут заставить нас без сожаления расстаться с другом? Что тут можно сказать? Не согласитесь ли вы с тем, что побудить нас к этому по собственной воле может нечто куда более серьезное, чем чьи-то уговоры? Я думаю, вы не станете спорить, что действительно мудрый человек никогда не перестанет любить того, с кем у него уже установилась крепкая дружба. Правда, надо признать, что никто из смертных не заслуживает звания совершенного мудреца, но все хотят иметь друзей и склонны к дружбе по природе. И я соглашусь с тобой, если ты скажешь, что частенько хороший и достойный человек, ценящий славу и доброе имя, преданный добродетели и отечеству, бывает поставлен перед выбором, видя ослабление дружеских чувств со стороны своего партнера. В этом случае непредосудительно будет без лишней горячности прервать дружбу.

Итак, следует рассмотреть, по какой причине допустимо перевести прежде близкого человека в разряд чужих. И здесь надлежит вспомнить о том, о чем мы говорили выше, что дружба рождается из благоволения, вызванного чьими-то достоинствами и зажигающего в душе желание добра тому, кто этого заслуживает. Всякий разумный человек, наверное, возненавидит негодяя и распутника; а тот, кто желает другому блага не по достойной причине, его не любит, но хочет видеть его счастливым и довольным ради своей собственной выгоды. На основании всех этих кратко перечисленных доводов мы можем утверждать, что подлинное благоволение – вещь несомненно достойная и неотделимая от порядочности. Таким образом, зерна и ростки любви, зародившиеся в нашей душе благодаря расположению к тому, кто его заслуживает, изо дня в день становятся все сильнее в той мере, в которой они подпитываются нашим взаимным дружелюбием и верностью при постоянном общении и обращении. И при этом тоже, если порядочность, вещь, несомненно, святая и благочестивая, является источником расположения, то мы можем, очевидно, заключить, что благое расположение является не менее святой и благочестивой вещью. Ведь благочестие всегда благопристойно, и всякий религиозный человек склонен прежде всего к порядочным поступкам, а всякий достойный человек – благочестив. Итак, по справедливости, мы поместим праведное расположение среди святых и благочестивых вещей. Мне кажется подходящим привести здесь пример того рода, о которых пишут понтифики[99], что брак, главным образом, заключается в узах двоякого рода: во-первых, это единение душ, сливающихся в благородном порыве, и такое единение, как они утверждают, божественно по причинам, кои здесь было бы долго и не совсем уместно перечислять; во всяком случае, смертным не дозволяется расторгать эти узы. Однако второй вид соединения – для того, чтобы произвести на свет детей, – если этого достигнуть будет настолько трудно, что при всем благоразумии придется от этой цели отказаться, тогда можно и развестись[100]. Так и в дружбе, – надо почитать за благочестивую обязанность хранить вечную дружбу. Долг гуманности, диктуемый не затронутой порчей и тлением природой, состоит в том, чтобы любить всякого живущего с тобой человека. Признаем, что негодяй, подобный своим порочным нравом бестии, заслуживает звания не человека, а скорее чудовища. Таким образом, перед нами стоит необходимость лишь не возненавидеть того, кто был для тебя чем-то большим, нежели спутник жизни, в силу того благочестивого чувства взаиморасположения, о котором мы говорили. Однако если в домашнем обхождении нечто становится для тебя настолько невыносимым, что любой благоразумный и достойный человек может терпеть это только с большим трудом, я не отниму у тебя права расстаться, по разумной причине, с соблюдением достойного и благочестивого расположения, при прекращении связи и совместного пребывания. Однако какой бы ни была обида, я считаю недопустимым и нечестивым предаваться гневу или мстительности, которые могут побудить тебя открыть некие секреты или нарушить некие обещания, в свое время данные тобой в силу былого святейшего взаиморасположения, ибо это было сделано в силу царившей между вами дружбы, которая теперь прервалась. Во-первых, можно надеяться, что она возобновится и стремиться к этому будет для вас полезно и похвально; во-вторых, если она и не возобновится, я осудил бы того, кто вероломно наносит вред прежнему другу, наравне с человеком, который, чтобы досадить неприятелю, вредит тому, кого он любит. Ассириец Гобрий, по словам Ксенофонта, объясняя персидскому царю Киру, почему он покинул родину, говорил, что не может жить там, где правит убийца его любимого сына; вернее, мог бы, но не хочет ему вредить, поскольку раньше был близким другом его отца[101]. Цицерон[102] сурово осудил in senatu[103] Марка Антония за то, что вопреки всем правилам приличия тот, став его недругом, обнародовал приватные письма к нему от Цицерона. Он был против того, чтобы из мести за обиду раскрывать секреты прежних друзей. Поэтому когда говорят, что долг старой дружбы не забывается, на мой взгляд, имеют в виду обязательства, вытекающие из прошлых нежных чувств и благоприличия. Возможно, я говорю об этом слишком кратко и потому туманно, но если они не вызывают у вас сомнений, Лионардо, давайте посмотрим, что же и каким образом дает нам право разорвать или ослабить до тех пор безмятежную дружбу и нежные и приятные любовные узы.

ЛИОНАРДО. Какой же образованный и воспитанный человек станет сомневаться, что благоволение в сочетании с порядочностью суть прекрасные и благочестивые вещи? И кто же не воздаст должное этому древнему и, как ты говоришь, почти исчезнувшему ныне обычаю, если говорят, что мы должны поступать честно и справедливо даже с врагами? Разве кто-то станет спорить, что нарушить слово для того, кто погряз в пороке, гораздо опаснее, чем для попавшего в беду из-за чужого вероломства, ибо нетрудно убедиться, что порок вреднее для своего носителя, чем бедность и любое несчастье? Однако здесь, возможно, было бы уместно разъяснить, какие неудобства и тяготы, по мнению достойных людей, дают нам право расторгнуть дружбу. Ведь, если исходить из распространенного мнения, деньги – чуть ли не первое благо для смертных и их следует ставить во главу угла, поэтому многие хитрецы, узнав, что кто-то из их знакомых испытывает затруднения, и не желая помогать им, заранее отрезают все пути для этого, прикрываясь обстоятельствами и рассказывая о том, что у них возникли неожиданные неприятности и они влезли в мнимые долги. И что еще хуже, как я заметил, некоторые из них, чтобы скорее отделаться от старых друзей, стараются вызвать у них гнев какой-либо обидой и оттолкнуть от себя.

АДОВАРДО. Вот негодяи, это верно! Я считаю, что любой справедливый и достойный человек ненавидит подобные мерзкие и подлые уловки, неприемлемые для того, кто хочет дружить и сам заслуживает дружбы. Разве мы не должны прислушаться к старинному и общеизвестному изречению философов о том, что дружба родилась лишь из необходимости помогать друг другу в наших нескончаемых и почти непрерывных нуждах, поэтому долг дружбы – оказывать помощь друзьям? И если похвально не ожидать просьб и обращений, но, как всегда и поступают добронравные и благородные друзья, сразу же, с охотой и щедростью предлагать и дарить другу все необходимое и даже более того; если всякий умеренный и милосердный человек осудит такого невежу, который ради горстки монет поступает мерзко и некрасиво; и если воистину добродетельный и, главное, щедрый человек сочтет большой удачей возможность проявить похвальную благотворительность, то с кем же нам еще быть великодушными, как не с нашими друзьями? И разве не самое постыдное дело – быть скупым по отношению к тем, с кем у тебя, как говорят, все должно быть общим? Итак, могу ли я причислить к серьезным неприятностям этот похвальный обычай подлинного милосердия, который велит помогать тому, кто меня любит и на меня надеется? Превозносят тех, кто пожертвовал жизнью ради дружеского долга, ведь считается, что настоящий друг не пожалеет ни имущества, ни трудов, ни себя самого ради блага того, кого он любит.

ЛИОНАРДО. Что же тогда нужно считать действительно тяжелым неудобством?

АДОВАРДО. Тяжело расставаться с имуществом ради друга?

ЛИОНАРДО. Для многих.

АДОВАРДО. А терпеть боль и нищету для того, чтобы друг был рад и доволен?

ЛИОНАРДО. Разумеется, для многих тяжело.

АДОВАРДО. Тяжело подвергать опасности собственную жизнь ради спасения друга?

ЛИОНАРДО. Еще бы!

АДОВАРДО. А много ли таких, кто готов рисковать жизнью на море с его штормами и на суше, под угрозой нападений и ограбления, ради того, чтобы разбогатеть?

ЛИОНАРДО. Немало.

АДОВАРДО. Не знаю, как другие, но я ради похвалы, несомненно, рискнул бы большим богатством.

ЛИОНАРДО. Будь уверен, что мы тоже в числе тех, кто страстно желает одобрения.

АДОВАРДО. А что ты думаешь о прочих людях?

ЛИОНАРДО. Думаю, что нет таких дикарей, которые не пошли бы на большие траты, чтобы заслужить почет и уважение.

АДОВАРДО. В таком случае скажем, что ради славы и доброго имени мы готовы пренебрегать богатствами.

ЛИОНАРДО. Разумеется.

АДОВАРДО. И ничто нас так не страшит, как бесчестье.

ЛИОНАРДО. Похоже на то.

АДОВАРДО. В таком случае тяжелой неприятностью мы сочтем позор.

ЛИОНАРДО. Мы согласны с тобой.

АДОВАРДО. А чтобы не подвергнуться позору, мы станем поступать так, как я только что рассказывал. Мы будем очень осторожны в своих знакомствах, поставив на стражу своих интересов благоразумие и порядочность.

ЛИОНАРДО. Это похвально. Мне кажется, ты клонишь к тому, что, если по причине какого-то знакомства тебе грозит великое бесчестье, для тебя будет дозволительно расстаться с другом и избегать его, дабы не навлечь на себя хулы.

АДОВАРДО. Я это и хотел вам внушить. Но не всякий порок, по моему мнению, ведет к расторжению дружеских уз. Есть старинная поговорка: «кто нетерпим к порокам друга, тот сам становится порочен».

ЛИОНАРДО. А мне кажется разумной такая поговорка: «кто молча соглашается с пороками друга, тот делает их своими».

АДОВАРДО. Видишь ли, я стараюсь быть кратким в своей речи и, возможно, привожу недостаточно доводов в пользу отдельных утверждений; поэтому я не буду останавливаться на рассмотрении того, какая поговорка лучше. Но мне кажется, здесь есть такое правило: пороки, в которые легко впасть любому и которые вредны не для окружающих, а для самого человека – пьянство, распутство и тому подобное, – не так страшны, и если твои уговоры не помогают ему прийти в чувство, то, как говорят в народе, «друг твой, а порок его». Однако когда речь идет о тяжких проступках, которые способны навлечь на тебя позор, если ты якшаешься с преступниками, покрываешь изменника отечеству, помогаешь разбойнику, то от них нам надо держаться подальше. Согласны вы? ЛИОНАРДО. Вполне.

АДОВАРДО. Итак, мы рассмотрели причины, которых бывает достаточно или недостаточно, чтобы расторгнуть дружбу, и увидели также, что при сохранении благорасположения одно неудобство общения позволяет расстаться. Остается узнать, как следует это делать. Уже слово «расстаться» показывает, что предпочтительно не разрывать отношения, но, как говорят, постепенно разделиться и шаг за шагом разойтись. Безусловно, при таком прекращении постоянной близости и дружеской связи будет похвально подражать хорошему отцу семейства в стесненных обстоятельствах, который не сразу сократит расходы и штат своих слуг, чтобы не возбуждать толки в народе, а заранее отошлет конюха и оставит себе только одну лошадь, сегодня уволит тех, без кого в доме можно обойтись, а завтра, наконец, приставит к тем или иным делам даже своих близких. Как пишет Ливий, в войске Гая Марция Рутилиана[104] многие сошлись на том, чтобы захватить богатый и процветающий город Капую. Тогда Рутилий /так/, делая вид, что ему об этом ничего не известно, стал вызывать к себе то одного, то другого зачинщика этой смуты и переводить их по разным вымышленным поводам в другие места, подальше от себя. Не сомневаюсь, что, оставайся они вместе, ему не удалось бы так просто от них отделаться. Это как если бы кто-то захотел потушить сильно разгоревшийся в зале огонь; в этом случае, по-моему, лучше было бы не выливать на всю кучу дров реку воды, а вынимать головни одну за другой и погружать их в ведро. Таким способом можно погасить их быстрее, с меньшим количеством воды и дыма, и не запачкав пол. Прибавь к тому, что ты сможешь оставить такой огонь и столько углей, сколько потребуется. Так и в дружбе, если вчера ты распростился с музыкальными инструментами, лошадьми, собаками, птицами и другим, что привязывало к тебе приятеля, а сегодня начнешь отказывать ему то в том, то в этом, к чему он привык, и станешь заниматься другими вещами, то он сам постепенно отстанет от тебя без хлопот. Ведь ты понимаешь, что горячая дружба не могла бы прерваться сразу вследствие разрыва без неприятного душевного осадка и раздражения. Похвально будет, погасив ее огонь, сохранить пламя и угли, чтобы в них тлело благорасположение, которого хватит ненадолго, если его совсем не поддерживать общением. Таким образом, постепенно обрывая такие связи, мы поступим подобно зодчим, которые строят башню. Сначала они укрепляют фундамент, затем дожидаются, пока возведенные до определенного уровня стены, как они говорят, «схватятся», и потом уже будут их надстраивать и закончат задуманное. Но если бы они не сделали остановку и продолжали работать без перерыва, я не сомневаюсь, что сделанная первоначально нижняя кладка не успела бы сцементироваться, разошлась бы от чрезмерной нагрузки и вся постройка могла бы обвалиться. Итак, начав расставание, мы не станем разрушать дружбы сразу, и поступая дальше столь же продуманно, добьемся того, что друг не станет для нас врагом и мы сами не создадим себе неприятностей. Ведь я не раз убеждался, что люди, внезапно и неожиданно получившие отставку, считали себя настолько обиженными, что на все были готовы ради мести.

ЛИОНАРДО. По правде говоря, причиной такой вражды должен быть серьезный порок, если уж я закрываю дверь перед тем, кто недавно имел свободный доступ в любые уголки моего дома. С другой стороны, некоторые так обидчивы и злопамятны, что по всякому незначительному поводу готовы затаить смертельную вражду, и о таких справедливо говорится: хмурится по пустякам.

АДОВАРДО. Правильно, и поэтому, чем лучше нам известна их сварливость, тем более осторожно и мудро следует обращаться с ними, даже если мы вызываем у них враждебность. И я не стал бы осуждать того, кто мужественно предпочтет порвать с таким наглецом, чем терпеть его распущенность и тем самым навлекать на себя дурную славу.

ЛИОНАРДО. Не могу не согласиться со всеми твоими доводами, хотя, наверное, немало найдется таких людей, кто станет скорее сносить присутствие подобных пьяниц, язвительных сплетников[105], вероломных обманщиков из боязни, что иначе те распустят о них дурные слухи. Говорят, что лучше держать дикого зверя на привязи и кормить его у себя в доме, чем пустить его голодным по миру[106]; известно, что такого мнения придерживался Филипп Македонский, отец Александра. Когда друзья уговаривали его прогнать от себя одного злоязычного кляузника, царь сказал, что не стоит давать ему повод разносить сплетни повсюду, где до сих пор о нем не слыхали.

АДОВАРДО. Я думаю, что любой благонравный и смелый духом человек не дорожит пустым мнением кого бы то ни было настолько, чтобы проявить излишнюю робость и отсутствие желания быть и выглядеть достойным, а ведь ты знаешь, что благородные души стараются именно быть, а не выставить себя добродетельными. И к тому же добродетельный человек не посчитает свои достоинства столь мелкими и незначительными, чтобы чьи-то злые слова могли очернить и сокрушить их. Только тот, кто сам испорчен, опасаются, как ты говоришь, болтунов, которым известны их грехи и которые отважатся их обнародовать.

ЛИОНАРДО. А не может так случиться, что лживым наветам поверят?

АДОВАРДО. Конечно, может. Ведь считается, что нет дыма без огня. Никто не разбирает, правдивы ли слухи, – достаточно, если они правдоподобны, и всякий исходит из того, как живут и ведут себя многие другие.

ЛИОНАРДО. Ну а что же делать этому добродетельному и благонравному человеку? Может ли он не обращать внимания на причиняемый ему вред и неприятности? Или же, как поступают многие, ему следует попытаться пресечь подобные толки и заткнуть[107] чересчур болтливые рты?

АДОВАРДО. Ты заставляешь меня обратиться к теме, разбирать которую я не хотел, ибо мне надо было избегать пространности и побыстрее покончить с той задачей, что ты мне задал: изложить вам свое мнение о дружбе. Теперь ты втягиваешь меня в новый разговор, о вражде, ведь как ты знаешь, при неприязненных отношениях тоже нужно знать и понимать, как сносить обиды и отплачивать за них. Что до обид вообще, то одни из них наносятся нам лично, другие связаны с причинением вреда нашему достоянию, к которому принадлежат и наша добрая слава, достоинство, авторитет и доброе имя, как и другие драгоценные и приятные мелочи, дарующие счастье и известность среди смертных. Но тут многие ошибаются, и, принимая близко к сердцу поступки ничтожных лиц, вступают в ненужную вражду с ними. Разве разумный оратор, который держит речь в важном собрании и демонстрирует при этом свой ум и красноречие, сочтет своим врагом осла, прерывающего его своим ревом, и станет ему мстить? Захотел бы кто-то во время старинного игрища луперкалий, когда, как пишет Плутарх[108], благородные и занимающие государственные должности юноши бегали голышом и бичами прокладывали себе дорогу в толпе, остановиться и отогнать собаку, которая бежит за ними и лает? Точно так же кто станет обращать внимание на мнение невежды, приумножая свою известность доблестью и достойными деяниями; или всей душой устремляясь к славе и предаваясь достойнейшим наукам, кто прервет свой путь, чтобы заглушить лай лживого клеветника? Ведь мы должны опровергнуть его измышления похвальными делами? Пирр, царь Epirotarum[109], спросил неких юношей, правда ли, что во время пирушки, как он слышал, они сильно ругали и поносили его. Они ответили: «И даже очень; а если бы выпили больше, наговорили бы еще много чего». Я думаю, он только посмеялся. Отец Александра Македонского Филипп[110] сказал афинским послам: «Я благодарен вам за ваши злые речи обо мне, вы помогаете мне становиться лучше с каждым днем, ибо я стараюсь своей жизнью и речами выставить вас лжецами». Александр же, его сын, возразил тому, кто обвинил перед ним некоего кляузника: «Таково свойство царей – делать добро и выслушивать дурное». Итак, если царей, кои могли отомстить и сурово наказать дерзость своих приближенных и недостойных лиц, хвалят за то, что они не обращали на нее внимания, я полагаю, нельзя осуждать и тех, кто пренебрегает местью своим хулителям, которых трудно наказать без хлопот.

ЛИОНАРДО. Следовательно, вместе с тобой мы можем сделать вывод: не стоит настолько обижаться на болтовню и злословие ничтожных людей, чтобы таить на них злобу и мстить им. Пишут, что из двух обвиняемых в оскорблении величия, серьезного и основательного по характеру он[111] осудил, а легкомысленного, который не привык сдерживать язык и взвешивать свои слова, оставил безнаказанным. Поэтому если некий зрелый и серьезный муж станет распространять о нас дурные слухи и клевету, которые нас порочат и бесчестят, наверное, его мы можем счесть своим врагом.

АДОВАРДО. Но есть ли такой серьезный человек, которому не претит рассказывать небылицы? Нет ничего более противного основательности и гражданскому чувству, чем такое дурное и недостойное мужчины легкомыслие. Непростительная глупость! Только безумец может выказать такой дурной нрав, малодушие и подлость. Было бы чрезвычайной низостью вредить тому, кто этого не заслуживает, и притом без всякой пользы и с великим ущербом для себя! Какой порок может быть отвратительнее? Кража, грабеж, разбой приносят какую-то выгоду и потому заслуживают некоторого извинения; злословие же вызывает лишь всеобщую ненависть и осуждение, такого негодяя все избегают, как зачумленного. Конечно, такая низость достойна всемерного порицания, но даже если оскорбление велико, не следует платить за него той же монетой и вообще отвечать словесно. Это пристало бы бабенкам, которые по своей душевной немощи горазды только чесать языком. Персидский царь Кир Младший смертельно ранил дротиком своего наемника Менефа, за то что тот сильно бранил Александра[112], с которым они воевали. Он сказал: «Я тебя кормлю, чтобы ты сражался с Александром мечом, а не руганью». И кто не пожалеет о своих негодных речах, видя, что их явно опровергает добродетель того, кого он поносит?

ЛИОНАРДО. Но сколько мы видим каждый день таких, кого считают благоразумными, хотя, услышав всего одно недостаточно почтительное слово в свой адрес, они зачисляют обидчика в свои злейшие враги и изо всех сил стараются отомстить. Они говорят, и ты сам с этим соглашался, что нет ничего дороже доброго имени, поэтому речи, которые разносятся по воздуху и губят его, как чума, разят посильнее, чем стрелы Юпитера. Приводят еще изречение древнего философа Зенона[113]: «Если меня не заботят дурные отзывы обо мне, я не услышу и похвальных». Эти люди ссылаются также на другого старинного философа, Хилона, того самого, который умер от радости, когда его сын победил на Олимпиаде и был коронован венком. Хилон говорил, что труднее всего хранить секреты, сдерживать ненависть и сносить оскорбления. Не осуждают и Кориолана[114], который утверждал, что суровость и упорство, стремление быть первым и не подчиняться никому суть признаки великого и сильного духа. Так относятся и к Алкивиаду, который на родине был приговорен к смертной казни и бежал к спартанцам, где заявил, что с оружием в руках напомнит о себе, пока он еще жив, и так и сделал. Известно высказывание поэта Публия[115]: «Забывая о старой обиде, приглашают к новой». Считается, что оскорблениям нужно противопоставлять силу, и поэтому часто приводят слова Гераклита[116], который сказал: «За обиды надо платить». Хвалят и такой афоризм: «Кто терпит обиду, тот потворствует обидчику». Одобряют поступок Агафокла[117], который осадил город и, захватив его, продал в рабство многих горожан в отместку за грубую ругань, коей они осыпали его во время войны. «Эй, горшечник», – говорили они, – а как ты знаешь, отец Агафокла занимался гончарным ремеслом и лепил из глины горшки для масла, – «чем ты будешь платить солдатам?». На это он отвечал: «Вашими деньгами». А продав их в рабство, добавил: «Если вы не будете вести себя скромнее, я пожалуюсь на вас хозяевам». Исократ в письме Демонику утверждал, что не следует уступать другу в любви, а врагу – в ненависти. Я бы мог привести еще многие мнения о том, что мщение вполне пристало великим и мужественным душам, и что семья, которая не умеет заставить себя бояться, воздавая за обиды, никогда не станет уважаемой.

АДОВАРДО. Если бы эти умники отложили гордыню и вспыльчивость и подумали о том, что такое вражда, и насколько достойному человеку пристало мстить, я полагаю, они бы поняли, что враждебность крайне опасна и ее всегда надлежит избегать. Древние говорили, что дружескую привязанность, которую мы называем любовью, при желании легко в себе возбудить, но загасить ее по собственной воле нельзя. То же самое мы можем сказать и о вражде, которая быстро разгорается, однако покончить с ней без величайших трудностей и неприятностей невозможно. Враждой называется чувство застарелой и сильной ненависти. Ненависть, очевидно, рождается из зависти, порока, вследствие которого нам бывает тяжело взирать на благосостояние того, кто, по нашему мнению, его не заслуживает. Причины зависти – наше тщеславие и нескромность, ибо мы злоупотребляем тем, что имеем, проявляя высокомерие и неприязнь к тем, кто на нас смотрит, и стараемся превзойти их своим видом, и так зависть перерастает в глубокую ненависть. Итак, мы можем, пожалуй, заключить, что источник вражды – наши недостатки. Впрочем, я вижу, что ненависть часто испытывают и к достойным людям. Врагом Сократа, человека величайших и святых достоинств, был поэт Аристофан, который вывел его в своей комедии[118].

Сильно враждовали друг с другом философ Платон и оратор Ксенофонт, друг Сократа Эсхин и Аристипп. Честнейший гражданин и благочестивейший страж Республики Катон не менее пятидесяти раз подвергался уголовным обвинениям со стороны врагов, и сообщают, что когда он в возрасте восьмидесяти лет защищался в суде, то говорил, как трудно ему, прожившему всю жизнь с другими, обсуждать теперь свои поступки с новыми согражданами. Авл Геллий и другие писатели часто рассказывают о случаях внезапного перехода вражды в дружбу, и это заставляет некоторых предположить, что такие сильные страсти вызываются не по нашей воле, а зависят от рока и влияния небес. Говорят, что Аристид как бы по велению природы с раннего детства смертельно возненавидел Фемистокла, сына Никокла[119]. Арат Сикионский по натуре был заклятым врагом всех тиранов, но однажды волею судеб прорицатель, обнаружив в жертве два желчных пузыря, предсказал ему, что он подружится со своим заклятым врагом. Так и случилось: впоследствии Арат очень подружился с тираном Антигоном, и когда им довелось укрыться от холода вдвоем под одним покрывалом, со смехом рассказал Антигону всю историю, благодаря за это богов[120].

Можно прочитать[121], что враждовавшие между собой Африканец[122] и Гракх, Флакк и Лепид заключили мир без всякого посредничества, как бы по предопределению и по указанию небес. Поэтому не станем обсуждать, каковы первопричины, или, как их еще называют, первоначала вражды. Независимо от того, возникает ли она по нашей вине, из-за чужой злобы, или по предрасположенности планет, я знаю только, что мой враг во всем будет поступать противоположно тому, что делал бы мой друг. Кто меня любит, тот желает мне добра, а мои беды его огорчают, поэтому он постарается мне помочь и будет рад моим успехам. Мой противник желает мне нищеты и несчастий, мои неприятности для него – повод для праздника, он постарается помешать всем моим благим начинаниям[123] и почтет за честь отравить мои радости. Друг хотел бы видеть меня всегда веселым, беседовать со мной о полезных и приятных вещах, способствовать исполнению всех моих желаний и моей доброй славе. Мой неприятель, напротив, завидев меня, нахмурится, постарается говорить и делать мне только неприятности, позорить меня, чтобы я расстроился и огорчился, и пребывал в печали и скорби. Друг откроет передо мной все свои тайны, а мои будет хранить под замком, очно и заочно станет действовать мне во благо и заботиться о моей безопасности. Враг и очно и заочно дерзнет оскорблять меня, мое спокойствие и жизнь встанут ему поперек горла, так что, если дружбой мы называем соединение сердец, для которых все становится общим, божеское и человеческое, то о вражде мы скажем обратное, что она заключается в противоположности и несовпадении намерений и вкусов во всем. Поэтому при наличии подобной вражды я одобрил бы действия того, кто с толком и смыслом отплатит за нанесенные ему обиды и не станет их терпеть из-за своей трусости или беспечности. При этом я, однако, против всякой поспешности и жестокости в мщении. Я полагаю такую запальчивость и гневливость недостойной великого и мужественного духа, ибо они влекут за собой большие неприятности и порицание; а это уже не месть, а исполнение желаний нашего врага, который жаждет причинить нам побольше зла. Некоторые говорили, что раздражительность – проявление слабости духа. По этой причине Пифагор и многие другие философы утверждали, что разумный человек никогда не должен поддаваться раздражению и гневаться ни на свободного гражданина, ни на последнего раба. Я бы мог привести в пример тарентинца Архита, Платона и других знаменитых и прославленных историей лиц, которые избегали делать что-либо в раздражении. Скажу здесь только, что серьезному и сдержанному мужу не пристало в запальчивости действовать необдуманно, ибо это признак незрелости и неблагоразумия. «Если выждать время», говорил Квинт Катул Гаю Пизону, «откроется масса путей для мести». А у нас в Этрурии[124] есть такая поговорка: «Соломинка лучше любой стрелы, если прицелиться вовремя». Поэтому я не могу не порицать тех, кто, приступая хотя бы и к справедливой мести, расточает словесные угрозы и поступает поспешно и безрассудно, оправдывая старинную поговорку бактрианцев, которую, как пишут, мидянин Корабес[125] процитировал Дарию на пиру: «Не та собака кусает, которая лает». Говорят еще, что в верхнем течении река меньше шумит, чем в низовьях. Так что люди весомые и крутые нравом представляют больше опасности для своих противников, когда молчат, а не тогда, когда угрожают. Я бы уподобил гнев зрелых мужей натянутому луку: чем больше он сгибается под напором гнева и обиды, тем сильнее поражает выстрелив.

Правда, многие придерживаются совершенно другого мнения и полагают, что, вступив в прения, должно сохранять боевой дух до последней капли крови, потому что держаться до конца – проявление силы. Они ссылаются на Кориолана, который был ранен в бою, и когда друзья просили его подумать о своем здоровье и удалиться в безопасное место, сказал им: «Победители не устают». Еще больше им нравится ответ римлян послам вольсков: «Вы первые подняли оружие, поэтому мы сложим его последними». Однако я отвергаю подобное упорство в споре, если оно вредит самому спорщику. Когда Пирр[126], одержав победу, потерял множество друзей, он сказал: «Еще одна такая победа над Римом, и мы все погибнем». То есть победа, которая наносит нам ущерб, оборачивается против нас. Кто не осудит поступок Бута, наместника города, осажденного Кимоном во Фракии, который из упрямства поджог свой город, причем в пожаре вместе с ним погибли многие знатнейшие лица Персии?[127] Я уже не стану говорить о жителях города Тал, которые, по словам Саллюстия, предали огню себя и свое добро, чтобы не сдаваться Метеллу[128].

Так же поступили и нумантинцы[129], сражаясь со Сципионом, и знаменитые галлы, разбитые Марием[130] у подножия Альп; и еще жены амбронитов[131], которые перебили своих детей камнями и сами покончили с собой над их телами; спутники Иосифа из Иерусалима, осажденные в пещере, перебили друг друга, установив очередь по жребию[132]. Ликийцы, побежденные Брутом и преследуемые во время осады Ксанфа, упорно сопротивлялись и подожгли римские осадные машины; увидев, что пламя перекидывается ветром на крыши домов в городе, они обрадовались и всем скопом, взрослые и дети, мужчины и женщины, набросились на римлян, которые из милосердия пытались погасить пожар. И говорят, эти ликийцы были так озлоблены и упрямы, что сами переносили огонь на новые места, и предпочли все вместе погибнуть, видя как их родина превращается в пепел[133]. Однако было бы слишком долго перечислять примеры такого предосудительного и бесчеловечного поведения, когда люди готовы отдать жизнь, лишь бы выиграть. Я никогда не соглашусь назвать мужественным упрямое и жестокое решение без всякой пользы потерять свое из боязни его лишиться. Если же жизнью жертвуют, чтобы не попасть в рабство, то я бы сказал, что это непонимание истинной силы, ибо я считаю истинной добродетелью сильной души умение терпеть любую боль и сносить любые неприятности.

Впрочем, эти рассуждения не очень соответствуют нашему предмету и краткости его изложения, которой я пытаюсь добиться. Поэтому объясню свое мнение так: я не одобряю никакого соперничества, presertim[134] если победа приносит меньше пользы, чем борьба за нее – вреда. Не могу не назвать глупцом того, кто вступает в ссору с заведомо более сильным. У благоразумного человека страсть к соперничеству всегда соединена (лат.) с надеждой на победу. Например, бык, конь и подобные им животные редко могут так ударить, чтобы не почувствовать удара на себе. Похвальным я считаю в любом споре заботиться прежде всего о том, чтобы твое доброе имя не пострадало и не было замарано. Кроме того, по-моему, не на каждого следует изливать свой сильный и суровый гнев. Александр[135], сын царя Македонии Филиппа, не поддался на уговоры отца принять участие в Олимпийских играх, потому что не видел, с кем он мог бы вступить в соревнование на равных. В этом отношении, как и во всех своих делах и поступках, проявил похвальное благоразумие и мужество Катон, который вел себя со Сципионом, уступавшим ему по возрасту и не любившим его, как с обычным не вполне зрелым юношей. Я согласен здесь с Цицероном[136], что великодушный муж должен быть незлобивым, отходчивым и мягким. Желательно, чтобы вы знали, что неумение справиться с гневом бывает вызвано страхом или слишком неуступчивым и грубым нравом. Случается, что при этом некоторые становятся твоими смертельными и злейшими врагами, ибо думают, что ты затаил против них вражду. Чересчур запальчивые и скорые на расправу люди всем ненавистны, как бешеные изверги. Цицерон[137] справедливо утверждает, что все мы от склонны от природы подвергаться риску и избегать опасности. И если не питать открытой вражды, то в момент смертельной опасности мы можем помочь и заменить друзей даже совершенно чужим людям. Кому не будут ненавистны свирепые племена, живущие еще дальше, чем кочевники, и выпивающие кровь раненых врагов; так называемые зелоны, которые делали из черепов убитых врагов посуду, и скифы, по словам Геродота[138], приносившие в жертву каждого десятого из пленных вместо овцы, делившие добычу только на тех, кто принес голову врага, и изготавливавшие из кожи убитых колчаны и тому подобное? Я вижу, что даже упоминание о них вам неприятно. Так избегайте всегда любой жестокости. Если же вам придется обратиться к действительному отмщению, то благоразумие требует при этом проявлять скромность и выказывать всеми поступками, что вас вынудило к этому не желание мстить, а нападки врагов. Когда были истреблены участники заговора Катилины, Марк Туллий[139], извещая об этом народ, сказал: «их уже нет». Фокион после смерти своего противника Филиппа не пожелал выказать радость; а друзьям, которые предлагали ему принести по этому поводу жертвы богам, сказал, что царю не подобает веселиться из-за горестей смертных[140].

Упомяну о трех правилах, которыми, на мой взгляд, всегда должен руководствоваться вступающий в конфликт. Первое: не забывать, что ничто так не подвержено переменчивости судеб, как дела смертных; второе: иметь в виду, что каким бы гнусным ни был твой неприятель, он все же человек. Ведь не только у быка, льва, медведя и кабана, которых может повергнуть с помощью своих ухищрений самый слабый человек, есть устрашающие рога, клыки и когти, но, как сказал укушенный за палец Брасид[141], даже мышь и всякое самое малое животное умеет защищаться. И третье правило: мы должны всегда исходить из непостоянства человеческих настроений; легко может случиться, что любому из твоих врагов надоест жить в непрерывном беспокойстве и заботах, в вечном опасении. И как говорил Биант, один из семи древних мудрецов (хотя некоторые утверждают, что это слова поэта Публия /Публилия/), следует любить так, чтобы всегда быть готовыми расстаться, и враждовать так, чтобы в любое время можно было прекратить вражду. Вот что я думаю о неприязненных отношениях, если вам этого достаточно.

