София Волгина

Екатерина Великая. Завершение Золотого века

Изучайте людей, — старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора; отыскивайте истинное достоинство, хотя бы оно было на краю света: по большей части оно скромно и прячется где-нибудь в отдалении. Доблесть не выказывается из толпы, не стремится вперед, не жадничает и не твердит о себе.

Екатерина Вторая

* * *

Новогодние праздники в военные годы проходили пышно, но не более трех дней. Нарядная и все еще привлекательная императрица Екатерина Алексеевна, на сей раз, была весьма весела, понеже рядом с ней неотлучно находился красавец Платон Зубов. Екатерина была довольна новым любимцем, об чем неоднократно в частых своих письмах извещала Светлейшего князя. В конце генваря Екатерина вместе со своей свитой, присутствовала в театре во время дебюта одной из учениц Петербургского театрального училища, своей любимицы Лизаньки Федоровой, чудной певицы и необыкновенной красавицы, коей сама дала сценический псевдоним Уранова, в честь, недавно открытой, новой планеты Уран. Эрмитажный театр давал «Дианино древо» композитора Мартина. Рядом с ней сидела, тоже большая любительница театрального искусства, Анна Никитична Нарышкина, коя с большим трудом сдерживала свои чувства восхищения к молодой певице. И сама государыня была в восторге не так ее музыкальными способностями, но артистическими. В знак своего удовольствия, она подозвала ее к себе, допустила к руке и пожаловала драгоценный перстень. Зная, что Уранова влюблена в актера — красавца Силу Сандунова, потомка грузинского старинного рода, государыня вручила сей перстень со словами:

— Храни его на счастье, Лизанька! Иному, опричь жениха никому не отдавай!

Елизавета, не знала, как и благодарить государыню, конечно, пообещала не расставаться с перстнем во всю свою жизнь и передать его будущим своим детям. Екатерина Алексеевна, по просьбе Анны Никитичны, представила ее молодой певице. Нарышкина давно, как поведала она сама, не пропускала ни одного представления с участием Урановой.

Екатерина тоже, с того раза, тщилась не пропускать ее выступлений. Тем паче, что и Сила Сандунов ей изрядно нравился. Особливо у него хорошо получались роли знатного сердцееда. По столице ходили слухи, что многие петербургские дамы были в него не шуточно влюблены, такожде, как много вельмож были бы рады провести рядом с певицей хоть колико минут.

Однако все знали и то, что, и Сила Сандунов, и Лизанька Ура-нова любят друг друга искренне и пылко, и, что токмо молодая актриса закончит учебу в училище, они поженятся. Таким вот образом, для всего города, стало быть, история сих влюбленных и их театральная деятельность была чрезвычайно интересна. Народ валом валил на их представления. Императрица Екатерина Алексеевна и Нарышкина Анна Никитична, чрез некоторое время вновь оказались на их представлении, и вновь, по окончании оного, государыня милостиво поздравляла героиню пиесы. В самый сей момент, Лизавета вдруг горько заплакала и в отчаянье обратилась со сцены к государыне:

— Спаси меня, царица!

Улыбка слетела с губ императрицы. Переглянувшись с побледневшей Нарышкиной, она подошла к артистке и, плачущую, увела за кулисы. Там Лиза призналась ей, что ее домогается граф Безбородко, через Храповицкого и Елагина. И что проходу ей нет, что Сандунов грозится убить их и пойти на каторгу. Разгневанная государыня велела ей успокоится, ничего не бояться, а она уж не оставит оное дело без своего личного вмешательства.

После разговора с Елизаветой Урановой, императрица хотела сурово наказать и Безбородку и Храповицкого. Разговор с ними был короткий и отрезвляющий. Оба бледные, с опущенными долу глазами, не смея шевельнуться, выслушали все, что о них думала в тот момент государыня. Она не разговаривала с Безбородкой с месяц и совершенно не замечала Храповицкого. Оба токмо Богу молились, что не получили отставки. Вестимо, Екатерина не могла лишиться Безбородки, а Храповицкого вина была лишь в том, что выполнял просьбу графа. Как его уволить? Тогда уж и зачинщика надобно убрать. Словом, государыня не стала лишать себя сих мужей, а Уранову с Сундуновым перевела в Московский театр. Через два месяца отношения государыни с секретарями наладились.

* * *

В новом 1790 году затруднения на двух российских фронтах достигли своей наивысшей точки, посему, Екатерина заменила командующего Мусина-Пушкина на опытного шестидесятилетнего генерал-аншефа, Ивана Петровича Салтыкова, взявшего два года назад вместе с принцем Фридрихом Кобургским турецкую крепость Хотин. Она положила вверить ему главное командование Финляндской армией, хотя всем было известно, что он полководческими талантами не блистал, зато отличался отменной храбростью. Екатерина полагала, что из двух зол надобно выбирать меньшее, и смелый Салтыков будет все-таки лучше, нежели нерешительный Мусин-Пушкин. Адъютантом при новом командующем она назначила, остроумного и не в меру злоречивого, графа Федора Гавриловича Головкина, дабы повоевал на благо отечеству и обтесал свой неуемный характер и чрезмерно острый язык.

Война на два фронта продолжалась. Шведы, несущие немалые потери, никак не просили мира, не говоря уже о турках. На очередном Совете, на котором присутствовал, приехавший накануне Василий Чичагов, императрица рекла:

— Нам нежелательны таковые потери, какие понес отряд капитана первого ранга Тревенена, смело и победно атаковавший в Барезунде шведскую флотилию. Поколику, после зимы, шведы захотят взять реванш за свои постыдные поражения, флоту нашему, особливо, надобно быть наготове. Тем паче, что на суше шведы теперь не предпринимают никаких военных действий противу нашей армии.

Проведя два часа с адмиралом Чичаговым наедине, государыня Екатерина Алексеевна, с легкой душой, попрощалась с ним, понеже старый адмирал обещал раздавить шведский флот.

Пользуясь тем, что русские воевали на два фронта, Польша, угражая, собирала свои войска на российских границах. Пруссия, Британия и Голландия, опасаясь возраставшего могущества России, готовились, под предлогом необходимого политического равновесия, помогать Турции и грозили войною, естьли не будет заключен мир с Портой. Условием заключения мира предполагалось возвращение русскими завоеванных областей, на что гордая Екатерина не собиралась соглашаться.

Сам же Главнокомандующий Светлейший князь Григорий Потемкин-Таврический проживал в Яссах, превратив свою жизнь в ряд великолепных празднеств. Обеды и рауты сменялись балами. Оркестр, как всегда, в триста человек, под управлением композитора Сарти, ежедневно звучал в саду или богатых покоях светлейшего. Цветник красавиц, промеж коих, особливо, выделялись Прасковья Потемкина, жена его племянника Павла Сергеевича, и княгини Гагарина и Долгорукова являли собой украшением всех, учиненных Потемкиным, праздников. Как водилось у князя, тосты за этих представительниц прекрасного пола сопровождались грохотом пушек, во время десерта им раздавались брилльянты. Поначалу Григорий Александрович усиленно ухаживал за княгиней Прасковьей Юрьевной Гагариной, внучкой генерал-прокурора Никиты Трубецкого и родной племянницей графа Петра Александровича Румянцева. Она была в тягости, и князь обещал ей собрать мирный конгресс по составлению мирного договора с турками в ее спальне. На одном из таких праздников, Григорий Александрович, в порыве страсти, обнял княгиню при всех. Взбалмошная и дерзкая Гагарина ответила ему звонкой пощечиной. Не ожидавший подобной реакции, побледневший князь Потемкин, вскочил и вышел из комнаты. Со страху, гости, как одеревенели, не в силах и слова вымолвить. Но чрез колико минут Григорий Александрович паки появился среди гостей: красивый, веселый, широко улыбающийся. Выше всех почти на голову, он, распространяя вокруг себя парфюм, и какой-то необъяснимый магнетизм, подошел к Гагариной. Сделав вид, будто ничего особливого не случилось, дескать, так бывает с женщинами на сносях, князь, поцеловав ей руку, поднес ей красивую брошь из сердолика. Немного опешившая княгиня, победно улыбнувшись, приняла подарок. Казавшийся испорченным праздник, вновь продолжился. После бала, и непредсказуемая княгиня, и ее муж, генерал-майор князь Федор Сергеевич Гагарин ожидали какие-нибудь малоприятные действия со стороны Светлейшего, но, к их радости, все обошлось безнаказанно. Да и, к слову сказать, они знали, что князь Потемкин, никогда не был мелочным и мстительным.

* * *

В самом начале марта, Главнокомандующий князь Потемкин у себя в ставке, и императрица Екатерина Алексеевна в Санкт-Петербурге, получили известие о том, что после двух месяцев особливо мучительной болезни скончался император Иосиф Второй, и прусско-австрийский конгресс в Рейхенбахе изменил свою политику в отношении русских интересов. Вестимо, со смертью императора Иосифа Второго, политика страны, бессомненья, поменяется. Сие печальное известие на некоторое время даже выбило государыню из колеи. Она ценила своего верного союзника, такового же, как и она, деятельного реформатора, искренне любящего свою страну. Теперь, когда на Австрийский престол взошел брат Иосифа Второго, Леопольд, с детства не любящий войну, ни для кого не стало удивительным, что он был вынужден, под давлением соседственных стран, заключить мир с Турцией.

Россия осталась одна, окруженная врагами. Екатерина не владела собой от негодования, пеняя на отвратительного выскочку Фридриха-Вильгельма, коий диктовал свои правила всем соседственным странам. Она почитала его за дурака, и, когда Прусский поверенный в делах, Гюттель, почувствовав как-то себя на приеме во дворце дурно, упал, поранив себе лицо, Екатерина не преминула едко пошутить, сказав, что Пруссия сломала себе нос на ступенях русского трона.

Главнокомандующий армиями, князь Григорий Александрович Потемкин, теперь поневоле, должон был ограничиваться обороной взятых крепостей, так как получить подкрепления войсками было неоткуда. Думать о Константинополе теперь не было никакой возможности. Он даже предпринял первые шаги мирных переговоров с турками, однако они никак не хотели договариваться.

Сидя за своим столом, упражняясь с документами, государыня Екатрина Алексеевна горестно говорила:

— Лихорадку, как и Светлейший князь Потемкин, цесарский император Иосиф, вестимо, подхватил на полях брани. Лучше б он сидел у себя во дворце!

— Может статься, — отозвался Александр Храповицкий.

— Князь Таврический, — откликнулся граф Безбородко, — пенял на него, что вместо того, чтоб концентрировать силы, покойный рассредоточивал их на непрочные кордоны по всей длине своих границ.

— Думаешь, из-за оного и были неприятности на фронте?

— Да, Ваше Величество! И поелику их принц Саксен-Кобург Заальфельд не сумел с первого раза взять ни Хотин, ни Белгород.

Безбородко поморщив губы, задумчиво добавил:

— Да-а-а. Сия лихорадка и усугубила его старую болезнь — чахотку. Или напротив — чахотка усугубила лихорадку.

Присутствующий здесь Храповицкий, перекрестившись, молвил:

— Царство Ему Небесное.

— Царство Небесное, — помянула его и Екатерина. — К слову сказать, — сказала она, — адъютант покойного поведал нашему послу, что даже на смертном одре, несмотря на тяжкие страдания, император продолжал заниматься государственными делами до последнего дня, до двадцатого февраля. — Екатерина всхлипнула, и, отвернув лицо, вытянула из рукава носовой платок.

— Жаль, у покойного нет детей. Каков же теперь новый император в Австрии? — спросил Храповицкий.

Екатерина повернулась, не сразу поняв вопрос, поглядела на него покрасневшими глазами.

— Известно каков, — сказала она, после небольшой паузы. — Его младший брат, Леопольд, коий прежде был герцогом Тосканы. Сказывают — он способный и умный правитель. При нем италийская Тоскана расцвела. Но он не любит воевать, мыслю, изрядно труслив, коли так быстро подписал с турками мир.

Она взяла со стола один из конвертов, вынула сложенный лист и зачитала:

— Король Немецкий, Король Венгрии и Чехии, император Священной Римской империи, — она подняла глаза. — Вот ныне, каков его титул.

Храповицкий заметил:

— Габсбурги — древний род, они ведь правят с конца тринадцатого века.

Граф Безбородко добавил:

— Императоры Римской империи правят уже пять сотен лет… Однако, — озабоченно отметил он, — скорее всего, Леопольд, как и Фридрих-Вильгельм, полностью изменит политику в своей стране.

Екатерина, подумав с минуту, возразила:

— Не думаю, что есть на свете второй такой упрямый и неумный король, как сей Фридрих. Буде сей новый Фридрих, хоть как-то похож на своего дядю — «старого лиса», то для нас оное было бы не худо. Нет, весьма жаль, что император Иосиф так рано ушел в мир иной, — сокрушенно попеняла она, паки приложив платок к глазам.

Храповицкий снова перекрестился, молвив:

— Князь Потемкин-Таврический тоже был весьма хорошего мнения о покойном императоре.

— Князь писал мне, что его племянник Франц, сын Леопольда, является Главнокомандующим австрийских сил. Сей племянник обнаружил личное мужество, воюя с турками.

— Я полагал, что командующий у них фельдмаршал Лаудон, — удивился Храповицкий.

Императрица усмехнулась:

— Видимо, они делают оное вместе, поелику и результаты не самые лучшие.

Глядя в окно, она задумчиво заметила:

— Естьли бы Иосиф так сильно не болел перед смертью, он бы уже направил войска во Францию, на защиту своей сестры Антуаннеты. Узреем, как себя соизволит повести Леопольд. Император же Иосиф был человеком своего времени: просвещенный, умный, дипломатичный и… очень красивый, хоть и не в моем вкусе.

Образ императора Священной Римской империи стоял перед Екатериной. Она подумала о том, что всю жизнь ей нравились большие, вернее сказать, богатырского роста мужчины, светловолосые и голубоглазые, похожие на покойного Иосифа Второго. Но после того, как она увидела красоту смуглого, черноволосого, худощавого венесуэльца Миранду, у нее изменился вкус. Скорее всего, сие и явилось причиной того, что она выбрала себе Платона Зубова, не устояв пред его черными глазами и черными же кудрями. Едино, ее беспокоило, что в новом любимце, опричь внешности, было что-то авантьиристическое в характере, как и в Миранде.

* * *

Морские сражения со шведами весной девяностого года начались для императрицы паки несчастливо. В Петербурге слышалась пальба шведских пушек. Приходилось прибегать к крайним мерам. Кто-то подал даже мысль сформировать отряд из караульных солдат, стороживших правительственные здания. Екатерина теряла крепость духа, и дабы не истребить его в себе, прибегала к чтению философских книг. Она находилась в непривычном для нее нервном возбуждении: от крайнего отчаяния переходила к радости и наоборот.

Вскоре императрица паки вызвала главнокомандующего Балтийским флотом Василия Яковлевича Чичагова в столицу. Еще в начале апреля, министр Адмиралтейств — коллегии, Иван Григорьевич Чернышев, предложил на рассмотрение прожект рескрипта, в котором возлагал основную задачу военных действий на сухопутные войска и галерный флот. Вместе с адмиралом Василием Чичаговым, они положили, что корабельный флот должон был прикрывать операции в Финском заливе, и при появлении неприятеля, употребить все тщание и разбить его. Они разумели, что шведский флот нельзя было назвать слабым: он насчитывал более двадцати линейных кораблей, двенадцать фрегатов, тринадцать различных судов под флагом брата короля Густава, храбреца — герцога Зюдермаландского.