ЛИОНАРДО. Это, конечно, прекрасные правила. Мне нравится, что ты украсил свою речь множеством примеров и высказываний, и я не желал бы большей пространности. Мы благодарны тебе, Адовардо, за то, что ты научил нас враждовать, не впадая в заблуждение, а это дано, вероятно, немногим. И если бы мы, научившись вступать в соперничество, узнали еще и как побеждать противников, то этого было бы вполне достаточно. Разве только кто-нибудь рассказал бы нам о неудобствах, возникающих из-за неумения распознать скрытого врага, который вредит нам исподтишка; ведь под личиной друга он может скрытно злословить и позорить нас, пользуясь нашим доверием. Получив такие наставления, мы были бы лучше подготовлены к противостоянию, чем самый осторожный, умелый и яростный спорщик. Однако этот наставник, видимо, не захотел бы исходить из того, что, как ты сказал, нужно враждовать, памятуя о прекращении в один прекрасный день взаимной неприязни. Впрочем, я истолковываю твои слова таким образом: враждуя с кем-то, никогда не поступай так, чтобы после сведения счетов между вами сохранилась ненависть из-за допущенных злодейств и преступной жестокости.

АДОВАРДО. Именно таково мое мнение, Лионардо. Скажу еще, что тот, кто вступает в распрю и собирается мстить, должен позаботиться о том, чтобы противник не мог или не захотел ему вредить. Первого можно добиться двояким способом: вооружиться не гневом, негодованием и агрессией, а бдительностью и мерами предосторожности; но не забывать и обо всем, что требуется для полноценной защиты, ибо говорят, что силе противостоит только сила. Того же добиваются, отняв у противника все средства и силы вредить тебе. Как это сделать, ты увидишь на деле. Оружие неприятеля – это не только меч и стрелы, но и приспешники и пособники, случай, хитрость и тому подобное, что может быть для нас опасно. Поэтому мы должны выбить это оружие из рук врага, насколько в наших силах; и если при этом мы не будем действовать вероломно и подло, а выступим как открытые и честные соперники, никто нас не осудит за мужественное и смелое сопротивление, и каждый извинит нас тем, что мы боремся на равных, противопоставляя силу силе и негодование оскорблению, а не платим ненавистью за ненависть. Так мы и поступим: поднимем на врага оружие и постараемся, чтобы он не мог причинить ущерба ни нашему достоянию, ни нам лично. И прежде всего позаботимся о сохранении нашей репутации, которой благоразумные мужи дорожат больше всего.

ЛИОНАРДО. Это хорошо. Однако, наверное, труднее добиться того, чтобы противник не хотел причинять нам вреда. Поэтому, если мы помешаем ему вредить нам, что же останется, как не попробовать одолеть его?

АДОВАРДО. Ты ведь знаешь, что всегда были два прекрасных и похвальных способа справиться с врагами: один был описан Диогеном, когда его спросили, каким образом легче всего досадить врагу: «жить достойно и совершать славные деяния». Не сомневайся, что тому, кто страдает, глядя на твое ухоженное и засаженное поле и видя тебя великолепно одетым, здоровым и крепким, в окружении друзей, тому твое благонравие, добродетель, известность, авторитет и безупречное поведение будут как кость в горле. И второй способ заключается в том, чтобы, как я уже сказал, отбить охоту враждовать с тобой. Есть ли более великая и славная победа, чем достигнутая с помощью достойных, похвальных и приятных дел победа над гневом и враждой, приобретающая для тебя нового друга?

ЛИОНАРДО. Но кто же, по-твоему, столь учен и опытен в таких делах, чтобы добиться такого результата? Разве что на твой взгляд, как я уже предположил, если образованный человек запишет все тобой сказанное и последует твоим замечательным наставлениям, то он сумеет ни у кого больше не вызывать ненависти? Ты полагаешь, Адовардо, что умилосердить душу того, кто уже пылает по отношению к тебе злобой, не намного труднее, чем привлечь к себе нового доброжелателя, хотя и это, как ты показал, не так уж просто? Считается, что избавиться от гнева, не получив удовлетворения, не отомстив, почти невозможно, и всякий, кто испытывает подобные чувства, находит себя вправе отстаивать свои интересы; по его мнению, будет даже похвальным ратовать за правду.

АДОВАРДО. Ты не должен сомневаться, Лионардо, что простота, доброжелательство, великодушие и тому подобные добродетели способны побудить даже суровые и непреклонные души не только вступать в новую дружбу, но и возобновлять старые привязанности, если только они не были мнимыми и притворными с обеих сторон. К тому же, если нас так радуют благодеяния, полученные от людей, которые не могут и не должны нам вредить, то какую же благодарность нам следует испытывать к тому, кто имея такую возможность и даже, наверное, обязанность, обойдется с нами человечно и благородно? По-моему, всякий разумный человек сочтет это подарком вдвойне, если твой предполагаемый противник окажет тебе услугу и не только не станет досаждать и вредить, а поведет себя милосердно и пристойно. Ведь такое благорасположение и великодушие – признаки благородной и достойной высшей власти души, ибо, во-первых, они не приносят тебе вреда, а во-вторых, влекут за собой пользу и вознаграждение. Кто не полюбит такого мужа, рожденного для славы и заслуживающего бессмертия? Чья натура столь извращена (лат.) и коварна, что он откажет в вечной славе человеку, благодаря которому избавится от подозрений и беспокойства, сопутствующих вражде и отравляющих жизнь, и будет великодушно возвращен к сладостной и нежной дружбе? Кто же настолько скудоумен, чтобы, желая покоя и мира, столь любимых и вожделенных для всех, стремиться обезопасить себя мщением, умножая ненависть и злобу? Какой глупец не знает, что обиды не устраняют неприязни, а лишь усиливают гнев? Ты можешь назвать мудреца, который бы отрицал, что месть нужна только для облегчения тягот вражды? Благоразумным считается суждение Фалеса[142] Милетского, который на вопрос о том, что способно утолить житейскую досаду, ответил: «видеть врага в большей тягости, чем мы». Возможно ли, чтобы рассудительный человек, как и всякий другой, будучи в здравом уме, не желающий жить в беспокойстве и вражде, не постарался прекратить ее, вместо того чтобы подливать масла в огонь, для чего, поразмыслив на досуге, можно было бы отыскать немало отличных поводов и способов, как усмирить самый крутой и суровый дух?

Говорят, что лекарство от дурных дел – добрые слова. Можно прочитать, что, устав от странствий, некая женщина по имени Рома подожгла корабли беглецов из Трои; поэтому, как утверждают некоторые, они основали неподалеку оттуда город Рим[143]. Женщинам же удалось мольбами о прощении и кроткими речами успокоить справедливый гнев мужей, собиравшихся их наказать. Как рассказывает Ксенофонт[144], Киаксар отозвал в сторону Кира и имел с ним беседу, во время которой вражда рассеялась и они расстались друзьями. Марк Марцелл с помощью сговорчивости и добросердечия сумел утихомирить своих обвинителей и даже подружиться с ними. Алкивиад лестью и угождением задобрил и укротил Тиссаферна, который из зависти к нему покинул спартанцев, питая вражду ко всему греческому. И, как рассказывает Юстин, правильно поступили гераклейцы, когда благодеяниями и подарками превратили враждебного к ним Ламаха и его войско из врагов в друзей; они посчитали, что возместят понесенные во время войны убытки, сделав своего противника союзником[145]. Я смело утверждаю, что если причиной ненависти не были наши пороки и обида не была вызвана каким-то нашим грубым и жестоким поступком, нам будет нетрудно ублажить любого нашего противника, не отвечая на его гнев и раздражение. Наверное, излишне взывать к твоей человечности и сговорчивости, чтобы убедить тебя приобрести друга и покончить с враждой и заботами. А кто упорствует в ссоре и противостоянии, не желая от них избавиться, тот проявляет не только гордыню и упрямство, но и несносную глупость. Зенон говорил, что волчьи бобы твердые и горькие на вкус, но в воде размягчаются и приобретают сладость. Так и человеческие души, ожесточенные и озлобленные от раздражения и гнева, становятся мягче и приветливее пусть не за один день, но постепенно, если со знанием дела ухаживать за ними и внушать наше стремление к дружбе, приводя подходящие резоны. И лучше всего, если ты сам очистишь совесть перед своими близкими, ибо когда ты с должной скромностью изложишь суть дела и приведешь свои оправдания, они охотнее поверят тебе, чем какому-нибудь доносчику и кляузнику. К тому же, тебе будет легче получить прощение, если ты провинился, пока обида еще свежа и не застарела.

ЛИОНАРДО. Ну хорошо. Однако мне приходит на ум рассказ Плутарха: Дионисий сделал вид, что вернул свою милость Диону и выманил его без свидетелей к крепости на море; здесь он показал Диону его письмо к афинянам и приказал корабельщикам вывезти его в Италию[146]. Так что, наверное, не зря говорят: «не верь раскаянию врага»; это значит, что кто был врагом настоящим другом уже не станет. Но я понимаю тебя так, что следует как можно скорее избавляться от ненависти и сопряженного с враждой беспокойства и налаживать добрые отношения.

АДОВАРДО. Разумеется, ибо говорят, что ненависть отравляет дружбу и питает вражду. Во вражде же самое неприятное – это именно ненависть, которой всякий разумный человек должен избегать и бояться, словно чумы, ибо она непрестанно язвит душу и как принятый яд разъедает и путает все здравые мысли и намерения. Все мы видим, какой гнев и бешенство ненависть вызывает в людях. Прибавь к этому, что в твоих родных и близких ненависть вызывает неприязнь к тебе, а чужих побуждает нападать на тебя и преследовать, чтобы всеми способами нанести тебе вред. Из-за нее совершаются похищения, убийства, измены и предательство родины, заговоры и прочие преступления. В старинных храмах между швами среди мраморных плит пробивались ростки смоковницы, которые сначала можно было срезать ногтями, но если они подрастали и затвердевали, то сдвигали с места тяжелые камни, что приводило к обрушению всего здания. Точно так же и ненависть нетрудно задушить в момент ее зарождения, однако когда она застареет и наберет силу, то нарушает весь блаженный порядок жизни и плавный ход мыслей, так что взбудораженному уму любая жестокость и бесчеловечность кажется дозволенной ради мщения и удовлетворения обиды. Итак, постараемся всеми силами заглушать эту чуму и заразу в себе и в других, presertim если мы хотим быть добрыми товарищами и хранителями дружбы. Говорят, что для поддержания дружбы потребно подражать прилежанию врачей, которые, описывая способы и средства сохранить здоровье, сперва выясняют причины различных недугов, определяя, вызваны ли они плохой пищей или несварением, простудой или утомлением, болью или другими разнообразными причинами, и предписывают нам избегать этого, чтобы оставаться здоровыми. Так и в дружбе, по моему мнению, было бы правильно выяснить, отчего возникает неприязнь и тогда уже постараться устранить ее причины. Что вы на это скажете? Прав ли я?

ЛИОНАРДО. Мы согласны, что исследовать это полезно; хотя ты только что уже рассказал нам, что ненависть постепенно вырастает из зависти, а из ненависти рождается враждебность.

АДОВАРДО. Прекрасно. Но тогда нам следует побеседовать о том, как сохранить дружбу, ведь это было пятой главой намеченных нами рассуждений. Мы узнали, как зарождается, растет, прекращается и возобновляется дружба, и убедились в том, что вражда ей полностью противоположна, а также сделали вывод, что первоосновы и начало дружбы коренятся в возникающем явном расположении, которое усиливается благодаря близкому и тесному общению, предполагающему обмен услугами и благодеяниями. Очевидно, что и первоначалом вражды является явная неприязнь, усиливаемая обменом взаимными оскорблениями и обидами. Если вы с этим согласны, то я расскажу вам, как предупреждать зависть, из которой рождается пагубная для благоволения ненависть; для вас это будет полезно, потому что не знаю, где еще вы могли бы услышать подобное.

ЛИОНАРДО. По правде, мы не можем и не хотим тебе противоречить. Продолжай.

АДОВАРДО. Подчиняюсь, впрочем, моя речь не будет пространной. Я знаю некоторых богатых и состоятельных людей, кои сверх меры кичатся своими сокровищами и высокомерно хвалятся дарами фортуны. Чем более надменно они демонстрируют роскошь и великолепие нарядов, толпы слуг, множество нахлебников и тому подобное, тем сильнее окружающие желают перемены их обстоятельств в худшую сторону. Иные же живут в преступлении и разврате, не обращая внимания на законы и суждения достойных людей, и не заботятся о снискании расположения и привязанности сограждан, почему для последних крайне тягостно их присутствие. Нередко встречаются и такие лица, для которых, то ли вследствие их желания быть первыми в почестях, то ли по другой причине, неприятно видеть чьи-то успехи в делах, в полезных искусствах и похвальных и трудных начинаниях. Насколько я знаю, неприязнь почти всегда возникает из какого-то соперничества, когда каждый пытается достичь своей цели и недоволен теми, кто ему мешает.

Таким образом, мы установили три повода для недоброжелательства: вызывающую роскошь, злодейства и соперничество с теми, с кем мы хотим сравниться или кого хотим превзойти. Не стану отрицать, что некоторые люди по природе столь злобны и недружелюбны, что им претит всякая наша удача. Всегда ли следует это порицать, обсуждать здесь не место; но все вышеназванные причины вражды препятствуют сохранению дружбы. Вместе с тем, поводом для зарождения ненависти и неприязни могут быть не только чужие, но и наши собственные чувства и поступки. Я полагаю, что нам легче справиться с собой, чем переделывать других. Поэтому постараемся выглядеть так, чтобы никто не упрекнул нас в кичливости или в надменности наших речей и поступков. Вергилий хвалил Мецената: «Ты столь велик, что все можешь…»; но никто никогда не ждал от него подвоха. Если следовать изречению, которое одобряют все философы: «Чем больше тебе доступно, тем меньше ты хочешь», то никакая фортуна не помешает тебе умерить свои желания и заслужить похвалы и всеобщее расположение, а это гораздо важнее богатств. Философ Платон[147] писал сиракузцу Диону: «Имей в виду, Дион, что доброжелательность очень помогает в делах; надменность же ведет к одиночеству и отсутствию друзей». Разумеется, высокомерный человек не будет очень любезен с близкими, а тем более с посторонними. Как раз это говорил Аристотель: «Мы редко любим тех, кто с нами мало приветлив, а так как гордецы неприветливы, то их обычно не любят». И даже из-за небольших проявлений гордыни, которые мы нередко замечаем в неприятных нам людях, мы готовы их возненавидеть. Если же мы сами ведем себя нескромно, то нам должно быть ясно, что наше высокомерие и надменность[148] могут вызвать у кого-то гнев. Саллюстий сообщает, что Гиемпсал сильно разгневался, когда его брат Адгербал из гордыни сел выше его[149]. Гракх[150], вернувшись из Карфагена, выбрал себе новый дом у рынка, где жили бедные ремесленники, чтобы показать, что не хочет возвыситься над другими и не ищет роскоши и поклонения. Поэтому будем сдерживать и умерять свои наклонности, и особенно постараемся не выказывать признаков гордыни. И тем более нам следует всячески избегать любого неприличия и грубости в словах и в поступках. Мы не должны никого порицать, но хвалить того, кто этого заслуживает, будучи как бы precones[151] и провозвестниками добродетелей наших друзей, дабы все знали об их достоинствах и о нашей любви к ним. Исократ писал Демонику, что в основе дружелюбия лежат похвалы, а в основе неприязни – порицание. Итак, постараемся никому не быть в укор ни нашими речами, ни поступками, и сохраняя собственное достоинство, продемонстрируем даже самым ничтожным из сограждан, что всяческая спесь и тщеславие нам чужды и что по нашей человечности и обходительности мы вполне заслуживаем любви. Будем подражать Лелию, который говорит у Цицерона[152], что он никогда ничем не досаждал Сципиону и встречал с его стороны только благодарность, и если мы хотим вызывать у кого-то добрые чувства, будем с ним любезны и вежливы. А если некоторые наши друзья окажутся по натуре склонными к высокомерию и у них возникнут нескромные и не очень уместные поползновения на незаслуженные ими хвалы и уважение либо они станут угрюмы и нелюдимы, тогда, не потакая им, что было бы льстиво и недостойно благородной души, постараемся мягкостью и приветливыми речами удержать их расположение. Как Алкивиад[153], который, по слухам, обладал этим умением, так и мы должны подражать хамелеону, животному, которое, по рассказам, изменяет свой цвет, чтобы приспособиться к окружающей обстановке. Со злыми мы будем суровы, с доброжелательными веселы, со щедрыми великодушны; и как говорил своему брату Цицерон[154], станем применять к их намерениям свои настроения, выражение лица, речи и поведение. Мы, пожалуй, никогда не встретим столь сурового и мрачного человека, которого не могли бы развлечь стихи, музыка и presertim забавные истории. Поэт Лаберий говорил, что в дороге, где каждый от скуки становится печальным, веселый товарищ заменяет проводника и разгоняет тоску. Катон[155] утверждал, что родителями дружбы являются трапеза и застолье, ибо на них больше ценятся беседы и приятное общение. По словам же Эмилия Павла[156], хорошо устроенный пир не менее свидетельствует о величии души, чем правильная организация войска, хотя результат при этом другой, ибо воителя опасаются, а хлебосольного хозяина еще сильнее любят. А по мнению Аристотеля[157] ничто так не сближает друзей, как совместная жизнь.

Впрочем, ко всякому делу нужно приступать в должное время и с должным подходом, а особенно когда налаживаешь отношения с людьми, ибо по природе они вспыльчивы, легко воспламеняются гневом и негодованием, и легко утрачивают доброе расположение духа. Следует помнить, что раз уж мы сами не всегда благодушны и иногда отступаем от своих самых похвальных намерений, так и другие способны менять настроение, бросать прежнее и начинать новое. Во всяком союзе, говорил Туллий[158] Децию Бруту, очень важен первый приступ и рекомендации, которые как бы открывают врата дружбы. Не вовремя явившийся гость доставляет нам хлопоты и неприятности, так и переданное некстати письмо или привет часто идет во вред. Как пишет Ксенофонт[159], перед тем, как навестить своего деда Астиага, Кир узнавал через его слугу Сакку в каком расположении духа – веселом или печальном – тот находится. Исократ в письме к Демонику предостерегал его от слишком частого общения с друзьями, потому что всякой вещью можно пресытиться. Итак, не станем хвалить тех, кто все время проводит в пирах и неумеренной роскоши; но не всегда следует придерживаться также бережливости и строгости. По сообщению Светония, Цезарь, покидая приятеля, угостившего его пышным ужином, сказал: «Не знал я, что между нами столь большая дружба». Нередко бывает и так, что у человека, связанного с тобой тесными узами, вследствие перемены обстоятельств или по другой причине развиваются новые качества и наклонности, отвращающие его от былого дружелюбия. Иногда люди, поднявшиеся до высоких званий и получившие власть, становятся высокомерными и нетерпимыми с менее влиятельными друзьями. Другие, впав в бедность и страдая от нищеты, теряют присутствие духа и отчаиваются, отчего начинают предаваться гнусным, предосудительным и низменным занятиям. Я полагаю, ни один разумный человек не станет отрицать, что раз мы почитаем и признаем достоинство незнакомых людей, тем более следует уважать друзей. Всякому человечному и воспитанному мужу присуще также желание приносить пользу и оправдывать ожидания того, кого он любит. Не думаю поэтому, что сострадание не заставит его подбодрять своего доброжелателя разумными увещеваниями, усердно рассеивать его печаль, стараться сделать его не менее и даже более веселым, чем его друг. Ведь долг дружбы – служить взаимной пользе, потому что у друзей все должно быть общим, а как говорил философ Эпикур[160], дружба – это похвальный союз доброй воли. Кто же в таком случае не позаботится о том, чтобы избавить этот союз от печали, которая будет угнетать друзей? Не стоит забывать и суждение Деметрия[161], сына Фанострата, который говорил: «Истинный друг тот, кто в годину удачи будет являться к тебе лишь по твоему призыву, но в беде сам придет тебе на помощь». Философ Хилон[162] тоже предпочитал друга, готового переносить с тобой удары судьбы, тому, кто хочет разделить твое счастье. Если же в какой-то момент тот, кого ты любишь, попросит тебя о чем-то недостойном, то хотя друг Гракха Блозий и говорил ему, что другу нельзя ни в чем отказать и нужно потакать его желаниям, Аристотель, опровергая мнение своего учителя Платона, утверждал, что друг ему дорог, но истина еще дороже. Поэтому будем угождать тем, кто нас любит, но превыше всего станем ценить истину. И я не понимаю, как может быть мне другом тот, кто склоняет меня к недостойным поступкам. Другу, который попросил Перикла[163] быть лжесвидетелем, тот ответил: «Я готов повиноваться тебе, но только до алтаря», то есть места, где требуется давать клятву. А философ Хилон[164], ради спасения своего друга давший неправедный совет, сожалел об этом до самой смерти и сомневался, был ли то похвальный или предосудительный поступок. Антигону во сне явился Митридат, собиравший золотую жатву, и царь сообщил своему сыну Деметрию, взяв с него клятву молчать, что хочет убить его друга. Деметрий позвал Митридата и, беседуя с ним о разных вещах, тростью написал на прибрежном песке: «Беги». Тот понял его и спасся[165].

Итак, теперь вам понятно, насколько важно, по моему мнению, в полезных и достойных делах не дожидаться, пока нас попросят, ибо долг дружелюбия требует приходить на помощь самому, дабы благоразумно и с необходимой осторожностью предотвратить грозящую нам и нашим близким опасность. Я полагаю, у вас нет сомнений, что неприятностей нам следует избегать. А они могут возникать между нами и теми, кто, по их словам, нас любит, но ставит всевозможные почетные звания превыше нашего благорасположения. И если они этих званий заслуживают, будем поступать подобно спартанцу Педарету[166], который, узнав о том, что его кандидатура на некую должность отвергнута, нисколько не огорчился, а напротив выказал радость тому, что его родина располагает таким числом более доблестных, чем он, граждан, коим можно доверить судьбы республики. Согласимся также и с Крассом, который утверждал, что спокойно взирает на превосходство над ним других в таких вещах, кои может отнять фортуна, но не может не огорчаться, видя, что уступает им в качествах, приобретаемых нами самими, каковы доблесть и совершенные познания. Когда мы оспариваем какие-то вещи, которые достигаются путем народного выбора и расположения, я думаю, не стоит считать наше мнение о себе как лиц заинтересованных безупречным, а чужие суждения отвергать. Полагать же, что наделяющие должностями довольно сведущи и исходят из разумных и здравых побуждений, для благонравного мужа только похвально; но если ты считаешь их несведущими, то вини самого себя, раз уж ты доверился мнению и суду неопытных лиц.

Нередко бывает и так, что твои друзья между собой не ладят, и благоволя одному, ты вызываешь неприязнь другого, так что в конце концов можешь лишиться любви обеих сторон. Историк Ливий[167] пишет, что римский плебс, отягощенный многими долгами и процентами, рассорился с патрициями и обратился за помощью и покровительством (imploro la fede е aussilio)[168] к консулу Сервилию, прося его заступиться и вывести из столь серьезных неприятностей. Консул не дал определенного ответа и тянул время, чем досадил Сенату, мало сочувствовавшему народу, но и расположение плебса, не желавшего иметь дела с Сенатом, утратил. Таким образом, патриции посчитали его слабым и честолюбивым популяром, а народ – двуличным обманщиком, и вскоре обе стороны его возненавидели. Но в этом отношении я одобряю поступок Цезаря[169], который, зная о вражде между Крассом и Помпеем и желая возвыситься с помощью содействия обоих, постарался примирить и объединить их. Так ему удалось стать своим человеком и там, и там. Платон же писал Диону: «Мой долг – быть между вами посредником, если возникнут разногласия, дабы успокоить и помирить вас; но если вы сильно возненавидите друг друга, ищите себе другого помощника». Когда философ Аристотель[170] в возрасте шестидесяти двух лет был уже при смерти, ученики просили его назвать, кто из них достоин занять его место наставника остальных (а способных к этому было двое, лесбиец Теофраст и родосец Менедем). Аристотель несколько помолчал, затем, отвечая на их настойчивые вопросы, велел им найти вина, подходящего ему по состоянию здоровья. Принесли отличное вино с Родоса и с Лесбоса. Философ попробовал одного вина и похвалил его; затем пригубил другое и сказал: «это мне тоже нравится». Тогда стало ясно, что он не хочет ущемить ни лесбийца Теофраста, ни родосца Менедема. Суждение Аристотеля было одобрено всеми, в том числе потому, что он проявил скромность и даже умирая хотел сохранить всеобщую любовь. Пишут, что когда Помпоний Аттик[171] оказался между двух огней из-за смуты, поднятой в городе Цинной, и не мог далее вести достойную жизнь, не примыкая к одной из сражающихся партий, он удалился из Рима и обосновался в Афинах, где занялся науками. Своей щедростью он снискал любовь афинских жителей, которая еще возросла благодаря тому, что он старался быть на равных с последними из них и не уступать ни в чем самым лучшим. На пользу ему пошло и то, что он так хорошо говорил по-гречески, как будто был рожден и вскормлен именно в Афинах, за что его, возможно, и прозвали Аттиком. Сулла, который был одним из главных зачинщиков раздора, очень любил Помпония, ценил его достоинства и приглашал в свое войско. Аттик отвечал ему: «Прошу тебя, не делай меня врагом тех, ради кого я покинул Италию, не желая стать твоим противником». Сулла его ответ одобрил. Точно так же позднее, во время борьбы между Цезарем и Помпеем он отнекивался тем, что уже стар и бесполезен на поле брани; поэтому, хотя он и помогал сторонникам Помпея деньгами, Цезарь, одержав победу, не таил против него зла. Ученейший раб Цицерона Тир[172] сообщает, что, когда Помпей построил в Риме храм богини Победы и желал обозначить на фасаде свои почетные титулы, между знатоками языка возник спор, следует ли написать TERTIUM CONSUL или TERTIO С.[173] За разъяснением обратились к Марку Туллию, каковой, чтобы удовлетворить всех, дал благоразумный совет написать только три первых буквы. А философ Хилон, по словам Диогена Лаэртского, будучи призванным двумя друзьями в качестве арбитра и не желая обидеть ни одного из них, предпочел, чтобы они поссорились. Диктатор Камилл[174] во время осады вражеского города имел возможность завладеть им немедленно, ибо он проделал подземный ход и мог неожиданно напасть на крепость в Вейях, чтобы подчинить себе это богатейшее поселение. Однако он отказался от такой победы, чтобы не вызвать зависти у сенаторов, наградив войско столь великой добычей, и не раздражить народ и чернь, передав все свои трофеи в государственную казну. Поэтому он просил у сената распоряжений, как ему следует поступить. Так все эти лица не решались нанести обиду своим друзьям.

Видишь, я постарался быть как можно более кратким. Нелишне было бы рассказать о многих других вещах, но это потребовало бы чересчур длинных рассуждений. Не хотелось бы забыть только

об одном: ничто так не способствует началу и росту дружбы, как благодеяния, поэтому я приведу для Баттисты и Карло несколько изречений, усвоенных мной, когда я в их возрасте занимался науками. Эти изречения здесь очень к месту, а больше о дружбе, как я понимаю, добавить нечего.

ЛИОНАРДО. Я не стал прерывать твою краткую речь, полную удивительных суждений и прекрасных примеров, побуждавших запоминать чуть ли не каждое слово и многие похвальные советы. Ты доставил мне огромное удовольствие, Адовардо, но я не согласен, что ты рассказал нам о дружбе все, что следовало.

АДОВАРДО. Мы говорили о том, как она приобретается, как преумножается, каким образом ее можно прервать и по какой причине следует возобновлять; а теперь посмотрим, что нужно делать, желая ее сохранить. Чего же ты еще хочешь?

ЛИОНАРДО. Не хотел бы ничего, если бы обо всем вышеупомянутом было рассказано подробнее. Видишь ли, чего я от тебя жду. Пьеро научил нас приобретать расположение правителей; ты наставил во всех остальных видах благоволения. Если бы кто-то из государей попросил у тебя, как опытнейшего знатока дружбы, чтобы ты научил его тому, что, по-видимому, недоступно никому из властителей, а именно, как быть любимым, я полагаю, ты по своей человечности не смог бы отказать ему в такой услуге.

АДОВАРДО. О! Счастлив тот государь, который мечтает приобрести расположение подданных и быть скорее любимым, нежели внушать страх. Ведь любому достаточно для этого одной простой и весьма приятной вещи, но никто не думает о том, чтобы таким способом обрести благоволение и вечную хвалу.

ЛИОНАРДО. Хорошо бы узнать, что это за вещь.

АДОВАРДО. О чем это говорит Карло?

ЛИОНАРДО. Он говорит, что мессер Антонио Альберти пришел повидать Лоренцо.

АДОВАРДО. Ну что ж, тогда поговорим об этом завтра.

Приложения

«Книги о семье»: природа, вирту и примирение крайностей

«Четыре книги о семье» Л. Б. Альберти считаются сегодня хрестоматийным образцом гуманистического диалога в его тематическом, жанровом и индивидуальном своеобразии. Диалог эпохи Возрождения – это произведение, рассматривающее те или иные предметы или стороны человеческой жизни под разным углом зрения, в сопоставлении их положительных и отрицательных качеств; при этом целью автора чаще всего является не столько получение каких-то практических выводов, сколько разноплановое описание предмета, подробность и изящество изложения и демонстрация литературного и художественного мастерства. Это не значит, что гуманистические писатели не предлагают своих оценок, не высказывают собственного взгляда и не имеют пристрастий, но чаще всего их задача – не прямое нравоучение или наставление, а размышление над «превратностями судьбы» (так по-русски правильнее всего передавать название трактата Петрарки De remediis utriusque fortunae) и предоставление читателю материала для такого размышления. Источниками служат опыт и история, а формой – особый художественный жанр (подробнее см. в Послесловии Ф. Фурлана к этому изданию).

Как правило, гуманисты обращались к более или менее стандартным темам, уже обогащенным традицией их освещения у античных, и во вторую очередь, средневековых авторов, но традиционные сюжеты давали им повод проявить свои способности как бы в соревновании с признанными авторитетами. (Этим, отчасти, объясняется обращение ренессансных писателей, таких как Макиавелли, Аретино и сам Альберти, к благочестивым предметам и житиям святых.)

В «Четырех книгах о семье» обсуждаются в основном характерные для гуманистической литературы темы: возможность человека противостоять судьбе с помощью своей доблести/добродетели; необходимость следовать природе и одновременно бороться с ней; проблема воспитания ребенка от рождения до зрелости как полноценного представителя своего рода и общества; социальные институты: семья, брак, торговля, труд; наконец, хотя и в косвенной форме, как бы попутно, оцениваются политические аспекты человеческого бытия.

Любопытно, что связующим мотивом всего произведения являются, хотя нигде это не сказано впрямую, рассуждения о любви, один из главных жанров гуманистических сочинений XV–XVI вв., что позволило Альберти впоследствии, в 1441 г., преподнести свои «Книги о семье» Флорентийской коммуне в связи с поэтическим соревнованием Certame coronario на тему о дружбе. Разговор

о любви является одной из основных линий диалогов, и в разных видах он очень часто возобновляется в творчестве Альберти вообще. В данном случае традиционная схема иерархии любовных стремлений от природного к высшему, к идее прекрасной истины, как у платоников, или к источнику блага, христианскому богу, как у одного из современников Альберти, Лоренцо Пизано[175], трансформируется в панегирик дружбе, которая предстает в качестве некоего специфически социального феномена, высшего проявления человеческого родового начала, соединяющего в себе естественные наклонности (в семье) и облагороженную культурой тягу людей к взаимному сотрудничеству в обществе. Интересно, что в первой книге о семье речь в защиту природной любви, инстинктивной страсти, объединяющей человека со всем живым миром, произносит самый молодой участник беседы – а именно Баттиста Альберти собственной персоной (эта черта сближает его произведение с платонизирующими трактатами, например, диалогами того же Лоренцо Пизано, где повествование о любви в природе поручалось обычно прекрасному юноше). Здесь мы сталкиваемся с занимающим с некоторых пор исследователей Альберти вопросом о том, в какой мере «Книги о семье» проникнуты биографическими мотивами – само их наличие бесспорно, – то есть где автор дает волю своим подлинным воспоминаниям и чувствам, а где начинаются литературная игра и вымысел. Баттиста говорит в диалоге о том, что ему еще не знакомо любовное чувство, но в своей апологии брака и семьи сетует по поводу множества неженатых представителей рода Альберти. Реальный же Баттиста так никогда и не был женат, что отчасти объясняется его вступлением на путь духовного лица – впрочем, его перу принадлежит ряд сочинений, рисующих отрицательные стороны брака и женщин вообще.

Как бы то ни было, в «Книгах о семье» нельзя не усмотреть наличия целого ряда мыслей и намеков, напоминающих о жизненных обстоятельствах автора и как бы продолжающих его диалог с каким-то внутренним собеседником: с самим собой или с окружающими. Воспоминания раннего детства проглядывают в рассуждениях об опасности для семьи заразных болезней со ссылкой на пример эпидемии чумы в Генуе в 1407 г., которая, как предполагается, унесла мать Баттисты и заставила его отца, Лоренцо ди Бенедетто Альберти, переселиться в Венецию[176] (с. 115). Тезис о пользе физических упражнений (с. 59) перекликается с рассказом о необыкновенных атлетических достижениях Баттисты в его биографии (Vita). Через все диалоги проходит мысль о долге родственников помогать друг другу и особенно осиротевшим племянникам – явная параллель с судьбой Альберти, внебрачного сына, на обучение и содержание которого (как и его брата Карло) отец завещал крупную сумму денег (ср. с. 28), с большой неохотой расходовавшуюся затем на них душеприказчиками[177]. Обращаясь к сыновьям, умирающий Лоренцо говорит в диалогах о том, что добродетель важнее богатства и о том, что, хотя он оставляет детям необходимые средства, им придется испытать трудности и лишения (с. 24). Тем самым Баттиста устами Лоренцо делает своего рода предсказание задним числом, прибавляя к нему утверждения, что только «жестокие и бессердечные люди не оказывают помощи своим» (с. 26), а его дальний родственник Адовардо (он умер через год) вторит ему, замечая, что нельзя оставлять талант на произвол судьбы (с. 28). На с. 284 Альберти прямо осуждает тех своих родственников, которые в делах отдают предпочтение чужим людям перед своими. Богатство и добродетель, которая чаще сопутствует бедности, и одновременно склонности к наукам, неоднократно противопоставляются друг другу в диалогах.

В одном месте автор устами Лионардо говорит о необходимости располагать средствами для занятий наукой (с. 127) и далее прямо о знакомых ему горестях: «Занятия науками тоже, оказывается, подвержены множеству ударов фортуны: то ты лишаешься отца, то тебя преследуют завистливые, жестокие, бесчеловечные родственники; то на тебя обрушивается бедность, то с тобой случается какое-нибудь несчастье» (с. 137). Эти неприятности Альберти, между прочим, связывает с общей склонностью флорентинцев к занятиям, сулящим наживу, их верой во всепобеждающую силу денег и нелюбовью к наукам и военному делу (с. 38).

Подобные рассуждения очень напоминают высказывания о своих соотечественниках других выдающихся земляков Альберти: историка Виллани, историка и политика Макиавелли[178]. Это заставляет нас обратиться к вопросу об оригинальности и месте Альберти во флорентийской культурной традиции, в частности, в гуманистической мысли. В книгах «О семье» многие пассажи так или иначе перекликаются с аналогичными или похожими на них сентенциями Макиавелли. В большинстве своем они принадлежат к общим для гуманистов топосам: выпады в сторону Церкви (с. 259), тезис о необходимости подражать природе (с. 59), рассуждения о фортуне и вирту и сравнение судьбы с водной стихией (пролог), о предпочтительном действии любви или страха в управлении (с. 73)[179], о том, что время – лучший наставник в делах (с. 199); противопоставление мнения толпы и немногих знатоков (с. 265); примеры, почерпнутые из мореплавания (парус) и фехтования (с. 188) и т. п. Некоторые совпадения могут объясняться влиянием общих античных источников: так, совет приятное для воспитуемых делать самому, а неприятное поручать другим (с. 55), напоминающий описанный в «Государе» поступок Чезаре Борджиа со своим наместником, объясняется знакомством обоих авторов с Ксенофонтом. Рассуждения о теории и практике, проиллюстрированные у Альберти уничижительным отзывом Ганнибала о речах некоего философа, находят параллель в известной новелле М. Банделло, где в роли такого философа выступает Макиавелли. Этот сюжет позаимствован у Цицерона (с. 262)[180]. Совет приноравливаться ко времени восходит к Фалесу (с. 127); похожий совет с разными людьми вести себя по-разному приведен у Альберти со ссылкой на Цицерона (с. 312).

Некоторые места, начиная с пролога к «Книгам о семье», апеллирующего к римской славе, как будто бы свидетельствуют о более специфической близости двух флорентийских писателей. Это постоянно повторяющееся у Альберти сопоставление таких свойств, как «быть и казаться» (с. 128–131, 151, 160, 222 и др.), рассуждения о людской неблагодарности (с. 196, 267), описание «благонамеренных уловок», позволивших Пьеро Альберти входить в милость к государям (с. 259); наконец, рекомендация выглядеть щедрыми, а не хитрыми, так как это приносит больше уважения (с. 235). Суждение о том, что вражда легко разгорается, но погасить ее трудно (с. 297–298), прямо совпадает со словами Макиавелли о войне[181]. Тем не менее все эти тематические сближения нигде не позволяют говорить о непосредственном заимствовании, тем более что выводы Макиавелли иногда расходятся с мнением Альберти. О возможной связи двух авторов могут свидетельствовать только разрозненные факты: уважительное упоминание деда Альберти, Бенедетто, в «Истории Флоренции»[182]; известие, что переводом сатирического трактата Альберти «Мом, или о государе» на «вольгаре» занимался сын Макиавелли Гвидо и, возможно, его племянник Джулиано Риччи[183].

Как бы то ни было, параллель с Макиавелли позволяет поставить «Книги о семье» в самый широкий литературно-историче-ский контекст. Как и «Государь», они были преподнесены флорентийским властям, не снискали заметного одобрения, прошли долгий путь к читателю и обрели славу намного позже своего появления на свет. Но конкретный сюжет «Государя» – человек у власти – разительно отличается от предмета диалогов Альберти – человек и семья. В этом сюжетном расхождении при сходстве тематической направленности (человек и общество) можно видеть отражение эволюции, проделанной флорентийским гуманизмом за 70–80 лет, отделяющих двух его виднейших представителей друг от друга, притом что скептицизм по отношению к «политическому человеку» сохраняется у обоих. (Альберти называет политика «общественным рабом», с. 169). И Альберти, и Макиавелли говорят о человеке вообще, о его природе, о его месте в мире и в обществе, о его возможностях. Их взгляды и иерархия ценностей близки, однако человек Макиавелли более обособлен; самым выдающимся людям – «основателям государств и религий» – не на кого опереться, кроме себя и своей доблести. У Альберти же человек, в общем, вырастает из семьи, хотя на втором плане его сочинения вырисовывается идеал ученого, отказывающегося от брака и земных радостей ради познания; фигура, напоминающая его самого. Но и этот человек не отвергает мира и своих близких, а наоборот, приносит своему роду высшую славу. Поэтому центральная тема диалогов – все-таки общественные скрепы, родство, любовь, дружба.

«Книги о семье» написаны в соответствии со вкусами своего времени, поэтому современному читателю они могут иногда показаться монотонными, изобилующими избыточными фразами и словесными украшениями. Кроме того, читатель может ожидать найти здесь выражение буржуазного духа, воспевание бюргерских добродетелей, скромности, умеренности, рачительного хозяйствования, о чем писали еще М. Вебер и В. Зомбарт, а позднее марксистские историки[184]. Действительно, речь Джанноццо о бережливости в третьей книге диалогов, «О хозяйстве», хотя в значительной мере является подражанием Ксенофонту, представляется местами довольно занудным мещанским нравоучением, особенно, когда он с порядочным самодовольством терзает свою молодую жену патриархальными наставлениями и издевается, даже доводя до слез, над ее неумелостью, неопытностью и естественным желанием покрасоваться.

Однако рассуждения Джанноццо, с энтузиазмом воспринимаемые его молодыми собеседниками, являются лишь одной из точек зрения, высказываемых в диалоге, – она отражает роль опыта, мудрости, накапливаемой с годами[185]. Общее, что роднит эти речи с другими, – это идеал подражания природе[186], естественности[187], отказа от всего лишнего. Что до «буржуазности», то хотя Джанноццо действительно высоко ставит занятие торговлей, основное для рода Альберти, признает важность богатства и денег, но все же на первом месте для него (как и для гуманистически образованного Лионардо) – владение землей, он предпочитает изготавливать и выращивать все необходимые продукты в своем имении, и гордится тем, что множество членов его семьи носили рыцарское звание.

В целом, основной пафос диалогов составляет общее для гуманистов стремление показать необходимость и возможность следования природе во всем ее разнообразии и изменчивости[188], и на этом пути достичь гармонии с самим собой и с окружающими. «Книги о семье» Альберти – это «украшенное» рассуждение, которое не сводится к обоснованию одной или двух идей, и идя к своей цели – полезному и приятному наставлению, причудливо блуждает, обогащаясь на пути всякой всячиной, что отчасти роднит его, кстати говоря, и со средневековым энциклопедическим трактатом, и с позднейшим художественно-публицистическим эссе. Тем не менее за ним стоит определенный идеал – идеал человека Возрождения, живущего в согласии с природой и самим собой, доблестно добродетельного, разнообразного в своих проявлениях и профессиях, похвального во всех достойных занятиях, в том числе и в торговле, и в военном деле, и даже иногда в политике. Однако наиболее достойным и похвальным является, по крайней мере для автора диалогов, занятие, ведущее к истине, призвание ученого (letterato), которое может быть сопряжено с известным самопожертвованием и отказом от некоторых мирских благ, но одновременно сулит непреходящую славу самому человеку и всему его роду.

* * *

Судя по биографии Альберти, приписываемой ему самому, «Книги о семье» были предназначены прежде всего для членов рода Альберти и для того, чтобы облегчить понимание, были написаны на народном языке, volgare, на котором говорили во Флоренции. Баттисте пришлось потратить немало сил на его освоение, так как вырос он за пределами родного города. (Однако в диалоге много латинизмов, особенно в последней книге; в переводе мы пометили некоторые из них. В одном из писем – б июня 1443 г. к Альберти его друзья Леонардо Дати и Томмазо Чеффи, готовившие экземпляр рукописи для отправки «в Сицилию», отмечают этот недостаток стиля автора, а также отсутствие в тексте многих ссылок на источники, из которых он черпает свои примеры[189]. Вероятно, Альберти пополнял текст в ходе доработки, во всяком случае в современных текстах, публикуемых по сохранившимся рукописям, остались некоторые нестыковки и лакуны).

Труд Баттисты не был встречен родственниками с одобрением, и он даже собирался, по присущей гуманистам гордости, сжечь рукопись, но ее спасло вмешательство неких власть имущих (principes). Очевидно, сначала были написаны Пролог и две первые книги (за «девяносто дней» в Риме, где Альберти служил при курии), затем к ним прибавлена третья, имевшая особую судьбу, и, наконец, четвертая, написанная к устроенному во Флоренции в октябре 1441 г. по предложению Альберти поэтическому соревнованию Certame coronario. В дальнейшем автор, занятый другими проектами, откладывает эти диалоги в сторону, и они не получили при его жизни, да и в дальнейшем, почти никакого распространения. До нас дошло немногим больше десятка рукописей XV в., содержащих «Книги о семье». Исключение составила третья книга, распространявшаяся в переработанном виде под названием «Правление семьей» (Governo della famiglia) и под именем Аньоло Пандольфини (персонаж диалогов Альберти «Беглецы от несчастий»). Это сочинение неоднократно переиздавалось в XVIII–XIX вв., наряду с публикациями собственно «Книг о семье», (начавшимися с первого издания 1843 г.), которые привели к установлению авторства Альберти. После этого переоткрытия диалогов они вошли в золотой фонд гуманистической литературы XV в. и к настоящему времени переведены на многие, не только европейские языки.

Настоящий перевод на русский язык сделан по изданию, указанному в прим. 15[190]. Прилагаемые к нему статьи отражают разнообразие оценок и подходов к труду Альберти.

* * *

Следует сказать несколько слов о специфике перевода диалогов Альберти. Некоторые ключевые термины гуманистической литературы эпохи Возрождения не поддаются однозначной передаче на современном русском языке. В частности, слова lettere, letterato переведены здесь как «наука», «ученый», поскольку эти понятия точнее отражают представления ренессансных интеллектуалов об их собственном призвании и занятиях (и некоторое отличие этих представлений от средневекового понимания образованности и знания). Однако необходимо иметь в виду другие, возможно, более привычные варианты перевода: «словесность», «литература», «образование», «грамотность».

Понятие umano так же важно, ведь с одним из его значений связан сам термин «гуманизм». Но переводить его как «человечность», хотя бы ради сохранения единообразия и цельности концепции автора, далеко не всегда уместно, Альберти чаще использует это слово в смысле «доступность, простота в общении, доброта, снисходительность», что и отразилось в переводе.

Довольно употребительный и важный для диалогов термин civile очень приблизительно может передаваться в отдельных случаях как «воспитанный, образованный, просвещенный, цивильный, гражданский, сознательный, (благо)разумный, светский, развитой, благочинный, порядочный, приличный, уважаемый, цивилизованный, культурный», причем два последних слова для языка XV века выглядят чуждыми.

Наконец, надо упомянуть о понятии ingenio, которое Альберти использует в значении «ум, талант, врожденные способности, интеллектуальные особенности и дарования», и virtü – ренессансные авторы часто делают упор на значении «доблесть», иногда – «добродетель»; между ними есть существенная разница. Сами писатели также обращали на нее внимание, например, Макиавелли задается вопросом, можно ли называть дурные поступки «доблестью»[191]. Но переводчик на русский язык, в который романский корень вошел только в составе понятий «виртуальный» и «виртуозный», постоянно сталкивается с проблемой выбора.

М. Юсим

Гуманистические идеи Л. Б. Альберти

Леон Баттиста Альберти принадлежит к яркой плеяде корифеев Возрождения. Наделенный многогранным талантом, Альберти успешно проявлял его в самых разных областях науки, искусства, литературы, являя собой высокий образец ренессансного uomo universale, человека широчайшей эрудиции и громадного диапазона творческих интересов. Многие идеи Альберти в сфере этики и педагогики, теории архитектуры, градостроительства и изобразительного искусства не утратили ценности и поныне. Его творческое наследие вот уже более двух столетий вызывает неизменный интерес исследователей, чему в последние годы способствует ежегодник Albertiana. Многочисленны и переводы сочинений Альберти на европейские языки. Настоящее издание русского перевода одного из главных его трудов – диалога «О семье» существенно дополняет предшествующие публикации на русском языке трактата «О зодчестве» и некоторых аллегорий из цикла «Застольные беседы»[192].

Леон Баттиста Альберти родился 18 февраля 1404 года в Генуе. Он был внебрачным сыном Лоренцо Альберти, представителя знатного флорентийского рода, изгнанного в 1401 году из родного города победившими в борьбе за власть политическими противниками; мать, Бианка Фиески, принадлежала к известной аристократической фамилии Генуи. Родители дали сыну имя Баттиста, имя Леон он добавит себе позже. Лоренцо Альберти много внимания уделял образованию сына. В 1414 году он направил его в Падую, в школу-пансион известного гуманиста Гаспарино да Барцицца, где тот обучался в течение семи лет, получив блестящее образование в области гуманитарных дисциплин. В 1421 г. Альберти уехал в Болонью, поступил в университет, избрав специальностью право. В этом старейшем европейском учебном заведении он изучал не только юриспруденцию, с которой связывал свою будущую профессию, но также посещал лекции по философии и теологии, овладевал греческим языком на занятиях у известного гуманиста Франческо Филельфо, проявлял серьезный интерес к античной литературе. Некоторое время Альберти провел в Падуанском университете, изучая математику и физику. Увлеченный в молодые годы постижением самых разных наук, он начал пробовать свои силы – и не без успеха – в литературном творчестве: написал на латыни комедию «Филодокс» (1424 г., вторая редакция относится к 1437 г.), диалог на вольгаре «Деифира», несколько басен в подражание Лукиану, которые позже войдут в его латинский цикл «Застольные беседы». Однако его жизнь в этот период была омрачена материальными трудностями и равнодушием родственников. Связанные с этим огорчения и печали нашли отражение в трактате Альберти «О преимуществах и недостатках занятий науками» (1428–1432). В 1428 году Альберти окончил Болонский университет, получив звание доктора канонического права. В том же году Альберти посетил Флоренцию, поскольку представители его рода получили право вернуться в родной город. Тогда завязались знакомства Баттисты с известными гуманистами, архитекторами, скульпторами, художниками, в числе которых были Брунеллески, Донателло, Мазаччо. В период между 1428 и 1431 годами Альберти находился на службе у кардинала Николо Альбергати в качестве секретаря и совершил в его свите в 1431 г. путешествие в Германию и Бургундию. (Этот факт признают не все биографы). В 1432 году Альберти получил от папы Евгения IV статус законнорожденного, что позволяло начать церковную карьеру. Тогда же по протекции влиятельных покровителей из высшего клира ему была предоставлена должность аббревнатора в канцелярии Римской курии (он визировал папские указы, бреве, направляемые епископам), где прослужил более тридцати лет.

Уже в первые годы пребывания в Риме Альберти начал изучать картографию и теорию живописи, проявлял серьезный интерес к памятникам античной архитектуры и не оставлял литературных занятий. В 1433–1437 годах он пишет на вольгаре, тосканском диалекте итальянского языка, диалог «О семье», к 1437 году завершает работу над латинскими сочинениями – трактатом «О праве», диалогом «Понтифик» и «Апологиями», а в конце этого десятилетия создает еще несколько произведений. В последующие годы латинский язык и вольгаре будут всегда соседствовать в его творчестве. Классическим латинским языком Альберти владел в совершенстве, поражая современников изысканностью стиля, а в грамматическое оформление вольгаре как литературного итальянского языка внес немалый вклад не только собственными произведениями, но и сочинением «О тосканском языке». Во время пребывания во Флоренции в свите папы Евгения IV (1434–1437, 1439–1441) он проявлял широкий интерес к культурной жизни города, был частым гостем в мастерских художников, тесно общался с гуманистами. К этому периоду относится создание первого труда Альберти по проблемам искусства: в 1435–1436 годах он пишет трактат «О живописи», где размышляет о теории перспективы, света, композиции и дает практические советы художникам, как работать над картиной. В 1441 году Альберти принял активное участие в организации поэтического состязания на вольгаре, где с большим успехом выступил с собственными лирическими стихами.

Альберти начал обретать широкую известность в Италии, особенно после появления его диалога «О семье», окончательно завершенного в 1441 году. Его сочинения знали и ценили не только в кругах гуманистов и образованной верхушки, но и в других слоях общества, чему немало способствовали знакомства и дружеские связи с учеными и правителями, купцами, политическими и церковными деятелями, художниками и архитекторами. Это подчеркивает и география его жизненного пути: Генуя, Венеция, Падуя, Рим, Феррара, Флоренция, Мантуя, Болонья, Римини, Урбино, Перуджа, возможно, Неаполь.

В 1440—1450-е годы, находясь почти постоянно в Риме, Альберти обратился к серьезному изучению архитектуры и математики, продолжая посвящать немало времени писательскому труду. При Николае V начиная с 1447 года он принимал непосредственное участие в реализации планов папы по реставрации античных памятников и обновлению архитектурного облика Рима, что нашло отражение в его латинском сочинении «Описание города Рима». Альберти был очень ревностным археологом, тщательно изучавшим римскую архитектуру. «Не было нигде ни одного хоть сколько-нибудь прославленного произведения древних, в котором я не стал бы тотчас доискиваться, нельзя ли чему научиться. Я никогда не пропускал случая испытывать, рассматривать, измерять, зарисовывать, дабы все, что кто-либо привнес умом или искусством, охватить и постичь. Таким образом я облегчал труд писания страстью и наслаждением изучения»[193]. Эти слова – из трактата «О зодчестве», над которым Альберти в 1440-е годы много работал, завершив его в 1452 году. В основу этого фундаментального труда, посвященного проблемам теории и практики архитектуры, было положено сочинение Витрувия «Десять книг об архитектуре», открытое гуманистами в начале XV в. Творчески переработав концепцию зодчества римского классика, Альберти впервые выдвинул развернутую теорию ренессансной архитектуры и градостроительства. Она покоилась на принципах гармонии, соразмерности частей и целого, пропорциях, а также на функциональной целесообразности зданий и рациональном обустройстве городского пространства.

В этот период Альберти продолжал размышлять над этическими проблемами, поднятыми им еще в диалоге «О семье», что нашло отражение, в частности, в произведениях, созданных в начале 1440-х годов – «Бегство от несчастий» и «Теодженио», а также в завершенном к середине 1450-х годов масштабном латинском сочинении – аллегорической сатире «Мом, или о государе». В жанре басен и аллегорий, подражая одному из своих любимых писателей – Лукиану, Альберти создал немало миниатюр из цикла «Застольных бесед» и даже готовил их к публикации, хотя первоначально не предназначал для широкого читателя. В 1464 году Альберти оставил службу в курии, но продолжал жить в Риме, занимаясь литературным трудом. К этому времени относятся его трактат «О ваянии» (1465–1466), посвященное кодированию сочинение «О составлении шифров» и написанный на вольгаре диалог «Домострой» (1470), где он вновь вернулся к разговору о вопросах морали. Умер Леон Баттиста Альберти 20 апреля 1472 года в Риме. Место его захоронения неизвестно[194].

Литературное и научное наследие Леона Баттисты Альберти огромно, оно включает, кроме уже отмеченного, переписку, сочинение «Математические забавы» и многие другие произведения, правда, не все из них сохранились. Альберти оставил и автобиографию, хотя его авторство долгие годы подвергалось сомнению, поскольку дошедшая до нас единственная рукопись лишена титульного листа. Из «Жизнеописания» (Vita) можно узнать, что его автор в числе прочего был неплохим музыкантом и певцом, любителем лошадей и прекрасным наездником, увлекался физическими тренировками и фехтованием, помимо архитектуры с увлечением занимался живописью и ваянием – известен отлитый в бронзе его профильный автопортрет (1440-е гг.). Был он красив и статен, элегантно одет и безупречно воспитан.

Еще при жизни Альберти завоевал славу выдающегося мыслителя, литератора, эрудированного ученого и архитектора. Широкое признание у современников получили не только его многочисленные литературные произведения, исполненные глубокого философского смысла, но и теория зодчества, заложившая основу ренессансного стиля, а также ряд архитектурных проектов, в которых нашли воплощение его новаторские идеи. Так, по просьбе своего друга, флорентийского купца Джованни Ручеллаи, «Записки» которого свидетельствуют, в частности, о хорошем знакомстве с сочинением «О семье», Альберти создал проект фасада палаццо Ручеллаи (1446–1451), где впервые использовал, творчески переработав, принципы античной ордерной архитектуры. В ритмическом членении стены тремя ярусами пилястр с капителями различных стилей (дорического, ионического и коринфского) сказалось новаторство, которое вскоре станет нормой при сооружении городских дворцов знати. Новые архитектурные принципы Альберти воплотил и в проекте мраморной облицовки фасада церкви Санта-Мария-Новелла во Флоренции (1456–1470), где впервые использовал декоративные волюты, которыми соединил высокую среднюю часть передней стены с более низкими боковыми.

Одним из важных проектов, в которых участвовал Альберти, стала церковь Сан-Франческо в Римини, задуманная тираном города Сиджизмондо Малатестой как величественная усыпальница для него самого и его семьи (работы были начаты в 1446 г.). Она получила название Храма Малатесты. Здесь Альберти применил членение фасада на два яруса без учета внутреннего пространства церкви. В портале нижнего яруса он воспроизвел форму античной арки Августа, находившейся в Римини. Античные традиции сказались и в использовании для возведения стены крупных квадров. Самое яркое выражение принципы архитектурной теории Альберти получили в его проектах по заказу Лодовико Гонзага, правителя Мантуи. Это – перестройка церкви Сан-Себастьяно (начата в 1459) и церкви Сант-Андреа в Мантуе (1472–1494); фасад и интерьер последней отличали безупречная гармония и особая выразительность пропорций.

Исследователи считают возможным приписывать авторство Альберти еще нескольким проектам – здания папской канцелярии в Риме, лоджии Ручеллаи во Флоренции, виллы Медичи во Фьезоле. В любом случае заметное стилистическое сходство спорных объектов с подлинными творениями Альберти свидетельствует о безусловном влиянии его архитектурной концепции на современную ему строительную практику. Неслучайно его трактат «О зодчестве», напечатанный в латинском оригинале в 1485 году, а в XVI в. и в переводах на итальянский и другие языки, стал знаковым явлением в становлении ренессансной архитектуры Европы[195].

Мировоззрение Леона Баттисты Альберти сформировалось в атмосфере активно утверждавшейся в первой половине XV века новой, ренессансной культуры, когда наметился решительный отход от средневековых традиций и поворот к освоению во многом утраченного античного наследия. Новые тенденции стали доминировать не только в сфере гуманитарных знаний и способствовавшей их подъему гуманистической мысли, но и в изобразительном искусстве, а также в архитектуре, опиравшейся на развитие математических знаний. Завоевывавшая все новые позиции в обществе культура Возрождения оказалась близкой умонастроениям Альберти, который стал одним из самых активных и ярких ее деятелей. Его гуманистические мировоззренческие позиции находили последовательное выражение в самых разных областях творчества, в которых он применял свои силы и знания. Альберти создал учение о человеке, по-своему ответив на многие волновавшие гуманистов вопросы.

Исходная посылка гуманистической концепции Альберти – он начал выстраивать ее уже в диалоге «О семье» – заключена в понимании человека как неотъемлемой части природы, которую он трактует в духе пантеистических идей как носительницу божественного начала. Включенный в мировой порядок человек неизбежно оказывается во власти его законов – гармонии и совершенства. Устроенный по законам гармонии мир прекрасен в своем совершенстве, а гармония человека и природы покоится на его способности познавать мир и на разумных основаниях строить свое существование. Основное предназначение человека в его земном бытии Альберти видел в творчестве, в созидательной деятельности, которую понимал широко – от труда скромного ремесленника до высот научной и художественной мысли. При этом сам труд он не связывал, согласно церковной традиции, с наказанием за первородный грех человека, а подчеркивал его нравственно-воспитательную роль: если в праздности, как не раз замечал он, «люди становятся слабыми и ничтожными», то в труде они обретают источник душевного подъема, раскрывают способности и добродетели, заложенные в человеке от природы. Отсюда – нравственный идеал активной, исполненной созидания жизни на благо себе, своей семье и обществу в целом. Эти основополагающие принципы выдвинутой Альберти гуманистической концепции человека легли в основу его этических, педагогических и социально-политических идей.

В гуманистической этике Альберти на первый план выдвинута проблема «человек и природа», ее исходные позиции намечены уже в диалоге «О семье». Альберти полагает, что особое положение человека в системе мироздания предопределено его причастностью к земному и небесному началам. Эта двойственность человеческой природы – ее отличительное и самое совершенное свойство. Совершенство же заключено в активности человека, в его способности двигаться, чувствовать, испытывать желания с целью наилучшего приспособления к внешнему миру и самосохранения. Главный помощник человека – его разум, позволяющий осмысливать его существование, исследовать и понимать, «чего следует избегать и к чему стремиться, дабы сохранить самого себя»[196]. Эта способность – свидетельство «хорошо устроенной природы человека», которую следует ценить и сохранять, а порочные устремления смертных проистекают от изъянов разума, глупости. В отличие от животных, обладающих минимальной разумной способностью, человек, по мысли Альберти, наделен «светом разума», что позволяет ему отличать добро от зла, любить совершенное и избегать негативного, порочного. Главный смысл этой высокой, присущей лишь человеку способности разума гуманист видит в осознании скрытых принципов бытия, в понимании причинной связи вещей. «Ведь совершенная устроительница мира – природа» снабдила весь тварный мир внешними знаками, «чтобы люди могли по мере необходимости постигать их и умели бы использовать вещи в их изначальной целесообразности»[197].

Гармония человека и природы предопределена, таким образом, изначально как естественная закономерность. Человек способен ее осознавать и, опираясь на разум и знания, следовать ей, в чем и состоит его главное предназначение. Строгий порядок мира являет собой естественный закон, это всеподчиняющая, спонтанно действующая сила, не подверженная никаким воздействиям как со стороны небесных сил, так и тварного мира. Человек наряду с прочими творениями подчинен этой естественной закономерности, постоянной, прочной, всеобъемлющей. Намеченные в диалоге «О семье» идеи Альберти звучат и в «Теодженио», где речь идет о прочности и постоянстве природы в каждом ее установлении и развитии: «…ничто в ней не имеет обыкновения изменяться или выйти за пределы предписанного ею закона»[198]. О причинно-следственной закономерности природы Альберти говорит и в «Моме», а в трактате «О зодчестве» главный закон природы он отождествляет с гармонией, утверждая, что «…она охватывает всю жизнь человеческую, пронизывает всю природу вещей, ибо все, что производит природа, все это соизмеряется законом гармонии»[199]. Гармония проявляется в совершенстве, без нее «распадается высшее согласие частей»[200]. Понятие гармонии становится одним из основополагающих в учении о человеке и этике Альберти.

Гармония как универсальная, мировая закономерность в сфере морали выявляется в понятии virtü. У Альберти это чрезвычайно ёмкое понятие, включающее и позитивные потенции самой человеческой природы, её совершенство, которое раскрывается в разумной жизнедеятельности, и предрасположенность людей к добру, и нравственные добродетели как таковые – от благоразумия, мужества, стойкости до бережливости, умеренности, скромности. Virtü помогает человеку противостоять Фортуне, этой всесильной богине, влияющей на его судьбу далеко не всегда позитивно. Если перед лицом Рока – естественной детерминации, непреложного хода вещей, предначертанного природой, – человек бессилен, ибо наряду с прочими творениями включен в причинно-следственную связь миропорядка, то социальной детерминации, которую олицетворяет Фортуна, он может и должен противопоставить virtü. К проблеме «человек и Фортуна», волновавшей его современников (об этом свидетельствуют, в частности, купеческие записки мемуарного плана), Альберти обращается многократно: в диалоге «О семье», в аллегории «Рок и Фортуна», в диалоге «Бегство от несчастий» и других произведениях. Он ставит её уже в сочинении «О семье», видя свою цель в том, чтобы показать, сколь велика сила Фортуны и может ли человек вступать с ней в противоборство. В прологе автор четко разграничивает сферы власти человека и Фортуны, определяет границы его свободы. Если капризам судьбы подвержены так называемые внешние блага – богатство, власть и тому подобное, то внутренний мир человека, его «хорошо устроенная природа», его разум, знания, добропорядочность не подвластны Фортуне, более того, именно virtü помогает ему стойко переносить её удары и является той главной силой, которая позволяет достичь могущества, уважения, славы. Не может Фортуна лишить нас ни добродетелей, ни образованности, ни мастерства – утверждает Альберти – ибо все это находится во власти наших собственных забот и стараний[201]. Правда, оговаривается он, в любого рода деятельности, к примеру, в военном деле или предпринимательстве, успех в немалой мере зависит и от щедрости Фортуны. Однако даже в случае её неблагосклонности мы лишаемся лишь плодов наших усилий, но сам труд и знания остаются нам. В любом деле нельзя исключать вмешательства Фортуны, но важно умерять его благоразумием и осмотрительностью. Таким образом, свобода воли человека в опоре на его virtü – залог его успешного сопротивления силам внешних обстоятельств и достижения внутренней гармонии. Альберти стремится убедить читателя в значительности человеческой природы, в силе его способностей, воли и разума, в том, что он не должен слепо покоряться силам судьбы.

Идею сражаться с Фортуной, мобилизуя свои способности (эта позиция близка этическому учению стоиков), Альберти развивает в сочинении «Бегство от несчастий», делая главный акцент на воле и разуме человека. «Мы, люди здравого смысла, настолько властвуем над самими собой, над нашей душой, волей, мыслями, чувствами, насколько этого желаем». А если это так, то Фортуна не в силах причинить человеку серьёзного вреда даже тогда, когда лишает его внешних благ. «Несправедливость, вероломство, жестокость не тебя делают хуже, но того, кто оказывается их носителем: никакие превратности судьбы или несправедливость худших из людей никогда не смогут сделать человека плохим… вопреки его желанию и воле»[202]. «Ничто из находящегося вне нас, – заключает Альберти – не в силах воздействовать на нашу душу, разве что мы сами этого захотим»[203]. Нельзя отчаиваться, но, наоборот, нужно мобилизовать свои силы, укрепить душу, чтобы перенести всевозможные невзгоды. И в «Теодженио» гуманист так же настойчиво утверждает мысль о том, что силы человека заключены в нем самом и потому многое в его жизни зависит от осознания им ценности собственного внутреннего мира. Следует опираться прежде всего на свой разум, позволяющий трезво взвешивать внешние обстоятельства, и не слишком переживать в связи с утратой внешних благ. Это позволит сохранить душевное спокойствие и гармонию с самим собой. Как видим, Альберти последовательно проводит в своих сочинениях идею величия человека, его духовной силы и богатства, заложенных в нем от природы, а это значит, что Фортуна имеет власть над подверженным изменениям внешним миром человека, но над подлинно природными началами его бытия она не властна. Человек способен облегчить удары судьбы, если не будет переоценивать внешние блага и, наоборот, будет ценить свои природные потенции. И чем теснее связь человека с природой, чем полнее использует он полученные от нее свойства, тем меньше возможности у Фортуны разрушить гармоничность бытия, сделав его ареной несчастий. «Фортуна выигрывает лишь у того, кто ей покоряется» – эта античная мудрость становится лейтмотивом в ранних произведениях гуманиста, исполненных оптимистической веры в человека, способного, опираясь на собственные силы, противостоять ударам судьбы и добиваться гармонии с самим собой и окружающим миром.

Еще одна важная тема, которой Альберти-гуманист уделяет пристальное внимание, – роль разума и знания в достижении человеком гармоничного бытия. Исходной посылкой служит традиционная мысль, что разум – главное отличие человека от прочих творений. Способность мыслить обеспечивает человеку правильную ориентацию во внешнем мире, а значит, и возможность наилучшего приспособления к нему. Разум направляет его к истинной добродетели и мудрости. В написанном на склоне лет «Домострое» Альберти очень четко формулирует эту мысль: «Разум по своей природе всегда влечет душу к самым хорошим и похвальным делам, умеряет желания и удерживает тебя от стремления к тому, что ты предварительно хорошо не исследовал»[204]. Свободная воля человека должна опираться не столько на желания или мнения, способные увлечь её в сторону от истинного пути, сколько на разум. Именно он создает надёжную гарантию свободы, смысл которой в обретении гармонии с внешним миром, в мудром приспособлении к действительности. Разум же успокаивает душу, умеряя крайние её порывы, помогает сохранять гармонию души и тела при безусловном господстве духовного начала. Это не означает, однако, пренебрежения к телу, важно поддерживать его в здравии, но при этом не слишком ублажать. Разум должен быть предметом главной заботы человека на протяжении всей его жизни; развивать и совершенствовать способности своего ума – важнейшая нравственная, практическая и педагогическая задача. Ценность знания выше любых богатств и потому стоит любых усилий. И если кто-либо упрекнет свой ум в беспомощности, то он ошибается, ибо винить следует не разум, а самого себя, слабую заботу о самом себе. Только обогащенный знанием разум способен не допустить, чтобы случайное мнение или необдуманное желание стали причиной какого-либо поступка. Опыт, знание, мудрость – постоянные атрибуты человеческого разума, превращающие его в действенную силу бытия. Альберти убежден, что вне познания невозможны ни внутренняя гармония личности, ни её соответствие внешнему миру. Поэтому он принципиальный противник недооценки человеком возможностей и способностей своего ума, отвлекающей его от главной жизненной задачи, лишающей его важного оружия в борьбе за утверждение в мире, в противоборстве с Фортуной.

Подобно разуму, от природы заложены в человеке доблесть и другие добродетели. Они раскрываются и развиваются в побуждениях и поступках людей на протяжении всей их жизни и оказывается тесно связанными с волей и разумом. Ведь только тот лишен добродетели, кто не желает её иметь, – убежден Альберти, – но от природы к ней склонны все люди. В «Бегстве от несчастий» он подчеркивает важную роль добродетели, прежде всего мудрости и стойкости, как надежной помощницы на трудном жизненном пути человека. «Ободрись и помогай сам себе, – наставляет гуманист, – настройся на победу и с помощью добродетели ты победишь, если захочешь… Превратности судьбы учат тебя быть терпеливым, терпение укрепляет мужество, а благодаря мужеству одерживают победу; побеждая, ты в каждом сражении становишься более сильным и необоримым»[205]. Куда важнее просьб, обращенных к Богу, не забывать о том, что можешь ты сам – «побуждай себя к добродетели!»[206]. Из всех добродетелей, в равной мере, но по-разному полезных человеку, Альберти на первое место ставит благоразумие, которое позволяет трезво оценивать невзгоды, четко отличать добро от зла и наряду с терпением помогает сохранять самообладание в самой тяжелой ситуации. Сила благоразумия особо подчеркнута в диалоге «О семье»: вмешательство Фортуны в дела человека важно умерять благоразумием, а вместе с трудом и усердием оно помогает накоплению богатства. В случае если Фортуна изменит весь ход нашей жизни, расстроит наши дела вплоть до полного разорения, именно благоразумие окажется той могучей силой, которая заставит нас избрать другое занятие и вновь устремиться к счастью. В осмотрительном поведении реализуется мудрость человека, высокие свойства его разума. Благоразумие связывает разум и добродетель на практической почве – и в предпринимательстве, и в борьбе с превратностями судьбы. Альберти намеренно конкретизирует значение благоразумия, осмотрительности, показывая их полезность в жизненной практике – ведь сочинение «О семье» он обращает к купеческой семье Альберти и ей подобным. В «Домострое» ещё выше оценивается роль благоразумия, его смысл гуманист видит в анализе настоящего и предвидении будущего, «из чего следует осторожность по отношению к злу, правильная оценка и приятие добра»[207]. Ясно, что противоположностью благоразумию должна быть неосмотрительность, пагубная для многих дел.