Чичагов, докладывал, что, не имея ни времени, ни возможности проводить учения под парусами необученных экипажей, будет делать упор на артиллерийскую подготовку. Моряков должно было научить быстро и метко стрелять в цель с кораблей, не двигающихся, а стоящих на якоре. Посему, давая отпор нападавшим шведам, Чичагов положил первоначально наблюдать, в какую сторону они направятся.

Второго мая на море шведам не поздоровилось, понеже имело место сражение на рейде порта Ревель. Сей бой стоил шведам больших потерь. Вновь адмирал Василий Чичагов добился нейтрализации противника с относительно небольшими потерями, которые с лихвой компенсировали трофеи. Шведы у Ревеля потеряли два корабля, убитыми шестьдесят один человек, семьдесят — ранено, в плен взято более полутысячи матросов! Русские потери составили всего лишь девять человек и тридцать раненных.

Сим утром, Ея Величество с удовлетворением прочла репорт Чичагова, что сего года, четвертого мая, состоящие в Ревельской гавани корабли, фрегаты и прочие суда выведены в рейд благополучно. Однако радоваться было, как оказалось, преждевременно: всю весну враждующие стороны гонялись друг за другом безрезультатно. Ко всему, у адмирала Чичагова случилось горе: умер его сын Григорий, служивший у него адъютантом.

— Как таковое могло случиться? — вопрошала страшно расстроенная государыня.

— Скорее всего, простудился после тяжелых плаваний по осенней Балтике.

— Какая потеря, какая потеря! — причитала государыня. — Как же не могли его спасти: ведь известно, что от простуды первое средство лук да баня!

Министр Иван Чернышев, опустив глаза, помалкивал.

— Мало того, что мы потеряли адмирала Грейга, теперь еще и не знаю, что будет с адмиралом Чичаговым, до сражений ли теперь ему? — скорбила Екатерина Алексеевна.

— Ваше Величество, — успокаивал ее Безбородко, — род Чичаговых на покойном Григории не иссякнет. У него, Слава Богу, десять сыновей. С ним служит его старший сын, Павел, и на подходе другой сын — Василий.

Сии слова явно порадовали императрицу и возымели свое действие: оживившись, она положила поставить Чичагова Главнокомандующим. Обсуждая с императрицей и адмиралом Чернышевым репорты, поступившие после последнего морского сражения, граф Безбородко воскликнул:

— Прямо-таки Суворов на море!

— Тогда у нас два Суворова на море: Ушаков и Чичагов, — радостно возразил Чернышев. — Нам повезло на сей раз, что море штормило, и шведы принялись нас обстреливать, не став на якоря. Поелику, из за качки, их ядра стреляли мимо. А наши, стоя на якорях и стреляя, как на учениях, изрядно потрепали их двадцать кораблей и шесть фрегатов.

Граф Чернышов обратился к императрице:

— Дабы нанести ощутимый удар по Шведскому флоту, Чичагов просит разрешения соединиться с кронштадской эскадрой вице — адмирала Круза.

Скорая на решения, Екатерина приказала:

— Что ж, немедля отправляйте мое указание на соединение Чичагова с Крузом. А такожде надобно задействовать гребные суда Нассау-Зингена и Козлянинова, Повалишина и Ханыкова.

* * *

Государыня Екатерина Алексеевна была уверена: с ее адмиралами шведам никогда не победить русский флот. Однако она не ложно была обеспокоенна угрозой со стороны Пруссии, Британии, да и Швеции. И не с кем было посоветоваться и потолковать на сей счет. Не с Платошей же рассуждать об оном сериозном положении. К тому же, сожалительно, но еще в вначале весны редкие, но боевые действия на суше, для России, тоже оказались не совсем удачными. Шведы оказались победителями в боях под Керникоски, Пардакоски и Валкиала. На помощь русским войскам государыня Екатерина отправила генералов Осипа Андреевича Игельстрема и принца Виктора — Амадея Ангальт-Бернбургского. Контратака русских была назначена на вечер восемнадцатого апреля. Движение на войско короля Густава было запланировано с трех сторон. Сначала атака русских была удачной: шведам пришлось отступить. Генерал-поручик принц Ангальт-Бернбургский отдал приказ быстрым маршем захватить керникоский мост. Русские захватили вражескую батарею. Шведы начали оставлять шанцы. Но вскоре к ним в помощь подоспел большой отряд и начал теснить русских, перейдя в контратаку. Принц Виктор не дождался помощи. Из-за мощной шведской контратаки русские были вынуждены отступить. Все войска быстро поделили на три колонны. Бригадир Василий Сергеевич Байков, со своими частями армии, подпал под двойной обстрел и получил смертельное ранение. Подкрепления генерал-майора Федора Федоровича Бергмана и бригадира князя Андрея Сергеевича Мещерского не успели вовремя подойти на помощь. Русские войска потерпели поражение. Потери русских убитыми в том сражении — двести один человек, в четыре раза больше, нежели у шведов. Принц Ангальт-Бернбургский и бригадир Байков умерли от ран. Но, в скорости, отряд генерал-майора Денисова разбил у деревни Гайнали семитысячный корпус шведов, которым командовал сам Густав Третий. В то же время генерал-поручик Нумсен, овладев шведскими укреплениями у реки Кюмень, взял у них триста пленных и дюжину пушек. Ко всему, генерал-майор Ферзен, обстреляв противника в районе Свеаборга, заставил их оставить свои укрепления.

Екатерина отписала очередное письмо князю Потемкину:

«Друг мой сердечный Князь Григорий Александрович. Мучит меня теперь несказанно, что под Ригою полков не в довольном числе для защищения Лифляндии от прусских и польских набегов, коих теперь почти ежечасно ожидать надлежит по обстоятельству дел. Я надеюсь, что на Ригу без большой Армии предприятье всякое тщетно будет. Корпус прусский сюда назначенный, сказывают, тридцатитысячный. Дезерцию в оном старание приложено будет умножить. Но со всем тем корпус войск в Лифляндии крайне был бы нужон.

Король Шведский мечется повсюду, яко угорелая кошка, и, конечно, истащивает все свои возможности на нынешнее время. Но долго ли сие будет, не ведаю. Токмо то знаю, что одна Премудрость Божия и Его всесильные чудеса могут всему сему сотворить благой конец. Диспозиция шведского Великого Адмирала Принца Карла нечайно сама собою в оригинале приплыла к ревельскому берегу с созженного шведами, я чаю, корабля. Как они втрое были сильнее, то хотели наши корабли, — окружа, корабль за кораблем пленить, и для того были определены фрегаты, коим пленных кораблей отвести надлежало. Но вместо того Богу угодно было нам отдать шведский корабль, а наши — все целы. Теперь Кронштадтский флот пошел на соединение с Ревельским, а я молю Всевышнего, да поможет нам чудесами своими. Когда люди коротки, тогда Бог всесильный оказывает свое могущество.

Любопытна я знать, кто визирем. Здесь вести есть, будто Юсуф-паша, объявитель войны. Странно, что воюющие все хотят, и им нужен мир: шведы же и турки дерутся в угодность врага нашего скрытного, нового европейского диктатора, который вздумал отымать и даровать провинции, как ему угодно: Лифляндию посулил с Финляндиею шведам, а Галицию — полякам. Последнее заподлинно, а первое — моя догадка, ибо Шведский Король писал к Шпанскому министру, что когда Прусский Король вступит в войну, тогда уже без его согласия ему нельзя мириться. Да и теперь ни на единый пункт, Шпанским министром предложенный, не соглашается, а требует многое себе по-прежнему.

Пришли, пожалуй, скорее известие, где и как войски расположены для выполнения твоего плана. Такожде о Кречетникове. Христос ведает, где он. В Украине доныне его нету. Прощай, мой друг, будь здоров и уведоми меня почаще.

Екатерина

Майя 13 ч., 1790»

Летом война России с Турцией и Швецией продолжалась ни шатко ни валко. Она требовала новых средств и пополнений. Государыня Екатерина рассчитывала, что затянувшаяся война со шведами, рано или поздно, вызовет внутреннее недовольство в Швеции и заставить короля пойти на мир. Но не тут-то было: в конце мая подоспело сражение северо-западнее Красной Горки. Шведы отступили после двухдневного сражения флота адмирала Круза с флотом герцога Зюдерманландского, не имевшего явного перевеса ни с одной стороны, токмо после того, как герцог получил известие о подходе русской Ревельской эскадры. Шведы укрылись в Выборгском заливе, где их весьма успешно заблокировали соединившиеся эскадры адмиралов Круза и Чичагова.

* * *

Сухопарый и прямой граф Александр Романович Воронцов, принимал у себя по четвергам. Посещали его малое количество, весьма близких ему по духу, людей.

— Князь — то наш, Таврической, не худо устроился, — говорил надменным тоном, ухоженный красавец князь Куракин, проговаривая новую фамилию Светлейшего князя с издевкой. — У него в Яссах…

— Уж знаем! — перебил его, восседавший на широком диване, дородный, нарядно одетый, с туго подвязанным на заплывшей шее, белым шелковым платком, Денис Фон Визин. — У него царский дворец в Херсоне, огромный дом в Кременчуге и Николаеве. А в Яссах, я слыхал, он занимает дворец молдавского господаря.

— И токмо лишь? А про преогромный, строящийся дворец в Екатеринославле с четырехэтажным корпусом, вы не слыхивали? — спросил с сарказмом граф Александр Романович Воронцов.

— И сие, не считая его дворцов в Петербурге и Москве, — заметил воспитатель Великих князей, низенький граф Николай Салтыков.

— Ну, сии дворцы по сравнению с теми — чепуха! — лениво заметил Фон Визин.

— А что он построил себе в Крыму? — полюбопытствовал князь Куракин.

— Пока не слышно, чтоб он что-то строил тамо, — ответил граф Салтыков, — видать и он не вездесущ.

Фон Визин возразил:

— Кто-то мне сказывал, что и тамо архитектор Иван Старов строит ему дворец из розового мрамора.

— Розового мрамора! Где это?

— Кажется, в городе Карасу-Базаре.

— Каков сей Потемкин все ж таки дурень, — вдруг, усмехнувшись, изрекла княгиня Екатерина Романовна.

— Паки, какие-то новые выкрутасы? — лениво потянувши свое неподъемное тело, полюбопытствовал сочинитель Фон Визин.

Екатерина Романовна, кивнув в сторону Александра Романовича, поведала:

— Написал нам наш брат, граф Семен Романович из Лондона, что сей Циклоп, надумал выписать из Британии сюда на юг России, якобы для населения пустых земель, кого бы вы думали?

— Кого же?

— Партию преступников и арапов!

Фон Визин фыркнул:

— До чего дошел, сей бездельник и расточитель России! И чем же кончилось сие предприятие?

— Граф Семен отписал государыне, что стыдится доставить просимое под скипер императрицы Екатерины, и она отказала ему в сей затее.

— Вестимо, — глубокомысленно заметил Николай Новиков, московский издатель книг и друг Фон Визина, — сии бандиты могут отпугнуть тамошних мирных и трудолюбивых колонистов, а сами каторжники, непривычные к работе, вернутся к грабежам и разбою.

Княгиня Дашкова бросила на него косой взгляд:

— Да, полноте, в Аглинских землях, я знаю, в тюрьму сажают за кражу лопаты или даже носового платка. Какие же они несносные преступники? — заступилась она за презираемого ею Потемкина, для коей справедливость была дороже всего. — Я знаю, — добавила она, — что князь Потемкин весьма рачительно относится к переселенцам, и ежели открываются какие оплошности, князь не оставляет оного без своего внимания. Он хороший хозяин и организатор всех дел, в оном ему не откажешь. Императрице он сказывал при мне, что незасеянная земля — позор для хозяина, свидетельство его нерадивости, а возделывание ее — источник богатства. И он прав, разве не так, господа?

Фон Визин, глубоко почитающий княгиню, отвел серые с льдинкой глаза, но все же возразил:

— Так-то оно так… Все-то он хочет успеть… И виноградники в Крыму разводит, вина на своих фабриках производит, шелковые мануфактуры устроил, чулочную фабрику построил, разводит овец, лошадей, и воюет на два фронта… Мыслимо ли одному человеку все охватить?

Дашкова не хотела сдавать свои позиции:

— У него много хороших помощников. Один Фалеев чего стоит, не говоря уже о самой императрице. А чулки с его фабрики настолько тонки, что помещаются в ореховую скорлупу. Императрица ими весьма довольна. Сказывала, что князь обещает в ее следующий приезд, покрыть ее путь шелками с его фабрики.

— Да, — наморщил лоб Александр Воронцов, — обещать мы все горазды.

— Да что говорить! Воскликнул Фон Визин, — устроил себе империю в империи. Еще неизвестно что из того выйдет, — сказал он, предостерегающе подняв указательный палец.

Дашкова, усмехнувшись, отозвалась:

— Да, что уж говорить, когда любую птицу видно по полету.

— У нас в Москве, — заговорил неразговорчивый Николай Новиков, — тоже появилась эдакая новая птица — князь Прозоровский.

— О, да! Слыхали! — воскликнул Фон Визин. — Новый московский Главнокомандующий. И как он?

Воронцов саркастически перевел глаза на Фон Визина:

— Кто ж не знает душку Прозоровского? — испросил он с презрением. — Во-первых — выдвинулся угодничеством. Во-вторых — невежественный, подозрительный и, вследствие оного — жестокий градоначальник.

— Сей господин токмо и занят тем, чтоб изводить меня, — с усмешкой поведал Новиков.

— А что такое? — с состраданием в голосе полюбопытствовала княгиня.

Новиков, высоко подняв брови, выпятив губу, сухо сообщил:

— Сей градоначальник, с завидным постоянством токмо и делает, что шлет на меня доносы на имя императрицы.

— Не приведи Господь иметь дело с подобными праведниками! — заметила княгиня, отчего — то опасливо оглянувшись. — И что же он вам вменяет?

Воронцов небрежно бросил:

— Как пить дать, князь Прозоровский пеняет на его масонство, безбожие и издание плохой литературы.

Новиков вяло кивнув, молвил:

— Хотя сам архиепископ Платон, зная меня, говорил, что был бы счастлив, коли все были таковыми христианами, как я.

Глаза Фон Визина, досель лениво обращенные токмо на хозяина дома, вдруг забегали:

— Господа, что же это такое? Как будто объявлена охота на сочинителей! Меня, полагаю, как и вас, пуще прочего беспокоит несчастье с Александром Николаевичем Радищевым. Сказывают, после его ареста, отец вовсе отказался от своего сына.

— Что вы говорите! — откликнулась княгиня Екатерина. — Я слыхала, приговор к нему самый неутешительный, но, Слава Богу, не смертная казнь.