Из прочих добродетелей (так называемых гражданских добродетелей Аристотеля) Альберти отмечает значение справедливости, умеренности и стойкости. Справедливость проявляется в благих делах: «Жить всегда так, чтобы не принести никому вреда – это и есть справедливость»; умеренность призвана быть «уздой против чрезмерных страстей и желаний», а близкая ей сдержанность «предупреждает ссоры и раздоры, укрощает дерзость своевольных, сковывает глупость»[208]. От природы человек наделен и другими добродетелями – щедростью и гуманностью, великодушием и скромностью, состраданием и стыдливостью. Природный характер высоких нравственных качеств не исключает их развития в процессе воспитания, образования, словом, самосовершенствования человека. Добродетельным может стать всякий, кто пожелает, приложи он к тому усилия, подчеркивает Альберти, отмечая, что важный стимул в этом процессе – завоевание честного имени, общественного признания. Добродетель помогает человеку обрести как внутреннюю гармонию, так и гармонию во взаимоотношениях с другими людьми. В трактовке гуманиста virtü приобретает социальную значимость, она не только основа индивидуального счастья, но и благополучия всего общества. В отличие от пороков, произрастающих в условиях праздности, добродетель раскрывается в труде, добрых делах и поступках и этим помогает преодолению пороков. Именно она определяет путь человека к счастью. В диалоге «О семье» Альберти очень четко формулирует эту мысль, когда говорит, что счастья нельзя достичь, не совершая добрых дел, праведных и доблестных, которые не только никому не вредят, но и полезны многим. Отсюда и рассуждения участников диалога о важности труда и всякого рода занятий, вызывающих одобрение близких и сограждан, о необходимости в любом предприятии сочетать личную выгоду с пользой для общества. Лучшая награда активной, деятельной, исполненной труда жизни

– почет и слава, венчающие личное счастье. «Домострой» подводит итог размышлениям гуманиста о нравственном идеале. Они приобретают еще более четкую гражданственную окраску. Всякое дело может быть полезно как самому человеку, так и другим людям, если оно сочетается со знанием и опытом. Совершенная жизнь и счастье неотделимы от стремления индивида к общественной пользе. Личное счастье, разъясняет далее Альберти, заключено «в спокойствии души, радостной, свободной и довольной собой», но оно невозможно без завоевания доброго имени, почета и уважения, то есть от того, чего ждут от тебя сограждане и что связано с общим благом[209]. Активность, творческое начало личности становятся определяющей чертой нравственного идеала, который утверждает Альберти. Гуманист верит в способность человека своим усердием, трудом в опоре на знания творить собственное счастье, а к нему он предназначен самой природой.

В связи с постулированием нравственного идеала активной гражданской жизни неизбежна оценка роли богатства и стремления к накопительству. В диалоге «О семье» Альберти уделяет особое внимание этой проблеме. Отходя от позиции церкви, осуждавшей тягу к материальным благам и тем более к обогащению в рамках торгового и финансового предпринимательства, гуманист находит оправдание и этой полезной для общества деятельности, и накопительству как таковому. Ведь богатство, если оно разумно и правильно используется, помогает обрести дружбу, поддержать нуждающихся, наконец, завоевать славу, употребив его для «великих и благороднейших целей», особенно в тех случаях, когда отечество нуждается в материальной поддержке от частных граждан. Щедрость и великодушие Альберти решительно противопоставляет алчности и связанным с нею многим порокам – они лишают человека душевного равновесия, разрушают его внутреннюю гармонию, подавляют его рассудок. Он убежден, что любое корыстное дело недостойно свободной и благородной души, поэтому «…не следует порабощать душу ради обогащения и для того только, чтобы пребывать в праздности и покое, но нужно использовать богатство так, чтобы не быть порабощенным»[210]. Накопительство не может лишить человека нравственного совершенства, оправдание присущей многим страсти к обогащению гуманист видит лишь в том, что, не преступая разумных границ, она создает материальную основу для духовной свободы человека. Впрочем, в моральном плане эта страсть, безусловно, уступает добродетели и тем более её ценой невозможно приобретать богатство.

Разумная умеренность в накоплении богатства и его использовании – таков идеальный нравственный принцип, призванный помочь человеку сохранять гармонию его внутреннего «я». Этот принцип Альберти конкретизирует в понятии «бережливость» (masserizia), которую по сути он отождествляет с разумным, рачительным ведением хозяйства и шире – всей предпринимательской деятельности, основанной на правилах «честного накопительства» без ущерба для интересов других людей. Бережливость полезна, честна и похвальна, считает Альберти, «сколько порочных страстей и нечестных желаний отбросила она прочь!»[211]. Принцип бережливости во многом определяет «семейную этику» – ей посвящено немало страниц в произведениях Альберти, рассматривавшего семью как важнейшую ячейку общества.

В диалоге «О семье» поднят комплекс вопросов, разносторонне освещающих устои семейной жизни, взаимоотношения членов большой семьи, состоящей из трех поколений, нравственный климат, царящий в семье, её внутренние распорядки, а также многогранные социальные связи фамилии. Собеседники диалога (члены семьи Альберти) с живым интересом обращаются к опыту предков, к традициям своего рода, приводят примеры из современной жизни, цитируют сочинения античных авторов. В итоге формулируются принципы воспитания подрастающего поколения, определяются методы хозяйствования и связанные с ними обязанности разных членов семьи, постулируются этические максимы, призванные регулировать отношения не только отдельной личности с остальными членами семьи, но и отношения всей фамилии с обществом и государством. Сочинение «О семье» носит подчеркнуто дидактический характер, что непосредственно связано с его практической направленностью, обозначенной автором в прологе. По мысли Альберти, семья – это не только естественный организм, основанный на кровном родстве, но в то же время и социальный институт, основная ячейка общества, выполняющая важные функции: воспроизводство рода, воспитание и образование детей, ведение хозяйственных дел, участие в политической жизни государства. Он даже проводит параллель между семьей и государством, судьба которых во многом зависит от «доброго правления», основанного на разумных законах и усердной деятельности. Применительно к семье это означает заботливость и старательность отцов семейств, соблюдение законов и «честных обычаев», гуманность, вежливость и многое другое, что гармонично вписывает фамилию в социум и ведет её к процветанию и обретению доброго имени. Отсюда и высокая ответственность тех, кто предназначен управлять семьей, равно как и государством. Обязанность отца семейства состоит не только в заботах о пропитании его членов – куда важнее контроль над всеми делами семьи и особенно её контактами с внешним миром. Такая широкая осведомленность необходима, чтобы вовремя дать совет или исправить дурное поведение кого-либо из членов семьи. Все помыслы главы семьи должны быть устремлены на «благо, мир и покой всей фамилии». Впрочем, эта обязанность вменяется всем представителям старшего поколения, поскольку от их забот и старания зависит воспитание подрастающего поколения в духе добродетели и трудолюбия. Честность и добропорядочность воспитываются прежде всего в семье, в той атмосфере, которая складывается во взаимоотношениях её членов. Именно в семье, подчеркивает Альберти, утверждается авторитет старших, основанный на их безупречной нравственности, и младшие приучаются не только почитать старших, но и следовать их примеру на путях добродетели. Этим достигается высокий авторитет и слава фамилии в обществе. Доброе имя рода, завоеванное предками, должно поддерживаться и приумножаться всеми последующими поколениями. Только активная, деятельная жизнь семьи, а отнюдь не пассивная праздность наделяют её истинным благородством. Говоря о фамильной чести, Альберти не связывает её с древностью рода, но лишь с достоинством и благородством, которые завоевываются усилиями каждого поколения, всех членов фамилии.

Деятельная, рационально организованная жизнь, исполненная трудолюбия, творческого рвения, – такова основа нравственного идеала гуманиста, контрастирующего как с оправданием аристократической праздности, так и с монашеским призванием к уходу от мирских забот. Подобно многим гуманистам своего времени Альберти подчеркивал нравственную ценность труда, при этом по-новому обосновывая её ссылками на необходимость активного и разумного использования времени. Он впервые в эпоху Возрождения выдвинул проблему времени как природного дара человека, присущего ему наряду с душой и телом. Человек может по своей воле распорядиться временем либо с умом, либо бестолково и бесполезно. Тот, кто «умеет использовать время, будет господином всего, что пожелает»[212]. Жизненный успех Альберти ставил в прямую зависимость от правильного употребления времени: его нужно уметь ценить, воспитывая это чувство с малых лет, и наполнять трудом и добрыми делами. Необходимо также посвящать немало часов образованию. Отсюда – строгий распорядок семейной жизни, четко очерченный круг обязанностей каждого члена семьи, включая детей, и постоянный контроль за соблюдением установленных правил со стороны главы семьи и всего старшего поколения, однако без диктата и суровости, но умно и умело способствующих тому, чтобы праздность и лень не поселялась в стенах дома. По мысли гуманиста, разумное использование времени позволяет человеку в полной мере ощутить ценность земного бытия, хозяином которого, таким образом, оказывается он сам.

В диалоге «О семье» Альберти выдвигает четкую, продуманную в деталях программу гуманистического воспитания и образования, в которой знания и труд играют ведущую роль, а раскрытие природных способностей и гармоническое развитие личности выступают как одна из главных целей. Немалую роль в воспитании он отводит и усвоению принципов «семейной этики», определяющих, помимо прочего, отношение к богатству. Путь к благосостоянию и богатству должен быть честным: бережливость, умелое ведение торгово-промышленных дел, правильная организация хозяйства семьи, строгий баланс её доходов и расходов – именно это позволит достичь материального процветания семьи, а состоятельность многих семей создает основу для благополучия всего государства. Личная польза не мыслится в отрыве от честных устремлений и от пользы обществу. В понимании Альберти, богатство не должно быть самоцелью, оно может лишь служить средством для завоевания уважения и славы среди сограждан, а символом процветания и славы рода могут стать щедрые траты на сооружение палаццо, виллы, капеллы, иных построек и монументов, призванных не только возвеличить фамилию, но и приумножить красу родного города. Гуманист убежден, что состоятельность должна помогать, а не порабощать, прославлять, а не лишать чести как отдельного человека, так семью в целом. В конце концов подлинное богатство заключено не в материальных благах, а в высокой нравственности – эта мысль во многом определяет этическую концепцию Альберти и в диалоге «О семье», и в «Домострое», где она приобретает особое звучание.

Учение о человеке, которое гуманист последовательно раскрывает в своих сочинениях на вольгаре, не исключает его серьезных сомнений в возможности реального воплощения в жизнь утверждаемого им нравственного идеала. Горькие раздумья о несовершенстве существующего мира, который творит человек, о контрастах и противоречиях, присущих и индивиду, и социуму, наполняют обширный цикл «Застольных бесед» и «Мома», исполненных иронии и скепсиса, пессимистических оценок природы и поступков человека. В этих латинских баснях и аллегориях 1450 – 1460-х годов человек предстает как лишенный здравого смысла разрушитель естественного порядка, его гармонии и совершенства. Альберти не без сарказма воссоздает человеческие характеры и поступки, сомневаясь в способности людей реализовать позитивные свойства своей природы и жить по законам разума. Так что же – глубокая вера в творческую мощь человека и его призвание мудрого устроителя мира или убежденность в обратном, в том, что человек оказывается скорее разрушителем естественной гармонии бытия? Какая из этих полярных позиций в большей мере присуща мировоззрению Альберти? Проблема, которая остается дискуссионной в современной историографии[213]. Хотелось бы в этой связи подчеркнуть значение «Домостроя», одного из последних сочинений Альберти, где он возвращается к позиции, изложенной в диалоге «О семье» и других ранних произведениях. На склоне лет он ищет новые аргументы для подтверждения своей оптимистической веры в человека, в возможность его нравственного самосовершенствования, в силу его творческой мощи и мудрого созидания прекрасного «мира человека». Он верит в достижение оптимального социального бытия на основах нравственности и законов. Гармония возможна, если все будут руководствоваться в своей жизненной практике знаниями, нормами порядочности и добродетели, что особенно важно, по его убеждению, для правителей. В «Домострое» образованность рассматривается как обязательное условие государственной службы, поскольку необходимо умело, со знанием дела обосновывать свою позицию при обсуждении законов и прочих дел в магистратурах. Здесь более отчетливо, чем в ранних сочинениях Альберти, звучат гражданственные идеи: активная жизнь в обществе, служение его интересам созидательным трудом, неукоснительное следование законам. Свои надежды гуманист обращает к молодому поколению, призывая его быть умелым творцом красивой и гармоничной жизни, частной и социальной. Трезвый, реалистичный взгляд на мир и место в нем человека, способного раскрыть свои природные позитивные свойства, но склонного и пренебречь ими, приводит Альберти к выводу о необходимости «борьбы за человека» на пути укрепления семейных устоев и воспитания в духе высокой нравственности, основы которой были сформулированы им еще в диалоге «О семье».

Л. М. Брагина

Послесловие к «книгам о семье»[214]

Франческо Фурлан

1. Трактат, диалог, lusus (игра)

За исключением нескольких «юношеских» сочинений (.Philodoxeos fabula, De commodis litter arum atque incommodis) и немногочисленных литературных упражнений (Rime, Apologi С), которые можно считать данью вкусу к эксперименту, все творчество Альберти вращается вокруг трех основных параллельных осей, трех различных и взаимодополняющих способов обретения знания, которые естественным образом соответствуют трем отдельным жанрам: трактату, диалогу и «игре», выражающим и одновременно иллюстрирующим фундаментальные интеллектуальные установки в понимании и представлении данного автора.

В то время как диалог и трактат являются у Альберти сами по себе, безусловно, «конструктивными» жанрами, а игра прежде всего «реактивным», каждому из них фактически соответствует свой мир: можно сказать, что трактат принадлежит к чувственному миру природы, диалог – к миру идей, мнений и личного опыта, lusus же открывает потаенную сторону обоих миров, пространство, в котором ученые истины теряют свой смысл, где рушатся и обращаются в пародию конструкции, покоящиеся на мнениях и чувствах.

Таким образом, природа, подчиняющаяся законам и точным правилам, доступным сознанию в ясном и исчерпывающем виде, создает почву для научного дискурса и обретения непреложных истин в форме, как мы уже сказали, трактата. Характеристикой трактата как формального жанра, отличающей его от диалога и lusus’a, является прежде всего позиция автора, который выступает в качестве знатока своего предмета. Но эта позиция вытекает из наличия некоего стабильного основания, своего рода certa ratio, которое, по словам самого Альберти, является не чем иным, как «надежным способом и руководством, почерпнутым из рассуждения»[215]. Поиск и обретение прочного теоретического фундамента, определение подходящего и адекватного метода, которого можно будет неизменно придерживаться, объясняют и оправдывают решимость и уверенность автора. Более того, можно сказать, что в эпистемологическом видении Альберти эти операции обосновывают и узаконивают трактат, делают возможным его сочинение. Перспектива, которой посвящена первая, «целиком математическая», книга De pictura, отыскание точных констант «использования» и формальных правил volgare в грамматическом пособии «О тосканском наречии», exempeda, определитель (finitorium instrumentuni) и прочие средства измерения, перечисляемые и описываемые в De statua, или, скажем, теория пропорций и чисел, излагаемая в De re Aedificatoria, выражают принцип, взыскуемый в чисто абсолютной плоскости, принцип объективности, отрицающий, или претендующий на отрицание субъективных человеческих мнений. В этом заключается, на наш взгляд, специфический характер трактата у Альберти.

Совершенно иная природа у диалога – жанра, тесно связанного с философским вопрошанием и воспринимаемого в качестве такового в античности, начиная с его сократических и Платоновских истоков. Мир диалога – это мир личных мнений и личного опыта, мир субъективности, понимание которого опирается на этику и неразрывно связано с расспрашиванием. Абсолютным истинам нет доступа в этот мир, который принадлежит человеку в его сомнениях и бренности, принадлежит поискам истины при отсутствии уверенности, что ее можно достичь. Эти поиски не могут быть уделом одиночек: путь нужно пройти «в обществе», что придает ему по необходимости социальное измерение. Таким образом, форма истины, присущая диалогу, истины частичной и преходящей, не содержится в отдельном высказывании и не воплощается заведомо в лице одного из собеседников. В лучшем случае она рождается в представлении читателя, подытоживающего все мнения, складывающего кусочки мозаики на свой лад в ходе внимательного чтения и выбирающего по своему вкусу неизбежно неполные определения, которые предлагаются в тексте. Ибо совершенно очевидно, что диалог не высказывает Истины. Ее нельзя отыскать за пределами науки о числах, о мерах и весах, которая царит в трактатах: если точная наука существует, она основывается не на ощущениях или мнениях, а на логических элементах, способных выражать надежные и надежно верифицируемые относительные величины. В этом нетрудно убедиться. Переходя от De familia к De iciarchia через Sofrona, Profugiorum ab Aerumna libri in, Cena familiaris, итальянский диалог Альберти находит для себя определение как «домашняя и семейная беседа» ragionare domestico е familiare, (а также «семейная и дружеская»), сознательно противопоставляемая схоластическим методам аргументации и характеризуемая намеренной простотой, а также непрерывным и совместным стремлением найти нечто полезное для всех или же для коллектива. В книгах De familia, которые несомненно являют собой в наиболее завершенном и последовательном виде шедевр жанра, взыскуемая истина не конкретизируется в формулах и не принадлежит кому-то одному; напротив, она избегает всякой кристаллизации, постигается только в движении и в непрерывном становлении. И как раз это движение и это становление Альбертианский диалог пытается уловить в последней инстанции с помощью потока сменяющих друг друга и лишь частично смыкающихся друг с другом рассуждений.

Дискурс Альберти явно и неизбежно предвещает, как и его методологическая концепция, грядущие научные и философские дискуссии. Именно об этом говорил Эудженио Гарэн, сближая диалог Альберти как нельзя кстати со Spaccio /«Изгнанием торжествующего зверя»/ Бруно, и уже Эрвин Панофски подчеркивал преемственность в подходе к измерению и представлению пространства между сочинениями Альберти о живописи или скульптуре и творчеством Леонардо да Винчи и Альбрехта Дюрера[216].

Обращаясь к lusus’y, мы имеем дело с третьей группой текстов, независимо от того, относил ли их автор к этому жанру (то есть к «играм» или «забавам»), или нет; все они написаны на латыни и представляют собой самую оригинальную и богатую главу в судьбе наследия Лукиана в эпоху Ренессанса, даже в сравнении с главой, вписанной в нее Эразмом, и в них прослеживается общая критическая логика. Всех их отличает несомненный вкус к парадоксам, непритворный скептицизм, горькая и насмешливая ирония. Их излюбленными мишенями являются самые расхожие мнения и самые незыблемые ценности, которые подвергаются осмеянию и «деконструкции» с помощью априорно скептического подхода, заставляющего видеть весь мир лишенным смысла и разумного основания. Люди и их поступки представляются в этом случае всего лишь как один из главных факторов дезорганизации и смуты. Но по правде говоря, ничто не может противостоять иконоборческому неистовству, направленному сразу и против богов, и против их существования, против морали человеческих существ (как мужчин, так и женщин), против их веры, семьи, здравого смысла, против самой возможности культуры. В этом отношении, имея в виду и «Мома», и Intercenales, и Vita sancti Potiti, Canis, Musca, даже автобиографию Альберти (Vita), можно говорить о явном предвосхищении живописи Иеронима Босха и о раннем рецидиве вольнодумства, развивающегося с конца XVI века и на всем протяжении XVII и XVIII столетий. Но если для этого Альберти прибегает к использованию приемов и средств выражения как трактата, так и диалога, то лишь для того, чтобы лучше понять их изнутри: таким образом, часто диалог претерпевает изменения, однако они лишены каких бы то ни было миметических свойств, какого бы то ни было изъявления герменевтических устремлений, кои, впрочем, в его творчестве всегда присутствуют. Таким образом, не будет слишком смелым утверждение, что речь идет о своего рода «духовных упражнениях», очистительный смысл которых состоит, напротив, в том, чтобы снова подтвердить жизнеспособность трактата как жанра и «позитивного» диалога, воплощающего собой «домашнюю и семейную беседу» книг «О семье».

2. Диалог: античные модели и методы

Поиск правдоподобия, достоверности беседы, правдивое изображение персонажей и окружающей их обстановки, наконец, «реализм», особенно в Риме, в самом выборе собеседников: если следовать аристотелевской традиции, к автору всегда предъявлялось одно и то же незыблемое требование – подражать жизни и воспроизводить ее. Его искусство заключалось прежде всего в том, чтобы запечатлеть людей, их поступки, определенную среду. К этой цели можно идти разными путями и понимать ее по-разному; тем более, что изображаемая реальность и жизнь проявляются в разных формах, меняются от одной эпохи к другой, от места к месту. В частности, римлянин Цицерон и грек Платон демонстрируют довольно несхожие друг с другом художественные концепции и расходятся в их существенных частях. Тем не менее в обоих случаях они остаются подражательными и выражаются прежде всего в «мимезисе». Именно в этом заключатся, по нашему мнению, характерная черта диалога, разумеется, не исключительная, но неотъемлемая и в каком-то смысле структурообразующая. Если мы попытаемся лишить диалог этой черты, если она отсутствует в диалоге, последний исчезает как жанр, уступая место рассуждению, перемежающемуся искусственно вставленными вопросами, но становящемуся похожим скорее на настоящий дидактический трактат. Противоположное утверждение будет не менее справедливым, так как для написания диалога недостаточно представить школьный учебник в форме длинных анонимных ответов на краткие, но также анонимные вопросы; в лучшем случае, мы получим некий катехизис[217] из тех, что во множестве производила Церковь, начиная с заката греко-римской цивилизации и на протяжении всех Средних веков, когда дух диалога и потребность в нем среди людей испаряется при неземном свете сверхъестественного откровения.

Если это так, то диалог ставит перед своим автором задачу размышления о самой природе знания и его обретения, и предполагает веру в полезность и даже необходимость коллективного исследования, того «совместного испытания» мнений и знаний, к которому приглашаются, как можно убедиться, и наименее склонные к откровенности собеседники Сократа. Специфика истинного диалога заключается в этом смысле в его способности превращать правдоподобие и подражание, то есть мимезис, в поиски истины. Несомненно, именно эта способность объясняет тот факт, что древние считали диалог наиболее подходящей формой философской мысли. Впрочем, мы не намерены употреблять здесь термины «философ» и «философия» исключительно в профессиональном и «техническом» значении; напротив, нас интересует их первоначальный, этимологический смысл, ибо только в этом смысле можно утверждать, что диалог с самого начала являлся миметическим жанром, тесно связанным с философией.

Итак, эти совместные поиски истины можно вести, очевидно, разными способами. Один из первых – способ Сократа[218]; он древнейший из тех, что нам достаточно известны, но есть и другие. Этот способ, майевтика, предполагает наличие довольно тесного контекста вопросов и ответов, которым Сократ пользуется, чтобы изобличать очевидное, чтобы заронить сомнение в уме собеседника, пригласить его идти дальше и глубже и не столько привести его к истине, сколько вести его к истине, которая в конце концов часто остается скрытой[219]. Ведь Сократ никоим образом не является обладателем истины: в противном случае платоновский диалог никогда не появился бы на свет – в то время как он предполагает неравенство (в плане возраста и опыта) своих персонажей, в чем упрекал его Сигоний[220]. Он располагает лишь методом, основанным на его eiröneia. У этого метода есть свои недостатки, как явствует из эпилога «Теэтета» (210Ь-с), и поэтому он может быть отставлен в сторону. Этим Платон и занимается в своих более поздних диалогах, начиная с «Софиста» и «Политика», где последовательное рассуждение сменяется рядом вопросов и ответов, до «Тимея» и «Филеба», в которых просматривается трактат, и до «Законов», где Сократ уже не появляется. Удаляясь от жизни, философия одновременно удаляется и от диалога, который превращается в рассуждение или в чистый рассказ и от которого остается только форма, сохраняемая Платоном, несомненно, из уважения к сократической традиции[221].

По свидетельству Цицерона (De oratore, III 80), Аристотель знаменует переход к новому методу, распространившемуся в философском преподавании Академии: disputatio in utramque partem (обсуждение с разных сторон). Другими словами, простившись с изложением или рассуждением от лица одного человека (logos), в значительной части характеризовавшим последние произведения Платона, он возвращается к диалогу, противопоставляя одно рассуждение другому. Это новшество, вне всякого сомнения, отвечало философскому требованию «технического» порядка: хорошее обоснование требует противопоставления, стало почти невозможным учитывать мнение каждого собеседника; как пишет М. Рюш, чрезмерная масса знаний «не умещалась больше в сократическую форму беседы»[222]. Тем не менее оно способствовало возрождению диалога, впрочем, у Аристотеля диалогическая форма остается ограниченной рамками школы как средство философского преподавания и «логической гимнастики», а также упражнение в красноречии,[223].

С другой стороны, следует вспомнить о его понимании диалектики как логики вероятного, логики, противопоставляемой дедуктивной ценности доказательного силлогизма, которому философия должна отдавать перед ней предпочтение.

Мишель Рюш показал, что disputatio in utramquepartem было почти «естественной привычкой духа» Цицерона, который познакомился с ним в ходе без конца возобновляемых споров с Аттиком и глубоко проникся эллинской мыслью, приспосабливая ее к всевозможным жизненным ситуациям. В своих диалогах латинский автор обращается к методу Аристотеля, но вдыхает в него жизнь, ибо он подражает действительности и жизни, и старается воспроизводить их, как было отчасти показано, движимый заботой о правдоподобии и реализме. Вот почему, особенно в De oratore и De Republica, он не довольствуется противопоставлением oratio perpetua (или последовательного рассуждения) другим формам, но устанавливает, возможно, уподобляясь Гераклиту, чередование беседы и рассуждения, и одновременно поручает каждому собеседнику заботу об изложении той части предмета, в которой тот является общепризнанным авторитетом. Этот последний факт очевидно предполагает значительное сглаживание противопоставлений, как и полное исчезновение сократической иронии, столь же пагубной с точки зрения убедительности, как и неправдоподобие в дискуссии, отмеченной благопристойностью обстановки, взаимной доброжелательностью и достоинством собеседников. Но это не означает отсутствия известного несогласия и тем более сомнений, наличие которых важно для диалога и которые Цицерон изобретает иногда с помощью довольно тонких или извилистых, но всегда остроумных построений[224].

Именно в форме оригинального цицероновского синтеза философии и жизни диалог дошел до гуманистов, начиная с Петрарки постепенно открывавших в нем литературный жанр, наиболее подходящий для воплощения их собственной концепции учености и знания как плодов неустанного поиска, ведущегося в аристократической, но дружественной среде, и главное, коллективного. Поскольку трактат De Republica дошел до нас только в виде фрагмента шестой книги, известного под названием «Сон Сципиона»[225], моделью для гуманистов служил трактат De oratorе[226] и именно его присутствие мы ощущаем в концепции и ряде формальных, но притом и структурообразующих черт «домашней и семейной беседы» Альберти, и особенно его книг «О семье», – произведения, которое, впрочем, никак не следует понимать в рамках схемы, занимающей в литературном багаже и даже в культурной памяти его автора не исключительное, но чрезвычайно важное место.

3. Итальянский диалог Альберти: генезис и формы

Задуманный Альберти в самом начале 30-х гг. XV в. проект создания настоящего диалога на volgare, отвечающий необходимости нового, более открытого подхода и более взыскательного исследования человеческого мира, должен был реализоваться в двойном ряде произведений, пять из которых составляют во всех отношениях уникальный полиптих «домашних и семейных бесед». Другие два лишь испытывают возможности утопического диалога, которые подтверждают, в конечном итоге, правильность и жизнеспособность первого варианта. Речь идет, с одной стороны, если говорить по порядку, о четырех книгах «О семье», о «Софроне», о трех книгах «Беглецов от несчастий», о «Семейном ужине» и о трех книгах «Домостроя»; с другой, о «Деифире» и двух книгах «Теодженио». Эти сочинения, различающиеся своими размерами и задачами, формой и содержанием, составляют основную часть наследия великого гуманиста и были написаны на протяжении почти сорока лет, начиная с его совершеннолетия и заканчивая последними годами жизни.

Первое произведение из этой группы, если не считать «Деифиры», написанной, возможно, несколько ранее[227], «Книги о семье», составляет определенный этап, который делится, в свою очередь, на три части. Действительно, как мы уже отмечали[228], книги De familia при жизни своего автора никогда не распространялись в своей совокупности: судя по рукописям, первоначальное редактирование и обнародование сочинения проходило в три стадии, которым соответствуют три следующие друг за другом раздела диалога: книги I и II (предваряемые прологом), книга III (которой предшествует посвящение Франческо Альберти) и книга IV (у нее тоже, как показал Гульельмо Горни[229], имелся своего рода пролог: 16 итальянских гекзаметров, составленных Альберти для поэтического соревнования Certame 1441 г.). Составленные в разное время, но, согласно автобиографии гуманиста, в течение трех лет, все эти разделы в дальнейшем подверглись авторскому редактированию. Написав в Риме, вероятно, зимой 1433–1434 гг., первый вариант вступительного раздела произведения, Альберти должен был завершить четвертую и последнюю книгу, De amicitia, около 1437 г.; за три или четыре последующих года он дважды перерабатывал трактат, который стал нам известен под названием De familia, переработки дошли до нас, в основном, в форме собственноручных поправок и добавлений. Таким образом, следует настаивать на принципиальном единстве концепции произведения и на строгой внутренней преемственности всех четырех книг. Впрочем, это справедливо почти в отношении всех диалогов, составляющих упомянутый нами полиптих, и той органической целостности, в которую входят De familia, Sofrona, Profugia, Cena familiaris и De iciarchia, внутренне присущи параметры и в некотором смысле дружеская направленность семейной беседы Альберти, чего добивался и сам автор. С этой точки зрения не может не бросаться в глаза параллель между полиптихом в целом и книгами De familia, так что можно было бы сказать, что последние являются прообразом первого.

Напомним, однако, вкратце, хронологию и контекст создания остальных сочинений из указанной группы. Небольшой диалог «Софрона», посвященный автором племяннику кардинала Лучидо Конти вскоре после смерти последнего, наступившей 9 сентября 1437 г., непосредственно следует за составлением книг «О семье» и на три-четыре года предшествует написанию диалога «Теодженио», две книги которого были написаны Альберти определенно в 1440 г. Датируемые последними месяцами 1441 г. или началом следующего, и следовательно, по времени близкие к «Теодженио» три книги Profugiorum ab Aerumna libri, по-видимому, наряду с ним отличаются некоторой тенденцией к стоицизму, характером своего рода духовных упражнений и катартической концовкой. В самом деле, если длинная обвинительная речь в адрес людской «невоздержности», содержащаяся в «Теодженио», вспоминается при чтении посвящения маркизу Леонелло д’Эсте, в котором Альберти открыто заявляет, что он написал «эти две книжки не для других, а для себя, чтобы утешиться в своих несчастьях»[230], то три книги Profugia во многих отношениях представляются подробнейшим обзором всевозможных средств, способов и приемов «espurgare la erumna», то есть преодолевать трудности, бороться с грустью и страстями, наконец, снова обретать спокойствие души, без которого, согласно убеждению древних, разделяемому христианскими и гуманистическими философами, наши суждения и мысли лишаются порядка, свободы и равновесия. Однако в рассматриваемой нами перспективе эти родственные устремления, впрочем, достаточно очевидные, не могут скрыть глубоких расхождений между этими двумя произведениями в плане осуществления диалога и его реальности, или, наоборот, утопичности.

По всей вероятности три книги De iciarchia (Домострой) представляют собой последнюю литературную работу Альберти, возможно, его последнее произведение. Хотя у нас нет абсолютно надежных сведений на этот счет, доказательства, собранные Лукой Боскетто[231] делают наиболее вероятной позднюю датировку этого сочинения, во всяком случае, после 31 мая 1470 г., когда во время одного из «редких и коротких» посещений Альберти Флоренции, по собственным словам автора, он не мог лишиться «ощущения, что чувствует себя там чужим»[232]. Диалог Cena familiarise одержит явную ссылку на такое посещение, и его действие разворачивается во время него. Дата его составления принадлежит к самым неопределенным: Манчини связывал его с книгами De familia, впрочем, очень приблизительно, основываясь только на тематической близости двух сочинений[233], но этот краткий диалог, по-видимому, был написан гораздо позднее, вероятно, около 1462 или 1463 г., во всяком случае тогда, когда Рим давно уже стал постоянным местопребыванием Леона Баттисты. С другой стороны, имеющиеся у нас биографические данные не оставляют выбора: после своего возвращения в Рим в 1443 г. на протяжении многих лет Альберти занимался, видимо, исключительно техническими, художественными и архитектурными экспериментами, и свои теоретические и литературные работы писал только на латыни[234]. В этом смысле было бы трудно отыскать здесь место для «Семейного ужина». Составление этого произведения знаменует, следовательно, некоторым образом, «возвращение» Альберти к volgare; его новый поворот к диалогу и к ragionare domestico, а также возрождение его интереса к (его) семье; таким образом, оно совпадает с сочинением трактата Sentenze pitagoriche, в рукописи которых Florentinus IIIV 38 уточняется, что автор преподнес его своим племянникам на Рождество 1462[235]г. и одновременно упоминается о трех книгах De iciarchia, подлинном духовном завещании Альберти, согласно диалогу, адресованном этим же племянникам.

В действительности нет никаких сомнений, что эти семь сочинений составляют в творчестве Альберти особую и отдельную группу, как потому, что они явно выражают одну и ту же концепцию диалога в качестве жанра ragionare domestico е familiare, порожденную требованием подражания и реализма; так и потому, что они характеризуются и сознательным отрицанием этого требования и, уходя от реальности, становятся снами или диалогами-«грезами», происходящими между нематериальными собеседниками, на грани человеческого мира, в мире Утопии, и притом во многих отношениях утопии-«ноктюрна».

К этому последнему типу трактатов относятся как две книги «Теодженио», так и «Деифира», единственные диалоги группы, которые пользовались в XV веке и на протяжении всего Ренессанса успехом у издателей и у читающей публики. Мимоходом заметим: этот «меланхолический» аспект творчества Альберти, столь подчеркивавшийся Ринальдо Ринальди[236], в то время явно привлекал больший интерес, чем «светлые» произведения гуманиста. Однако было бы странно предполагать, что тексты, не получившие никакого распространения, в частности, De iciarchia, могли бы оказать все то влияние на «поведенческие трактаты» XVI века, которое им приписывают[237].

Одновременно утопическое и онирическое пространство диалога Theogenius, в некоторых из Intercenales (Застольных бесед), например, Defunctus (Покойник), открыто представленное в качестве потустороннего, составляет единственную, но невероятную альтернативу реальному пространству семейного жилища и узнаваемой городской топографии. Именно последнее Альберти пытается обрисовать около 1433 г. в Риме в первой редакции книг I и II De familia, и это же домашнее пространство воспроизводят его поздние диалоги, Cena familiaris и De iciarchia. Конечно, такое совпадение не может быть случайным.

Нет сомнения, что речь идет о чём-то большем, чем о долге, отдаваемом автором великим традициям своей семьи. Ни в коем случае, однако, основываясь на том положении побочного сына и сироты, в котором пребывал Альберти, невозможно убедительно объяснить богатство и оригинальность таких произведений, как «Книги о семье» или ту важность, которую великий гуманист придавал этой теме и ту настойчивость, с которой он возвращался к ней в своих сочинениях[238]. Последние свидетельствуют также о непреходящей и иногда проникнутой полемическим задором потребности сделать из «повседневного» измерения нашего бытия и из наших обычных и конкретных проблем, даже самых духовных и внутренне связанных с непременным поиском счастья, наше единственное измерение и наши единственные подлинные проблемы. С этой точки зрения книги «О семье» являются прежде всего сознательной попыткой прочтения человеческой реальности, отталкивающейся от семьи, которая по ассоциации является ее естественным и потому необходимым основанием. Самым естественным местом для этого прочтения или размышления является домашнее, замкнутое, защищенное и интимное пространство семейного жилища; его вид, его настроение, сама его природа располагают к диалогу, к беседам между отцом и сыновьями, между домашними или родственниками, которые одновременно суть и должны быть друзьями: в общем, это герои настоящих «домашних и семейных бесед».

Отметим здесь, тем не менее, две основные черты, присущие всем итальянским диалогам Альберти, за исключением «Деифиры» и «Теодженио»: речь идет, во-первых, о выраженной и явной миметической тенденции, и во-вторых, о постоянном присутствии автора или его alter ego в числе собеседников или персонажей. Следует заметить, что сочетание этих двух черт наблюдается исключительно в пяти сочинениях, которые нас больше всего интересуют; в основном, именно их использование и различные его варианты и следствия, как формальные, так и существенные, делают эти сочинения единой группой, связанной и отличающейся от всех прочих многочисленных сочинений гуманиста.

В книгах «О семье», самом содержательном, разнообразном и сложном из диалогов Альберти, беседа идет на протяжении двух дней и растягивается на четыре книги, каждая из которых включает в той или иной форме внутренние паузы, важные для их структуры. Они позволяют сменять и по-разному группировать персонажей, а также перенаправлять дискуссию в новое русло. Беседа протекает в Падуе весной 1421 г., в доме, где тогда жил отец автора, Лоренцо. Его смертельная болезнь послужила поводом для встречи героев, число которых довольно значительно: если не считать вставных речей Бенедетто Альберти, деда Леона Баттисты, в первой книге, и жены Джанноццо в III-й, в диалогах участвуют девять собеседников – шестеро из них присутствуют в первой части книги IV. Мы не станем останавливаться на проблемах технического порядка, на распределении и перераспределении ролей, необходимость которого вытекает из их количества[239]. Заметим, однако, что присущая гуманистическому диалогу и диалогу Альберти однородность круга персонажей, унаследованная от римского диалога и особенно от Цицерона, в De familia и позднее в Села familiaris доведены до предела: все участники принадлежат к семье Альберти, к одной консортерии, чье славное прошлое и коллективный опыт избраны в качестве образца. Даже появление Буто, который дважды берет слово в первой части книги De amicitia, навряд ли можно считать нарушением этого правила: ведь «старинный слуга семьи […] Альберти»[240] Буто выполняет определенную функцию, которая, вопреки смыслу его высказываний, впрочем, вполне предсказуемых, является не только игровой: его присутствие дополняет семейный круг в тогдашнем понимании этого слова, когда из него были исключены только женщины[241].

Если в данном случае диалог не является в собственном смысле «домашней и семейной беседой», он, очевидно, принадлежит к жанру «семейной и дружеской беседы», сохраняющему те же основные черты и приемы. Дружба, о которой идет речь, это дружба между людьми, объединенными прежде всего личными связями – чего требует предмет диалога. Но за ними легко угадываются вес, взаимоотношения и влияния их семей: именно таков смысл уважительных отзывов, с самых первых страниц звучащих в адрес Джанноццо; он может объясняться только желанием автора напомнить о наличии и желательности постоянно возобновляемых дружеских связей между несколькими большими семьями, в силу их истории, их богаства и их заслуг призванными управлять Республикой. Этого убеждения в конечном счете Леон Баттиста придерживался всю свою жизнь, чем и объясняется его критика медицейского образа правления как в Profugiomm ab aerumna libri, где Аньоло отказывается идти «во Дворец», чтобы выказывать там никому не нужное мнение[242], так и в De iciarchia, и возможно, в Cena familiarly[243]. С этой точки зрения диалоги Profugia знаменуют перевод дискурса De familiar одновременно более узкий и более открытый план, в план личных отношений, спроектированных на определенную и конкретную городскую среду, но при этом они являются попыткой не столько ухода или преодоления, сколько углубления и усовершенствования этого дискурса. Таким образом, они вторят решению представить четвертую и последнюю книгу «О семье» «Сенату и флорентийскому народу»[244] по случаю поэтического соревнования Certame 22 октября 1441 г.

Впрочем, домашний дискурс De familia возобновляется в диалоге Cenafamiliarise начале 1460-х гг., действие которого разворачивается в том же семейном пространстве, замкнутом и интимном; хотя общим домом для Альберти является теперь Флоренция, их прежняя родина, в обоих случаях диалогу присущи одинаковые черты. При этом, кроме обычного чередования бесед и речей, кроме одинакового способа пробуждать сомнение по поводу заявленных тезисов, в «Ужине» полностью воспроизводится та же человеческая среда, что и в книгах «О семье». Действительно, возраст собеседников примерно одинаков, и к ним добавлены новые лица: кроме Баттисты, здесь фигурируют Маттео д’Антонио ди Томммазо (20 октября 1402 – 21 мая 1472 гг.)[245] и Франческо д’Альтобьянко (14 июня 1401 – 6 июня 1479 гг.),[246] который известен нам как адресат диалога Economicus./3-я книга диалогов «О семье» – «О хозяйстве» /.

Но если и есть некоторая дистанция с точки зрения построения диалога и выбора собеседников между ragionare domestico книг De familia и Cena familiaris, с одной стороны, и «ragionare amichevole» диалогов Sofrona или Profugiorum ab aerumna libri, с другой, то трактат De iciarchia, написанный на исходе дней Альберти, предлагает синтез, в котором, с соответствующими оговорками относительно коммунальных и городских структур, подчеркивается определяющая роль, отводимая по-прежнему автором семье и родственным узам с точки зрения гармонизации социальных связей и формирования индивидуума. Диалогическое пространство остается здесь прежде всего домашним пространством, пространством «башни»

Альберти в квартале Сайта-Кроче, его флорентийской резиденции с октября 1468 г., когда при посредничестве Марко Паренти он смог вернуть себе эту собственность своих предков, символ преемственности[247].

Итак, последний из диалогов гуманиста, De iciarchia, предлагает новое видение социальных отношений, сконцентрированное вокруг семьи и ее связей; он снова приводит городское и публичное пространство к домашнему, не сводя первое ко второму, и тем самым свидетельствует о верности автора той перспективе, которую за 35 лет до этого открыли книги «О семье». Возможно, речь идет о том направлении и о той перспективе, которые шли в разрез с современной политической эволюцией и были обращены назад, к XIV столетию, представлявшему собой, судя по счетным книгам и отчетности компаний, золотой век рода Альберти, когда имя Альберти было как будто синонимом целого государства, о котором они заботились и которое охраняли со всей бдительностью и вниманием. Их дверь всегда была открыта друг для друга, дух, честь и все, чем владели, они делили друг с другом. […] как говорит, не без ностальгии, Маттео Альберти в Cena familiari^[248].

Конечно, в этой привязанности к семье и семейной теме можно видеть и признак некоторой, хотя и относительной изоляции, выделявшей Альберти в его интеллектуальной среде, особенно флорентийской, состоявшей из таких гуманистов, как Никколи, Бруни, даже Поджо[249]. Но если и верно, что «домашняя беседа» основана на чуждой гуманистическому диалогу концепции, которая отходит от него и ведется, в отличие от него и даже вопреки ему, на volgare, было бы ошибочным сводить значение и рамки дискурса Альберти только к этим мотивам. На самом деле речь идет прежде всего о правильной интерпретации взаимоотношений между семьей и городом, а также между ними и индивидом; речь идет о все время повторяющемся утверждении, что семья и семейные связи по необходимости играют важнейшую роль в жизни каждого индивида и в политической или государственной организации каждого города. Впрочем, несмотря на «сеньориальную» эволюцию итальянских коммун того времени, уже охватившую обширные территории, если не завершившуюся, за пределами Флоренции и окружавших ее земель, это утверждение и упорство, с которым Альберти на нем настаивал, не обязательно были антиисторичными и утопическими. Нас заставляет усомниться в этом значительный во всех смыслах успех за пределами гуманистического круга, который выпал на долю третьей книги «О семье» и ее переделок у представителей среднего класса, «буржуа» и купцов, начиная с 40-х гг. XV в.[250].

Не будучи ни утопической, ни ностальгической, «домашняя беседа» не представляет собой и уступки идеалу: само прославление института семьи, заключенное в ней, не может быть сведено к идеализации, которой автор постоянно избегает, и притом сознательно, всякий раз, когда тот или иной из собеседников заводит разговор на подходящую для этого тему.

Можно было бы привести здесь целый ряд соответствующих цитат из De familia или De iciarchia, но это бессмысленно, так как речь идет о диалогах, а не о трактатах. Выражение сомнения, напоминание о сложностях реальности и жизни постоянно противостоят здесь попыткам определить истину, или, проще говоря, вывести из конкретного опыта более или менее общее правило. Поэтому любое утверждение и любая точка зрения являются здесь, таким образом, структурными дополнениями других утверждений и других точек зрения, и было бы самой большой ошибкой и самым большим упрощением приписывать автору то или иное утверждение его персонажей, ту или иную их точку зрения[251]. Его присутствие и участие в домашней беседе в качестве персонажа ничего в этом смысле не меняет, так как Баттиста не является никоим образом тем Леоном Баттистой, который, как автор, решил вывести здесь себя.

Итак, мы подошли к другой структурной характеристике произведений указанной нами группы. В самом деле, постоянное присутствие alter ego Альберти в числе персонажей является решением проблемы, всегда стоявшей перед авторами диалогов: как объяснить возможность и причины их обращения к данным обстоятельствам места и времени, а также их фиксации в письменном виде. Речь идет, таким образом, о правдоподобии беседы. Этот вопрос постоянно занимал Цицерона и был поставлен уже Платоном; гуманисты, начиная с Бруни и его диалогов, имели о нем очень ясное представление. Однако присутствие среди персонажей alter ego автора не является заведомо удовлетворительным решением проблемы во всех ее аспектах. В частности, в силу временной дистанции необходимость полагаться в отношении правдоподобия и точности передачи предмета исключительно на память автора порождает сомнения в достоверности последней. Это относится и к диалогам De familia, предполагаемое действие которых (май 1421 г.) отделено примерно пятнадцатью годами от их записи (1433–1437 гг.). Поэтому в начале третьей книги, когда беседа возобновляется после ночного перерыва, автор-рассказчик уточняет, что [Лионардо] стал хвалить нас за прилежание, с которым я и Карло провели всю ночь, кратко записывая все, что услышали от него накануне[252].

В дальнейшем подобные вставки или уточнения больше не встречаются. Однако в них нет необходимости, поскольку мы легко можем себе представить, что такие же записи были сделаны для III и IV книг.

Аристотель был первым, кто вывел себя на сцену[253], Цицерон и вслед за ним большая часть гуманистов упростили его идею автора как подражателя и ограничились требованием правдоподобия.

У Альберти, однако, в связи с его изобретением ragionare domestico наличие автора (или его второго я) имеет миметический смысл, которого не было ни в гуманистическом диалоге, ни у Цицерона; в книгах «О семье» природа рассуждений, их заявленная педагогическая направленность и сама домашняя и семейная обстановка диалога не просто допускают или мирятся с этим наличием, но требуют его. К тому же, Баттиста в De familia не тождествен полностью автору диалогов: он станет им в будущем, и хотя он не совсем похож на других персонажей, он является вымышленным, или воссозданным лицом, как и они.

Сопровождая Баттисту на протяжении его жизни, следя за его ростом и, так сказать, держа его за руку от этапа к этапу и от диалога к диалогу, связывая его присутствие в качестве персонажа с самим жанром ragionare domestico et familiare или «amichevole», Альберти получал одновременно возможность нарисовать свой идеальный и получающий развитие автопортрет; точнее, наметить или проследить на пяти этапах, представленных пятью диалогами этой группы, настоящий процесс посвящения в знание. Его постепенное обретение Баттистой, начиная с юных лет, к которым относится De familia, когда он принял решение посвятить себя науке, и заканчивая последними годами, сделавшими его опыт образцом для подражания, воплощается его возведением в ранг «исиарха», чья auctoritas неизбежно сменяет авторитет античных авторов. Осторожность, которую последние выражали по поводу своих exetpla, становится излишней и в последнем диалоге полностью отсутствует, уступая место уверенности, достигнутой благодаря существованию Баттисты: начиная с исполнения надежд на его успехи, о которых говорил Лионардо в De familia[254] и недвусмысленно упоминали различные герои промежуточных диалогов, от «Софроны» до Profugia и Cena familiaris[255] и заканчивая ретроспективным признанием в последних строках De iciarchia:

«Я рассказал вам, дети мои, каким образом вы можете стать первыми, уважаемыми и счастливыми людьми. Я объяснил вам, каковы обязанности этого первого и начальствующего руководителя другими, каковым я, по правде говоря, старался быть с тех времен, когда эти мои волосы были русыми, по сей день, когда они поседели и побелели, насколько это было в моей возможности и разумении, со всем старанием, прилежанием и трудом, но не для того, чтобы возглавлять вас, а для всяческого вашего блага»[256].

4. Книги о семье: порядок рассуждения и функции персонажей

«После величественного пролога», восходящего к первоначальной концепции произведения и старейшей редакции книг I и II, «incipit Familia», как пишет Руджеро Романо[257]. В занимающей нас в данный момент перспективе пролог представляет интерес в трех аспектах:

1) прибегая к классическим рамкам противопоставления судьбы и доблести, Альберти задается вопросом о конкретных возможностях человеческой деятельности на земле и встраивает свои размышления о семье, то есть свое расследование причин упадка и особенно величия семей, в весьма широкий и открытый гуманистический контекст[258];

2) это расследование, а также вытекающие из него анализы и выводы, претендуют на ясность, прозрачность и объективность («когда я, отрешившись от какой бы то ни было пристрастности и отставив в сторону все порывы души, думаю об этом[…]»[259]);

3) наконец, обращаясь непосредственно к молодым членам своей семьи и заявляя о своем желании быть полезным прежде всего для многочисленных будущих поколений, которые займут место нынешних[260], Альберти приступает к педагогическим сюжетам, на которых основаны диалоги следующих далее четырех книг.

Если последний из этих трех аспектов связан самым прямым образом со структурой ragionare domestico е familiare, то другие два представляют для нас еще больший интерес. Дело в том, что они сразу позволяют нам уяснить различие между этим сочинением и любой книгой ricordanze, то есть семейных записок; они показывают нам расстояние, отделяющее формальный стиль безыскусной и часто примитивной, бледной регистрации домашних событий и фактов многочисленных авторов «семейных хроник» эпохи от философского подхода Альберти, целью которого является прежде всего понимание и исследование, поиск знания. Эпистемологическая перспектива, в которой увидели свет книги «О семье», прослеживается столь же четко, а использование жанра диалога если и не объяснено формально, то по крайней мере выглядит необходимостью.

Однако, хотя мы не станем подробно задерживаться на этом аспекте, небесполезно будет рассмотреть план диалога, то есть его внутреннее построение, распределение материала по четырем книгам, и главное, порядок рассуждения и последовательность аргументации у отдельных собеседников. Как мы уже отмечали, в распределении материала главенствует стремление или необходимость подлинно диалогического построения, в котором один и тот же предмет по очереди обсуждается различными собеседниками или группами собеседников, причем речь идет, соответственно, о взаимных обязанностях отцов и детей (книга I), о браке и об отношениях мужа и жены (книга II: De re uxoria), о masserizia (бережливости) и о руководстве со стороны отца семейства (книга III: Economicus), а также о социальном положении и связях членов семьи (книга IV: De amicitia). Не говоря уже об из ряда вон выходящих случаях, например, о том, что взаимоотношения супругов более подробно анализируются в книге III о хозяйстве, где они занимают четверть объема, чем в книге II de re uxoria, мы сталкиваемся с постоянным переходом тем и идей из одной книги в другую, и даже с одной страницы на другую.

Книга I

В начале первой книги автор-рассказчик в нескольких строках набрасывает тему беседы и антураж: в отличие от цицероновского диалога De oratore, incipit которого взят за образец в первых строках Пролога[261], действие разворачивается в вдвойне драматических обстоятельствах, обусловленных многолетним изгнанием представителей рода Альберти и, прежде всего, «последним недугом»[262] Лоренцо, который вскоре свел его в могилу и одновременно стал поводом для встречи разных персонажей. Мы оказываемся у изголовья постели Лоренцо в его комнате; рядом с двумя его сыновьями, Баттистой и Карло находятся только Адовардо и Лионардо Альберти, «весьма сострадательные и скромные люди»[263], которые в дальнейшем становятся основными собеседниками в диалоге. Лоренцо обращается к ним обоим, но для ответа ему берет слово только Адовардо, «который был старше, чем Лионардо»[264]; согласно установившейся традиции, восходящей по крайней мере к Цицерону[265], он выступает от имени обоих. Довольствуясь, таким образом, на протяжении этого первого акта ролью свидетеля, Лионардо разделяет ее со своими младшими троюродными братьями, Баттистой и Карло. Второй из них так и останется немым наблюдателем, произносящим только несколько слов в конце книги II[266], в то время как первый выступает в ней в качестве полноправного собеседника.

Речь Лоренцо важна во многих отношениях: он не только передает отеческую auctoritas над своими двумя сыновьями брату Риччардо, который пока только упоминается, а также Адовардо, Лионардо и всей семье, но и намечает большую часть тем произведения, формулируя принципы, лежащие в основе его дидактической концепции: начиная с идеи о необходимости добродетели, заимствованной из стоицизма[267], до рассуждений на тему «быть и казаться»; от тезиса о преобладающей роли отца в воспитании детей до заповеди уважения к «старшим», «старикам», и до их долга руководить юношеством. Будучи связующим звеном между семейным прошлым, наследником которого он является, и будущим, представленным Баттистой и Карло, Лоренцо предстает также в качестве гаранта преемственности, исторической памяти и славных традиций своего рода: именно этим объясняется обращение к фигуре его собственного отца Бенедетто и его заветам. С другой стороны, как мы уже отмечали, в разговоре Лоренцо и Адовардо прослеживается равнозначность понятий родства и дружбы, родственников и друзей, взаимодополнительность которых, и в некоторых случаях тождество, выступают с большой четкостью.

Первый акт заканчивается строками 513–516 и занимает около пятой части книги I: после прибытия – врачей близкие покидают комнату Лоренцо, которому нужно отдохнуть, и переходят в другое помещение дома, а именно, «в залу»[268]. В соответствии со старинной практикой нам сообщает об этом непосредственно автор-рассказчик; так происходит и в остальных случаях, когда, особенно в книгах III и IV, смена декораций или обстановки приводит к небольшим паузам, а затем к переходу и возобновлению беседы. При этом снова, но под другим углом, рассматривается временно отставленный в сторону предмет в связи с прибытием новых действующих лиц, или вводится новая тема, углубляющая или имеющая отношение к ранее затронутым сюжетам.

Речь Лоренцо, его привязанность к сыновьям и забота о них растрогали присутствующих; поэтому вполне естественно, что речь заходит об отеческой любви, которую Адовардо считает самой сильной, а также «самой прочной, постоянной и бескорыстной»[269]. После этого первого упоминания о «силах любви» и могуществе страстей (affezioni d’animo), о котором свидетельствует «вся история и людская память»[270], беседа сосредоточивается на многочисленных заботах и обязанностях отца с момента рождения ребенка. Предметом обсуждения становятся последовательно поиск и выбор кормилицы (обращение к этой теме вызывает ожидаемое отступление по поводу «кровного» и «молочного родства»[271]), риск погибнуть для младенца и беспокойство, которое отцы должны испытывать по этому поводу[272], обучение и воспитание детей, наконец, взаимоотношения между отцами и сыновьями.

Эта последняя тема, которая разрабатывается наиболее подробно, включает в себя целую «теорию знаков и примет», позволяющих отцам распознавать наклонности детей и на этом основании определять, к какому виду деятельности их готовить с учетом статуса и положения семьи, а также конъюнктуры и «благоприятствующих обстоятельств»[273]. С точки зрения задачи и идейного содержания книги это наиболее оригинальная и новаторская часть, в которой гуманистическая культура, известная своими революционными программами, а также связью с античной литературой, поэзией и риторикой, но мало понятная в плане методов обучения и практики образования[274], переводится в методологическую плоскость педагогической теории. Как бы то ни было, опираясь на ряд примеров и на авторитет древних, эта теория знаков и примет вводит целый ряд дополнительных соображений, адресованных отцам, и конкретных воспитательных рекомендаций[275].

На этом второй акт и книга I завершаются, когда слуга сообщает о прибытии долгожданного брата Лоренцо, Риччардо Альберти, который прибыл в предместья Падуи на лодке, отправившись, несомненно, из Венеции по Бренте, и ему осталось только проделать последний отрезок пути, ведущий к интересующему нас дому[276]. Адовардо, его зять[277], должен выехать навстречу, дабы «оказать ему почтение»[278]. На сцене остается три действующих лица, минимальное количество для диалогов «О семье», что заставляет ожидать «драматического упрощения» дальнейших дебатов.

В ходе третьего и четвертого актов, которые составляют книгу II, Лионардо, Баттиста и Карло по очереди берут слово; но если Карло только возвещает о прибытии Риччардо[279] в конце книги, согласно последней редакции, то Лионардо руководит всей дискуссией.

Книга II

На этот раз разговор возобновляется снова вполне естественным образом: Баттиста задается вопросом, почему Лионардо не поддержал в предыдущем акте начатые Адовардо рассуждения о силе любви и о различных видах любовного чувства – это дает Лионардо повод пуститься в объяснения по поводу характера и предпосылок ragionare domestico е familiarе[280]. С этого момента диалог разгорается снова: Баттиста, отрицая факт собственной влюбленности, развивает идею универсальности и всемогущества любовной страсти, в ответ на это собеседник, по-видимому, не до конца его убеждая, высказывает мысль о том, что самой прочной и сильной любовью является истинная дружба[281].

Исчерпав эту тему, которая, как в дальнейшем выясняется, невольно, но очень кстати послужила «своего рода введением»[282], и выполнила роль необходимого пролога, беседа продолжается беспредметно и ее ритм значительно замедляется: и если в ней не наступает пауза и нет явной перемены действия, все же ощущается необходимость перейти к другому, не менее определенному сюжету[283] – что в структурном отношении есть то же самое.

Новый сюжет, обозначенный Баттистой в самых общих чертах и почти наивно, относится, как сразу же отмечает Лионардо, к наиболее распространенным у древних, как греков, так и латинян[284]. Речь идет не более не менее как о судьбах семей и о том, что полезно и необходимо для их нормального существования или для их роста.

Еще точнее, согласно вопросу, адресованному Баттистой Лионардо, желательно установить, «что делает семью счастливой»[285]. Это предложение вызывает со стороны Лионардо некоторые оговорки и даже приводит его в замешательство. Однако, уступая настояниям Баттисты и вняв проводимому им различению между «учеными наставниками», с одной стороны, и «отличными учителями», с другой, которые, как Лионардо в отношении Баттисты и Карло, являются одновременно «друзьями и братьями»[286], Лионардо пускается в длинные рассуждения, разбитые на две примерно равные части паузой, отделяющей третий акт от четвертого (строки 1611–1671), и занимающие остаток книги II.

Это нестандартное изложение темы de re uxoria лишь изредка прерывается замечаниями Баттисты, позволяющими уточнить, прояснить и углубить отдельные моменты, лучше обосновать высказанные тезисы. Осознанный характер этого приема не вызывает сомнений. Красноречивым свидетельством этого являются первоначальные колебания участников диалога относительно способа его ведения (вопросы и ответы, или беседа, с одной стороны, и oratioperpetua с другой).

Прерванный прибытием Риччардо в конце четвертого акта, анализ этой темы, с общего согласия, переносится назавтра, когда появление Джанноццо вносит в обсуждение новый и непредвиденный поворот, а продолжение и завершение речи Лионардо оказывается окончательно скомканным. Но если драматическое упрощение книги II выглядит бесспорным и, уже в силу необычной продолжительности указанной речи, очевидным, то столь же бесспорно и очевидно, что оно переходит в не менее неукоснительное соблюдение правила мимезиса и что как раз это правило подсказывает принятое решение и именно им руководствуется во всех своих внутренних извивах и многочисленных и внешне случайных отступлениях речь Лионардо.

Так как речь при этом не идет об уловке антидиалогического характера, его речь не может быть понята как удобное средство, позволяющее, как это иногда случается с orationes perpetuce Цицерона или последними диалогами Платона – сохранить диалогическую форму, фактически приближаясь к манере трактата. В самом деле, несмотря на предварительное перечисление частей, на которые эта речь будет разделена, и на несколько ссылок на вытекающую отсюда схему, сделанных по ходу изложения[287], рассуждения Лионардо, особенно во второй их части, оставляют или рискуют оставить у аудитории ощущение известной неупорядоченности. Разумеется, мы говорим о том беспорядке, который «импровизированный» характер речи и ее развитие по ассоциации идей, предполагающее экскурсы и отступления, в достаточной мере объясняют и оправдывают, иногда вполне недвусмысленно[288].

«Одно рассуждение влечет и ведет за собой другое» – замечает в какой-то момент сам Лионардо[289] – он оказывается вынужденным беспрерывно оправдывать свои отступления или останавливаться, чтобы не потерять нить речи, которая часто рискует стать скомканной или прерваться. С точки зрения построения диалога речь идет, однако, о необходимой «неупорядоченности», которая дает возможность возвращаться к уже затронутым ранее темам, чтобы рассмотреть их в новой перспективе и лучше определить их рамки. Речь идет также о «неупорядоченности», позволяющей коснуться тех сюжетов, которые станут предметом дальнейших рассуждений, в частности, в книге III: отношений между мужем и женой, накопления богатств и masserizia. В целом речь идет о неупорядоченности одновременно миметической, намеренной и относительной, которая вполне закономерна в плане архитектоники четырех книг De familia.

Перейдем, однако, к последовательности доводов рассматриваемой речи, хотя они и не упорядочены до конца. Оправдав существование и показав одновременно естественную и разумную (или культурную) необходимость моногамного брака, который в дальнейшем предстает в качестве основы семейной группы[290], и показав в этой связи справедливость традиционного распределения задач между мужем и женой на основании столь же бесспорного рационального истолкования законов природы, Лионардо останавливается затем на желательности всячески подталкивать молодых людей к женитьбе[291], на «возрасте, подходящем для вступления в брак»[292], и на выборе супруги, которая должна быть «пригодна для деторождения и рада быть твоей постоянной спутницей»[293] и следовательно, по возможности юной, «прекрасной» в физическом и нравственном отношении, принадлежать к уважаемой или влиятельной семье, и наконец, иметь богатство, то есть располагать значительным приданым[294]. Далее следует ряд рекомендаций и предписаний.

Наступает перерыв, во время которого Баттиста по приглашению Лионардо отправляется к отцу, и тот высказывает одобрение по поводу беседы, разворачивающейся в комнате по соседству, и рекомендует Баттисте следовать наставлениям Лионардо[295]. Затем, несмотря на поздний час[296], возобновляется речь последнего, которая продолжается без пауз до конца книги. В этом четвертом акте диалог переходит в монолог, и сам Баттиста теперь отказывается перебивать Лионардо. Уже ощутимое во второй части предыдущего акта драматическое упрощение книги II достигает здесь своего максимума, предела, что объясняется педагогическими задачами, но достигается только благодаря внутренней динамике книг De familiar их миметической силе, без нарушения из главных правил, в рамках вполне диалогической формы.

Более или менее исчерпав первый пункт своей речи, касавшийся способов и средств, обеспечивающих семье многочисленность членов, Лионардо продолжает рассуждения и возобновляет критику праздности, начатую в книге I, с новой точки зрения, в плане исследования и определения видов деятельности, наиболее полезных и подходящих для обогащения[297].

Типично гуманистическая «теория упражнений», которую он излагает в этой связи, является оригинальным дополнением и разработкой развиваемой в книге I идеи о знаках и приметах, позволяющих отцам оценить способности детей. И та, и другая явно вытекают из убеждения об отсутствии каких-либо внешних по отношению к индивиду (и его социальной группе) принципов, о том что последние должны, таким образом, делать выбор, исходя из собственных наклонностей и потребностей (но также и своих возможностей и средств).

Сосредоточиваясь более конкретно на проблеме стяжания и сбережения богатств, в последней части своей речи Лионардо пытается пролить свет на их природу, их полезность и их значение, которые можно оценить только исходя из их конкретного применения[298]. Независимо от того, какую роль играют во всех наших делах случай, жребий и судьба (lafortuna), честь, репутация и народная любовь ставятся определенно выше, чем благосклонность фортуны[299].

Книга III

Отступление, которое представляет собой Proemio или посвятительное обращение к Франческо д’Альтобьянко в книге III, внешне лишено интереса в занимающей нас перспективе. В самом деле, если оно является документом первостепенной важности[300], особенно в отношении лингвистических предпочтений книг Defamilia и позиции их автора в гуманистическом споре по поводу латыни и volgare, то с текстом произведения это Proemio не очень связано[301] и оно мало говорит нам о диалоге, о его функционировании и о манере, в которой Альберти задумал и воплотил его. С этой точки зрения упоминание, сделанное гуманистом в последних строках введения о «сладости и нежности» стиля греческого писателя, которому он сознательно подражает, Ксенофонта, выглядит даже несколько чужеродным[302].

Начало книги Economicus переносит нас в новую ситуацию, кардинально отличающуюся не только от ситуации четвертого акта, но и вообще от обстановки, знакомой нам по двум предыдущим книгам. День прошел, и наутро в доме Альберти появляется новый персонаж, Джанноццо, «человек, почитаемый и называемый всеми, и по заслугам, достойным за его великую человечность и добрый нрав»[303] – он заявляет, что прибыл в надежде не столько повидаться с Лоренцо, сколько поговорить с Риччардо[304]. Несмотря на несколько двусмысленный характер этого заявления и неизвестность, в которой мы находимся по поводу пребывания Джанноццо в Падуе[305], из контекста следует, что он жил там, безусловно, временно, но долго, и предположительно, наносил частые визиты близким, включая и Лоренцо, степень его родства с которым, впрочем, была довольно отдаленной[306]. Впрочем, это именно то, о чем автор говорит в первых строках четвертой книги[307].

Время раннее, и Риччардо, который накануне лег очень поздно и устал после поездки, еще не встал[308]. Поэтому Джанноццо, прибывший из дворца венецианских ректоров и собирающийся туда снова, чтобы выступить в пользу своего «доброго и достойного» друга[309], принимает приглашение Лионардо остаться. Устроив его, последний начинает с Джанноццо разговор, предметом которого скоро становится управление, как хозяйственное, так и нравственное, семьей и домом. Что до Баттисты и Карло, присутствие которых необходимо с точки зрения педагогического содержания диалога, то они снова остаются молчаливыми и почтительными свидетелями беседы и образуют, как и в книгах I и IV, заранее предназначенную для нее аудиторию.

Пожилой возраст Джанноццо[310] и его богатый опыт, который делает из него эксперта по этому предмету, знатока, подобного Исхомаху, персонажу диалога Ксенофонта «О хозяйстве», – название, сознательно используемое и Альберти – заведомо дают ему право толковать об этом со знанием дела, или по крайней мере высказывать свое мнение, не опасаясь строгой критики. Как у Ксенофонта, где сам Сократ почти полностью уступает слово Исхомаху[311], так mutatis mutandis и у Цицерона, где каждому персонажу доверена часть изложения, в которой он считается знатоком, мы имеем дело с речью, порученной действующему лицу, обладающему необходимыми качествами. Как мы увидим далее, у Альберти несколько иной случай. Но бесспорно, что авторитет Джанноццо превозносится как минимум в плоскости «технического», конкретного или эмпирического знания. Формально признаваемый Лионардо, он выглядит неоспоримым особенно в первом из двух актов, из которых, наподобие книг I и II De familia, состоит Economicus.

Значительно более длинный, чем другие, пятый акт завершается, когда Адовардо присоединяется к группе из четырех названных выше персонажей, и Джанноццо с Лионардо встают, чтобы его приветствовать; при этом беседа прерывается. Баттиста и Карло пользуются этой паузой, чтобы подняться в комнату Лоренцо, но стоящий около него слуга получил приказание никого туда не пускать. Вернувшись назад, они вместе с Джанноццо и Лионардо узнают, что Риччардо ведет с Лоренцо разговор об общих делах, после того как они рассмотрели за несколько часов «секретные записи и заметки» (scritture е commentarii secreti)[312] семьи. Утратив, таким образом, всякую надежду повидать Риччардо в это утро, Джанноццо может принять участие в беседе в следующем акте, шестом и самом кратком в книгах De familia, причем на сцене одновременно находятся пять действующих лиц, трое из которых активно участвуют в диалоге.

«Благородство» предмета предшествовавших дискуссий (cose […] molto nobilissime), их полезность и оригинальность (coseutili; sentenze […] elegantissime е maturissime, innumerabili, inaudite) явно выступают в первых репликах нового акта, с помощью которых собеседники демонстрируют взаимную сердечность и расположение, нисколько не уступающие urbanitas самых изысканных цицероновских персонажей[313]. Реальное возобновление диалога начинается благодаря высказанному Адовардо желанию сопоставить свое мнение с мнением Джанноццо[314]. Вскоре оказывается, что их позиции по существенным пунктам противоположны или дополняют друг друга – так обсуждение продолжается в духе уточнения ранее высказанных положений и предвосхищения новых тем, которые станут сюжетом книги IV.

Книга IV

Когда после перерыва, разделяющего третью и четвертую книгу, сцена снова заполняется действующими лицами, мы понимаем, что прошло немало времени и день близится к концу. Ситуация во многих отношениях похожа на ту, которую Альберти изобразит примерно через двадцать пять лет в диалоге Cena familiaris. Как и там, семейство соединилось за вечерней трапезой, которая близится к завершению[315]. Обстановка еще более непринужденная, в частности, благодаря приходу и речам старого слуги Буто, которого закулисный рассказчик представляет нам как «забавника и острослова»[316]. В этом смысле действие разворачивается так, как будто бы сотрапезники по молчаливому соглашению решили временно не упоминать о поводе, заставившем всех их собраться, а именно, о все ухудшающемся состоянии здоровья Лоренцо, о котором рассказчик, правда, напоминает в первых строчках этой книги[317].

Однако самое явное и разительное отличие первого акта книги De amicitia от Cena familiaris заключается в количестве действующих лиц и, прежде всего, в числе собеседников, одновременно присутствующих на сцене и реально используемых. В «Семейном ужине» их число не превышает трех – это обычный предел для античного диалога[318]. В рассматриваемом акте это количество удвоено и достигает шести человек – это небольшое, но заметное техническое достижение автора. Кроме Баттисты и Карло, по-прежнему пребывающих в молчании, здесь выведены все собеседники (разумеется, кроме Лоренцо), с которыми мы уже встречались раньше, то есть Адовардо, Лионардо и Джанноццо, и появляются еще трое новых: Буто, Пьеро и Риччардо.