Граф Воронцов, знавший подробности дела своего друга, сообщил:

— Приговор, переданный в Сенат, потом Совет, о смертной казни, был утвержден в обеих инстанциях и представлен государыне. Она, по именному указу, сей приговор заменила на десятилетнюю ссылку. Посему, стало быть, Александра Николаевича отправляют в Сибирь, в Илимский острог.

— Десять лет! И за что? — возмущенно восклиликнул князь Куракин.

— Следствие, вестимо, вел Шешковский? — уверенно испросила Екатерина Романовна.

— Сей Шешковский умеет так нагнать страху…, — заметил щуплый граф Николай Салтыков, чертя что — то на паркете своей тростью.

Граф Александр Романович, со всегдашним своим сарказмом, заметил:

— Сказывают, что нашему палачу Шешковскому ничего не стоит ткнуть палкой так, что зубы затрещат, а то и выпадут. Жертвы его боятся защититься, опасаясь смертной казни.

— Нет у нас смертной казни, — язвительно напомнила княгиня Дашкова.

— И все-равно боятся…Как не бояться, когда, по рассказам, с тебя сняты штаны, оставлен в исподнем, срезаны все пуговицы с кафтана, камзола.

— Потом без обуви ведут в темный каземат…

— Господи! — перекрестился граф Салтыков.

— Спрашиваете, за что десять лет Радищеву? — паки запальчиво, как будто кто — то из присутствующих в том виноват, испрашивал граф Воронцов и отвечал:

— За много чего и, в частности, «за оскорбительные и неистовые изражения противу сана и власти царской», — с издевкой процитировал он слова из судейского заключения. — Вот послушайте, я вам зачитаю часть допроса на последнем судебном заседании:

— «Судья: С каким намерением сочинили вы оную книгу?

Радищев: Намерение при сочинении другого не имел, как быть известным в свете сочинителем и прослыть остроумным писателем.

Судья: Кто именно вам в этом сообщники?

Радищев: Никого сообщников в том не имел.

Судья: Чувствуете ли важность своего преступления?

Радищев: Чувствую во внутренности моей души, что книга моя дерзновенна, и приношу о том мою повинность».

Дашкова с состраданием изрекла:

— Бедный, бедный Александр Николаевич! Ведь, опричь правды, он ничего в своей книге не писал.

Граф Воронцов сурово заметил:

— Не всем нравится оная правда, сестрица! Книга была признана призывом к бунту. Но ничего, я сумею облегчить участь своего друга. А ты, Катя, поостерегись со своей типографией! Не приведи Господь! Бди! Не успеешь оглянуться, как окажешься в Сибири.

— Да, да, граф! А ты уж помоги хорошему человеку! — преданно глядя в глаза брата, попросила Екатерина Романовна.

— А что наша императрица Екатерина Алексеевна? Сказывают, после скандальной свадьбы графа Дмитриева-Мамонова и княжны Щербатовой, у нее появился, благодаря стараниям Нарышкиной, новый любимец, Платон Зубов? Откуда он взялся?

Здесь Николай Салтыков хотел что-то сказать, но его опередил Фон Визин:

— Сказывают, он упросил начальство разрешить ему командовать конвоем, сопровождавшем императрицу в Царское Село. Так он так красовался возле ее кареты, что был замечен…

Салтыков, все-таки с гордостью, вставил:

— Я поспособствовал. Его отец, мой управляющий.

Все закатили глаза, как естьли бы все хотели сказать: «вот откуда ветер дует!»

Княгиня, усмехнулась:

— Что ж, любимый Мамонов станет постылым, а, Зубов… как говорится, «полюбится сова лучше ясного сокола».

— Особливо, естьли учесть, что сия сова имеет весьма привлекательное лицо, да хоть и не богатырь, но весьма крепок, — важно заметил граф Салтыков.

Насмешливо взглянув на него, княгиня категорическим тоном заявила:

— Не станем, друзья, обсуждать прелести нового фаворита нашей императрицы.

Фон Визин, покосившись на княгиню, недовольным тоном изрек:

— Что ж, не станем.

* * *

Приверженцы Светлейшего князя Потемкина, удивляясь появлению Платона Зубова в роли фаворита, называли его ничем не значившим молодым повесой. Князь же Таврический, прознавши о новом любимце государыни, доверил своему близкому другу, заведовавшим его канцелярией, Михаилу Антоновичу Гарновскому, разведать, чей ставленник сей Зубов. В короткий срок Гарновский выяснил, что отец Зубова, бывши другом обер-прокурора Александра Вяземского, такожде знаком с графиней Анной Никитичной Нарышкиной. Основным же протектором нового фаворита был ее родственник, Салтыков Николай Иванович — главный воспитатель внуков Екатерины. Все они, однако, как стало известно князю Потемкину-Таврическому от Гарновского, беспрестанно внушали Платону Зубову и его отцу иметь к его Светлости Потемкину достодолжное почтение. Еще Михаил Антонович узнал, что до того, как произошел «случай» с новым фаворитом, Зубов-отец был управляющим одним из имений Николая Салтыкова. Опричь того, занимал пост вице-губернатора в одной из провинций. Как токмо Платон Зубов оказался в фаворе, отца тут же перевели в Петербург — обер-прокурором Первого департамента Сената, ведавшего важнейшими вопросами государственного управления. Здесь новый обер-прокурор успел проявить себя человеком умным, но злым, недобросовестным и охотником до взяток. Одним словом: «волосом сед, а совести нет». Благодаря сыну, ему сходят с рук некоторые его злоупотребления. Когда Зубов-отец появился в Петербурге, здесь в Конной гвардии уже служили и все его сыновья, коим покровительствовал все тот же Салтыков.

Почти одновременно с Зубовым-отцом в Петербурге появились его жена и дочери. Все Зубовы были представлены императрице. Михаил Гарновский выяснил и то, что особливое расположение и сердечность императрица оказала самому младшему из братьев — семнадцатилетнему Валериану, юноше, обладающему таковыми достоинствами, как смелостью, открытостью, веселостью и, что Платону Зубову не понравилось аттенция императрицы к младшему брату. Вот почему, опасаясь успеха Валериана, он добился отправки его в действующую армию к князю Потемкину.

Когда юный подполковник Валериан Зубов появился в Яссах, в ставке Светлейшего, тот уже доподлинно много чего знал о новом фаворите императрице. Однако оная перемена особливо не волновала Потемкина, ибо он был уверен, что новый любимец государыни никак не сможет соперничать с его персоной. Светлейший князь давно привык к тому, что не является единственным фаворитом императрицы, но был уверен, что никто не сравнится с ним ни по силе многолетнего влияния на Екатерину, ни по плодам его деятельности на благо Российской державы. На самом деле: где были ныне Завадовский, Зорич, Корсаков, Ермолов, Мамонов и другие, пытавшиеся соперничать с ним? Поелику никто и не ждал, как и сам Потемкин, что молодой флигель-адъютант, проведший несколько ночей с императрицей, рекомендованный враждебным ему Салтыковым, сможет вытеснить из ее сердца венчанного мужа и соправителя.

Приезд Валериана Зубова не заставил самоуверенного князя Таврического изменить свой обычный, как со стороны казалось, праздный образ жизни. Он ничуть не опасался, что брат фаворита, находясь рядом, в его ставке, сможет повредить ему во мнении императрицы, оказываясь вольным или невольным свидетелем его разнообразной деятельности в Яссах. И, хотя из Петербурга приходили все новые доказательства чрезмерного влияния Зубова на императрицу, Потемкин не спешил в столицу, понеже от наблюдательного Михаила Гарбовского, он узнал, что Зубов ничего из себя не представляет. Стало быть, покинет свой пост, как токмо он, Светлейший князь, захочет избавиться от него.

Однако, судя по письмам, где Екатерина взяла себе за правило непременно упоминать о своем новом любимце, она, допрежь была отменно довольна им. Вел себя Зубов, как писала Екатерина, скромно, выказывал ей искреннюю любовь и трогательную заботу. Что еще надобно, молодой душой, но все же стареющей женщине? Недавно, желая укрепить положение Зубова, Екатерина написала Потемкину, что Платон Александрович весьма скромен и был бы доволен, естьли бы получил звание корнета. В конце сентября Светлейший, пойдя ей навстречу, написал «Записку к докладу»:

«Как нет теперь командира, отсудствием моим, в Кавалергардском корпусе, то всеподданнейше прошу о пожаловании в Корнеты Вашего Императорского Величества флигель-адъютанта Зубова.»

Чему Екатерина весьма обрадовалась и написала ему благодарственное письмо.

* * *

Что ж: жизнь прекрасна! И ее не испортила Екатерине даже Марья Шкурина, способствовавшая роману Мамонова с Щербатовой и, посему, вынужденная покинуть двор. Дочь преданного ей по гроб, покойного, бригадира Василия Шкурина, взятая во фрейлины с четырнадцати лет, теперь официально, отпросилась от двора. Екатерина отпустила ее, выдав двенадцать тысяч рублев на приданое. В середине сентября Шкурина уехала в Москву к Дмитриевым-Мамоновым.

Кстати, Екатерина заметила, что исчезновению Александра Мамонова радовались многие, но более всех ее бессменный советник, граф Александр Андреевич Безбородко. Однако, все оное, что называется, являлись мелочами жизни. Императрице ежедневно приходилось вникать в куда более важные события и дела, кои требовали незамедлительного решения. Она с неизменным ужасом читала депеши барона Ивана Матвеевича Симолина из Парижу. Всю разнородность ее переживаний касательно революции во Франции ей самой было трудно осознать и, тем паче, передать или объяснить кому-то. Париж — город, в котором спокойно и легко рубили головы аристократов, цвета нации! Уже расправились с интендантом армии, Фулоном, голову которого насадили на палку и носились с ней по городу. Сей пример говорил сам за себя. В то же время, малоизвестный капитан Бертье, вернувшийся доброволец-борец за американских колонистов, напротив, получил полковника и командовал версальской национальной гвардией.

Изрядно напуганная страшной революцией, Екатерина в последнее время была раздражительна и чуть ли не больна. Однажды она сорвалась на Великого князя, коий, читая в ее присутствии, депеши из Франции, в негодовании, воскликнул:

— Я бы давно все прекратил пушками!

Екатерина, не сдержавшись, резко осадила его:

— Ты кровожадный дурак! Али ты не знаешь, что пушки не могут воевать с идеями?

Она переслала барону Симолину через Амстердам солидную сумму в шестьдесят тысяч ливров, предназначенную для подкупа нужных людей, благодаря чему, барон довольно скоро раздобыл ключ к шифру Этьена Женэ — нового французского поверенного в делах в Петербурге. Такожде он вошел в контакт с депутатом от духовенства, членом Национальной Ассамблеи, Шарлем Морисом де Талейраном, родственником офицера де Дама, служившего при князе Потемкине. Екатерине хотелось бы использовать страх, коий внушали Парижу британские вооруженные морские суда в Портсмуте. Британия, пытаясь устрашить Россию, держала наготове могучую, без малого в сорок линейных судов, эскадру для похода противу России, дабы оказать давление в решении «Очаковского кризиса». Однако, на ее взгляд, не страшная русскому флоту сия эскадра, могла бы легко повергнуть французскую флотилию!

— Как бы так учинить, — говорила императрица своим секретарям, — да развернуть аглинский флот, да на французов?

Безбородко бросал на Екатерину удивленные взгляды:

— Ужели вы, Ваше Величество, не ведаете, каковы король Георг и его управитель премьер Питт? К ним ни на каковой драной козе не подъедешь.

Подперев большую с проседью голову рукой, он задумался, засим сказал со смешком:

— Разве токмо Вы, Ваше Величество, с вашим великим умом, сумеете что-либо придумать? Тем паче, мыслю, сие не тако трудно было бы учинить, учитывая их вековую враждебность к друг другу.

Хотелось Екатерине ответствовать ему что-нибудь сообразное, но лишь молвила:

— Посмотрим, что предложит нам граф Семен Романович Воронцов… Я послала ему запрос в Лондон.

— Мыслите, дрогнет что-либо у них в парламенте? Ведь знают, что и до них дойдет всякая революционная ересь, — полюбопытствовал Храповицкий.

Императрица, оглянувшись в его сторону, ответствовала скептически:

— Пусть займутся делами своей страны. А то недалек час, когда и у них заведутся революционеры, понеже везде хватает недостойных трусов, не знающих ни веры, ни закона, ни чести.

Храповицкий тихонько прокашлявшись, испросил:

— А что у нас предпринимается, Ваше Императорское Величество, дабы избавить страну от революционной заразы? Имею в виду, опричь того, что все иммигранты из Франции подписывают бумагу, что они не якобинцы и будут вести себя, как подобает у нас в России?

Безбородко подобострастным тоном изрек:

— Сия мера с подписыванием бумаги, кстати, мыслю, весьма поучительна и правильна, государыня-матушка!

Екатерина паки скептически усмехнулась:

— Вы же ведаете, граф, что всех юнцов, кои принимали участие в июльских событиях, или записавшихся в парижские клубы, я отозвала в Россию и отправила в места отдаленные.

Безбородко согласно кивал. Взгляд у него был удрученный. Вдруг спросил:

— А что с шумным делом Радищева? Сказывают, Шешковский вывел его на чистую воду?

Екатерина, сделав недовольную гримасу, небрежно ответствовала:

— Сей «писака», изволил написать пасквиль на российскую жизнь, нарушающий общественный покой! Начинается сия прежалкая повесть о семье, проданной с молотка за долги господина. Ужели вам не пришлось почитать сей «шедевр»?

Храповицкий негодующе изразился:

— Я прочел его, государыня. «Шедевр» сей направлен на то, чтобы произвести в народе негодование противу начальства. К тому же наполнена оскорбительными и неистовыми изражениями противу всех и вся!

Безбородко, выпятив губу, с аттенцией слушал кабинет-секретаря. Екатерина удрученно барабанила своими длинными пальцами по столу и молчала.

Закончив, разволновавшийся Храповицкий, по привычке, дернул толстую мочку своего уха.

— Да-а-а, — протянул Безбородко, — после революций в Америке и Франции, народы осмелели, позволяют себе вольности непотребные.

Екатерина пожала плечами. Вспомнив про новое дело, сказала:

— Теперь еще одна забота: не знаю, что делать с книгоиздателем и масоном Николаем Новиковым. Новый Главнокомандующий Москвы, князь Прозоровский, шлет доносы на его неблагонадежность.

Безбородко поднял брови, заметив:

— Книги — дело сериозное, особливо, в деле распространения крамолы. Многие масоны мне весьма подозрительны.

Екатерина, задумчиво взглянув на Храповицкого, как бы испрашивая его совета, строго изрекла:

— Я положила, Александр Васильевич, послать графа Александра Андреевича в Первопрестольную, авось сумеет разобраться с сим Новиковым, как вы полагаете?

Храповицкий, улыбнувшись и скрытно подмигнув Безбородке, ответствовал:

— Не худо будет послать туда графа. Он разберется. Мыслю, по Новикову и Радищеву плачет Сибирский тракт, «великий кандальный путь», по которому прошли и проехали тысячи арестантов. Александр Андреевич, как человек премудрый, быстро выяснит их масонские умствования. Все скрытое станет явным!

Екатерина, думая о своем, продолжала барабанить по столу. — А, что вы думаете, граф, о султане Селиме касательно грузинского вопроса? — спросила вдруг она.