Двоюродный брат Джанноццо, как и он, перешедший рубеж шестидесяти лет, Пьеро ди Бартоломео Альберти (1357–1429)[319] сыграет в этом седьмом акте De familia, главную роль: его опыт общения в качестве «друга» с самыми могущественными итальянскими государями того времени делает его неоценимым знатоком, чье мнение о дружбе не менее весомо, чем мнение Джанноццо о бережливости, управлении домом или «воспитании» молодых жен. Поэтому значительная часть этого акта занята тремя его рассказами о способах, средствах и уловках (industria е sollecitudine, industria е diligenzia; arte е sollecitudine, astuzie[320]), к которым он прибегал, чтобы приобрести поочередно дружбу герцога Миланского Джан Галеаццо Висконти[321], короля Владислава Неаполитанского[322] и антипапы Иоанна XXIII (иначе Бальдассаре Коссы)[323].

Выступления других собеседников, начиная от Лионардо и Риччардо и заканчивая Адовардо и Джанноццо, встраиваются в речь Пьеро, разбивая ее и придавая ей внутренний ритм путем выражения согласия или сомнения, и даже, иногда, искреннего протеста.

Поначалу, однако, когда речь Пьеро еще не вошла в русло, каждый из собеседников участвует в обсуждении и подчеркивает важность тех или иных факторов, способных вызвать или усилить дружбу, особенно, расположение государей.

Поднявшись и простившись с Лоренцо, Джанноццо, Пьеро и Буто уходят со сцены и покидают пространство диалогов De familia. Баттиста и Карло, в последний раз отправившись к отцу, где к ним вскоре присоединился Риччардо, снова пожелавший побеседовать с братом наедине, возвращаются обратно «в залу». Здесь разыгрывается восьмой и последний акт произведения. Участники те же, что и во втором акте книги I, роли распределены примерно так же. Только Адовардо и Лионардо здесь поменялись ролями, последний ограничивается, так сказать, вкладом в выстраивание рассуждения и в уточнение определений и аргументации первого; в общем, можно сказать, что каждый из персонажей находит здесь то же самое место, что и раньше[324].

Итак, разговор о дружбе возобновляется снова, вполне естественным образом, из обсуждения положений речи Пьеро, из размышлений об их ценности и полезности[325]. Признавая важность и богатство опыта Пьеро, Адовардо высказывает неудовлетворенность его подходом к проблеме, который он считает, видимо, пристрастным, и особенно ее трактовкой у античных авторов и во и всей литературно-философской традиции прошлого[326]. Он упрекает ее, в частности, в абстрактно-теоретическом характере анализа, почти полной бесполезности; в общем, предельном упрощении картины личных и социальных человеческих отношений.

Таким образом, в умело организованном чередовании беседы и реплик последнего акта De familia делается попытка заполнить этот пробел и исправить этот недостаток, на который указывает в полемическом задоре Адовардо, а Лионардо, выражая в этом случае мнение автора, несколько ниже оказывается вынужденным с ним согласиться[327]. Хотя сюжет достаточно традиционен и восходит к античности, предмет разговора объявляется новым – несмотря не только на многочисленные «примеры и изречения»[328], почерпнутые обоими собеседниками у античных авторов и в «историях», но и на некоторые явные уступки в духе «ученых» или «философов», которые встречаются в их рассуждениях, например, вопрошание о сути истинной дружбы и вытекающие из него дистинкции[329].

Что до порядка беседы, то он обладает не меньшей оригинальностью или значимостью: если он и не сможет полностью угодить «толпе и ученым»»[330], вниманию которых Альберти, однако, представит диалог через несколько лет по случаю поэтического состязания Certame coronario в октябре 1441 г.[331], то претендует на звание «изысканного»[332], хорошо приспособленного к сюжету и его «семейному» или «домашнему», то есть конкретному и полезному анализу.

По мере накопления примеров и доводов вспоминаются и комментируются многие сюжеты из предыдущих книг в новом и оригинальном контексте. Так, страницы, отведенные Адовардо приметам и знакам, позволяющим нам понять темперамент и наклонности, и даже намерения окружающих, естественным образом дополняют теорию, сформулированную Лионардо в первой книге. Точно так же соображения по поводу брака и развода супругов, приводимые Адовардо для сравнения, сами собой накладываются на высказывания Лионардо в книге De re uxoria[333].

5. Книги о семье: функции действующих лиц и обретение истины

Представив, таким образом, то, что можно назвать планом диалога, и проследив за порядком рассуждений, мы можем остановиться на наиболее значимых и характерных диалогических приемах ragionare domestico е familiare книг De familia, чтобы пойти дальше и связать воедино сделанные до сих пор замечания по поводу различия и изменения функций отдельных действующих лиц на протяжении восьми или даже девяти актов, – первый акт книги

II фактически делится на два – из которых состоит диалог.

Как нетрудно убедиться, девять основных собеседников диалогов, в уста которых вкладывается прямая речь, принадлежат к трем разным поколениям: молодому поколению Баттисты и Карло, которым отведена роль внимательных слушателей и учеников и которые редко выходят за ее рамки; поколению шестидесятилетних Риччардо, Джанноццо и Пьеро (que’ nostri vecchi[334]), к которому относятся также Лоренцо, младший брат Риччардо и отец автора, и Буто, слуга Альберти со времени их изгнания из Флоренции; наконец, к среднему поколению Адовардо и Лионардо, т. е. двух главных участников беседы, больше всего соприкасающихся с молодыми Альберти, представленными в лице сыновей Лоренцо.

Если говорить о тексте De familia, то в этом плане нечего добавить: тот факт, что Лионардо, родившемуся в 1392 г., к моменту смерти Лоренцо исполнилось двадцать девять лет и следовательно, ему идет «тридцатый год», как и нашему гуманисту, который, согласно своей автобиографии, написал первые книги своего важнейшего диалога[335], является совпадением, может быть, не случайным, но не имеющим никакого значения в построении, развитии и реализации диалога. В этой связи следует заметить также, что существенная разница – на деле речь идет о пятнадцати годах – в возрасте между Лионардо и Адовардо не играет большой роли, в особенности, в первом акте De familia, где, как мы видели, о последнем говорится, что он «старше» Лионардо[336]; таким образом, ничто не мешает считать обоих принадлежащими к одному поколению.

Единственная проблема, связанная с отражением исторической и биографической реальности в De familia и относящаяся к возрасту персонажей, заключается во взаимоотношениях Баттисты и Карло: первый из них в диалоге обладает старшинством, но это противоречит завещанию Лоренцо[337] и свидетельству следующего столетия (1547 г.), более позднему, но судя по всему, надежному[338]. Если, по всей вероятности, невзирая на другие современные документы, где братья упоминаются в том же порядке, что и в диалоге Альберти[339], Карло был старшим из сыновей Лоренцо, мы, очевидно, имеем дело с сознательным пренебрежением традицией, обычно соблюдаемой авторами диалогов. Это пренебрежение можно объяснить только сложностью приписать Карло иную роль помимо роли молчаливого свидетеля[340].

Однако вопрос о возрасте персонажей и их распределении по трем поколениям важен с точки зрения исследования и представления истины, которое является целью любого правдоподобного диалога. В De familia пожилой возраст собеседников является синонимом опыта, то есть знания, и источником авторитета: речь идет о конкретном, эмпирическом, «опытном» знании («per pruova»), как неоднократно подтверждают сами собеседники[341]. Оно содержится, однако, и в «игровых» речах Буто, и неявно в словах Лоренцо, важность и функция которых иная. С другой стороны, это знание лишь отчасти питает размышления о природе дружбы, которыми в первом акте последней книги единственный раз делится Риччардо.

Разумеется, речь не идет о единственном источнике знания или единственном авторитете: существует и другой путь познания, который ведет через интеллектуальное изучение и «философский» анализ человеческой или природной реальности, а также сцепления причин и следствий, позволяющий понять и объяснить характер, функцию и смысл, а может быть, и цель любого феномена, действия или события. По крайней мере, потенциально.

За неимением опыта, способностью понимания «per coniettura» /домысливанием/[342] и вытекающим из него знанием в диалогах De familia обладают Лионардо и Баттиста, причем последний пользуется им только в книге De re uxoria. «Uomo litterato» /ученый/, и даже «litteratissimo»[343], Адовардо, естественно, не лишен такого знания; он применяет его неявным, но достаточно ощутимым способом в заключительном акте диалога. Если не считать Риччардо, он выступает в качестве наиболее подкованного персонажа книг De familia[344]: он один из всех собеседников соединяет с житейским опытом, предполагающим настоящее учение и обладание конкретным и полезным знанием, с философским отношением к реальности, позволяющим перевести в почти объективную плоскость эмпирический индивидуальный опыт и получать определения, доступные для понимания большинства.

Понятно, что он находится на первом плане в последнем акте De familia, в котором собраны и обобщены все темы и проблемы, затрагивавшиеся раньше. И не случайно именно ему Альберти доверяет изложение своих наиболее оригинальных и необычных в культурном отношении тезисов.

После оживленного обсуждения, связанного с попыткой Лионардо показать, что историческое знание и впитанный им «опыт» столетий предпочтительнее эмпирического знания, вытекающего из посещения «площадей», «театров» и «частных собраний», согласие того же Лионардо с идеями и тезисами Адовардо, его одобрение аргументации последнего указывают на то, что мы фактически имеем дело с мнением самого автора. Современники Альберти должны были отдавать себе в этом ясный отчет. Это и было одной из причин, возможно, основной, неудачного исхода состязания Certame coronario 22 октября 1441 г., когда, в ответ на преподнесение «флорентийскому народу и Синьории» книги De amicitia, которую Альберти официально представил, воспользовавшись публичным мероприятием, судьи-гуманисты отказались присуждать премию за нее[345].

Впрочем, для нас ясно, что вызов, брошенный автором книг De familia ученому сообществу, как бы открытие второго фронта, и обличение одновременно схоластической культуры и методов, и конкретной пользы и ценности наследия древних, дорогого гуманистическому учению, вполне объясняют его растущую, хотя и относительную изоляцию в рамках интеллектуальной среды эпохи и участь его столь произвольно искажавшегося произведения, долго игнорировавшегося поколениями ученых[346].

Однако столкновение и конфронтация, а затем взаимное сближение опытного знания per pruova и домысливаемого знания perconiettura сами по себе столь важны, что было бы бесполезно искать для них аналогии в гуманистическом диалоге Кватроченто: их противостояние и затем взаимопроникновение, восходящие к греческим авторам, вероятно, к Ксенофонту, представляют собой оригинальную черту ragionare domestico е familiare Альберти, прежде всего в De familia. На этом стоит остановиться немного подробнее, чтобы отметить, где и как это взаимодействие заметнее всего и где оно даже определяет собой движение диалога.

Поскольку первый акт является вводным, указанная тенденция постепенно выявляется во втором акте при сопоставлении точек зрения Адовардо и Лионардо по поводу роли отца в воспитании детей, о которой последний может судить не по опыту, а только по благоприобретенным знаниям.

В первых репликах собеседников антагонизм опыта (pruova) и изучения, или рационального анализа (coniettura) уже обозначен, хотя и не до конца решительно[347].

В ходе обмена мнениями этот скрытый антагонизм перерастает в открытый конфликт, в явное и внешне неразрешимое противостояние; на этом и основывается течение диалога[348].

Изучение природы, как показывает пример с «растениями и деревцами», и исторические изыскания, основанные, судя по цитате из «Жизнеописания Катона» Плутарха, на биографии античного деятеля, являются двумя главными источниками аргументации (argomenti)[349] Лионардо и его доводов per coniettura. При этом Адовардо, который умеет столь же успешно использовать примеры из истории и доказательства, вытекающие из знания природы и ее законов[350], пока что вынужден ссылаться на необходимость конкретной проверки выводов и «сентенций» своего собеседника, чьи соображения и «ricordi» (‘уведомления’) представляются ему, тем не менее, полезными и приятными («giocondi е utili»), ибо приносят удовольствие и наслаждение («voluttä е diletto»)[351].

На самом деле лишь в последнем акте De familia сила и оригинальность его концепции выявляется в полном свете. Не случайно обстановка и действующие лица в нем тождественны вышеописанным, но чисто «философская» аргументация Лионардо демонстрирует здесь свои очевидные границы. До того же именно он выступает на первом плане, набрасывая яркую и интеллектуально четкую картину обязанностей и роли отца в воспитании детей, хотя местами он слишком увлечен идеей «природных законов», что ведет к отрицанию некоторых традиционных обычаев, например, нанимать кормилицу, и даже к пренебрежению в стоическом духе возможными бедами и несчастьями, такими как возможное резкое обнищание семьи или упорный отказ сына подчиняться воле отца.

Замечания Адовардо в этом втором акте книги I служат, в основном, для указаний на сложность реальных вещей, иначе говоря, выражают сомнения, которые опыт и знание предмета обсуждения per pruova заставляют высказать перед лицом чисто интеллектуальных построений.

Тем не менее, необходимое для настоящего диалога желание собеседников вместе идти по пути познания и понимания и вытекающее из него глубокое согласие не только препятствуют разрыву, но и способствуют признанию достигнутых совместно результатов, как явствует из последних строк первой книги De familia [352].

Во второй книге De familia столкновение идей и сопоставление мнений развивается исключительно в рамках дедуктивного знания per coniettura, поскольку оба собеседника, Баттиста и Лионардо, не располагают большим опытом и знаниями per pruova, как и третье действующее лицо, Карло. Иначе и не могло быть, ибо по поводу затронутых предметов, любви и всего, что касается деторождения, родов и вскармливания младенцев, в общем, res uxoria, даже богословы и врачи того времени (fisici filosafi, или просто fisici, на которых часто ссылается Лионардо[353]) располагали лишь умозрительным знанием. Здесь стоит заметить, что явное драматическое упрощение этой книги вытекает из отсутствия в ней, так сказать, рупора опыта, и это относится также к несколько искусственному зачину дискуссии Лионардо и Баттисты о силе любви[354].

Не стоит, разумеется, забывать и о роли самого сюжета и его явного «неудобства», которое заставляет Баттисту краснеть и колебаться[355]. Обсуждение и идейное противостояние не становятся от этого менее реальными, а согласие, достигнутое в конце, выглядит относительным и частичным.

Небезынтересно отметить также, что, с точки зрения построения диалога, указанное обсуждение основывается на disputatio in utramque partem — и поскольку речь идет о «философских» спорах, ведомых «учеными» litterati (вскоре, как мы видели, они, по общему согласию, переходят к изложению в виде oratio perpetua, то есть продолжительной речи одного из них), и это еще один признак использования mimesis ’а в De familia.

Итак, мы переходим к беседам в первом акте книге III, который интересует нас больше всего с точки зрения сопоставления эмпирического знания per pruova и философского знания per coniettura. Как мы уже говорили и как отмечает сам Альберти в Прологе, обращенном к Франческо д’Альтобьянко, образцом послужил диалог «О хозяйстве» Ксенофонта, в котором изложена довольно продолжительная беседа между Сократом и Исхомахом об управлении домом, о воспитании молодой жены ее мужем и об основах сельского хозяйства. По правде говоря, заявление автора, которое мы имеем в виду, относится исключительно к языку, к стилю сочинения, к их намеренной простоте и «обнаженности»[356]. Но было бы неправильно утверждать, что это «подражательное упражнение», если в нем действительно есть подражание, не распространяется и на другие области: начиная от названия и до разговора Джанноццо с женой, который иногда близко напоминает беседы Исхомаха с его супругой, а также некоторые его ремарки; точек соприкосновения немало, как немало и заимствований, сделанных нашим гуманистом у Ксенофонта. Подробный комментарий к тексту Economicus, опубликованный Франческо Карло Пеллегрини в начале прошлого века в своем издании I primi tre libri della famiglia Альберти, обнаруживает много словесных совпадений.

В самом деле, уже личные качества Джанноццо, представленного Альберти весьма уважаемым человеком[357], выглядят в целом, mutatis mutandis, копией личных качеств Исхомаха, с которым желает встретиться Сократ, а затем называет его «прекрасным человеком» (Kalos Kagathos)[358], чья репутация полностью соответствует внутренним качествам, а конкретные советы и опыт бесценны. Таким образом, не будет невероятным предположить, что беседа Лионардо и Джанноццо навеяна у Альберти чтением Ксенофонта.

Однако Лионардо из книг De familia не Сократ, не завораживающий силой ума философ платоновских диалогов и, может быть, еще менее Сократ Ксенофонта, который рассказывает Критобулу о своих встречах с Исхомахом; безликий персонаж и посредственный мыслитель, восторгающийся «истинами», преподносимыми ему собеседником как универсальные; в сущности, статист, «внимающий землевладельцу, наставляющему его в основах домостроя и пользования имением»[359]. Иначе обстоит дело с Лионардо в первом акте книги III De familia, единственным из участников диалогов, которые различаются своим отношением к практическому опыту и дедуктивному, или философскому знанию, кто полностью чужд всякому испытанию perpruova. Сравнение этих двух способов познания от этого только выигрывает, а их взаимное дополнение выступает на первый план.

Хотя это и не столь очевидно, как в отношении «опытного и практичного» Джанноццо[360], роль которого несколько преувеличивается комментаторами и толкователями[361], действительное значение Лионардо и его функция в диалоге и в данном акте, в частности, заслуживают несколько более подробного рассмотрения. В качестве собеседника Джанноццо, мнения которого он иногда энергично, но корректно оспаривает[362], роль Лионардо заключается в том, чтобы обеспечить плавное течение разговора, а также уточнять и дополнять суждения, продиктованные опытом его старшего родственника. Эта двойная роль имеет, несомненно, первостепенную важность. Помимо прочего, обе функции достаточно отчетливо напоминают методы вопрошания настоящего Сократа, если не его майевтику и его речи. Итак, переключая внимание Джанноццо с одного сюжета на другой или предлагая ему переходить к новым темам, Лионардо направляет беседу к назначенной цели.

Иногда Лионардо уточняет и упорядочивает высказывания Джанноццо.

Сам топос импровизированной беседы, который широко представлен в De familia и почти тождествен жанру ragionare domestico, приобретает в этом контексте иное значение, восходящее к функции princeps orationis /ведущего/, фактически выполняемую Лионардо.

Впрочем, Лионардо с самого начала обнаруживает невольную приблизительность, если не ошибочность некоторых суждений Джанноццо и побуждает собеседника к их уточнениию и углублению.

В первом акте книги III, более коротком, а также в первом акте книги IV сопоставление опыта с «философией» усложняется и обогащается благодаря одновременному присутствию нескольких собеседников, являющихся сторонниками сразу обоих лагерей, как Адовардо и Риччардо, или делающих высказывания в пользу первого из них, хотя и достаточно противоречивые. Это относится к Джанноццо, Пьеро и Буто.

Когда в ходе вежливого, но иногда весьма оживленного обмена мнениями собеседники приходят к соглашению, оно наступает после углубления дискуссии, как показывают новые выводы Джанноццо в конце третьей книги относительно сравнительной важности денег и недвижимости с точки зрения вложений и семейного хозяйства[363]. Однако новый акт вносит все новые элементы, которые оказывают влияние на ход дискуссии и к обсуждению которых подключаются разные собеседники.

В первом акте книги De amicitia речь Пьеро подтверждает, что опыт и знания Джанноццо, при всей их полезности, недостаточны для защиты от ударов судьбы: именно следуя почерпнутым из них принципам, о которых его двоюродный брат говорит Лионардо в книге III, сам он, находясь в изгнании, оказался «без всякой помощи и семейных средств»[364]. Временно разрешившись благодаря единственному замечанию Риччардо[365], объединившему две точки зрения на составные части дружбы в новом синтезе и дополнившему их, конфликт Адовардо и Лионардо по поводу сравнительной важности добродетели и денег для дружбы предвосхищает их дальнейшие рассуждения и подробный разговор о дружбе в последнем акте De familia. Однако, как показывает обмен мнениями по второстепенной теме охоты между Пьеро и Джанноццо, окончательное согласование точек зрения невозможно, поскольку опыт и доводы одних собеседников радикально противостоят другим, и идейный спор теряет динамику.

В целом, в книгах De familia присутствует совокупность приемов и форм античного диалога, которая позволяет беседе развиваться с учетом множества индивидуальных мнений и точек зрения, часто прямо противоположных. Весьма продолжительная oratio perpetua Лионардо, занимающая большую часть второй книги, а также другие последовательные выступления, более сжатые, сменяются диалектическими рассуждениями (disputationes in utramque partem), a те, в свою очередь, – настоящими разговорами, которые местами напоминают платоновский диалог.

Деление диалога на книги, а книг – на акты, перемена декораций и прибытие новых персонажей не знаменуют неразрешимости противоречий (апории) и не свидетельствуют о незавершенности предшествующих дискуссий. Они лишь вводят паузы и помогают придать диалогу новое направление – может быть, за исключением второй книги, где пауза несколько сдвинута по отношению к началу речи Лионардо de re uxoria. Иначе говоря, это членение оправдывается невозможностью далее продолжать начатую дискуссию на той же основе и необходимостью учитывать другие аспекты проблемы, то есть продолжать анализ темы (жизнь семьи) под новым углом зрения.

При этом, на наш взгляд, сложность реальности и невозможность установления окончательной истины выступают здесь как нельзя более четко.

Однако переход тем книги из одного акта в другой и последовательное рассмотрение сюжета различными собеседниками или их группами, которые сменяют друг друга по мере изменения их конкретной роли, а также методов обсуждения, предполагают такое понимание и использование диалога, при котором любое решение и определение выглядят преходящими и ведут к поиску других решений и определений. Безусловно, познание и заключается в бесконечном и непрерывном вопрошании. Поиск истины также неизбежно превращается в никогда не прерывающееся расследование, о чем говорят нам, в их намеренной бытовой простоте, последние строки книг De familia[366].

Генеалогическая схема рода Альберти по диалогам «Книги о семье»

…в доме мессера Никколайо Альберти, отца мессера Антонио, каковому Никколайо мессере Бенедетто, отец мессера Андреа, Риччардо и вашего, Баттиста и Карло, отца Лоренцо, был двоюродным братом /племянником/ по отцу, потому что Якопо, отец мессера Никколайо и Нероццо, вашего прадеда и отца твоего, Лионардо, деда Бернардо, и Франческо, дед Бивильяно, были братьями, рожденными от Альберто, брата Лапо и Нери, сыновей правоведа мессера Якопо, сына правоведа мессера Бенчи, и этот Лапо был дедом рыцаря мессера Якопо, а мессер Якопо был братом нашего отца Томмазо и отцом нашего двоюродного брата епископа Паоло, и двоюродным братом мессера Чиприано, племянник которого мессере Альберто пребывает ныне в добром здравии, а вышеупомянутый Нери, брат Лапо и Альберто, был отцом мессера Аньоло.

…мой дед Кароччо, внук правоведа мессера Якопо, и отец нашего дяди мессера и кавалера Якопо, у которого родился второй Кароччо Альберти

Указатель имен к диалогам «Книги о семье»

Август Октавиан, римский император (27 г. до н. э. – 14 г. н. э.) 37, 68, 266

Авл Вителлий, император с 17 апреля 69 по 20 декабря 69 г. 266

Авл Геллий (ок. 130 – ок. 180 гг.), древнеримский писатель, автор сборника «Аттические ночи» 34, 267, 298, 299, 315, 316

Аврелия Орестилла, жена Катилины 85

Агафокл, тиран Сиракуз (317–289 гг. до н. э.) и царь Сицилии (304–289 гг. до н. э.), сын горшечника 297

Агафоклея, гетера, фаворитка египетского царя 84

Агриппа, Марк Випсаний (63–12 гг. до н. э.), римский полководец, зять Августа 266

Адгербал, нумидийский царь, сводный брат и соперник Югурты (II в. до н. э.) 311

Александр (вероятно, Артаксеркс), противник Кира Младшего

Александр Великий (356–323 до н. э.), царь Македонии, создатель мировой державы 6 (2), 85, 111, 265, 272, 295, 296, 300, 302

Александр, македонский юноша 111

Александр, сын Персея 71

Алкивиад (ок. 450–404 до н. э.), афинский политик и полководец 83, 268, 272, 274, 297, 307, 311

Альберти

Адовардо, зять Риччардо, следовательно, муж двоюродной сестры Баттисты (до 1376–1422) 14 и след.

Ализо (Луиджи), брат Адовардо, ум. в 1418 г./ 253

Альберто, сын правоведа Якопо 162

Альберто ди Адовардо 150

Альберто (1386–1445), племянник Чиприано, церковный иерарх и покровитель Баттисты 162 (2)

Андреа, брат Лоренцо и Риччардо, рыцарь с 1382 г. 161, 275 Антонио, брат Джанноццо 180, 318

Антонио (1363–1415), сын Никколайо, поэт, владелец виллы Парадизо 64, 70, 161, 183, 197, 233, 249

Аньоло, сын Нери 162, 197

Баттиста (псевдоним Леон), автор трактата (1404–1472) 12 и след.

Бенедетто (ум. около 1388 г.), отец Лоренцо и дед Баттисты, племянник Никколайо 17, 18, 20, 21, 70, 133, 161, 163, 183, 192, 197, 200, 242, 247, 274, 275

Бенчи, старейший из Альберти, упоминаемых в трактате, правовед 162

Бернардо, дед Лионардо, брат Бенедетто 161

Бивильяно, внук Франческо 162

Герардо, брат Лоренцо, ум. в 1403 г. 53

Джанноццо, сын Томмазо (р. в 1357, ум. в 1434 г.) 148 и след.

Карло, брат Баттисты 14 и след.

Кароччо (ум. в 1347 г.), внук правоведа Якопо и дед Джанноццо 183

Кароччо (ум. в 1371 г.), внук предыдущего 183

Лапо, сын правоведа Якопо 162

Лионардо (1392? – до 1428), троюродный брат Баттисты 14 и след.

Лоренцо, отец Баттисты и Карло, ум. в мае 1421 г. 14 и след.

Нери, сын правоведа Якопо 162

Нероццо, сын Якопо и брат Никколайо 161

Никколайо (ум. в 1377 г.), сын Якопо, гонфалоньер 1363 г. 64, 101, 111, 161, 163, 166, 185, 202, 242

Паоло, сын рыцаря Якопо, епископ 162

Пьеро (1357–1429), сын Бартоломео, двоюродный брат Джанноццо 242 и след.

Риччардо, старший брат Лоренцо (ум. в 1422 г.) 14 и след.

Томмазо, сын рыцаря Якопо 162

Франческо, сын Альберто и брат Якопо 162

Франческо д’Альтобьянко (1401–1479), племянник Антонио 143, 145, 146

Чиприано (1335–1413), внук Лапо 62, 132, 162, 183, 205, 242

Якопо, сын Альберто 161

Якопо (ум. до 1260 г.), сын Бенчи, правовед 162 (2), 183

Якопо, внук Лапо, рыцарь 162

Алтея (Алфея), мать героя Мелеагра 37

Анаксагор из Клазомен (ок. 500–428 до н. э.), древнегреческий философ 36, 123

Андродор, раб, друживший со львом 267

Антигон I Циклоп (384 до н. э. – 301 до н. э.), один из диадохов (наследников Александра Македонского) 314

Антигон III Досон (?—220 гг. до н. э.), македонский царь 299

Антиох III Великий, царь Сирии (223–187 до н. э.), у него некоторое время укрывался Ганнибал 61, 83, 88

Антипар (Антипатр) Сидонский, греческий поэт конца II в. до н. э. 48

Апемант, друг Тимона, философ 272

Аполлоний Молон из Алабанды, греческий учитель риторики на о. Родос 40

Арат Сикионский (271–213 гг. до н. э.), стратег Ахейского союза 298, 299

Аристид (540 до н. э. – 467 до н. э.), афинский политик и полководец 266

Аристипп из Кирены (ок. 435 – ок. 355 до н. э.), древнегреческий философ-гедонист 86, 298

Аристотель из Стагиры (384–322 гг. до н. э.), древнегреческий философ, ученик Платона, воспитатель Александра Македонского 95, 124, 262, 264, 280, 310, 312, 313, 315, 316, 344

Аристофан (ок. 444–387/380 гг. до н. э.), греческий комедиограф 298

Архит Тарентский, философ-пифагореец I пол. IV в. до н. э. 52, 63, 300

Асклепиад из Вифинии (ок. 128—56 гг. до н. э.) греческий врач, практиковавший в Риме 261

Асклепий см. Эскулап

Астиаг, мидийский царь, дед Кира Младшего 312

Ахилл, древнегреческий герой 51

Барбавара Франческо, граф ди Пьетре Джемелли, владелец территории Вальсезии в провинции Новара (с 1402 г.), камергер и советник Джан Галеаццо Висконти и его преемников, ум. в 1413 г. (между прочим, «меценат» Панормиты, друга молодости Альберти) 249, 251

Биант (590–530 до н. э.), один из семи греческих мудрецов 304

Биррия, герой пьесы Теренция «Девушка с Андроса» 107

Блозий, Гай, друг Тиберия Гракха 313

Брасид (ум. в 422 г. до н. э.) – спартанский полководец 303

Брут, Деций Юний Альбин (ок. 84–43 до н. э.), римский военачальник 312

Брут, Марк Юний (85–42 гг. до н. э.), друг и один из убийц Юлия Цезаря 118, 274, 301, 302,

Бут, наместник фракийского города 301

Буто, слуга 242, 243, 260

Валерий Флакк Квинт, римский поэт I в. н. э., друг Катона Младшего 266

Варрон, Марк Теренций (116—27 гг. до н. э.), римский энциклопедист 95

Василий Великий (330–379 гг.), один из отцов Церкви 95

Вергилий Публий Марон (70–19 до н. э.), римский поэт 47, 65 68, 101, 129, 310

Веспасиан Тит Флавий (старший), римский император (69–79 гг.) 61, 245, 267

Висконти, см. Джан Галеаццо

Владислав, король Неаполитанский (1386–1414), воевавший с папой Иоанном XXIII 243, 248, 253, 255, 257

Гай Кальпурний Пизон, консул 67 г. до н. э. 300

Гай Юлий Германик Калигула, римский император (37–41 гг.) 266

Ганнибал Барка (247–183 до н. э.), карфагенский полководец 8, 61,262,324

Гарпал, друг Александра Македонского, похитивший часть его казны 44

Геминий, друг Помпея 90

Гераклит Эфесский, греческий философ VI в. до н. э. 297, 358 Геркулес, герой греческих мифов 63, 266

Геродот (484 до н. э. – 425 до н. э.) – древнегреческий историк, «отец истории» 46, 47, 246, 303

Гиемпсал, брат Адгербала 311

Гиерон I, тиран Сиракуз (478–467 до н. э.) 55

Гиппократ (ок. 460 – ок. 377 гг. до н. э.), древнегреческий врач, прозванный «отцом медицины» 261

Гобрий, ассириец, упоминаемый у Ксенофонта 289

Гомер, автор древнейших греческих эпосов 65

Гораций Коклес («Одноглазый»), римлянин, прославившийся

во время защиты Рима от нашествия этрусков в VI в. до н. э. 7

Гракхи, братья Гай и Тиберий, защитники народа в Риме II в. до н. э. 5

Тиберий Семпроний, их отец, политический противник, затем зять Сципиона Африканского Старшего 299

Тиберий (ок. 169/4—133 гг. до н. э.) 311, 313

Деметрий Полиоркет, сын Антигона 1314

Деметрий Фалерский, сын Фанострата, (350–283 до н. э.), афинский политик и философ 313

Демифон, герой пьесы Теренция «Формион» 167

Демоник, корреспондент Исократа 297, 311, 312

Демосфен (384–322 до н. э.), греческий политик и оратор 44, 47, 62, 65, 95

Деции, отец и сын, консулы 339 и 294 г. до н. э., из которых старший отличился в войне с латинами, а младший – с галлами 5

Джан Галеаццо Висконти (1351–1402), миланский герцог 243, 252

Дидона, легендарная основательница

Карфагена, героиня «Энеиды», любовница Энея 100, 101

Диоген Лаэртский, греческий писатель III в., автор жизнеописаний философов 86, 262, 273, 297, 306, 313, 314, 316

Диоген Синопский (412–323 до н. э.), древнегреческий философ циник (киник) 48

Дион, советник сиракузских тиранов Дионисиев Старшего и Младшего и друг Платона, герой одного из жизнеописаний Плутарха 44, 308,310,315

Дионисий I, тиран Сиракуз (405–367 гг. до н. э.) 68, 256, 257, 308

Домициан Тит Флавий, римский император (81–96 гг.) 67

Друзы, Нерон Клавдий (38—9 гг. до н. э.) и его сын Германик (15 до н. э. – 12 н. э.), римские полководцы 5

Евтропий, историк второй пол. IV в. 267

Зенон Китийский, IV–III вв. до н. э, основатель стоической школы 262, 273

Зенон Элейский (ок. 490 до н. э. – ок. 430 до н. э), древнегреческий философ, автор парадоксов 297, 307

Иоанн XXIII, один из антипап (1410–1415, ум. в 1419 г.) во время великого раскола Церкви 243, 248, 257

Иосиф из Иерусалима (Флавий) (ок.37 – ок. 100), писатель 301 Исократ (436 до н. э. – 338 гг. до н. э.), греческий оратор 311, 312

Калликл, герой комедий Плавта 271

Камбиз II, персидский царь (529–522 г. до н. э.), сын Кира Великого 46

Камилл, Марк Фурий (ок. 447–365 до н. э.), римский полководец 316

Кассий Лонгин, Гай, участник заговора против Юлия Цезаря 274

Катилина, Луций Сергий (ок. 106—62 до н. э.), знаменитый заговорщик 85, 89, 275, 303

Катон Старший, Марк Порций (234–149 до н. э.), римский писатель, консул в 195 г. 7, 32, 44, 45, 52, 86, 88, 91, 95, 107, 266, 298,302

Катон Младший (Утический), Марк Порций (95–46 гг. до н. э.), римский политический деятель 272, 274, 312

Катул, Квинт Лутаций (около 121—60 гг. до н. э.), противник Катилины и Цезаря 300

Квирин – древнеримский бог войны 112

Киаксар, царь мидян, зятем которого, по утверждению Ксенофонта, был Кир Младший 307

Кимон (около 504 до н. э. – 449 до н. э.), афинский политик и полководец 301

Кир II Великий, персидский царь (550–530 гг. до н. э.) 106

Кир Младший (ум. в 401 г. до н. э.), претендент на персидский престол 296, 307, 312

Клавдий Друз, римский император (41–47 гг.) 266

Колумелла Луций Юний Модерат (4—70 гг.), автор трактатов о сельском хозяйстве 69, 95, 246

Корабес (Кобар), мидянин 300

Кориолан, Гней Марций, римский полководец V в. до н. э. 297, 301

Корнелия (ок. 71 – после 47 гг. до н. э.), дочь Квинта Метелла Сципиона, в первом браке жена Публия Лициния Красса, во втором – Гнея Помпея Великого 107

Красс, Марк Лициний (ок.113—53 до н. э.), участник первого триумвирата вместе с Цезарем и Помпеем 314, 315

Кратес (Кратет) Фиванский, философ IV в. до н. э., ученик Диогена 49

Ксенофонт (ок. 434 до н. э. – 359 до н. э.), греческий историк и политический деятель 45, 55, 65, 95, 108, 146, 243, 289, 298, 307, 312,326

Курций, Квинт Курций Руф, римский историк I в. н. э., автор истории Александра Македонского 85, 300

Курций Марк, римский герой, в 362 г. до н. э. пожертвовавший собой для спасения города 7

Лаберий (ок. 106—43 гг. до н. э.), римский поэт 312

Лаиса, гетера, любовница философа Аристиппа 86

Ламах (ум. в 414 г. до н. э.), афинский полководец 307

Левкотея или Ино, в греческой мифологии – дочь основателя Фив Кадма 112

Леда, героиня греческой мифологии, подруга Зевса и мать Елены Прекрасной, иногда отождествляемая с богиней возмездия Немезидой 112

Лелий, Гай, герой диалога Цицерона «О дружбе» 264, 311, 313

Леонтия, гетера, любовница Метродора и Эпикура 86

Лепид, Марк Эмилий (ум. в 13 г. до н. э.), участник второго триумвирата 299

Ливий Тит (59 до н. э. – 17 н. э), древнеримский историк 65, 66, 292, 315, 323

Ликург, спартанский царь и законодатель, живший примерно в IX в. до н. э. 47, 102, 314

Лукиан из Самосаты (около 120–180 гг. н. э.), греческий писатель-сатирик 264

Луций Цецилий, друг Юлия Цезаря 67

Марий Гай (156—86 гг. до н. э.), римский полководец и политик 103,301

Марк Антоний (83–30 гг. до н. э.), римский политик, участник второго триумвирата 268, 289

Марцелл Клавдий Марк (ок. 270–208 до н. э.) – пятикратный консул и полководец 5, 307

Марциал Валерий древнеримский поэт I в. н. э. 278

Маций Гай, друг Юлия Цезаря 110

Мелеагр, сын Алтеи и царя Ойнея, один из аргонавтов 37 Менедем, ученик Аристотеля 315, 316

Менеф, наемник в войске Кира Младшего, ошибочно упомянутый в тексте 296

Меркурий (греч. Гермес), греко-римский бог торговли 63, 268 Метелл Сципион, Квинт Цецилий (ок. 60 – ок. 42 гг. до н. э.), сын консула 52 г. до н. э Сципиона Назики 107, 301

Метродор Хиосский, философ конца V в. до н. э., ученик Демокрита 47, 86

Меценат, Гай Цильний (ок. 70—8 до н. э.), знаменитый римский покровитель искусств 266, 310

Микион, персонаж пьесы Теренция «Братья» 29

Митридат, основатель Понтийского царства 314

Муций Сцевола Гай, римский герой, покушавшийся на царя

этрусков 7

Муций Сцевола Квинт (140—82 гг. до н. э.), римский правовед и политический деятель 51

Неоптолем (Клеоптолем) из Халкиды, тесть царя Антиоха 83

Октавиан, см. Август

Орест и Пилад, греческие герои, образцовые друзья 91

Папирий (Паридий) из Ветер, упоминаемый в трактате Колумеллы 69

Параксагор (Праксагор), древнегреческий врач IV в. до н. э. 261

Педарет (Педарит), спартанский полководец V в. до н. э. 314

Пейрифой, царь лапифов, друг Тезея 268

Пелей, муж нереиды Фетиды и отец Ахилла 51

Перикл (ок. 490–429 до н. э.), вождь демократов в Афинах и законодатель 314

Персей, царь Македонии (179–168 гг. до н. э.) 71

Перуцци, флорентийский род 134

Пирр (319/318—272 гг. до н. э.), царь Эпира и Македонии 295, 301

Писистрат, тиран Афин (560–527 гг. до н. э.) 83, 268

Пифагор, (570–490 гг. до н. э.), древнегреческий философ 262, 300

Плавт, Тит Макций (254–184 гг. до н. э.), римский комедиограф 271

Платон, древнегреческий философ (428/427—348/347 гг. до н. э.) 27, 39, 44, 95, 123, 139, 243, 262, 268, 298, 300, 310, 313, 315

Плиний Старший (23–79 гг.), автор «Естественной истории» 295, 246, 267

Плистоник, древнегреческий врач IV–III вв. до н. э. 261

Плутарх (40—120 гг.), греческий писатель, автор «Сравнительных жизнеописаний» 44, 47, 49, 71, 83, 84, 90, 95, 117, 243, 266, 268, 272, 295, 296, 297, 298, 299, 301, 302, 303, 307, 308, 311, 312, 314,315,316

Помпей Гией Великий (106—48 гг. до н. э.), римский полководец и политик 68, 84, 89, 90, 315, 316

Помпоний Аттик, Тит (109—32 гг. до н. э.), римский всадник, друг Цицерона 316

Помпоний Мела, римский географ I в. н. э. 246

Присциан Цезарейский, латинский грамматик IV в. 66

Протагор Абдерский (ок. 480 – ок. 410 гг. до н. э.) – древнегреческий философ 123

Птолемей IV Филопатр, царь Египта (221–205 гг. до н. э.) 84, 88

Публий Лициний Красс (после 82–53 гг. до н. э.), римский военачальник, сын Марка Красса 107

Публий Муций Сцевола, римский юрист II в. до н. э. 68

Публий (Публилий) Сир, римский поэт I в. 297, 304

Регул Марк Аттилий (сер. III в. до н. э.) – римский полководец, который был отпущен из карфагенского плена под честное слово, вернулся и был казнен 7

Риччи, флорентийский род 134

Рома, женщина, причастная к основанию Рима 307

Рутил (Рутилиан, Рутилий), Гай Марций, консул 342 г. до н. э. 292

Сакка (Сакас), виночерпий Астиага 312

Саллюстий Гай Крисп (86–35 гг. до н. э.), римский историк 66, 85,268, 301,311

Светоний Транквилл Гай (ок. 69—140), автор «Жизнеписаний двенадцати цезарей» и других исторических сочинений 61, 245, 266, 267,313,315

Сенека Луций Анней (ок. 4 до н. э. – 65 н. э.), философ-стоик 95, 63, 267

Сервий Мавр Гонорат, латинский грамматик IV в. 66

Сервий Оппидий, герой «Сатир» Горация 43

Сервилий, Квинт Цепион (ок. 150 – после 95 гг. до н. э.), консул 106 г. до н. э. и военный трибун 315

Сильвий (Марк Сальвий Отон, римский император с 15 января 69 по 16 апреля 69), покончил с собой 266

Симонид Кеосский (478–467 до н. э.), древнегреческий поэт 55

Скали, флорентийский род 134

Сократ (ок. 469 до н. э., Афины – 399 до н. э.), древнегреческий философ, учитель Платона 45, 49, 108, 268, 292, 298

Солон (ок. 635 – около 559 гг. до н. э.), афинский законодатель 83,268

Спини, флорентийский род 134

Спурий Корвиний (Карвилий) Руга, консул 232 г. до н. э. 117

Статилий Тавр, Тит, консул 274

Стифон (правильно Стильпон) из Мегары, греческий философ конца IV в. до н. э. 47

Сулла, Луций Корнелий (138 – 78 гг. до н. э.), римский диктатор 268, 316

Сципион Африканский Старший, Публий Корнелий Эмилиан (236–184 гг. до н. э.), римский полководец, победитель Ганнибала 118, 299, 302

Сципион Африканский Младший, Публий Корнелий Эмилиан (185–129 гг. до н. э.), победитель в 3 Пунической войне 301

Тезей, древнегреческий герой 268

Теофраст (370–288/285 до н. э.), греческий философ, автор «Характеров» 95, 271, 315, 316

Теренций Афр Публий (ум. в 159 г. до н. э.), древнеримский комедиограф 29, 107, 168

Тимон Афинский, политический деятель V в. до н. э. 272

Тимур (Тамерлан, 1336–1405), среднеазиатский завоеватель 252

Тир (Марк Юлий Тирон), ученый раб Цицерона 316

Тиссаферн, глава персидской сатрапии конца V в. до н. э. 274, 307

Тит, см. Веспасиан

Тит Квинкций Фламинин (около 226–174 до н. э.), римский полководец 87, 266

Торкват Тит Манлий, консул 340 г. до н. э. 7

Туллий см. Цицерон

Фабии, римский род 5, 266

Фабий, Квинт Гургит, консул 292, 276, 265 г. до н. э., погиб в 265 г. при осаде города Вольсиний 266

Фабий Максим Кунктатор (Медлительный) (275–203 до н. э.), римский полководец 7

Фабриций, римский полководец, в 280 г. до н. э. отказавшийся принять подарки эпирских послов 7

Фавоний, участник гражданских войн на стороне республиканцев 274

Фаворин, римский философ, учитель Авла Геллия (81—150 гг.) 34 Фалес Милетский (ок. 640–546 до н. э.), первый греческий философ 127, 306

Фемистокл, сын Неокла, (537 до н. э. – 459 гг. до н. э.), виднейший афинский государственный деятель 266, 298

Феникс, старец – учитель Ахилла 51

Филипп II, македонский царь (359–338 гг. до н. э.), отец Александра 294, 302, 303

Фокион (398–318 гг. до н. э.), афинский политик и полководец 303 Формной, философ-перипатетик начала II в. до н. э, упоминаемый у Цицерона 262

Херея, герой комедии Теренция «Евнух» 86

Хилон, один из семи греческих мудрецов, жил в VI в. до н. э. 297,313,314,316

Хрисипп (281/278-208/205 гг. до н. э.) – древнегреческий философ-стоик 39, 83, 123

Цезарь, Гай Юлий, основатель Римской империи (102/100—44) 15,67, 110,315

Цельс Авл Корнелий (ок. 25 до н. э. – ок. 50 н. э.), римский врач 261

Церера (греч. Деметра), богиня плодородия 59, 63

Цинна, Луций Корнелий (ум. в 84 г. до н. э.), римский политический деятель, противник Суллы 316

Цицерон Марк Туллий (106—43 гг. до н. э.), римский политик и оратор 41, 48, 51, 52, 65, 66, 68, 78, 95, 118, 146, 247, 256, 262, 263, 264, 273, 289, 302, 303, 311, 312, 313, 316, 324

Черки, флорентийский род 134

Эмилий Павел Луций (230–160 гг. до н. э.), римский полководец по прозвищу Македонский, победитель македонского царя Персея 71, 118, 312

Эмпедокл (ок. 490 до н. э. – ок. 430 до н. э.), древнегреческий философ 272

Эней, троянский герой, легендарный предок основателей Рима, персонаж «Энеиды» Вергилия 100, 101, 129

Энний (239–169 гг. до н. э.), римский поэт 264

Эпикур (342/341 до н. э. – 271/270 до н. э.), древнегреческий мыслитель, основатель философской школы 86, 97, 123, 313

Эскулап (греч. Асклепий), греко-римский бог врачевания 63

Эсхин, друг Сократа, автор диалогов 298

Юлий (Юл, Асканий-Юл), сын Энея, согласно легенде предок римского рода Юлиев 101

Юлия, жена Гнея Помпея и дочь Юлия Цезаря 84

Юнона – римский аналог Геры, жены Зевса (Юпитера) 112

Юстин, Марк Юниан, римский историк III в., автор Эпитомы (извлечения) истории Трога Помпея 307

Примечания

1

В битвах при Треббии (218 г. до н. э.), Тразименском озере (217 г. до н. э.) и Каннах (216 г. до н. э.) во время 2 Пунической войны римляне потерпели поражения от Ганнибала.

2

Находясь в ссылке, Лоренцо жил сначала в Генуе, затем, во время эпидемии чумы, когда умерла мать его сыновей Баттисты и Карло, переехал в Венецию, а потом в Падую, где жили также его родственники Адовардо и Лионардо. Риччардо жил в Болонье. События, описываемые в диалогах, относятся к маю 1421 г.

3

По косвенным данным можно заключить, что Лоренцо было немногим более 40 лет.

4

Вероятно, здесь ошибка, так как гонения начались в конце XIV в., и эту цифру (22 года) мог бы привести сам Лоренцо, но не его отец Бенедетто, от имени которого здесь идет речь. Он умер в изгнании в 1388 г., возвращаясь из путешествия в Святую землю, на о. Родос, но был похоронен во Флоренции, в соборе Санта-Кроче.

5

Предсказание задним числом

6

Теренций. Братья. Акт I, сцена I.

Я вот – не вернулся сын —

Чем не встревожусь! Что не передумаю!

Не простудился б! Не упал бы где-нибудь

Да не сломал чего-нибудь себе!

Пер. А. В. Артюшкова.

7

И (лат.)

8

Гораций. Сатиры. II, 3, 168–186.

9

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Демосфен, 25.

10

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Демосфен, 25, 11.

11

Стильпоне.

12

Гай Юлий Солин. Собрание достопамятных сведений. 1, 110.

13

Ср. Цицерон. Об ораторе, книга III, 194.

14

Предполагается, что в сочинении Плутарха «О воспитании детей», послужившем источником для этого места, Кратет ошибочно упомянут вместо Сократа.

15

Цицерон. Тускуланские беседы, IV, 36.

16

Явная отсылка к диалогу Ксенофонта «Гиерон». Похожий рецепт имеется у Макиавелли, который был знаком с этим диалогом.

17

Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей, VIII, 16 (Так говорит о Веспасиане старый пастух). Пер. М. Л. Гаспарова.

18

См. Цицерон. Об ораторе, I, 50.

19

Привет тебе (от греч. %сире).

20

Я зря старался (лат.).

21

Колумелла. О сельском хозяйстве. IV, 3. Речь идет о некоем Паридии из Ветер (Paridius Veterensis).

22

Плутарх. Эмилий Павел, 37. /О Персее/: «Умерли и двое его детей. Третий, Александр, который, как говорят, был весьма искусен в резьбе по дереву, выучился латинскому языку и грамоте и служил писцом у должностных лиц, считаясь прекрасным знатоком своего дела» (Пер. С. П. Маркиша).

23

В тексте латинизм.

24

Известно, что брат Адовардо по имени Луиджи умер в 1418 г. во Франции.

25

Возможно, автор приписывает Хрисиппу поступок Писистрата (Плутарх. Солон. 1).

26

Плутарх. Тит. 16. Речь идет о дочери Клеоптолема.

27

Плутарх. Клеомен, 33.

28

При Фарсале (в Фессалии, Греция) в 48 г. до н. э. войско Помпея проиграло битву Цезарю.

29

Ср. Плутарх. Помпей, 53.

30

Саллюстий. О заговоре Катилины, 15, 2.

31

Вероятно, имеются в виду слова Клитифона в комедии «Самоистязатель» (Акт 1, сцена 3): Несправедливы к сыновьям всегда отцы, что правильным Считают, чтобы смолоду родились стариками мы. Пер. А. В. Артюшкова.

32

Согласно Диогену Лаэртскому, (О знаменитых философах. X) к Леонтии писал сам Эпикур.

33

Плутарх. Помпей. 2,16.

34

Цезарь. Записки о Галльской войне, 5, 22. В тексте Soldunni, Diantunno

35

У Вергилия под видом Юла, сына Энея, к Дидоне является Амур, чтобы возбудить в ней любовь к Энею. Энеида, I, 659 и след.

36

Теренций. Девушка с Андроса, акт 2, сцена 1.

37

Здесь Альберти ссылается на слова Исхомаха, героя диалога Ксенофонта «Экономик», которому он в значительной мере подражает в этом трактате.

38

отклоняясь от темы (лат.).

39

Буквально: жительницы Милета, милетянки; здесь, может быть, в сопоставлении с латинским «милее» – воин?

40

Возможно, воспоминание об эпидемии в Генуе, унесшей мать Альберти и заставившей его отца уехать оттуда.

41

Плутарх. Римские вопросы, 14.

42

Сын Сципиона Африканского Старшего с таким же именем, Публий Корнелий Сципион, усыновил младшего сына Луция Эмилия Павла Македонского, будущего Сципиона Африканского Младшего. См. Цицерон. Об обязанностях, I, 121; Брут, 77.

43

О полезнейший день!

44

Пропуск в рукописях.

45

Торговые предприятия Альберти делились на две ветви: западную (дель Поненте) и восточную (дель Леванте).

46

Под «нациями» имеется в виду не столько население разных стран в современном понимании, сколько разных областей и городов, в том числе Флоренции.

47

Сам автор впоследствии завещал свое имущество двоюродным племянникам.

48

После возвращения изгнанников Альберти во Флоренцию, с середины 30-х гг. XV в. (когда и писались «Книги о семье»), это семейное процветание постепенно пошло на спад.

49

Об этом действительно идет речь в IV книге.

50

Здесь заметны личные нотки автора диалогов.

51

Палаццо делла Раджоне, городской суд в Падуе.

52

Любопытно, что двоюродный племянник Баттисты, Альберто ди Адовардо, погиб в 1447 г. на турнире. См. Boschetto L. Leon Battista Alberti e Firenze. Biografia, storia, letteratura, Firenze, 2000, p.74.

53

Очевидно, воспоминание о басне Эзопа

54

Видимо, должно стоять: шестьдесят восьмого, когда Джанноццо было 11 лет.

55

Из нижеследующих расчетов Джанноццо явствует, что Бенедетто был племянником, а не кузеном Никколайо. См. также генеалогическую схему.

56

Пьетро Фарнезе

57

Дворец Синьории – Палаццо Веккьо. Никколо Альберти занимал упомянутый здесь высший пост гонфалоньера справедливости в мае-июне 1363 г.

58

В 1298 г.

59

Теренций. Формион, акт второй, сцена первая (240–248). Пер. А. В. Артюшкова.

Когда у нас успех во всем, тогда-то вот особенно

Готовым надо быть к тому, какие нас невзгоды ждут:

Расстройство в денежных делах, опасности, изгнание,

И возвращаясь из чужих краев к себе на родину,

Того и жди, что или сын набедокурил, или же

Жена скончалась, дочь больна. Чтоб ни одно событие

Не ново было, мы должны его считать естественным

И полагать, что вообще со всеми это может быть.

Случится ль сверх расчета что, то нужно записать в приход.

60

Сам Баттиста судился с крестьянами прихода Сан-Мартино а Гангаланди, который был его бенефицием.

61

На строительство хоров и пристройки к церкви Санта-Кроче завещали в 1348 г. свои средства Альбертуччо и Аньоло Альберти; после 1394 г. Герардо Альберти финансировал строительство часовни, посвященной Богоматери, в монастыре камальдулов; в церкви Сан-Миньято аль Монте заказал роспись на тему жития св. Бенедикта Бенедетто Альберти; Антонио Альберти построил монастырь рядом с виллой Парадизо; в 1350 г. в окрестностях Флоренции была построена церковь Санта-Катерина алль’Антелла за счет Якопо и Джованни Альберти и их родственников.

62

Светоний. Веспасиан, 16, 2–3.

63

Колумелла. О деревьях. 17, 3.

64

Помпоний Мела. Орография, кн. З, 71 (Офиофаги?)

65

Геродот. История, I, 80.

66

Плиний. Естественная история, 19, 56.

67

Букв, шишка. Цицерон. О природе богов, 2, 48.

68

Герцог вел войну с Флоренцией, и считается, что она сохранила независимость только благодаря его скоропостижной смерти в 1402 г.

69

Разночтение фамилии в тексте.

70

В оригинале латинизм.

71

Возможно, Астрахань, хотя подразумевается, видимо, Самарканд. Поскольку Тимур умер на три года позже, чем Джан Галеаццо, сообщение было ложным, а так как дальше сразу говорится о смерти самого герцога, можно предположить, что именно ее, по логике рассказа, предсказывала комета. Именно об этом упоминают многие историки того времени, в том числе сослуживец Альберти при папе Флавио Бьондо.

72

Аналог выражения «как волка ни корми, он все в лес глядит».

73

Цицерон. Тускуланские беседы, 5.20, 60. «Он любил играть в мяч и часто этим развлекался; однажды, раздевшись перед игрой, говорят, он отдал вместе с мечом одежду любимому мальчику; один из друзей в шутку сказал: «Вот кому все-таки доверяешь ты свою жизнь!» И мальчик улыбнулся. Дионисий за это приказал казнить обоих – одного за то, что тот подал мысль об убийстве, другого за то, что он своей улыбкой ее одобрил. При этом он горевал, как никогда в жизни, – ведь он убил мальчика, которого очень любил. Так души бессильных раздираются противоположными страстями: последовав одной, идешь против другой». Пер. М. Л. Гаспарова.

74

В 1414 г.

75

Ибо (лат.)

76

Китийского.

77

Диоген Лаэртский. Жизнеописания философов. 3.

78

Цицерон. Об ораторе. 2, 18, 75–76.

79

О военном деле (лат.).

80

Цицерон. Лелий, или о дружбе. 17, 64.

81

Вероятно, имеется в виду Аристид.

82

Сальвия Отона

83

Эти сведения явно восходят к «Биографиям» Плутарха (Тит, 10, 8), но речь там идет не об Азии, а об освобождении Греции от македонского владычества.

84

Авл Геллий. Аттические ночи, 5, 14.

85

защищает (букв, оказывает гостеприимство, лат.).

86

Сенека. О благодеяниях. 2, 19.

87

Светоний. Веспасиан, 8, 2.

88

Евтропий. Бревиарий, 7, 21.

89

Пейрифою? См. Плутарх. Тезей, 30.

90

в тексте латинизм.

91

Плавт. Три монеты, 1, 2.

92

Плутарх. Антоний, 70.

93

Плутарх. Александр, 45.

94

Плутарх. Катон Младший, 9.

95

Цицерон. Письмо к брату Квинту, 1.

96

Марциал. Эпиграммы, 1, 54. Марциал обращается к Фуску.

97

Аристотель. Никомахова этика, 9, 10.

98

и тогда (лат.)

99

Священники в широком смысле

100

Об этом речь шла выше, см. с. 121

101

Ксенофонт. Киропедия, 4, б, 6. Т. е. Гобрий был другом предыдущего /вавилонского/ царя, сын которого – ныне правящий царь /вероятно, Валтасар/ – убил его сына из зависти.

102

Цицерон. Филиппики. 2, 4.

103

В присутствии сенаторов (лат).

104

Правильно Рутила. Тит Ливий. История, кн. VII, 38.8.

105

ottrettatore – латинизм.

106

В тексте латинизм.

107

Retundere – латинизм.

108

Плутарх. Ромул, 21,5.

109

Эпирцев – лат. Плутарх. Пирр, 8.

110

Плутарх. Изречения царей и полководцев, 177е.

111

Пропуск в тексте, или имеется в виду кто-то из только что упомянутых персонажей, скорее всего Александр.

112

Плутарх. Изречения царей и полководцев, 174Ь. Речь идет не о Кире: «Мемнон, воевавший за царя Дария против Александра, услыхав, как один наёмник много бранил и порочил Александра, ударил его копьём и сказал: «Я тебе плачу за то, чтобы ты не бранился, а бился против Александра!». Пер. М. Л. Гаспарова.

113

Диоген Лаэртский. Жизнеописания философов. 1, 3.

114

Плутарх. Кориолан, 15.

115

Сира

116

Диоген Лаэртский. Жизнеописания философов. 9, 1.

117

Плутарх. Изречения царей и полководцев, 176 e-f.

118

«Облака».

119

Правильно: Неокла. Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Аристид, 2.

120

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Арат. 43. «незадолго до этих событий Арат, разглядывая печень жертвенного животного, заметил два желчных пузыря в одном пласте жира, и прорицатель объявил, что вскорости он самым дружеским образом сойдется со злейшим своим врагом. Тогда Арат пропустил эти слова мимо ушей (он и вообще не питал особого доверия к жертвам и гадателям и больше полагался на здравый смысл). Но впоследствии Антигон, по случаю больших военных успехов, устроил многолюдный пир в Коринфе и отвел Арату место за столом выше собственного; вскоре после начала пира он распорядился принести покрывало и спросил Арата, не холодно ли ему, Арат отвечал, что ужасно озяб, и тогда царь велел ему придвинуться поближе, и рабы накрыли обоих одним ковром. Вот тут-то Арат и вспомнил о том жертвоприношении, громко рассмеялся и рассказал Антигону о знамении и о прорицании». Пер. С. П. Маркиша

121

Авл Геллий. Аттические ночи, 12, 8.

122

Сципион Старший.

123

incetto – латинизм.

124

Тоскане

125

Квинт Курций Руф. История Александра Македонского, 7, 4, 13. Имя мидянина Кобар (Cobares).

126

Плутарх. Пирр, 21,9; Изречения царей и полководцев, Пирр, 184 с.

127

Плутарх. Сравнительные жизнеописания, Кимон, 7.

128

Саллюстий. Югуртинская война, 76.

129

В 133 г. до н. э.

130

Германские племена кимвров и тевтонов были разбиты в 102 г. до н. э. в Галлии при Аквах Сестиевых и в 101 г. в Италии при Верцеллах.

131

Точнее, амброны – галльское племя, союзное кимврам и тевтонам.

132

Иосиф Флавий. Иудейская война, III. 8, 7.

133

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Брут, 30.

134

особенно (praesertim) – лат.

135

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Александр, 4.

136

Цицерон. Об обязанностях, 1, 25.

137

Цицерон. Речь в защиту Мурены, 22.

138

Геродот. История, 4, 62 и 64. Геродот говорит о принесении в жертву каждого сотого пленника.

139

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Цицерон, 22.

140

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Фокион, 16. (Хотя неточно).

141

Плутарх. Изречения царей и полководцев. Брасид (190А).

142

Диоген Лаэртский. Жизнеописания философов, 1, 36.

143

Рома – на латыни и по-итальянски Рим. Этот эпизод приводит Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Ромул, 1.

144

Ксенофонт. Киропедия, 5, 5. 7 и сл.

145

Юстин. Эпитома, 16, 3.

146

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Дион, 14. У Плутарха речь идет о письме в Карфаген, с которым враждовали сицилийские Сиракузы и их тиран Дионисий.

147

Платон. Письмо к Диону, 4.321Ь-с.

148

Латинизм (elato)

149

Саллюстий. Югуртинская война, 11. Ссылка неточная, ссора произошла между Гиемпсалом и Югуртой.

150

Тиберий

151

глашатаями (лат.)

152

Цицерон. Л ел ий, или о дружбе, 27, 103.

153

Плутарх. Сравнительные жизнеописания, Алкивиад, 23.

154

Цицерон. Письмо к брату Квинту, 1,1,5.

155

Плутарх. Сравнительные жизнеописания, Катон Старший, 25.

156

Плутарх. Сравнительные жизнеописания, Эмилий Павел, 28.

157

Аристотель. Никомахова этика, 9, 12.

158

Цицерон. Письма близким, 13, 10.

159

Ксенофонт. Киропедия, 1, 4, 6.

160

Цицерон. Л ел ий, или о дружбе, 4, 15.

161

Диоген Лаэртский. Жизнеописания философов. 5, 5.

162

Диоген Лаэртский. Жизнеописания философов. 1, 3.

163

Плутарх. Изречения царей и полководцев. Перикл (186еЗ).

164

Диоген Лаэртский. Жизнеописания философов. 1, 3.

165

Плутарх. Деметрий, 4.

166

Плутарх. Изречения царей и полководцев. 19If; Сравнительные жизнеописания, Ликург, 25.

167

Тит Ливий. История, 2, 27.

168

Латинский оборот, возможно, подражание Ливию (ut auxilio esset).

169

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Красс, 14; Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. 1. Божественный Юлий. 19,2.

170

Авл Геллий. Аттические ночи, 13, 5.

171

Корнелий Непот. Аттик, 2,2.

172

Авл Геллий. Аттические ночи, 10, 1.

173

Третий консул или при третьем консуле (лат.).

174

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Камилл, 7.

175

Я беру лишь тот пример, который мне лучше знаком. См. Лоренцо Пизано. Диалоги о любви. Книга первая //О любви и красотах женщин. М., 1992. С. 19–47.

176

См. Mancini G. Vita di Leon Battista Alberti. Firenze, 1882. P. 39. Grayson C. Alberti, Leon Battista // Dizionario biografico italiano. Vol. I. Roma, I960. P. 702.

177

После смерти в 1422 г. брата Лоренцо Риччардо, фигурирующего в диалогах, наследством распоряжались кузены Баттисты, с которыми впоследствии он долго судился.

178

Например, у Виллани: «Правящие верхи Флоренции… щедры на обещания, но никогда их не выполняют, пока не убедятся в усердии просителя или в собственной выгоде» (XII, 23). Виллани Дж. Новая хроника, или История Флоренции. М., 1997. С. 427. Макиавелли: «Если бы Флоренция располагала отважным войском… другие давали бы ей деньги, чтобы получить взамен покровительство, и пытались бы купить ее дружбу, а не продать свою». Макиавелли Н. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. Государь. М., 2002. С. 227. (Рассуждения, кн. II, гл. 30).

179

Об этом идет речь и в разомкнутой концовке последнего диалога, где, в отличие от Макиавелли, сказано, что для государя лучше внушать любовь, чем страх. Для этого, говорит Альберти, достаточно одной простой и приятной вещи – но ее не называет (с. 331).

180

Цицерон. Об ораторе. 2, 18, 75–76.

181

Макиавелли Н. Рассуждения…, кн. II, гл. 10. Указ. соч. С. 164.

182

Он же. История Флоренции, кн. III, 23. Макьявелли Н. История Флоренции. Л., 1973. С. 129–130 и др.

183

Boschetto L. Leon Battista Alberti e Firenze. Biografia, storia, letteratura. Firenze, 2000. P. 181. N. 109.

Одно указание на связь семей Альберти и Макиавелли содержится в записках отца последнего: Machiavelli В. Libro di ricordi / Ed. C. Olschki, Firenze, Le Monnier, 1954. Цит. по: www.bibliotecaitaliana.it. «Ricordo come questo di 22 d’agosto 1480 monna Antonia, figliuola per ‘adrieto dAntonio di Nicolö degli Alberti e donna fu di Boninsegna di Guido Machiavelli, morto di morbo adi 5 d’agosto 1479…». См. также статью Gulizia S. Ambiguitä della forma breve da Boccaccio all’Umanesimo // Heliotropia 3.1–2 (2005–2006), n. 49, 50, где указано сходство подзаголовков – Favola – новеллы Макиавелли «Бельфагор» и рукописи «Мома» в Бодлеянской библиотеке. Возможны и сюжетные параллели.

184

См., например: Оссовская М. Рыцарь и буржуа. Исследования по истории раннебуржуазной морали. М., 1987. Гл. VIII. Буржуазная этика раннего итальянского капитализма. Леон Баттиста Альберти.

185

Другая сторона декларируемого практицизма Ренессанса – желание воплотить свои идеи в осязаемой, вещной форме. У Альберти она проявилась в его разносторонних увлечениях, прежде всего – в архитектурной деятельности.

186

Лионардо: «А добродетель есть не что иное, как совершенное и правильное воспроизведение своей природы», с. 59.

187

Любопытно, что, говоря о вреде косметики для лица, Джанноццо ссылается на пример того, как нужно ухаживать за искусственным предметом – статуэткой. С. 209.

188

Макиавелли, в частности, говорит: «Мы подражаем природе, которая изменчива» (varia).

189

См. Furlan F. Nota al testo // Alberti L. В. I libri della famiglia / A cura di R. Romano e A. Tenenti. Nuova ed. a cura di F. Furlan. Firenze, Einaudi, 1994 (1 ed. 1969). P. 443.

190

Отрывки из диалогов «О семье» публиковались на русском языке: Альберти Л.О семье // Итальянское возрождение. Гуманизм второй половины XIV века – первой половины XV века: Сборник источников / Сост. и пер. Н. В. Ревякина. Новосибирск, 1975; Альберти Л. Б. О семье / Пер. О. Ф. Кудрявцева // Опыт тысячелетия. Средние века и эпоха Возрождения: Быт, нравы, идеалы М., 1996. С. 362–411; то же: Альберти Леон Баттиста. О семье // Образ человека в зеркале гуманизма: мыслители и педагоги эпохи Возрождения о формировании личности (XIV–XVII вв.) / Сост., вступит, ст. и коммент. Н. В. Ревякиной, О. Ф. Кудрявцева. М.: Изд-во У РАО, 1999. С. 140–179.

191

Например, Макиавелли Н. Государь, гл. VIII. «Но и доблестью нельзя называть убийство своих сограждан, предательство друзей, отказ от веры, сострадания, религии – такое поведение может принести власть, но не славу». Указ. соч. С. 382. Проще решается вопрос в тех случаях, когда virtü имеет значение «качество, способность».

192

Леон Баттиста Альберти. Десять книг о зодчестве. М., 1935–1937. Т. 1–2 (пер. с лат. В. П. Зубова); Л. Б. Альберти. Религия. Добродетель. Рок и Фортуна. (Пер с лат. Н. А. Федорова) // Сочинения итальянских гуманистов эпохи Возрождения (XV век) / Сост., общ. ред., вступит, ст. и коммент. Л. М. Брагиной. М., 1985. С. 152–161. Недавно вышел перевод Альберти Л. Б. Описание города Рима (Descriptio urbis Romae) / Пер. Д. А. Баюка. Firenze, 2005. Отсылки к переводам отрывков из «Книг о семье» см. в статье М. Юсима.

193

Альберти Л. Б. Десять книг о зодчестве. Т. 1. С. 176.

194

Mancini G. Vita di Leon Battista Alberti. 2 ed. Roma, 1967.

195

Albertiana. Firenze. 1977–2007. Vol. 1—10; AubelE. Leon Battista Alberti e I libri «Deila famiglia». Cittä di Castello, 1913; Della Rovere A. Leon Battista Alberti pedagogista. Benevento, 1970; Furlan F. Studia albertiana. Lectures et lecteurs de L. B. Alberti. Torino; Paris, 2003; GadolJ. Leon Battista Alberti: universal man of early Renaissance. Chicago; London, 1969; Garin E. II pensiero di Leon Battista Alberti e la cultura del Quattrocento // Belfagor. 1972. XXVII. 5. P. 501–521; Leon Battista Alberti: Actes du Congres International de Paris (Sorbonne-Institut de France-Institut cultural italien-College de France, 10–15 avril 1995) tenu sous la direction de Francesco Furlan, Pierre Laurens, Sylvain Matton / Ed. par F. Furlan. Paris, 2000; Michel P.-H. Un ideal humain au 15-e siecle: La pensee de L. B. Alberti (1404–1472). Geneve, 1971; Ponte G. Leon Battista Alberti umanista e scrittore. Genova, 1991; Santinello G. Leon Battista Alberti: Una visione estetica del mondo e della vita. Firenze, 1962; Tateo F. Alberti, Leonardo e la crisi del Rinascimento. Bari, 1971; Tenenti A. Leon Battista Alberti. Milano, 1966; Корелин М. С. Леон Баттиста Альберти и его отношение к науке и искусству // Русская мысль. 1894. VI. С. 42–52; Дживелегов А. К. Альберти и культура Ренессанса // Альберти Л. Б. Десять книг о зодчестве. Т. 2. С. 178–182; Леон Баттиста Альберти. М., 1977; Брагина Л. М. Гуманистическая концепция Леона Баттисты Альберти // Брагина Л. М. Итальянский гуманизм. Этические учения XIV–XV веков. М., 1977. С. 151–202; Абрамсон М. Л. От Данте к Альберти. М., 1979; Брагина Л. М. Этическая концепция Леона Баттисты Альберти // Брагина Л. М. Социально-этические взгляды итальянских гуманистов (вторая половина XV века). М., 1983. С. 120–174; Зубов В. П. Архитектурная теория Альберти. СПб., 2001; Леон Баттиста Альберти и культура Возрождения. М., 2008.

196

Alberti Leon Battista. Opere volgari. Vol. 1–3 / A cura di C. Grayson. Bari, 1960–1966. Vol. 1. P. 133–134.