Безбородко, замерев на мгновенье, изразился, как на докладе: — Селим и его дипломаты все еще тщатся уговорить грузинского Ираклия Второго восстановить дружественный союз с Турцией и порвать с нами отношения.

— Но христианская Грузия все-таки стоит за дружбу с Россией.

— Слава Богу, сие так! Но все же…

Императрица досадливо заметила:

— Однако, каковые у нас ненадежные союзники. Куда ни кинь… Могу полагаться токмо на свою армию и флот. Вот кто не подведет!

Государыня, вдруг заспешив, отдала последние распоряжения и удалилась. Секретари проводили ее стоя, с поклоном.

Безбородко, повернувшись к коллеге, сериозно изрек:

— Вот, мой друг, полагаться можливо токмо на свои силы.

Храповицкий согласно кивнул, засим, усевшись за свой стол, полистав бумаги и, найдя нужную, сказал Безбородке:

— Послушайте, граф, вирши, кои сегодни мне преподнесли от Радищева.

Безбородко, удивленно повел бровью, оглянувшись на дверь, добродушно откликнулся:

— Давай.

— Толстые губы Храповицкого зачитали:

«Ты хочешь знать: кто я? что я? куда я еду? —

Я тот же, что и был и буду весь мой век:

Не скот, не дерево, не раб, но человек!

Дорогу проложить, где не бывало следу,

Для борзых смельчаков и в прозе и в стихах,

Чувствительным сердцам и истине я в страх

В острог Илимский еду».

Выслушав, Безбородко с сочувствием молвил:

— Жаль человека! Слава Богу, не казнили, пошел по государевой дороге в Илим. Не ко времени он опубликовал свое «Путешествие». Не случись во Франции революции, мыслю, Екатерина даже похвалила бы оного пиита, а теперь… чего ж ты хочешь?

— Да… Вестимо, граф, вы, куда как правы: все напуганы крамольной революцией.

* * *

Собиратель исторических книг, владелец крепостного театра, масон, сенатор, с начала второй турецкой войны — член Совета при императрице и Президент Коммерц-коллегии, недавно составивший таможенный тариф, одобренный государыней Екатериной Алексеевной, граф Александр Романович Воронцов, весьма гордился собой. Гордился, понеже не ложно завидовал положению в обществе своей сестры, директора Российской Академии и младшему брату Семену, российскому послу, резидента города Лондона и никак не хотел быть ниже их по рангу. Сегодни его навестила сестра, Екатерина Романовна, и у него появилась оказия переговорить с ней, как старший брат с младшей сестрой, о ее сыне, неожиданно женившегося на купеческой дочери, Анфисе Алферовой. Молодой племянник, князь Павел Михайлович Дашков, умолил дядю поговорить с его матерью о примирении, поколику Екатерина Романовна резко сократила его денежное довольствие. Княгиня была страшно расстроена, что ее любимый, высокообразованный сын тако низко пал, выбрав себе в жены ту, которая никак не могла сравняться с ним в отношении общественного положения.

— Но, сказывают, она отменно хороша собой, — заметил ей брат. — Женился по любви. Ты же тоже любила своего Михаила Дашкова.

Екатерина Романовна, дернув плечом и отвернув лицо, сказала в крайнем возмущении:

— Мой муж — князь! А она — купчиха! И не проси за него: я Павла никогда не прощу!

Граф помолчал, надеясь, что сестра, как оное иногда, но бывало, остынет. Потом снова принялся ее увещевать:

— Катенька, однако, Христос велел нам прощать обиды…

Княгиня сверкнула глазами:

— Я все на свете готова простить! И ты знаешь, колико мне пришлось показать свою доброту, — она всхлипнула. — Но князю Павлу Михайловичу, на которого я положила годы, стараясь дать ему блестящее образование, я никогда не прощу! — промолвила она, приглушенным от комка в горле, голосом. Со слезами на глазах, сестра Александра Романовича, прошла к столу с графином и, налив воды, залпом выпила.

«У нее и привычки, как у государыни. Раз — и целый стакан воды залпом выпила, стало быть, совсем не в духе», — подумал Воронцов. Он жалостливо смотрел на сестру. Приятной внешности, сероглазая, пышноволосая, весьма моложавая в свои сорок семь лет, она отпугивала от себя мужчин своим умом, прямолинейностью и высокомерием.

— Что же делать, Катя? — спросил он. — Не отказываться же от него, как ты отказалась от Анастасии Михайловны, своей дочери. Сие будет притчей во языцех доденже будешь жива.

Екатерина Романовна, покраснев, резко отвернулась. Засим, гордо подняв упрямую голову, громко изрекла:

— Может таковое статься! Стало быть, ну и пусть! Мне не впервой давать за себя жесткий и честный ответ! И перестанем об оном!

Не зная, что и сказать, граф молчал. Оттерев носовым платком слезы на лице, княгиня довольно ровным голосом переменила материю разговора:

— Лучше расскажи, что происходит в Совете.

Александр Романович пристально взглянув на Екатерину, понял, что дальнейший разговор о племяннике бесполезен. Вздохнув, молвил:

— Сей час твой сын, мой племянник, князь Павел Михайлович в действующей армии, стало быть, с женой не живет. Знаю, ты давно его не видела. Не беспокойся, он здоров. Сказывают, он раздобрел, уж не тот стройный поручик. Я поспособствовал возведению его в чин бригадира. Князь Павел Михайлович показывает себя изрядно, не какой-нибудь трус.

Княгиня Екатерина Романовна снова дернулась:

— Чего не доставало! Он научился в Великой Британии быть джентльменом и крепким мужчиной. Не то, что оные безмозглые французы-хлюпики, которые токмо и умеют, что махать шпагами! Поражаюсь, как мог наш дядя — канцлер любить Францию?

— Однако, Катя, сия прекрасная, как ты почитаешь, Британия — люто ненавидит Россию!

Княгиня промолчала. Опустив глаза, она некоторое время о чем-то размышляла. Молчал и граф. Княгиня, подняв глаза, взволнованно заговорила:

— Что нам Франция, али еще кто! Хоть российский народ, по словам императрицы: «от природы беспокоен, неблагодарен и полон доносчиков» и, добавлю, никогда не имел опыта демократии, все же — допустить в нашей стране крамольные революционные идеи можливо токмо безумцам. Государыня Екатерина же, любящая Россию, на оное никогда не пойдет, даже будучи в душе республиканкой.

Воронцов видел, сестра намеренно меняет неприятную для нее материю разговора.

— Она, ученица Вольтера, д’Аламбера и Руссо, стало быть, вестимо, республиканка, — заметил с усмешкой граф. — А, что такое республика? Это умеренная монархия, к примеру, как аглинская, в коей власть дается не токмо королю, но и представителям сословий!

Сестра пожала плечом:

— Мне понравилось, как намедни высказалась касательно оного Екатерина Алексеевна: «Есть ли монарх — зло, то сие зло необходимое, без коего нет ни порядка, ни спокойствия». И я с ней согласна.

Граф ответствовал саркастической сентенцией:

— Я тоже согласен. Мне нравится, что у нас в России установился порядок: кругом тишь да гладь, и коли б не война, была бы Божья благодать.

Екатерина Романовна усмехнулась:

— Теперь особливая благодать, когда страна воюет. Однако, конечно, хочется верить в оную благодать для нашей матушки — России. Что говорит Совет при императрице, касательно сей революции? — спросила она, усаживаясь супротив брата, в кресло. Граф, устало подперев рукой свою большую седую голову, ответствовал:

— Ну, мнение императрицы ты, полагаю, ведаешь: революционную Францию, угрожающую королевской семье, Екатерина Алексеевна почитает за «притон разбойников», «адово пекло», где «верховодят шайка безумцев и злодеев», во главе с Робеспьером. Это ее слова.

— Я тоже почитаю сию страну за адово пекло! Не хочешь ли ты сказать, что сие не так?

— Отчего же? Так, вестимо… Хотя многие думают по-другому. Немало наших неоперившихся молодцев приветствуют революцию. Однако государыня правильно полагает, что оная революция развертывается в неблагоприятной для нее международной обстановке: почти все монархи Европы заняты сведением счетов с нами, с Россией, создав, так называемый «Очаковский кризис». Никак нашим врагам неймется: хотят наши завоевания свести на нет.

— Полагаю, и некоторые оперившиеся мужи от них не желают отстать, к примеру, твой друг Радищев.

Брат Дашковой слегка смутился, косо взглянув на сестру, молвил:

— Я вместе с Радищевым посещал масонскую ложу «Урания», многие годы приятельствовал с ним. Не могу же я от него отказаться теперь, когда он в беде.

Княгиня сделала гримасу:

— Да, разве я противу него? Помогай ему. Знаю, он хороший писатель и человек. Просто книгу выпустил не ко времени.

Брат ее удрученно подтвердил:

— Не ко времени… годом раньше — все было бы, полагаю, по — другому.

Помолчав, Екатерина Романовна, продолжила беседу:

— Стало быть, Англия, Пруссия и Польша грезят мечтами поставить… — княгиня выпятила свою пухлую нижнюю губу, точно так же, как это иногда делала императрица, — поставить Россию на прежнее место… в то время, как их мало интересует, что происходит во Франции?

— Грезят, сестрица, грезят и еще как грезят! Плетут всяческие козни. Наш брат, Семен, пишет из Лондона, что на императрицу нашу рисуют всякие карикатуры, где ее показывают, как она заглатывает Крым и готова съесть всю Европу. Лондон интригует, тщась учинить всяческие препятствия, дабы нам не достался Очаков. Им не до Французской революции, поверь мне!

Дашкова сверкнула глазами:

— Глупцы! Как могут правительства наших соседей не видеть для себя опасности в оном революционном разгуле? Это же очевидно, что вся Европа в опасности!

Граф усмехнулся:

— Вообрази, княгиня, все они, как в летаргическом сне. Ненависть к нам им глаза застила. Одна государыня Екатерина, можно сказать, трезво оценивает обстановку в стране, коя опасно заражена революционными идеями.

— Так сие опасно не токмо Бурбонам, но и Гогенцоллернам, Габсбургам, Ганноверам и, вестимо, Романовым.

— Вот, поелику, дабы обезопасить свой трон, Екатерина Алексеевна и велела барону Симолину, установить контакты с влиятельными членами Национального собрания и с некоторыми членами его Дипломатического комитета. Даст Бог, все образуется к нашей пользе, — сказал граф и строго посмотрел на сестру.

— Я знаю, что вы, княгиня, весьма умны, и не станете вести разговоры о сей материи с кем-либо. Понеже сии дела государственной важности.

— Благодарствую за доверие, Александр Романович. И прошу вас, не сумневаться касательно наших любых разговоров.

Помолчав с минуту, она добавила:

— И прошу вашей любезности, дорогой мой брат, никому не сказывать о наших с сыном и дочерью отношениях.

По щекам княгини снова поползли слезы, которые она быстро и зло смахнула.

* * *

В великолепном Шуваловском дворце на Итальянской улице друзья праздновали день рождения всеми уважаемого почетного члена Академии наук, действительного члена Императорской Российской Академии, обер-камергера и действительного тайного советника, восьмидесяти трехлетнего Ивана Ивановича Шувалова. Как всегда, со вкусом одетый сановитый тайный советник в свои годы выглядел прекрасно: крупную свою фигуру он держал прямо, густые вьющиеся седые волосы с залысинами гладко зачесаными назад, карие с зеленцой глаза смотрели зорко на постаревшем, но приятном лице. После вкусного, обильного обеда, на десерт которого были поданы, окроме всего, еще и экзотические ананасы, гости расселись на диванах и креслах большого, ярко освещенного сотнями свечей, зала. Супротив хозяина сидел, свободно раскинувшись на широком кресле, его ровесник — обер-шенк Императорского двора граф Александр Александрович Нарышкин. К ним токмо подошел его младший брат, граф Лев. Старший Нарышкин, продолжая беседу с Шуваловым, проворчал:

— Посмотрите на нашу императрицу! Как быстро она сбросила маску либерализма…

Граф Лев, усаживаясь рядом, иронически улыбаясь, заметил ему:

— Как тут не сбросить ее, когда нынче стали понятны пренеприятнийшие последствия просветительских учений ее любимых французских философов.

Сидящая неподалеку на диване вместе с Анной Никитичной, старшая дочь Кирилла Разумовского, Наталья Кирилловна Загряжская, горячо, в своем духе, запротестовала:

— Екатерина Алексеевна никогда не была либералом! Я мыслю, она лишь мечтала об «абсолютизме с человеческим лицом»! Так сама императрица изражалась. Чтобы и волки, то бишь — помещики были сыты и крестьяне, стало быть, — овцы были целы.

— Вот именно: «с человеческим лицом», а лицо у нашей Екатерины Алексеевны самое лучшее в целом свете, — поддержала ее Анна Никитична.

— Воистину!

Иван Иванович Шувалов, известный тем, что посещал Вольтера в его Фернейской усадьбе, тоже высказался:

— Государыня наша тщится, чтоб в России царило благоденствие. И даже ее переписка с Вольтером давала ей нужный эффект. Старик Вольтер своими посланиями к ней, кои читала вся Европа, тщился прославить Россию, унизить врагов Екатерины и остановить враждебное отношение к нашему государству. Поелику, полагаю, государыне нашей нет надобнсти «сбрасывать маску», понеже она ее никогда не носила.

— Именно, не носила, — повторила за ним графиня Нарышкина.

Лев Александрович нараспев, довольно весело, произнес свою сентенцию:

— По-ла-гаю, государыня не осу-жда-ет фило-со-фов. Все они грешны лишь тем, что заблуждались, не зная о возможности такой абсурдной и жестокой тирании в своей же стране.

— И правильно говорит государыня: «токмо голод и чума приведет французишек в разум», — паки вставила свое слово Анна Никитична.

Шувалов, приглаживая свою лысеющую голову, молвил:

— Вы знаете, что я прожил во Франции много лет. Мне жаль сию страну. Она мне — второе отечество, но полагаю, что парижские канальи учинили отвратительные мерзости, прикрываясь свободой. И я согласен с императрицей, что все, что там сейчас происходит есть жестокая и абсурдная тирания, с коей человечеству никогда не приходилось сталкиваться.

Граф Строганов, взглянув на Шувалова, изразил, общую, благую для всех мысль:

— Чаю, у нас такового никогда не случится, благодаря политике нашей премудрой императрицы.

* * *

Императрица взяла, лежавшее на шелковой, затканной золотыми цветами подушке, овальное зеркало с серебряной ручкой и посмотрела прямо себе в глаза. Даже полумрак спальни не мог скрыть следы, оставленные временем на ее лице. «Да, ничего не скажешь, хороша ты поутру, матушка, слов нет! То-то любимцы бегут от тебя… Что ж: не все сбывается, что желается. Правильно говорит Никитична: «Не ведает царь, что делает псарь». Вот и сбежал Мамонов к молоденькой». Екатерина усмехнулась, и зеркало отразило пронзительный и холодный блеск ее серо-голубых глаз. Никогда она не считала себя красавицей и всегда помнила слабые стороны своей внешности, но богатый жизненный опыт научил ее тому, что внешность ничего не значила без воли и ума даже в делах амурных. Она знала, что мужчин покоряла ее энергия, молодой дух и, вестимо, тот шанс, который она давала своему фавориту. Но сие было до смерти Александра Ланского. Теперь у нее не так силен интерес к мужской силе и красоте. Токмо тело ее требует свое и никуда ей от оного не деться. Она прекрасно понимала, что объятья Платона Зубова надобно примерно оплачивать, и она не скупилась: как и все ее предыдущие фавориты, он получил титул, поместья, и даже часть власти. Наблюдая за ним, Екатерина чаяла, что он не поступит с ней, как Корсаков и Мамонов. Сей человек слишком амбициозен и никогда не захочет потерять свое положение. Посему, Екатерина, ради того, дабы ей не пришлось заново менять себе любимца, положила не обращать внимания, на часто случающися, скрытые и явные промахи своего последнего фаворита.

Потерять Зубова, означало остаться одной, понеже она более не желала ничего менять в своей приватной жизни. Она не любила одиночества и никогда не скрывала этого. Для чего? Разве она монахиня? Она монархиня, и все тут!

В свои шестьдесят она с удивлением отмечала в себе, что, к своему стыду, паки влюбилась. Признаками оного было то, что не переставала восхищаться своим «Черноголовым», Платошей Зубовым. Своей подруге Никитичне, коя и приложила руку к их знакомству, она говорила:

— Я здорова, весела и, как муха, после студеной зимы, ожила. А то уж думала — заснула я на веки вечные. Как же обходителен со мной сей вьюноша!

— Да, уж молодец наш Платон! — любовно оглядывая Екатерину Алексеевну, важно вторила ей Никитична. — Он весьма пригож и силен, ничего другого не скажешь, и, что наипаче хорошо, так то, что он и вся его семья весьма почтительна к Вашему Величеству.

Екатерина доверительно делилась:

— Князь Потемкин очень хорошо об нем отзывается. Сказывает, не может не любить человека, коий мне угождает… Он де, к нему нелесную будет иметь дружбу, за его привязанность ко мне.

— Что ж, князя Потемкина на мякине не проведешь, знать, достоин его аттенции наш Платон Александрович!

Екатерина заулыбалась:

— Нет, князя не проведешь…

Она помолчала и вдруг вспомнив, сообщила радостную новость:

— Ты не слышала? У Платоши же есть сестрица, Ольга Александровна. Она выходит замуж за моего камергера Александра Алексеевича Жеребцова. — Уж, каковая красавица и умница у Платона сестра!

— Но, ведь она весьма молода. Ей всего-то пятнадцать или шестнадцать…

— Почти шестнадцать и она совершенно взросло выглядит.

— Сказывают, сестра его, в самом деле — восхитительно красива и весьма остра на язык. На редкость…

— Да, я оное сразу уразумела, — согласилась Екатерина. — Нелегко придется моему бедному камергеру, не инако: быть сему жеребцу, как бычку на верёвочке…

Графиня, нетерпеливо заявила:

— Бог с ним, с Жеребцовым! Я хочу изразить другое: я в сущем восторге от Вашей, Ваше Величество, прекрасной пиесы «Горе-Богатырь!», коий смотрела с вами намедни.

Нарышкина порывисто и крепко обняла Екатрину, коя счастливо улыбаясь, благодарно поцеловала подругу.

Довольная императрица испросила:

— Понравился тебе там король Густав?

— Смех, да и токмо!

— А как неразумный сын-царевич, коий отправился на войну?

— О, да, государыня моя! Ловко вы выставили Павла Петровича, коий своими подвигами, токмо и делает, что смешит народ, — ответствовала Нарышкина, взглянув на Екатерину двусмысленным взглядом: дескать, уж слишком государыня выставила своего сына на смех.

Екатерина, сузив глаза, молвила с насмешкой:

— Пусть посмеются люди над забавной удалью шведского короля и неумелостью царевича.

Паки помолчав, Екатерина поведала подруге:

— Есть у меня еще одна презабавная новость для тебя.

Нарышкина заулыбалась:

— Любопытно, любопытно…

— Вообрази от кого я намедни получила письмо?

Анна Никитична озадаченно повертела головой.

— Ума не приложу.

— И я бы не догадалась. Письмо от Дмитриева — Мамонова.

Никитична расширив глаза, на мгновение замерла:

— От Мамонова?! Вот тебе и на! Пришел в себя! И что ему надобно?

— Представь, просится ко мне назад! Снюсь я ему, и каждую минуту думает обо мне, — говорила Екатерина и глаза ее смеялись. — Помнишь, я говорила тебе, что ему быстро надоест Шербатова? Одно дело ходить раз в неделю по двадцать минут по парку с ней, а другое дело жить вместе в одном доме. Вот Дарья, как я и предсказывала, ему быстро надоела.

Анна Никитична сморщила лицо, как от зубной боли:

— И что же теперь? Вернешь изменщика?

Екатерина круто и весело развернулась к ней:

— Ни за что! Пусть прочувствует, что мне пришлось пережить… И, ты же знаешь, я никогда не возвращаюсь к прошлому. Никогда! И баста!

— За что я тебя люблю и почитаю, голубушка моя! — почти пропела Никитична и, раскинув руки, довольная, встала, дабы обнять императрицу.

* * *

Потемкин был в крайнем раздражении из-за медлительных действий сухопутных войск генерала-аншефа Ивана Петровича Салтыкова в Финляндии, которые не позволяли воспользоваться успехами адмирала Чичагова на море. Приказы же императрицы не выполнялись по всяческим причинам. Государыня вновь собрала Совет.

— Сей горбоносый Чичагов увел флот к нашим берегам. Он тщится сберечь свой флот, ограничиваясь блокадой, разведкой, охраной судоходства и поддержкой гребного флота, действующего в шхерах. Не вижу храбрости в его действиях, — говорил обиженно, сердитым голосом Иван Григорьевич Чернышев.

Императрица, повернувшись всем корпусом к Чернышеву, изволила коротко изъяснить ему:

— Ужели вы не ведаете? Он же объяснял: таковая тактика его — вынуждена, граф. Вы сами знаете, каковая у нас острая нехватка в опытных матросах. Вот он и избегает решительных боев. Чичагов компенсирует сие тем, что грамотно использует всяческие прикрытия островные, предпочитает вести бой, ставя судна на якоря. Я считаю его стратегию и тактику вполне разумной. Но вот сухопутные войска…

Чернышев, внимательно слушавший императрицу, обиженно выказывал свое несогласие:

— Однако, Ваше Величество, пассивность их позволила королю Густову вновь перейти в наступление. Как я понимаю, он хочет разбить русские эскадры по очереди, высадить, как он угрожает, десант у Ораниенбаума и диктовать свои требования русскому двору. Он уже высадил в марте свой десант в Палдиски, уничтожил запасы, заклепал наши пушки и успел уйти до прибытия подкрепления из Ревеля.

Видя неудовольствие государыни, Чернышев замолчал, собираясь с мыслями, Засим вновь заговорил:

— Намедни, Чичагов донес, что теперь он выставил посты на маяках, кои будут предупреждать о приближении противника.

— Посмотрим, каковой толк будет из всех оных потуг, — саркастически заметила государыня.

Ей не верилось, что оное даст каковые-то результаты, но их не долго пришлось ждать.

Заблокированные после Красногорского сражения, в Выборгском заливе корабли шведов уже месяц стояли в глубине Выборгского залива, их несколько фарватеров сновали между островами и мелями, пытаясь вырваться, но русские посты на маяках пресекали их движение. Кронштадская эскадра вице-адмирала Круза и флот Чичагова развернулся противу Шведского. Хотя, Екатерина торопила, адмиралы почти месяц сжимали блокаду. Кораблям короля Густова не удавалось перейти в контролируемые Швецией финские воды из-за белых ночей, не позволявших действовать скрытно, а такожде из-за юго-западных ветров, неблагоприятных для шведского парусно-гребного флота, общей численностью до четырех сот судов с тремя тысячами орудий и более тридцати тысяч матросов и солдат на борту.

Русский Балтийский флот, блокировавший оба морских прохода, ведущих в Выборгский залив, дожидался подхода гребной флотилии вице-адмирала принца Карла Генриха Нассау-Зигена со стороны Кронштадта. В блокаде шведского флота приняли участие основные русские силы из пятидесяти линейных кораблей, фрегатов и малых кораблей с почти тремя тысячами орудий и около двадцати одной тысячи матросов на борту. Такожде в оном участвовала эскадра поддержки — двадцать галер под командованием капитана Петра Слизова, восемь гребных шхерных фрегатов под командованием вице-адмирала Тимофея Козлянинова и около полусотни малых галер.

Вдруг, двадцать второго июня, во время военного совета шведского командования, подул долгожданный благоприятный для шведского флота северный ветер. Король Густав решился на отчаянный шаг: на прорыв сквозь русскую блокаду. По его приказу, шведские суда начали обстрел русских береговых батарей. Одновременно шведские шлюпки, под командованием подполковника Якоба Тёрнинга, атаковали русскую эскадру западнее острова Васикансаари в западной части Бьёркского пролива. С большим трудом перед самым сражением офицерский состав уговорил короля Густова покинуть корабль «Серафимерорден», и пересесть на шлюпку. Личный состав, не участвовавший в управлении боевых действиях, укрылся в трюмах. Шлюпка с Густавом благополучно прошла под русскими ядрами. В то же время, шедший западнее гребной строй, состоявший из фрегатов, нескольких пушечных шлюпок и тендеров, под командованием Тёрнинга, рассёк первый ряд русского заграждения и вступил в схватку со вторым. Шведский корабль-турум «Стирбьорн», несмотря на ураганный обстрел, сумел прорваться через заслон, нанеся значительный урон флагманскому кораблю Повалишина «Святой Пётр» и бомбардирскому судну «Победитель».

Взорвавшиеся два шведских судна, усеяли поверхность прохода множеством обломков. Взрыв нанёс серьёзные повреждения шведским кораблям, прорывавшимся через русское заграждение. Клубы дыма, вставшие над заливом, резко ограничили видимость для команд и канониров обеих сторон. Тем не менее, соединения русских кораблей, блокировавшие выход из залива, вскоре были окончательно рассечены стремительным продвижением шведов. Русская блокада соединённого шведского флота в Выборгском заливе была прорвана.

Шведский парусный флот, уцелевший при прорыве блокады в Выборгском сражении, ушёл в открытое море, затем направился на ремонт к морской крепости Свеаборг близ Хельсинки. Хотя Чичагов преследовал врага до самого Свеаборга, однако, будь он решительнее во время сражения, вполне возможно было в том сражении взять в плен самого шведского короля. Однако, шведский флот потерял шестьдесят семь кораблей, русские же — ни одного корабля. Теперь вражеской стороне нечего было и думать о высадке десанта и захвате Санкт-Петербурга.

* * *

Казалось, что князю Таврическому не до дел насущных. Однако он их никогда не забывал, предпочитая отдаваться работе в ночное время, когда не надобно было ухаживать за женщинами. Он с аттенцией просматривал сотни бумаг, делая в них специальные пометки, после чего их разбирал его неизменный секретарь и близкий друг, Василий Степанович Попов, коий обрабатывал и отсылал их нужным лицам или в соответствующие департаменты.

Курьеры от начальников частей то и дело прибывали в Яссы с донесениями и за получением приказаний главнокомандующего. Жизнь в Яссах кипела, полная всяческих событий и любопытных казусов, кои пересказывались из уст в уста адъютантами, курьерами и генералами.

Среди них чаще других собирались родственники главнокомандующего Павел Потемкин и Александр Самойлов с женами, коих обхаживал князь.

— Слыхал про ротмистра Линева, курьера от генерал-аншефа Суворова, прибывшего третьего дня? — спросил Павел Сергеевич.

Самойлов переспросил:

— Ротмистра Софийского кирасирского полка? Знаю его. Он известен, как умный, образованный и богатый человек, но чрезвычайно невзрачной наружности: сам высок, но лицо узкое, глаза тоже узкие, крупный нос…

— В том то и суть, что все дело в его невзрачности, — заметила красавица Прасковья Потемкина.

— Сей ротмистр, — весело продолжил Павел, — по прибытии, был тотчас же представлен Главнокомандующему. Приняв от него депешу, князь Потемкин, привыкший окружать себя приятными лицами, взглянув на его лицо, поморщился и сквозь зубы приказал явиться назавтра.

Прасковья ироническим тоном продолжила:

— Когда на другой день Линев явился к князю, тот пристально посмотрел на него, паки поморщился, сказав, что ответ на донесение готов, но Линев ему еще нужен, назавтра.

— Что же, наш Главнокомандующий? Решил помурыжить бедного курьера? — испросил Самойлов.

— Не инако, — отвечал, посмеиваясь, Павел Потемкин.

— И что же Линев?

Прасковья рассмеялась:

— Оскорбленный таким обращением, наш Линев ответил так резко, что князь рассмеялся и кинулся его обнимать.

Александр Самойлов усмехнулся:

— Любопытно… И как же он ответил, да еще и резко?

Павел Потемкин, тщась говорить в лицах, поведал:

— Он ответил примерно так: «Я вижу, вашей Светлости не нравится моя физиономия; мне это очень прискорбно; но, рассудите сами, что легче: вам ли привыкнуть к ней, или мне изменить ее?»

Самойлов рассмеялся. Глядя на него, Павел Потемкин, тоже рассмеявшись, заметил:

— Вот-вот, сия ремарка и привела в восхищение нашего князя. Расцеловав его, он тут же произвел Линева в поручики.

— Ну, с нашего князя сие легко может статься, — заметил племянник Светлейшего. — Не мудрено, что горожане и окрестные жители чуть не молятся на щедрого князя.

— Взять хотя бы случай с огурцами, не далее, как сегодни. Слыхали?

Прасковья не слыхала, а Павел был свидетелем сего происшествия. Александр и Павел вдвоем и изложили Прасковье суть дела, начало которого имело место за месяц до сегодняшнего дня. Дело же было в том, что один из окрестных крестьян, узнав, что князь охотник до огурцов, принес ему ранней весной несколько штук. Потемкин удивился, откуда крестьянин мог так рано достать свежих огурцов.

Тот доложил, что у него есть нечто вроде парника, и как токмо поспели первые огурцы, он счел долгом привезти их и ударить челом Светлейшему. Григорий Александрович щедро наградил его.

Слухи об этом вскоре распространились по окрестным деревням. Когда наступило лето и огурцы выросли уже на грядках в огородах, одна крестьянка начала понукать своего мужа свезти огурцов Светлейшему. Как выяснилось, надеясь на щедрое вознаграждение, она уговорила мужа отвезти князю целый воз огурцов и прихватить арбузов в придачу. Но муж заупрямился: кое-как согласившись везти огурцы, от арбузов решительно отказался. Григорию Александровичу доложили о приезде мужика. Князь был в тот момент не в духе и приказал выбросить те огурцы мужику на голову. Челядь с радостью принялась буквально исполнять его приказание.

Пока в мужика швыряли огурцами, он, изворачиваясь, приговаривал: «Хорошо-таки я сделал, что не послушался бабы и не взял арбузов, а то теперь ими меня бы забили до смерти».