197

Ibid. Vol. 1, P. 45.

198

Ibid. Vol. 2. P. 61.

199

Альберти Л. Б. Десять книг о зодчестве. Т. 1. С. 318.

200

Там же.

201

Alberti L. В. Opere volgari. Vol. 1. P. 146–147.

202

Ibid. Vol. 2. P. 114.

203

Ibid. P. 120.

204

Ibid. Р. 225.

205

Ibid. Р. 175.

206

Ibid.

207

Ibid. P. 224.

208

Ibid. Р. 247.

209

Ibid. Р. 238.

210

Ibid. Vol. 1. P. 149.

211

Ibid. Р. 163.

212

Ibid. Р. 214.

213

Брагина Л. М. Мировоззрение Леона Баттисты Альберти в зарубежной историографии XX в.: неоконченный спор // Леон Баттиста Альберти и культура Возрождения. М., 2008.

214

Некоторые части этой статьи были опубликованы автором в его сборнике Studia albertiana, Paris, Vrin-Torino, Aragno, 2003.

215

De la statue, в кн: De la statue et de la peinture, traites de Leon Battista Alberti, noble Florentin, перевод K. Поплен, Paris, A. Levy, 1868, p. 70.

216

Ср. особенно Eugenio Garin, «Studi su Leon Battista Alberti», dans Id., Rinascite e Rivoluzioni: Movimenti culturali dal XIV al XVII secolo, Roma-Bari, Laterza, 1976, p. 131–196: 140–141; а также Erwin Panofsky, Meaning in the visual arts (1955) – фр. перевод Marthe et Bernard Teyssedre: Eceuvre d’art et ses significations: Essais sur las «arts visuels», Paris, Gallimard, 1969, в частности, p. 83–96 (i.e. 2e partie: «L’Evolution d’un scheme structural»); Id., Idea (1924).

217

По мнению Рудольфа Хирцеля (Der Dialog: Ein literarhistorischer Versuch, Leipzig, S. Hirzel, 1895 [= Hildesheim, Georg Olms, 1963], t. II, p. 364), этот тип псевдодиалога восходит к responsiones римских юристов. Классическим примером являются Partitiones oratorice, написанные Цицероном для обучения его сыновей красноречию.

218

Возможно, он и не был первым, так как изобретателем диалектики был Зенон Элейский. Однако уже Диоген Лаэртский (III 48) считает Платона «подлинным отцом диалога».

219

В апоретических диалогах: Хармид, Гиппий старший, Лизий, Евтифрон…, которые не разрешают «предварительно поставленного вопроса» и ведут к «круговой диалектике, [с помощью которой] Платон как бы предупреждает нас, что «[…] никакая формула […] не приведет нас к познанию исследуемого предмета» (Victor Goldschmidt, Les dialogues de Platon: Structure et methode dialectique, Paris, P.U.F., 1993, p. 75). Об апоретических диалогах в целом см. V. Goldschmidt, ibid., §§ 13 ss., но ср. также Holger Thesleff, Studies in the Styles of Plato, Helsinki, Societas philosophica fennica – Akateeminen Kirjakauppa, 1967, в частности, главу II («Technique of Composition and Dialogue Structure»).

220

С .De dialogo liber, в кн.: Caroli Sigonii Opera omnia edita et inedita, cum notis variorum illustrium virorum, et eiusdem vita a Cl. L.A. Muratorio […] conscripta, Phil. Argelatus Bononiensis nunc primum collegit suasque animadversiones […] adjecit, Mediolani, In sedibus Palatinis, MDCCXXXVII, t. VI, col. 454c.

221

Cp. Michel Ruch, Le prooemium philosophique chez Ciceron: Signification et portee pour la genese et l’esthetique du dialogue, Paris, Publication de la Faculte des Lettres de Strasbourg, 1958, p. 37. Но следует обратиться к гл. 3 первой части («Evolution du dialogue platonicien») на p. 31 ss.

222

Ibid., p. 65.

223

Cp. Nicola Abbagnano. Dizionario di filosofia, Torino, U.T.E.T., 1971^2, s.v. «Dialettica».

224

Ср., в особенности, Alain Michel, «Rhetorique et philosophie dans les traites de Ciceron», dans Aufstieg und Niedergang der Römischen Welt, herausgegeben von Hildegard Temporini, I 3 (Von den Anfängen Roms bis zum Ausgang der Republik), Berlin – New York, Walter de Gruyter, 1973, p. 139–208, в частности, p. 196–200, но также Philip Levine, «Cicero and the Literary Dialogue», dans Classical Journal, LIII, 1957, p. 146–151.

225

О традиции по поводу Somnium Scipionis, составляющего менее четверти того, что нам сегодня известно о De Republica, в первую очередь, благодаря открытию Анджело Мая, прославленному канцоной Леопарди, см. исчерпывающие критические примечания Невио Дзордзетти в кн.: Орете politicize е filosofiche di М. Tullio Cicerone, vol. I: Lo Stato, Le leggi, I doveri, a cura di Leonardo Ferrero e Nevio Zorzetti, Torino, U.T.E.T., 1974^2, p. 85—105.

226

Относительно влияния Платона, Ксенофонта и Лукиана на гуманистический диалог см. David Marsh, The Quattrocento Dialogue: Classical Tradition and Humanistic Innovation, Cambridge (Mass.) and London (England), Harvard University Press, 1980, а частности, p. 5 ss.

227

Единственное указание, которое у нас имеется на этот счет, впрочем, довольно туманное, находится в биографии Альберти (Riccardo Fubini-Anna Menci Gallorini, Eautobiografia di Leon Battista Alberti: Studio e edizione, dans «Rinascimento», s. II, XII, 1972, p. 70).

228

Cp. Francesco Furlan, Nota al testo, dans Leon Battista Alberti, I libri della famiglia, a cura di Ruggiero Romano e Alberto Tenenti, Nuova edizione a cura di F.F., Torino, Einaudi, 1994 [далее цитируется как De familia], p. 429–478: 438–446; Id., Remarques sur la conception, la genese et la construction dialogique des livres de familia, dans Leon Battista Alberti: Actes du Congres International (Paris, Sorbonne-Institut de France-Institut culturel italien-College de France, 10–15 avril 1995), Edites par Francesco Furlan, Paris, Vrin & Torino, Aragno, 2000, p. 426–441: 426 sw.

229

Cf. Antichi editori e copisti dellAlberti volgare, e quel che se ne ricava, dans «Albertiana», vol. I, 1998, p. 153–182: 167.

230

Theogenius, dans Leon Battista Alberti, Орете volgari, a cura di Cecil Grayson, vol. II: Rimee trattati morali, Bari, Laterza, 1966, p. 53—104: 55.

231

Note sulDe iciarchia di Leon Battista Alberti, dans «Rinascimento», s. II, XXXI, 1991, p. 183–217, в частности, n. 5 (p. 184 sv.) и n. 52 (p. 205).

232

Cp. De iciarchia, dans L.B. Alberti, Opere volgari, a c. di C. Grayson, vol. II, cit., p. 185–286: 204: «sonci [sc. И Florence] come forestiere, raro ci venni e poco ci dimorai».

233

Cp. Girolamo Mancini, Vita di Leon Battista Alberti, Firenze, Carnesecchi, 1911^2 [= Roma, Bardi, 1967 et 1971], в частности, p. 245.

234

За исключением, возможно, Ex ludis rerum mathematicarum, составление которых было определенно закончено в январе 1452 г. Но сведения, которыми мы располагаем относительно датировки Ludi, почерпнуты из посвящения их маркизу Мелиадузо д’Эсте, составленного после изготовления подносной рукописи и, возможно, редактирования текста, который мог быть составлен за несколько лет до этого.

235

На с. 151: «Sentenze pitagoriche f 1462. Dono per Natale ai nepoti». См. в этой связи также Guglielmo Gorni, Tre schede sull Alberti volgare, dans «Interpres», I, 1978, p. 43–58: 55 ss.

236

Cp. «Leon Battista Alberti malinconico», dans Storia della civiltä letteraria italiana, diretta da Giorgio Barberi Squarotti, vol. II: Umanesimo e Rinascimento, di Rinaldo Rinaldi, t. I, p. 207–228. Ср. также Id., Melancholia albertiana: dalla Deifira a/Naufragus, dans «Lettere italiane», XXXVII, 1985, p. 41–82.

237

Ср. особенно Giorgio Patrizi, «II libro del Cortegiano e la trattatistica sul comportamento», dans Letteratura italiana, [diretta da Alberto Asor Rosa], vol. III: Le forme del testo, t. 2: La prosa, Torino, Einaudi, 1984, p. 855–890: 878–883. (Ha р. 879, автор утверждает, между прочим, что «Именно трактат Альберти [sc. le De iciarchia: ] объединил в себе, а затем излучал педагогические сюжеты, заполнившие всевозможные, в том числе гораздо более поздние трактаты о поведении […]»).

238

Аналогичным образом Томас Кюн свидетельствует о сознаваемой им ограниченности того подхода, которым он пользуется в статье Reading between the Patrilines: L.B. Alberti’s «Deila famiglia» in Light of his Illegitimacy, «I Tatti Studies», I, 1985, p. 161–187: 163.

239

Заметим, тем не менее, что как в греческом, так и в римском диалоге не встречается больше трех собеседников, одновременно присутствующих на сцене. Ср. Andrieu, Le dialogue antique: Structure et presentation, Paris, Les Belles Lettres, 1954, p. 278 ss. et 347 s.

240

De familia, IV 2–3.

241

Но конечно, не из семейного мира, в частности, во второй книге, где речь идет о выборе невесты, но активное и прямое участие в таких диалогах было тогда немыслимо. Ср. Francesco Furlan, Verba non manent: La donna nella cultura toscana fra Trecento e Quattrocento, dans Intersezioni, XVI, 1996, p. 259–274.

242

Profugiomm ab aerumna libri III, dans L. B. Alberti, Opere volgari, a c. di C. Grayson, vol. II, cit., p. 137 (1. 18)—138 (1. 18).

243

Ср. Cena familiaris, Оd. cit., p. 349, ll. 30 ss. et p. 351, ll. 23 ss. Относительно De iciarchia, здесь достаточно отослать к L. Boschetto, Note sul De iciarchia…, cit., passim.

244

Ms. Othobonianus Lat. 1481, f_2v.

245

Cp. G. Gorni, «Tre schede…», cit., p. 56 et n. 33.

246

По поводу даты его рождения см. Luigi Passerini, Gli Alberti di Firenze: Genealogia, storia, documenti, Firenze, Cellini, 1869—70, I, p. 91; смерти: Francesco Flamini, La lirica toscana del Rinascimento anteriore ai tempi del Magnifico, Pisa, Tip. Nistri, 1891 [= Firenze, Le Lettere, 1977, con presentazione di Guglielmo Gorni], p. 259.

247

Речь идет о правах владения только половиной дома. Ср. G. Mancini, Vita di Leon Battista Alberti, cit., p. 451, n. 1.

248

Td. cit., p. 347, 11. 6–9.

249

Cp. D. Marsh, The Quattrocento Dialogue…, cit., p. 78–99: 98 s.; Francesco Furlan, Reception florentine et fortune frangaise de Leon Battista Alberti, dans La circulation des hommes et des oeuvres entre la France et Vltalie a Vepoque de la Renaissance, Actes du Colloque International (Paris, 22–23—24 novembre 1990), Paris, C.I.R.R.I. – Universite de la Sorbonne Nouvelle, 1992, p. 119–134: 122 ss.; Francesco Furlan et Sylvain Matton, Baptistce Alberti Simiae et de nonnullis eiusdem Baptistce apologis qui nondum in vulgus prodiere: Autour des «intercenales» inconnues de Leon Battista Alberti, dans «Bibliotheque d’Humanisme et Renaissance», t. LV, 1993, p. 125–135: 133 ss.

250

Напомним здесь, что Economicus дошел до нас в 12 рукописях XV века, из которых 7 не содержат остальных книг De familia, и что переделки этой книги в разных редакциях имеются по меньшей мере в 10 других манускриптах этого времени. В то же время, если исключить Florentinus IIш 38 (= F^1), который представляет собой образчик работы Альберти, то старейшая среди рукописей первой группы, которые можно точно датировать, codex Capponi 126 (= F^7) восходит к 1444 г. Ср. F. Furlan, Nota al testo, cit., особ. p. 431–436.

251

См. также по этому поводу Francesco Tateo, «Dottrina» ed «esperienza» nei libri della Famiglia di L.B. Alberti, dans Id., Tradizione e realta nelVUmanesimo italiano, Bari, Dedalo Libri, 1967 et 1974^2, p. 279–318: 280–282 et passim.

252

De familia, III 3–6.

253

Cf. M. Ruch, Leprooemiumphilosophique chez Ciceron…, cit., p. 40.

254

Ср. Od. cit., I 2016–2017 et 2029–2030; II, passim.

255

По поводу Sofrona, см. выше, прим. 42. Что касается остального, если De familia – единственное произведение, названное в Cena familiaris (Оd. cit., p. 346, ll. 33–34), где упоминается, впрочем, о его «литературных заботах, коими он всегда поглощен» (ibid., p. 345, ll. 24–25), то персонажи Profugia перечисляют длинный перечень его дел и свершений, который включает в себя занятия музыкой, скульптурой, живописью и гимнастикой (ср. Оd. cit., p. 109, 118 et 138), а также сочинения De familia, De pictura,Elementi di pittura, Intercenales, поэмы на тосканском и De motibus ponderis (ср. ibid., соответственно, p. 108, 118, 157, 174, 182). Но упомянуты и другие начинания, в частности, Certame coronario (cf. ibid., p. 144).

256

De iciarchia, Оd. cit., p. 286, ll. 26 ss.

257

«I libri della famiglia di L.B. Alberti», dans Ruggiero Romano, Tra due crisi: lltalia del Rinascimento, Torino, Einaudi, 1971, p. 137–168: 138: «Dopo un maestoso proemio, incipit Familia».

258

De familia, Prologo 28–32 et 45–47. Ср. также Prologo 262–266.

259

Ibid., 32–33.

260

Ibid., 294–296.

261

Ср. De oratore, I 1: «Cogitanti mihi saepe numero et memoria vetera repetenti perbeati fuisse, Quinte frater, illi videri solent, qui in optima re publica […]», и De familia, Prologo 1 ss. Аналогия, проводимая между прологом De familia и преамбулой «Брута» в кн.: Paul-Henri Michel, Un idealhumain au XVе siecle: Lapensee deL.B. Alberti, Paris, Les Belles Lettres, 1930, p. 124, n. 3, представляется нам довольно расплывчатой и к тому же вынужденной.

262

De familia, I 2.

263

Ibid., 11–12.

264

Ibid., 26–27. Точные даты рождения и смерти Адовардо нам неизвестны, хотя мы знаем, что он родился ранее сентября 1376 г. и к концу 1422 г., вероятно, уже умер. См. Francesco Carlo Pellegrini, «Brevi cenni biografici degli uomini di casa Alberti ricordati nei primi tre libri della Famiglia», dans Leon Battista Alberti, I primi tre libri della famiglia, annotati per le scuole medie superiori da F.C.P., Firenze, Sansoni, 1911, p. lxv – xcvi: lxv. Что касается Лионардо, то он родился в 1392 г. и к моменту смерти Лоренцо ему исполнилось 29 лет. См. Roberto Cessi, «Gli Alberti di Firenze in Padova: Per la storia dei fiorentini a Padova», dans Archivio storico italiano, s. V, XL, 1907, p. 14, n. 1.

265

Cf. De oratore, II 362.

266

А именно, 11. 2469–2471.

267

Ср. особенно De familia, I 74–86.

268

Ibid., I 516: «noi usciti fuori in sala […]».

269

Ibid., I 528.

270

Ср. ibid., I 525 ss.: «sono le storie e la memoria degli uomini piene di queste forze, le quali simili affezioni d’animo in molti hanno provate».

271

Cp. ibid., I 763–779 et 838–892. Относительно этого определения и исторического описания проблемы применительно к ренессансной Флоренции см. Christiane Klapisch-Zuber, «Parents de sang, parents de lait: la mise en nourrice ä Florence (1300–1530)», dans Annales de Demographie historique, 1983, p. 33–64 – tr. it. dans Ead., Lafamiglia e le donne nelRinascimento a Firenze, Roma-Bari, Laterza, 1988, p. 213–252.

272

Cp. De familia, I 785–800 et 893 ss. Излишне говорить, что историческая реальность эпохи делает эти замечания вполне конкретными, ибо детская смертность во Флоренции в 1424–1427 гг. достигала высоких показателей. См. David Herlihy et Christiane Klapisch-Zuber, Les Toscans et leurs families: Une Otude du catasto florentin de 1427, Preface du Pr. Philippe Wolff, Paris, Presses de la Fondation Nat. des Sciences Politiques-Edd. de lT.H.r.S.S., 1978, ch. XVI, в частности, p. 456–462.

273

Ср. в особенности De familia, I 988 ss., 1080–1300 et 1863 ss.

274

По меньшей мере прискорбно, что мы не располагаем углубленным исследованием, которое включило бы эти страницы в их исторический контекст. См. тем не менее по педагогике и гуманистической школе Eugenio Garin, Eeducazione in Europa, 1400–1600, Bari, Laterza, 1976^3, особенно главы III и IV, р. 87—148 (на р. 142 ss. важные замечания об Альберти и De familia)', Id., Eeducazione umanistica in Italia, Bari, Laterza, 1975 (антология текстов); Paul F. Grendler, Schooling in Renaissance Italy. Literacy and Learning, 1300–1600, Baltimore and London, The John Hopkins University Press, 1989 (в частности, о программах отдельных центров и их эволюции); Robert Black, Humanism and Education in Medieval and Renaissance Italy: Tradition and Innovation in Latin Schools from the 12th to the 15th Century, Cambridge, Cambridge University Press, 2001.

275

Cp. ibid., 1989–2151.

276

Приговоренный в 1396 г. к изгнанию, Риччардо поселился в Венеции, где он находился с июня 1397 г. (ср. R. Cessi, «GH Alberti di Firenze in Padova…», cit., doc. I, p. 261–268, который приводит соответствующий документ на р. 266, «una scriptura scripta manu […] nobilis viri ser Rigardi in civitate Veneciarum sub die decimo octavo iunii millesimo tresentessimo nonagessimo septimo»). Тем не менее есть вероятность, что с 1412 г. он жил в Болонье, где и умер в 1422 г., год спустя после Лоренцо (ср. F. С. Pellegrini, «Brevi cenni biografici…», cit., p. xcv).

277

Cp. De familia, I 2447–2448: «Риччардо был тестем Адовардо». Последний в 1411 г. женился в Падуе на Катерине ди Риччардо Альберти (родившейся в 1390 г.), от которой у него было не менее четырех детей; последняя, Адоварда, родилась в 1422 г., возможно, после смерти отца. (Ср. F. С. Pellegrini, «Brevi cenni biografici…», cit., p. lxv).

278

Cf. De familia, II 1.

279

Следует уточнить, что в редакции текста, сохраненной в ms. Florentinus IIiv38 (т. е. F^1), несколько слов в строке 714 приписаны Карло. Заметим, впрочем, что приписав эту реплику Баттисте, как это сделано во всех остальных рукописях этой части De familia, Альберти устранил единственное высказывание Карло в третьем акте.

280

Ср. De familia, II 13–55.

281

Ср. ibid., 146–147. По поводу обсуждения этого сюжета см. строки 167–591.

282

Ibid., 786.

283

Ср. ibid., 622 ss.: «[Battista: ] priego ti piaccia narrarci qual modi e qual cose sieno quelle tanto alia famiglia, quanto dicevi, commode e necessarie. Noi aremo ozio assai. Nostro padre si riposa. Tu, credo, per ora non sei ad altra migliore opera obligato», etc.

284

Cp. ibid., 641 ss.: «queste sono cose ample e maggiori a spiegarle ehe voi forse non istimiate. Truovonsi disseminate e quasi nascoste fra molta copia di varii e diversi scrittori», etc.

285

Ср. ibid., 724.

286

Ibid., 700–702: «Gli altri udiamo noi volentieri come precettori; te ascoltiamo lietissimi come maestro ottimo, amico e fratello», etc.

287

Cf. ibid., Ill ss.

288

Cp. ibid., в частности. 1148 ss. а также 1231 ss. В этом последнем пассаже заявленная импровизированность речи является лишь предлогом, позволяющим толковать о таком «чувствительном» предмете, как время и способ коитуса (congiunzione), который мог бы показаться неуместным или неподходящим ввиду молодости собеседников Лионардо, если он не является таковым сам по себе.

289

Ibid., 1255–1256.

290

Ср. De familia, II 801–850.

291

Ibid., 865–867. В целом, см. 851–949. Заметим здесь, что эти настоятельные рекомендации, заключенные на этот счет в длинном пассаже книги De re uxoria, могут быть удовлетворительно объяснены только с учетом обеспокоенности современников (предполагаемым) кризисом если и не брака, то рождаемости, обеспокоенности, питавшей ощущение растущей депопуляции и наводящей на мысль о распространенности гомосексуализма. См. в этой связи Т. Compton, «Sodomy and civic Doom», dans Vector, II, 1977, p. 57 ss.; Richard C. Trexler, «La prostitution florentine au XVе siecle: patronage et clientele», dans Annales TSC, XXXVI, 1981, p. 983—1015; Francesco Furlan, «Pour une histoire de la famille et de l’amour ä l’epoque de l’humanisme», dans Revue des Etudes italiennes, n.s., XXXVI, 1990, p. 89—104: 95 ss.

292

De familia, II 950.

293

Ibid., 980–981.

294

Cf. ibid., 960—1103. Об относительной важности отдельных из требуемых качеств см. ibid., 2133 ss.

295

Cf. ibid., 1622–1630.

296

Cf. ibid., 1641 ss.

297

Cf. ibid., 1674–2040.

298

Cf. ibid., 2074–2457.

299

Cf. ibid., 2048–2050: «fama, lode, grazia e favore e onore […], cose tutte da preporre a qual si sia grandi e amplissime ricchezze».

300

Ср. в особенности Mirko Tavoni, Latino, grammatica, volgare: Storia di una questione umanistica, Padova, Antenore, MCMLXXXIV, p. 42–72; Giuseppe Patota, «Introduzione», dans Leon Battista Alberti, Grammatichetta e altri scritti sul volgare, A cura di G.P., Roma, Salerno Editrice, 1996, p. XI–LXXXIV: XIV–XXIV.

301

Сохранившееся исключительно благодаря наличию «последней редакции» De familia, Proemio к книге III отсутствует в ms. Florentinus Ilrv 38 (i.e. F^1), вероятно, принадлежавшем самому Альберти, и было связано, таким образом, не с книгами «О семье» в целом, а с независимым распространением книги Economicus. Ср. F. Furlan, «Nota al testo», cit., p. 429–478: 442–443, n. 15.

302

Cp. De familia, Proemio del libro III121–123.

303

Ibid., III 7–9.

304

Cpf. ibid., 7-10.

305

После нескольких постановлений о ссылке (в 1401, 1411 и 1412 гг.), касающихся всех членов консортерии, Джанноццо несомненно, жил в Венеции, где он вместе со своим братом Антонио занимался, в основном, торговлей. Известно также, что ему удалось установить с флорентийской Синьорией относительно мирные отношения, по крайне мере, не столь враждебные, как это было с другими Альберти, и при первой возможности вернулся в родной город. В тоже время о его вероятном пребывании в Падуе ничего не известно. См. L. Passerini, Gli Alberti di Firenze…, cit., I, p. 193–194 et p. 54 ss.; R. Cessi, «Gli Alberti di Firenze in Padova…», cit.; Id., «II soggiorno di Lorenzo e Leon Battista a Padova», dans Archivio storico italiano, s. V, XLIII, 1909, p. 351–359; F. C. Pellegrini, «Brevi cenni biografici…», cit., p. lxxxiii – lxxxv; G. Mancini, Vita di Leon Battista Alberti, cit., p. 41, n. 1. Ср. также De familia, III 1175–1176: «voi [sc. Giannozzo], il quale vi dilettate abitare in Vinegia». Напомним, что Джанноццо упоминается и в Profugia.

306

Однако оно было таким же, как между Лоренцо и Пьеро, главным действующим лицом первого акта книги IV, двоюродным братом Джанноццо. Самым близким из их общих предков был их прапрадед Якопо ди Бенчи, правовед середины XIII века; их родство имело восьмую степень по классическому (римскому) счету и четвертую – по церковному. Ср. генеалогическое древо, составленное Ф. К. Пеллегрини на стр. 320 его издания

I primi tre libri della famiglia Альберти, примечания к которому более подробны и точны по сравнению с примечаниями в кн. L. Passerini, Gli Alberti di Firenze…, cit., и примечаниями Джироламо Манчини в приложении к предисловию его издания Leon Battista Alberti, I libri della famiglia, Firenze, Carnesecchi, 1908.

307

Cp. De familia, IV 2–7: «Buto, antico domestico della famiglia nostra Alberta, udendo ehe pervedere nostro padre, quale ne’ libri di sopra dicemmo iacea infermo e grave, fussero que’ nostri vecchi venuti; Giannozzo, Ricciardo, Piero, e gli altri […]».

308

Cp. ibid., Ill 37–48 и, в частности, 45 ss.

309

Ibid., Ill 3750.

310

Джанноццо родился в 1357 г., то есть ему было тогда 64 года. Ibid., в

III 49, он называет себя «vecchiacciuolo». Согласно F. С. Pellegrini, «Brevi cenni biografici…», cit., p. LXXXIV, он умер в 1446 г.

311

Ср. Pierre Chantraine, «Notice», dans Xenophon, Economique, Texte Otabli et traduit par Р. C., Paris, Les Belles Lettres, 1993^3, p. 5—30: 9.

312

Ibid., 3112–3113.

313

Cp. ibid., 3137–3215. Предыдущие отрывки, ibid., соответственно 3141–3142, 3176 et 3147–3148.

314

Ср. ibid., 3192–3194: «Е arei io саго […] riconoscere se l’opinione mia fusse simile al giudicio vostro», следует отметить намеренное употребление понятий, значение и, так сказать, удельный вес которых разнятся (opinione mia vs. giudicio vostro) – что характеризует один из аспектов изысканной взаимной любезности персонажей.

315

Ср. ibid., IV 2820–2834.

316

De familia, IV 23–24.

317

Ср. ibid., 3–5: «nostro padre […] iacea infermo e grave».

318

Cp. J. Andrieu, Le dialogue antique…, cit., p. 278 ss. et 347–348.

319

О Пьеро Альберти, кроме L. Passerini, Gli Alberti di Firenze…, cit., I, p. 202 ss., cm. R. Cessi, «Gli Alberti di Firenze in Padova…», cit., в частности, p. 241–243 – но здесь указана неточная дата смерти (1412).

320

De familia, IV 77–78, 153, 157 et 260 соответственно.

321

Cf. ibid., 268–438.

322

Cf. ibid., 439–603.

323

Cf. ibid., 603–681.

324

Заметим здесь однако, что в тексте ms. Florentinus Ilrv 38 (i.e. F^1), а также зависящего от него Othobonianus Lat. 1481 (i.e. О) предпоследняя реплика книги IV приписана Карло, который, по меньшей мере формально, выступает в качестве третьего собеседника последнего акта De familia. Le passage en question de F^1 et О est le suivant, correspondant aux 11. 2831–2833 de notre Odition: «Adovardo: Che dicie? Carlo: Dicie messer Antonio Alberti esser qui giunto […]», etc. Несомненно, редактируя текст De amicitia в рукописи АЛ 3 19Муниципальной библиотеки Имолы (i.e. I), неполной вследствие утраты последнего листа и не содержащей интересующей нас собственноручной поправки (она содержится в двух известных нам экземплярах, Magliab. XXI90, i.e. F^2, из Центральной Флорентийской Национальной библиотеки, и Urb. Lat. 229, i.e. U, Ватиканской библиотеки) и передавая от Карло Лионардо эту незначительную реплику, Альберти хотел «урегулировать» неудобную ситуацию, когда его брат Баттиста получал своего рода преимущество перед Лионардо, чему нет примера в творчестве нашего гуманиста.

325

Cf. De familia, IV 737 ss.

326

Cf. notamment ibid., 741–743.

111 Ibid., 735–736.

327

А именно, 11. 1311–1314.

328

De familia, IV 1046–1047.

329

Ср. в частности ibid., 1467–1571.

330

Ibid., 1380.

331

По крайней мере любопытно, в этой связи, обратить внимание на сходство, если не совпадение цитированного уточнения с указанием на обороте f° 2 рукописи Othobonianus Lat. 1481 (i.e. О), согласно которому Альберти «donö questo quarto libro De Familia al SE(nato) e po(polo) flerentino» /дарит эту четвертую книгу О семье флорентийскому сенату и народу/. Ср. Е Furlan, «Nota al testo», cit., p. 434 et 439–440.

332

De familia, IV 1340. Остальное см. ibid., 1378 ss.

333

Cm. De familia, IV 1769 ss.

334

De familia, IV 5.

335

Ср. R. Fubini-A. Menci Gallorini, «LÄutobiografia…», cit., p. 21–78, p. 70: Альберти написал «annum ante trigesimum aetatis suae, etruscos libros primum, secundum ac tertium De Familia». См., в этой связи, страницы, посвященные истории произведения: F. Furlan, «Nota al testo», cit., p. 438–446.

336

Ср. supra, п. 86.

337

Ср. R. Cessi, «GH Alberti di Firenze in Padova…», cit., doc. II, p. 268–271, в частности, p. 269: «Item reliquid Karulo et Baptiste, fratribus et filiis prefacti testatoris \i.e. domini Laurentii de Albertis de Florentia], […] ducatos quattuor millia auri pro uno quoque», etc. Порядок, в котором здесь упомянуты братья, убедил Дж. Манчини, что Карло был старшим (ср. Vita di Leon Battista Alberti, cit., p. 25). Большую осторожность проявил Ф. К. Пеллегрини, отметив, что противоречие между завещанием Лоренцо и книгами De familia трудно разрешить (cf. «Brevi cenni biografici…», cit., p. lxxx).

338

Ср. C. Ceschi, «La madre di Leon Battista Alberti», dans Bollettino dArte, 1948, 2, p. 191–192: 192: «messer Lorentio Alberti […] ebbe da la nobile et bella vidova Blancha Fieschi […] due filii, lo primo Caroli nato ne lo ano 1403 et Baptista ne lo febbraio de lo 1404», etc. Речь идет об отрывке из донесения одного из осведомителей Андреа Дориа, озабоченного ролью, сыгранной графом Лапо Альберти в заговоре Фьески в январе 1547 г. в Генуе.

339

Ср., например, письмо Филиппо ди Джованни ди сер Рукко к Бенедетто Альберти от 10 ноября 1436 г., частично воспроизведенное у Дж. Манчини и анализируемое им в его кн. Vita di Leon Battista Alberti, cit., p. 169 (его использует также Лука Боскетто, Luca Boschetto, Leon Battista Alberti e Firenze: Biografia, storia, letteratura, Firenze, Olschki, 2000, p. 45 s. et n. 141).

340

В отличие от Баттисты и, по-видимому, Лионардо, у Карло была собственная семья, или по крайней мере дети: ср. G. Mancini, Vita di Leon Battista Alberti, cit., p. 69. Однако этот факт не дает нам права, по-моему, делать его «арбитром» дискуссий, разворачивающихся в De familia и в книге De re uxoria между Лионардо и Баттистой, как полагает Philippe Lefort, Ideologie etmorale bourgeoise de la famille dans le Menagier de Paris et le second Libro della Famiglia de Leon Battista Alberti, San Domenico di Fiesole, Institut Universitaire Europeen-Departement d’histoire et civilisation [E.U.I. Working paper n. 61], 1983, p. 15 ss.

341

Ср., например, De familia, I 740–741.

342

Ср., в особенности, De familia, I 545–546.

343

Cp. ibid., II 38: «Adovardo, el quale io [i.e. Lionardo] conosco litteratissimo […]», и 61–62: «Adovardo, uomo quanto vedi litterato […]».

344

Cp. De familia, I 817 ss.

345

О задачах Certame, см. Guglielmo Gorni, «Storia del Certame coronario», dans Rinascimento, s. II, XII, 1972, p. 135–181 – что дополняют наши замечания. Ср. также F. Furlan, «Nota al testo», cit., p. 440 et n. 9.

346

См. в этой связи F. Furlan, «Reception florentine et fortune francaise…», cit., p. 119–134, в также F. Furlan et S. Matton, (Japtistae Alberti Simice et de nonnullis eiusdem Baptistae apologis qui nondum in vulgus prodiere…», cit., p. 125–135: 132 ss.

347

De familia, I 516–519 et 542–548.

348

Ibid., 658–762.

349

Ibid., 820.

350

Об этом свидетельствует его первый ответ Лионардо, где цитируются «Братья» Теренция и идет речь о воле природы по отношению к отцам. Ср. De familia, I 612–664.

351

Ср. De familia, I 1405.

352

Ibid., 2409–2418.

353

Ср. De familia, II 1016–1017, 1216, etc.

354

Ibid., 118–163.

355

Ср. ibid., 156–158.

356

Ср. ibid., Proemio del libro III 120–123.

357

De familia, III 7–9.

358

Ср. Xenophon, Economique, VI 8, etc. Относительно скорее социального, чем морального смысла этого выражения см. замечания П. Шантрэна, особенно на р. 56, п. 3, цитированного издания.

359

Р. Chantraine, «Notice», cit., p. 9.

360

De familia, III 291.

361

Упомянем здесь только спорное замечание Р.-Н. Michel, Un ideal humain au XVе siecle…, cit., p. 123–124: «Джанноццо, добрый флорентийский хозяин, напоминает не только Исхомаха Ксенофонта, но занимает в книгах «О семье» […] роль Лелия или Сцеволы», etc. Отметим, тем не менее, что авторитет Джанноццо, а также внимание, оказываемое ему Лионардо и Адовардо, могут объясняться тем фактом, что он один их всех персонажей De familia (не считая Баттисты и Карло), был жив к моменту написания и распространения отдельных частей сочинения – что, разумеется, не мешает ему быть объектом искреннего уважения собеседников.

362

Cf. la discussion in utramquepartem du probleme des «honneurs», ou de l’engagement politique personnel et de ses retombees, dans De familia, III 810– 1029.

363

Cp. De familia, III 3356 ss. в частности.

364

De familia, IV 70.

365

Ср. ibid., 158–216.

366

Ibid., 2810–2834.

Content

Леон Баттиста Альберти
Книги о семье

Пролог

Книга первая о семье: Об обязанностях стариков по отношению к юношам и младшему поколению и о воспитании детей

Книга вторая о семье: О женитьбе

Пролог третьей книги

Книга третья о семье: О хозяйстве

Книга четвертая о семье: О дружбе

Приложения

«Книги о семье»: природа, вирту и примирение крайностей

Гуманистические идеи Л. Б. Альберти

Послесловие к «книгам о семье» Франческо Фурлан

1. Трактат, диалог, lusus (игра)

2. Диалог: античные модели и методы

3. Итальянский диалог Альберти: генезис и формы

4. Книги о семье: порядок рассуждения и функции персонажей

Генеалогическая схема рода Альберти по диалогам «Книги о семье»

Указатель имен к диалогам «Книги о семье»

Примечания