Все кругом смеялись и изрядно веселились. Потемкин, увидев в окно исполнение своего приказания, о коем уже успел позабыть, послал узнать о причине такого веселого настроения слуг.

Когда ему подробно доложили о поведение мужика, избиваемого его собственными огурцами, у Светлейшего князя пропала хандра, и он, улыбнувшись, велел дать ему довольно значительную сумму денег.

— Да, крут и щедр, и справедлив князь Потемкин, — отметил Самойлов.

— Крут и щедр, но так уж и справедлив? — возразил Павел.

Самойлов, уже собиравшийся распрощаться, сказал:

— А вот послушай: недавно, у одного купца, где квартировали наши офицеры, случилась кража, грозившая хозяину совершенным разорением.

Он принес Потемкину жалобу, объяснив, что причина кражи была та, что люди Светлейшего беспрерывно днем и ночью ходят со двора, вследствие чего нельзя запирать ни ворот, ни дверей.

Григорий Александрович, убедившись в справедливости жалобы купца, приказал немедленно вознаградить его сполна наличными деньгами из своей шкатулки.

— Разве не будут люди уважать такого справедливого начальника? — испросил, гордо оглядывая собеседников, Самойлов, но наткнулся на кривую усмешку Павла.

— Ко мне, своему троюродному брату, он несправедлив, — ответствовал он с сарказмом, бросив на жену тяжелый взгляд, — понеже замучил своим вниманием мою жену, а, следовательно, и меня.

Александр Самойлов, зная о том, посерьезнев, предложил:

— Уехать бы Прасковье Андреевне?

Потемкин запальчиво воскликнул:

— Он не разрешает ей ехать, желает ежедневно лицезреть ее! Оскорбленный муж, вдруг метнулся к шкафу и вынул какую-то бумажку.

— Вот, — воскликнул он, злобно разворачивая ее, — какие письма он ей пишет, послушай:

«Ты смирно обитала в моем сердце, а теперь, наскуча тесно-тою, кажется, выпрыгнуть хочешь. Я оное знаю понеже, во всю ночь билось сердце, нежели ты в нем не качалась, как на качелях, то, конечно, хочешь улететь вон. Да нет! Я — за тобою и, держась крепко, не отстану, а еще к тому прикреплю тебя цепью твердой и ненарушимой моей привязанности».

Зачитав, Павел Потемин кинув гневный взгляд на Прасковью Андреевну, прошипел:

— Привязанность у него! Ишь ты, подишь ты!

Александр Самойлов посмотрел на притихшую Прасковью, сидевшую в кресле, опустив очи долу. Глаз было трудно отвести от такой красоты. Самойлов видел, что и недовольный ею муж, все-равно не налюбуется ею.

— Да-а-а, — сказал Александр Николаевич. — И таковое бывает. Наш князь всех женщин желает обаять своей неистощимой любовью. И никто его остановить не может. Хоть взять моих двоюродных сестер Энгельгардт, его племянниц. Они его обожают…

Перебив его, Павел Сергеевич желчно возразил:

— Княгиня Гагарина смогла: дала ему звонкую пощечину. Сразу отрезвел. Побежал, еще и подарок преподнес.

Самойлову, чувствовавшему всю неловкость положения, хотелось посоветовать: «Не может жена, сам дай ему пощечину», но вместо совета, заметил ему:

— Ну, таковых дерзких и неуемных, как Гагарина, более нет в нашей империи, друг мой Паша.

Потемкин, как бы читая его мысли, сказал в раздражении:

— Я, было, пикнул один раз противу его страсти к моей жене, так что было! Он схватил меня за аксельбант, потом за грудки, приподнял и завопил: «Я тебе язык ниже пяток пришью! Все оные награды ты получил от меня, хотя ты их и не заслуживаешь! Поелику я буду брать от тебя все, что тебе принадлежит, когда мне заблагорассудится!» Можешь себе вообразить таковое?

Павел возбужденно, прошелся вокруг стола. Немного успокоившись, бросив взгляд на Самойлова, скептически молвил:

— Стало быть, вот так, друг мой!

Самойлов, не имея возможности хоть как-то помочь ему, виновато отвел глаза.

* * *

В ставке Главнокомандующего Светлейшего князя Григория Александровича Потемкина праздновали новую морскую победу. Князь получил донесение, что восьмого июля в Керченском проливе, под командованием Федора Федоровича Ушакова, имело место морское сражение с турецкой эскадрой, насчитывавшей десять линейных кораблей, восемь фрегатов и около сорока вспомогательных судов. Она шла из Турции для высадки десанта в Крыму. Однако ее встретила русская эскадра, примерно с таковым же количеством кораблей, фрегатов и судов. Используя наветренное положение и превосходство в артиллерии, примерно в двести шестьдесят орудий, турецкий флот с ходу атаковал русский, направив свой главный удар на авангард, бригадира флота Гавриила Кузьмича Голенкина. Однако тот, на своем корабле «Мария Магдалена», выдержал их атаку, и точным ответным огнем сбил его наступательный напор, приведя в замешательство турецкий флот. Капудан Гиритли Гази-Хуссейн паша все же продолжил свой натиск, подкрепляя силы на направлении главного удара кораблями с большими орудиями. В разгоревшемся сражении оказалось, что ядра с русских фрегатов, поставленных в линию из-за недостатка линейных кораблей, не долетают до неприятеля. Видя это, Федор Ушаков приказал отойти слабым фрегатам. Этим маневром Ушаков пытался отвлечь противника на слабые суда, разделив его силы. Однако Хуссейн-паша всё усиливал давление на авангард, тогда Ушаков сомкнул остальные корабли плотнее и поспешил помочь авангарду.

Турецкий вице-адмиральский корабль, выйдя из линии и став передовым, начал спускаться на русский авангард с целью его обхода. Но Ушаков предвидел возможное развитие событий, а потому, мгновенно оценив обстановку, подал сигнал фрегатам резерва защитить свои передовые корабли. Фрегаты подоспели вовремя и заставили турецкого вице-адмирала пройти между линиями под сокрушительным огнем русских кораблей. Остатки турецкого флота спешно вышли в открытое море.

Получив сообщение о сей победе, Главнокомандующий, собрав соратников, громко возвестил:

— Ну, что друзья! Восьмого июля, под командованием контр-адмирала Федора Федоровича Ушакова, имело место Керченское сражение с эскадрой Капудана паши Гиритли Хусейна!

Потемкин обвел окружающих его генералов и ординарцев сверкающим глазом.

— Виват, адмиралу Ушакову! — выкрикнули некоторые из них.

Потемкин, перекрестившись, воскликнул:

— Адмирал не пропустил османов к Крыму! Слава ему и русскому флоту! Посему он порушил планы турецкого командования по захвату полуострова. Промеж ними были и Гиритли Хуссейн-паша, и Саид-бей, и Риали-бей, и Патрон-бей и все — противу едино одного Федора Ушакова! Вот так, друзья, мы русские бьем турок! И будем бить!

Князь с бокалом в руке, подняв его высоко, обвел всех взглядом и, в завершение, сказал:

Адмирал Ушаков еще не вернулся с похода, но я пригласил вас всех, господа, отметить сей знаменательный день здесь во дворце. Даст Бог, Федор Федорович прибудет через колико дней, отметим его победу в другой раз!

Паки, стоя, князь, оглядев всех, воскликнул:

— Виват Россия, виват императрица Екатерина Алексеевна! Виват Адмирал Ушаков! — и залпом выпил свой бокал вина.

Все шумно и многократно повторили за ним «Виват!»

* * *

Императрица Екатерина, Мария Перекусихина и Фредерик Лагарп, наставник юных Великих князей, вместе с их товарищами — греком Калагеорги Ванечкой и юным графом Павлом Строгановым, прогуливались по Царскосельским аллеям парка. Ребята-подростки, можно сказать, воспитывались вместе. Говорили о немецких родственниках императрицы. Екатерина любила во время прогулок, между делом, слегка поэкзаменовать своих внуков.

— Да, моя бабушка — Альбертина-Фридерика Баден-Дурлахская, супруга Кристиана Августа Шлезвиг-Гольштейн-Готторпского. Она умерла через год после рождения вашего отца, Павла Петровича. У бабушки было одиннадцать детей, среди них и ваша прабабушка Иоганна.

— Ого! Одиннадцать! — воскликнул Константин. Даже нашу матушку опередила. А сия Альбертина — нам прапрабабушка?

— Именно, пра-пра, милый мой.

— А отчего наш двоюродный дед, — любопытствовал дерзкий Константин, — ваш родной брат Фридрих, не приедет к нам? Хотелось бы на него посмотреть, познакомиться…

— Ах, мой милый, — сказала Екатерина, ласково проведя рукой по его белой голове, — у брата моего нет времени, он должен заниматься своим маленьким хозяйством.

Сама же в тот момент подумала: «Его токмо здесь не хватало! Хотя… как дед, он бы, может статься, был бы кстати».

— А много еще немецких княжеских фамилий, опричь Ангальт-Цербстской, Мекленбургской, Готторпской и других? — полюбопытствовал Александр.

— Ох, как много! И Браденбургские, и Голштинские, и Ганноверские, Дармштадские…

— В самом деле — много. Не то, что у нас в России: Романовы и — все, — отметил Александр.

— А вот вы историю изучаете с вашим наставником мсье Лагарпом и другими учителями. — Екатерина бросила на Лагарпа свой приветливый взгляд. — Изучили ли вместе с ним какие фамилии самые влиятельные в русской истории?

— Семья Демидовых, — сразу откликнулся Константин.

— И что ты знаешь о них?

Константин нисколько не смущаясь, ответствовал:

— Они основатели железно-рудных заводов.

Александр перебил его:

— Род Демидовых берет начало от кузнецов, живших в селе Новое-Павшино, недалеко от Тулы. Известен Никита Демидов. Ему, наш прадед Петр Великий, дал дворянство. А Акинфий, его сын, умножил его заводы по всей России.

— Еще Морозовы, — поспешил изложить свои знания, славный подросток, Ванечка Калагеорги.

Екатерина, положила свою руку ему на плечо. Она была весьма привязана к младшему сыну покойного придворного доктора — грека Дмитрия Калагеорги. Иван воспитывался вместе с Сашей и Константином, дабы они учились у него разговорному греческому языку. Мальчик, счастливо сияя глазами и улыбкой, поведал:

— Савва Морозов, был крепостным, но сумел выкупить себя и сколотил состояние продажей тканей. Потом его четверо сыновей стали во главе текстильной мануфактуры.

— А еще Мамонтовы, — кашлянув, добавил простуженным тонким мальчишеским голосом, юный граф Павел Строганов. — Про него знаю, что он вольноотпущенный крестьянин из Калужской области. Иван Мамонтов заработал капитал на винных откупах.

Екатерина окинула его признательным взглядом:

— Молодцы, знаете недавно разбогатевшие фамилии, а еще постарше кого знаете? Александр? — обрат илась она к старшему внуку. Тот, поколебавшись, все-таки выдал:

— Толстые. Их предок в четырнадцатом веке уехал из Германии и поселился в Чернигове, а его потомок Андрей получил прозвище Толстой. Среди них много знаменитых военачальников, всяких чиновников, мореплавателей, они являются гордостью России.

— Умница, Сашенька, — возрадовалась бабушка-государыня. Я подробно изучаю историю России с древних времен, но не обратила внимания, что Толстые — немецкого происхождения.

— А еще старее фамилия Голицыних, — заявил Константин. Их род восходит от литовской династии Гедиминовичей, и среди них были всякие бояре, дипломаты, фельдмаршалы, чиновники, сенаторы. Один из них, Борис Голицын был дядькой Петра Великого, он его воспитал, а закончил дни свои в монахах при… Флорищевой пустыни. Сказывают, сей род самый многочисленный в нашей стране.

Екатерина погладила его по голове, хотела похвалить, но тот продолжал:

— И Трубецкие. Они тоже потомки Гедиминовича. Происходили, кажется, от генерал-поручика Юрия Юрьевича Трубецкого.

Константин сосредоточенно, сдвинув белесые брови, тщился вспомнить еще какие-нибудь факты из истории фамилий.

Остальные мальчики с интересом слушали его и согласно кивали, дескать: мы тоже оное знаем. Константин же продолжал увлеченно:

— К древним фамилиям относятся и Долгоруковы. Он вообще происходит от самого Рюрика. Прозвище Долгорукий получил князь Иван Андреевич Оболенский, за свою злопамятность и мстительность.

— Молодец, мой мальчик, — сказала Екатерина, в который раз удивляясь цепкой памяти внука, — но ты ведь знаешь, что общих корней с основателем Москвы, Юрием Долгоруковым он не имеет, не так ли?

— Не имеет, — подтвердил Константин.

— Сей, другой Юрий Долгоруков участвовал в подавлении восстания Степана Разина, ходил на войну в Крым, — добавил Ваня.

— Ну, а ты что скажешь, — обратилась Екатерина к робкому Строганову.

Тот смущенно помолчал, потом сказал:

— На мой взгляд, самый древний из названных, есть род Воронцовых, моих родственников, который восходит к варяжскому воину Шимону Африкановичу. Он прибыл в Киев в начале одиннадцатого века. Они все изрядные воины, воевали противу Мехмет-Аминя, противу крымских татар. А теперь их представляет Александр Романович Воронцов, член Высочайшего Совета, коий раньше упражнялся работой в посольствах Франции, Англии и его брат Семен Романович, теперь посол в Англии. А их сестра, Екатерина Романовна Дашкова, директор Российской Академии, — с гордостью довершил граф Строганов.

— И Волконские тоже от Рюрика, — гордо поведал Александр. — Их родоначальник Иван Юрьевич, владел имением на берегу реки Волконь под Тулой. Михаил Волконский вместе с Ермаком покорял Сибирь. А потом он же защищал Панфутьев монастырь от Лжедмитрия и там погиб. Сказывают его кровь, капавшая с его тела до сих пор невозможно стереть с пола.

Павел Строганов, внимательно слушавший и, видимо, позавидовавший осведомленности Великого князя, шмыгнув, добавил:

— Еще важные фамилии, такие как Пушкины, Строгановы, Юсуповы, Шереметевы, Шуйские.

Константин сразу откликнулся:

— Мне нравятся Пушкины. Родоначальником там был Григорий Александрович, по прозвищу Пушка. Он был дружинником Александра Невского и героем битвы противу Тевтонцев.

— А боярский род Шереметевых восходит к Андрею Кобыле — боярину Ивану Калите и предку наших Романовых. Не так ли, Ваше Величество? — спросил Александр.

— И более того, — отметила Екатерина, — фельдмаршал Борис Шереметев первым в истории России получил титул графа. Отсюда у нас и пошли оные графские титулы.

Екатерина подмигнула детям и ласково отметила:

— Молодцы, вижу, знаете и гордитесь своей историей и фамильями, которые творили ее!

— А кто из вас скажет мне, кто же был последним Рюриковичем на русском престоле?

— Я знаю, — немедленно ответствовал Александр. — Василий Шуйский стал последним царем. Его предком был брат Александра Невского, Андрей Ярославович. А царь Василий Иоаннович Шуйский царствовал четыре года, сражался против Лжедмитрия, поляков и литовцев. Кстати, у него была весьма молодая и красивая жена. Сказывают, Шуйский водился с колдунами, и народ его не любил. В конце концов, поляки взяли его в плен, и, в скорости, он умер у них в застенках. А молодую красавицу жену подстригли в монахини. Или нет, их обоих постригли…

Екатерина с видимым удовольствием слушала любимого внука и радовалась его памятливости. Она паки потрепала его светлые кудри.

— То-то, не надобно водиться с колдунами и всякими прохиндеями. Сие к хорошему никогда не приведет. Молодец, Александр! Ты прав, последним Рюриковичем был Василий Шуйский, а первым Романовым сразу после него стал совсем молодой и достойный боярин Михаил Романов, а вы его пра-пра-пра-правнуки.

— Ну, и очень — очень влиятелен теперь князь Потемкин, — заметил, увлекшийся перечислением славных фамилий, Александр.

Екатерина обняла его за плечи:

— Да, князь Потемкин-Таврический… Он того заслуживает паче многих других, друг мой милый, Александр Павлович.

* * *

Отправив основной состав парусных боевых кораблей, уцелевших при прорыве Выборгской блокады, на ремонт в Свеаборг, король Густав и флаг-капитан подполковник Карл Олаф Кронстедт, решившие во что бы то ни стало взять реванш, отвели галерный флот к Роченсальму. Здесь они начали подготовку к атаке русского флота. На рассвете двадцать восьмого июня, в день очередной годовщины восшествия императрицы Екатерины Второй на престол, шведы увидели приближающийся русский флот и приготовились к сражению.

Русские решили прорываться на шведский рейд с одной стороны Роченсальмского пролива. Начальник русского гребного флота в Финском заливе вице-адмирал Карл Нассау-Зиген подошёл к Роченсальму глубокой ночью. Не сомневаясь в победе в сражении и желая сделать подарок императрице ко дню восшествия на престол, вице-адмирал, без предварительной разведки, сходу начал бой. С самого начала битвы её ход оказался благоприятным для шведского флота: взяв пример с адмирала Чичагова, они, на сей раз, закрепились на роченсальмском рейде мощным якорным строем. Несмотря на значительное превосходство русских в личном составе и корабельной артиллерии в первый день сражения их корабли, атаковавшие южный фланг шведов, были отброшены ураганным ветром и обстреляны с берега шведскими береговыми батареями, а такожде стоявшими на якоре шведскими галерами и канонерскими лодками. Затем шведы, умело маневрируя, переместили канонерские лодки на левый фланг и смешали строй русских галер. Командующий же русским флотом Нассау-Зиген проявив, как он сам потом считал, излишнюю самоуверенность и легкомыслие, ничем не мог помочь в сложившейся тяжелой обстановке. Боевые действия длились до позднего вечера, русский флот не смог прорваться на рейд и нанести сколь-нибудь значительный ущерб шведскому флоту. В ходе панического отступления большинство русских галер, а вслед за ними фрегатов и шебек было разбито штормовыми волнами, затонуло или опрокинулось. Несколько русских парусных кораблей, вставших на якорь на боевых позициях, было взято на абордаж, захвачено в плен или сожжено. Утром следующего дня шведы закрепили свою диспозицию новой успешной атакой. Остатки русского флота были окончательно отогнаны от Роченсальма. Потери российской стороны в сражении составили около семи с половиной тысяч убитыми, ранеными или захваченными в плен из восемнадцати с половиной тысяч человек. Было потоплено, сожжено или взято на абордаж шестьдесят четыре! русских корабля, захвачена в качестве трофея треть русского флота — двадцать два боевых корабля, в том числе флагманский корабль Нассау-Зигена «Катарина». Шведские потери составили всего пять потопленных кораблей и около трехсот человек убитыми и ранеными. Это было полное поражение. Таких потерь никто не ожидал. Шведы сумели взять реванш за все свои предыдущие поражения.

* * *

Принц Нассау-Зиген, казнивший себя за поражение в морском сражении при Рочесальме прибыл в Царское Село просить императрицу об отставке. Войдя в кабинет Ея Величества, он, молча склонился в глубоком поклоне, и подошел к протянутой руке. Екатерина, зная о страшном поражении при Рочесальме, тоже молчала. Когда же принц подошел к ней, она, увидев сухой блеск глаз на его смертельно бледном лице, вздрогнула и обеспокоенно спросила:

— Здоровы ли вы, принц?

— Я жив и здоров, Ваше Величество, но лучше бы я погиб!

— О чем вы говорите, принц Карл! Ваша жизнь нам дорога, зря…

Принц, еще пуще побледнев, и, дерзко перебив императрицу, четко изразился:

— Ничего она не стоит: из-за меня погибло много людей, затонули корабли, мы проиграли важное сражение. Посему, я прошу отставки, Ваше Императорское Величество! Я никогда более не взойду ни на один корабль.

Екатерина сама от его слов побледнела.

— Успокойтесь, принц, — тихо промолвила она, — не всегда адмиралы могут вести победоносные сражения, бывают и поражения. А естьли вспомнить колико сражений было победоносных, благодаря вам…

Нассау-Зиген, угнув голову, упрямо повторил:

— Ваше Императорское Величество, милостивая Екатерина Алексеевна, сия битва была полностью проиграна из-за моей самонадеянности, и я должон сам себя наказать. Принц говорил решительно и категорично. Екатерина поняла, что возражать как-либо супротив его решения бесполезно. Жестом руки она пригласила его за стол:

— Пожалуйте, принц, прошу вас, садитесь супротив меня, и расскажите, как все происходило.

Принц Нассау, сразу как-то обмякнув, вяло прошел к креслам. Екатерина, позвонив, приказала принести кофею и, обратив ласковые глаза на вице-адмирала, ободрила его:

— Не бойтесь, принц, я все пойму, начните с первой минуты. А паче того, давайте сначала вспомним с вашим участием победительное первое Рочесальмское сражение. Я ведаю, такожде, что после поражения у Красной Горки, эскадра неудачника, герцога Зюдерманландского в Выборгском заливе встретилась и объединилась с гребной флотилией под командованием меланхольного короля Густава Третьего.

Принц, облизнув сухие, тонкие губы, не поднимая глаз, продолжил:

— И тогда я был не на высоте, Ваше Величество: Кронштадтская эскадра вице-адмирала Круза, встретившись с моей, Ревельской эскадрой, блокировала Выборгский залив. Несколько дней мы предпринимали вылазки противу наших врагов.

— И долго вы так шпыняли шведов?

— Сожалительно, но подул благоприятный для шведов ветер, им удалось прорваться и уйти в Свеаборг. Я бы сказал, что и тут моя вина, государыня, и вспоминать не хочется тот бой.

Екатерина растерянно смотрела на него, и паки потщилась успокоить его:

— Однако шведы потеряли шестьдесят семь кораблей, в том числе семь линейных и три фрегата, русский же флот потерь в кораблях не имел.

— Согласен, Ваше Величество, — кивнул принц, не поднимая глаз. — В результате того сражения был окончательно сорван шведский план по высадке десанта и захвату Санкт-Петербурга. Но я имею в виду, естьли бы я был бы расторопнее, то шведы потеряли бы более кораблей.

Нассау-Зиген замолчал, собираясь с мыслями. Хмуря брови и лоб, он все не решался поднять глаза. На лбу и висках появились капельки пота.

— Что же с последним сражением? — осторожно испросила государыня.

Принц, сглотнув, заговорил дрожащим голосом, выдавливая из себя слова:

— Второе, июльское Роченсальмское сражение, имело место там же, что и первое. Шведы паки укрылись на рейде, на сей раз, они значительно усилили оборону, в частности, разместили на островах батареи и поставили на якоря гребной галерный флот.

Екатерина знала в подробностях о последнем сражении, но желала выслушать версию виновника поражения. Кивая, она испросила:

— Паки командовал брат короля?

— Нет. Сам король Густав. Под ним было почти двести кораблей, из них около тридцати крупных.

— Весьма много. А у нас?

— У меня было сто пятьдесят кораблей, из них крупных — тридцать один. В отличие от Первого сражения, мы решили прорываться на рейд с одной стороны пролива. Я подошел к Роченсальму в два часа ночи, и, не проведя разведки, в девять утра начал бой. Боевые действия длились до одиннадцати часов вечера.

— Это что же? Сражение длилось тринадцать часов?

— Четырнадцать. Наш флот так и не смог прорваться на рейд и нанести сколь-нибудь значительный ущерб шведскому флоту, поелику шведы, воспользовавшись сильным ветром, умело маневрировали и смешали строй русских галер, фрегатов и шебек.

— Каковые же были наши потери?

— Всего в том бою погибло пятьдесят наших кораблей, многие из которых были выброшены на камни или подожжены своими командами.

Голос принца дрогнул, он замолчал. Молчала и Екатерина. Удрученная, она не могла смотреть на принца. Нассау более не мог говорить. Кофе его остыло, он к нему не притронулся. Взглянув на него, Екатерина нашла, что еще минута, и он заплачет. Поелику, она заторопилась попрощаться с ним, с тем, чтобы встретиться еще раз на следующей неделе. Но и она, и он заведомо понимали, что второй встречи не будет.

* * *

— Как продвигаются дела с шведскими представителями, — строго испросила государыня Екатерина Алексеевна, вошедшего вице-президента Адмиралтейства графа Ивана Григорьевича Чернышева. Постаревший, граф, выглядел, несмотря на плохие вести о последних морских сражениях, весьма холеным и даже сиятельным в своем белом красивом морском мундире. Стоящий за креслом императрицы, Платон Зубов, в аксельбантах, усыпанных бриллиантами и лентой Андрея Первозванного через плечо, сузив глаза, зорко следил за происходящим. Тяжелый взгяд его красивых темных глаз, как будто сверлил графа. Тут же за столом сидел советник императрицы, граф Александр Безбородко.

Со вздохом императрица взялась за бумагу с вензелем шведского короля.

— Как чувствуют себя шведы, Иван Григорьевич? — обратилась она к морскому министру. Как дышится толстяку Гу?

Чернышев, выпятив грудь, отрапортовал:

— Жив он, государыня, наши ядра, к вящему нашему сожалению, не достали его в предыдущем сражении. Видать, Бог сберег его. — Чернышев передал государыне пакет. — Здесь вот, Ваше Величество, подписанный пакет договора с шведами. Все земли остаются в прежних границах Tribus verbis — Status Quo ante bellum, хотя можно было нам затребовать кое-что от них. Однако, они, зная, что все наши силы на турецком фронте, настаивали на своем.

Не успел Чернышев закончить, послышался недовольный и даже издевательский голос фаворита государыни:

— Status Quo ante bellum! Плохо работают наши дипломаты, вот ни на чем и не могут настоять. И вообще позор русскому флоту после Рочесальмского сражения! Куда смотрело министерство? Кому позволено так бездарно воевать?

Екатерина Алексеевна ласково-укоризненно посмотрела на своего фаворита:

— Есть ли вы, Платон Александрович, имеете в виду принца Нассау, то он прислал мне все свои награды назад и просит увольнения со службы, несмотря на то, что я ему простила оное поражения, учитывая его прежние многочисленные победы.

— Сие поражение, государыня-матушка, стоит поболее его семи побед, — хмуро заметил Платон Александрович. Таких потерь Россия не помнила…

Екатерина возразила:

— Платон Александрович, мы все плохо работаем. Включая меня. Одна надежда на Александра Васильевича Суворова, да на Светлейшего князя Потемкина. А, по готовящемуся договору со шведами, мы, слава Богу, ничего не потеряем.

— А как же разрешение им ежегодные беспошлинные закупки хлеба, зерна, муки? — неуступчиво возразил Зубов.

— Всего лишь на пятьдесят тысяч рублев, Ваше Сиятельство Платон Александрович, — обращаясь к нему, мягко заметил граф Чернышев.

— И на двести тысяч рублев пеньки, — парировал, сверкнув взглядом, Зубов.

— Зато, Платон Александрович, — паки мягко напомнил министр Адмиралтейства, — подтверждена незыблемость постановлений Ништадского и Абоского мирных договоров. Теперь у нас вечный с ними мир.

— Надолго ли! — продолжал изъявлять свое недовольно Зубов. — Возможно, пройдет полгода и шведская пушечная канонада, будет паки слышна в Петербурге и паки встревожит вас, Ваше Величество и весь двор… Паки вы не будете спать, а Безбородко будет паки плакать…

При оных словах, Безбородко смущенно, опустил голову, схватившись за свой подбородок, понеже все видели: в день нападения шведов он доподлинно плакал.

Терпеливый граф Чернышев напомнил:

— Однако, Платон Александрович, уж на следующий день мы получили известие о поражении шведов после двухчасового сражения и все примерно успокоились, понеже неприятель был разбит и прогнан.

Зубов презрительно усмехнулся и язвительно изрек:

— Зато, господин вице-президент Адмиралтейства, совсем недавно, в день восшествия императрицы на престол, победу праздновали не мы, а Шведский король.

Екатерина Алексеевна, паки, устремив ласковый взгляд на своего любимца, примирительно молвила:

— А я не ложно надеюсь, Платон Александрович, что никогда более не услышу звон стекол в наших окнах от шведских пушечных выстрелов. К тому же, по некоторым признакам, мы заметили наклонность короля Гу обратиться на ум и кончить войну для него еще более, нежели для нас, тягостную.

Платон Александрович упрямо сжал губы, готовя очередной выпад, но императрица обратилась к Безбородко.

— Как продвигаются дела с турецкими представителями, — строго испросила она его.

Зубов вынужденно остановил свои тирады и, повернувшись к Безбородке, глядя на него в упор, принялся сверлить взглядом ненавидимого им тайного советника.

Чувствуя сей неприятный взгляд, граф, едва не срывающимся голосом, молвил:

— Пока никаких изменений, Ваше Императорское Величество.

— Подойдите, граф, к карте, — пригласила его Екатерина.

Александр Андреевич, замешкавшись, мельком взглянул на, так сказать, своего соперника, и неровной походкой подошел к государыне.

Екатерина Алексеевна разглядывала большую, развернутую на весь стол, карту. Она показала точку на реке Дунае, приглашая Безбородко тоже взглянуть на нее.

— Здесь, Александр Андреевич, находится армия Суворова, — ткнула она пером. — Князь Потемкин-Таврический прислал депешу, где сказывает, на неделе возьмет турецкий Измаил. Скажите, — обратилась императрица к генерал-адмиралу Чернышеву, — каковые силы собрал тамо наш противник?

Граф замешкался, замялся. Екатерина, укоризненно взглянув на него заметила:

— Вам, граф, как одному из министров должно оное ведать.

— Государыня-матушка, данные касательные врага всегда приблизительные.

Паки забеспокоился, заерзал Зубов. Поставив руки в боки, он мрачно заявил:

— Оное происходит, понеже плохая разведка, плохо командуют, плохо воюют.

Платон, хотел было еще что-то сказать, но Екатерина паки обратилась с вопросом к генерал-адмиралу:

— Кстати, Александр Андреевич, как доподлинно идет снабжение армии провизией и оружием? Надеюсь, оная важная сторона дела в порядке? — спросила она, бросив испытывающий взгляд на графа.

— Не сумневайтесь, государыня, — спокойно, но не без усилия, уверил ее граф Безбородко, — со снабжением все в порядке.

Зубов паки вмешался, неприязненно иронизируя:

— Как же! В порядке! Что ж в таком случае офицеры жалуются, что зарядов для ружей постоянно не хватает?

Екатерина Алексеевна выжидающе посмотрела на Безбородку. Тот поклонился в сторону Платона Зубова.

— Не могу знать, кто дает вам таковые сведения, Платон Александрович. Разрешите, государыня, послать курьера самому генералу Суворову-Рымникскому, дабы прояснить положение по оному поводу. Хотя не худо ведаю, Суворов знатно знаком с интендантством и своих солдат не даст в обиду.

— Что ж, сие меня радует, — удовлетворилась его ответом Екатерина.

Зубов снова открыл рот что-то сказать, но императрица, отвернувшись, испросила Безбородку:

— Предлагают ли турки что-либо новое, Александр Андреевич? Может статься, готовы пойти на какие-нибудь уступки?

— Допрежь ничего, Ваше Величество. Но мы не перестаем выдвигать наши требования. Они знают, чего мы хотим.

Екатерина раздраженно поправила рукав платья:

— Ну, что ж, будем ждать новых депеш. Прикажите, граф Александр, посылать курьеров на день дважды.

Обсудив еще несколько последних депеш с Безбородкой и Чернышевым, императрица отпустила их.

* * *

Последнее сражение при Роченсальме стоила российской стороне почти половине Балтийского флота береговой обороны. Однако, военные действия вражеских сухопутных войск, имевшие место на территории Швеции шли вяло, а в июле они и вовсе прекратились в связи с началом переговоров о мире. Шведы оказались не в состоянии добиться решительного преимущества ни на суше, ни на море. Помимо того, в стране обострилась внутренняя обстановка. Большинство населения Швеции не желало продолжать бессмысленную войну. В то же время, катастрофическое поражение в последнем морском сражении вынудило Россию, воевавшую с Турцией, опасавшуюся обострения ситуации в Польше, пойти на мирные переговоры со Швецией.

По поручению императрицы Екатерины Алексеевны, граф Безбородко составил условия, на которых могли быть начаты переговоры о мире. Главное из них — сохранение прежних границ, предусмотренных Абоским миром. В начале секретных переговоров о заключении мира со Швецией, король, как и во время объявления войны, продолжал выставлять себя защитником интересов Османской империи, требуя от России отказа от Крыма и возвращения туркам завоеванных территорий. Подстрекаемый прусским королем Фридрихом-Вильгельмом, Густав Третий продолжал бы войну, и токмо заявление русских уполномоченных о готовящемся заключении мира с Османской империей, заставили короля стать более уступчивым. Александр Безбородко составил во время переговоров от имени императрицы рескрипты генерал-поручику генерал-губернатору Симбирской и Уфимской губерний, барону Осипу Андреевичу Ингельстрему, коий подписал мирный договор с генерал-маиором, обер-камер-юнкером, генерал-адъютантом короля Густава Третьего, бароном Густавом Морицем Армфельдом в городке Верель. Договор был признан бессрочным.

Король согласился на условия мира, предложенные русской стороной. Сей мирный договор, подтверждал, что ни у России, ни у Швеции нет территориальных претензий друг к другу. Швеция отказалась от союза с Турцией. Таким образом, Османская империя осталась в одиночестве в войне против России. После подписания Верельского мирного договора напряженность между всеми государствами заметно спала. За заключение Верельского мира оба барона получили по ордену Андрея Первозванного, а Армфельд еще и десять тысяч червонцев. Не остался без награды и граф Александр Андреевич Безбородко. Он был обрадован письмом императрицы, пожаловавшей ему чин тайного советника:

«Гофмейстеру графу Безбородко, коего труды и упражнения в отправлении порученных ему от ее императорского величества дел, ее величество ежедневно сама видит, всемилостивейше жалуется чин действительного тайного советника, и оставаться ему при его должностях».

Василия Яковлевича Чичагова наградили орденом Святого Андрея Первозванного. Ранее, после Выборгского сражения, он стал первым моряком, удостоенным ордена Святого Георгия 1-й степени. Императрица Екатерина Алексеевна, почитала заслуги адмирала весьма достойными перед Отечеством и одарила его поместьями в Белоруссии. Государыне нравилось, что все морские сражения Чичагов проводил «малой» кровью, сберегая жизнь своих моряков. Добивался сего он тем, что одерживал победы, благоразумно не нападая, а принимая удар неприятеля в удобных условиях, при поддержке береговых батарей. Напротив, ей докладывали, что покойный адмирал Грейг не щадил моряков в боевой обстановке. Императрица Екатерина пожаловала Чичагова еще и золотой шпагой с алмазами и серебряным сервизом.

В приватной беседе с Платоном Зубовым, государыня с гордостью рассказывала:

— С тройной силой шли на него шведы. Узнав сие, он изрек: «Бог защитник мой, не даст Он проглотить нас!» Храбро отражал их нападение, пленил сотнями шведов и всегда побеждал их!

Таковые вот, Платоша, на Руси водятся русские мореходы!

На что Зубов ответствовал:

— Я называю его Морским волком, государыня. Флотским Суворовым.

— Не инако!

Адмиралу Ферзену императрица пожаловала звание подполковника гвардии Конного полка и алмазные знаки ордена Святого Андрея Первозванного. Адмирал фон Круз Александр Иванович, командующий Кронштадтским флотом, получил шпагу, украшенную алмазами и аренду в Лифляндии, утвержденную за ним и его потомством в вечное пользование. Всем солдатам и матросам, участвовавшим в военных действиях противу шведов, были вручены серебряные медали, на красной, с двумя полосками, лентах.

* * *

Сам Светлейший князь Таврический, задумавший вскорости взять турецкую крепость Измаил, метался между Ольвиополем, Херсоном, Очаковом, Яссами и Елисаветградом, осматривая обширную линию фронта, пока не слег с гемороидом и лихорадкой. Императрице он отписал, что болен, но заверил ее: «Ничто меня не остановит, окроме смерти».

Дабы ободрить его, императрица ко всем наградам прислала еще и фельдмаршальский жезл — за Очаков. В середине августа, фельдмаршал Потемкин перешел Днестр, повернул на юг и устроил себе главную квартиру в Дубассарах, такую же роскошную, как и в Елисаветграде, и, где его садовник Уильям Гульд не замедлил разбить парк. Армию Светлейший расположил между своей ставкой и Кишиневом.

Задаваемые чуть не ежедневно Григорием Александровичем пиры и праздники служили ему некоторым средством, кои рассеивали его тяжкие гнетущие мысли, кои невольно посещали его голову под влиянием разнородных обстоятельств. Тщания князя, давно, кажется, разочаровавшегося в скором осуществлении своих замыслов, касательно Греческого прожекта, не увенчались успехом даже относительно заключения мира с турками. Вестимо, мир, после всех блестящих успехов русского оружия, должон был бы быть почетным. Однако, Порта, подзуживаемая иностранными державами, особливо не спешила вести переговоры и делать уступки. Посему, гордый и неуступчивый князь Потемкин стал приготовляться к новым военным действиям. Он послал адмирала Федора Ушакова с эскадрою отыскивать турецкий флот, дабы новыми победами заставить врага склониться к подписанию мира, угодного ему, а не туркам.

«Возложите твердое упование на Бога, — писал он адмиралу Ушакову, — и при случае сразитесь с неприятелем. Христос с вами, я молю Его благость, да ниспошлет на вас милость и увенчает успехом».

Через несколько дней он снова писал ему:

«Молитесь Богу! Он вам поможет, положитесь на Него, ободрите команду и произведите в ней желание сразиться. Милость Божия с вами».

Опричь того, Светлейший князь призвал атамана казаков Головатого и спросил, нет ли у него из числа возвратившихся из Турции беглых запорожцев таковых, коих можно было бы послать к Измаилу для разведывания о пришедшем турецком флоте, и о положении островов в устье Дуная ниже крепости. Головатов учинил поиск и на его призыв нашлось около сорока казаков, разговаривающих на турецком языке, способных выполнить нелегкое поручение. Выяснилось, что некоторые из них даже знали инженерную науку, умели рисовать и брались начертить точные планы укреплений вражеской крепости.

Светлейший, на радостях, приказал немедленно снабдить казаков всем нужным, но Головатый остановил его, сказав, что все-равно все просадят за горькую горилку.

Вызвавшиеся на опасное поручение запорожцы, отправились к устью Дуная. Тамо сели на легкие рыбацкие лодки, взяли невод и объехали свободно весь турецкий флот, показывая вид, что они ловят рыбу. Турки сначала было остановили их, но они, бодро, на чистом турецком языке, уверили их, что они турецкие рыбаки и были отпущены легковерным патрулем. Таким образом, смельчакам удалось снять подробные планы расположения турецкого флота у Измаила. Выполнив поручение, запорожцы — лазутчики возвратились. Головатый представил план князю, который был чрезвычайно удивлен верностью чертежей, подробно собранными сведениями. Головатый привел их в залу княжеского дворца, понеже Главнокомандующий пожелал лично поблагодарить разведчиков. Все они были похожи на оборванцев. Некоторые из них были босые и без рубашек.

Князь Григорий Александрович Потемкин, вышел к ним и, думая, что пред ним стоят нищие, испросил:

— Где же ваши смельчаки?

— Вот они, батько… — указал Головатый на запорожцев.

Князь, пораженный их нищенским видом, тут же произвел шестнадцать человек запорожцев в офицеры, а остальных, кои отказались от чина, князь велел обмундировать с ног до головы в казацкое платье и сверх того подарил каждому по сто червонцев.

Чертежи разведчиков были тщательно обработаны и размножены. Наступил август. Главнокомандующий неожиданно получил радостное известие от императрицы о прекращении шведской войны. Она писала:

«Друг мой любезный Князь Григорий Александрович. Велел Бог одну лапу высвободить из вязкого места. Сего утра я получила от барона Игельстрема курьера, который привез подписанный им и бароном Армфельдом мир без посредничества — 3 августа. Отстали они, естьли сметь сказать, моей твердостию личной одной от требования, чтоб принять их ходатайство у турок и способствования к миру, но пррр! не получили. А Королю Прусскому, чаю, сей мир не весьма приятен будет. Теперь молю Бога, чтоб тебе помог зделать то же и с турками. Победу Черноморского флота над турецким мы праздновали вчерась молебствием в городе у Казанской, и я была так весела, как давно не помню. Контр-Адмиралу Ушакову великое спасибо прошу от меня сказать и всем его подчиненным. Ты видишь, что сим наскоро ответствую на твои письмы от 20 июля, и так спешу, как нельзя более, чтоб тебя скорее уведомить о наших немаловажных вестях.

Пришли, Христа ради, скорее расписку очаковского паши о получении денег, от турок пересланных к нему, чтоб французы перестали мучить Вице-канцлера о получении им тех денег. Они вздумали, что у нас деньги подобные крадут и удерживают, как у них.

Прощай, мой друг, Бог с тобою.

Из Царского Села. Августа 5 ч., 1790

Твой корнет по своей привязанности чистосердечной несказанно рад миру, чего сам тебе изъявит».

Окончание войны со Швецией весьма радовали Екатерину, и ее даже не беспокоили бесконечные недомолвки со стороны Шведского короля, коий никак не мог успокоиться, настаивая на изменениях границы, предлагая за уступку Нейшлота земли в Карелии. На что получил отказ. Ее не волновали и настойчиво требуемые королем выплаты, обещанных ею субсидий. Переговоры касательно выплат, по ее поручению, вел генерал Игельстрем, коий письменно заверил короля от имени императрицы о субсидиях. Екатерина обусловливала выплату субсидий Густаву Третьему заключением союзного договора. Однако коли выдать деньги сейчас, то ведь он станет хвастаться перед турками и другими странами, будто бы сие последовало в исполнение секретных артикулов мирного трактата. Турки, прослышав об том, тоже захотят такового секрета. Поелику, Екатерина положила допрежь повременить. Король со злости воспротивился назначению барона Игельстрома посланником в Швецию. Пришлось ей направить в Стокгольм, не так давно отозванного из Варшавы, графа Штакельберга. А первоначальное желание короля встретиться с Екатериной, под предлогом болезни, Густав отменил. Боялся, вестимо, встретиться с сестрой, на которую коварно напал два года назад. Недавно он прислал в Петербург своего посла, барона Стединга. Екатерина не скупилась на обещания: во время беседы с бароном, Екатерина пообещала, что ежели дойдет до дела, то Шведскую армию и флот она возьмет на свое содержание. На что шведский посланник, встав со стула и поцеловав ее руку, отвечал, что никогда противу нее шведы воевать не будут. Екатерина, с трудом подавив свой скепсис, одарила его благосклонной улыбкой.

* * *

Светлейший князь Таврический прислал государыне письмо с сожалениями о больших потерях в июльском Рочесальмском морском сражении, пеняя на принца Нассау-Зигена. Екатерина, желая успокоить его, села за письма с намерением рассудить все подробно:

«Друг мой любезный Князь Григорий Александрович. Чрез сии строки ответствую на письмы твои от 3, 16 и 18 августа. Касательно нещастной потери части флотилии, о коей упоминаешь, вот — каково мое было поведение в сем деле: кой час Турчанинов ко мне приехал с сим известием, я более старалась умалять нещастье и поправить как ни на есть, дабы неприятелю не дать время учинить нам наивящий вред. И для того приложила всевозможное попечение к поднятию духа у тех, кои унывать бы могли. Здесь же выбрать было не из много излишних людей, но вообще действовано с наличными, и для того я писала к Нассау, который просил, чтоб я его велела судить военным судом, что он уже в моем уме судим, понеже я помню, в колико битвах победил врагов Империи; что нет Генерала, с коим не могло случиться нещастье на войне, но что вреднее унынья ничего нет; что в нещастьи одном дух твердости видно. Тут ему сказано было, чтоб он собрал, чего собрать можно, чтоб истинную потерю описал и прислал, и все, что надлежало делать и взыскать, и, наконец, сими распоряжениями дело в месяц до того паки доведено было, что шведский гребной флот паки заперт был, и в таком положении, что весь пропасть мог, чего немало и помогло к миру.

Что ты сей мир принял с великой радостию, о сем нимало не сумневаюсь, зная усердие твое и любовь ко мне и к общему делу. Ласкательно для меня из твоих уст слышать, что ты оный приписуешь моей неустрашимой твердости. Как инако быть Императрице Всероссийской, имея шестнадцать тысяч верст за спиною и видя добрую волю и рвение народное к сей войне. Теперь, что нас Бог благословил сим миром, уверяю тебя, что ничего не пропущу, чтоб с сей стороны нас и вперед обезпечить, и доброе уже начало к сему уже проложено. От Короля Шведского сюда приехал Генерал Стединг, а я посылаю фон дер Палена на первый случай.

Я уверена, что ты с своей стороны не пропустишь случай полезный к заключению мира: неужто Султан и турки не видят, что шведы их покинули, что пруссаки, обещав им трактатом нас и Венский двор атаковать в прошедшую весну, им чисто солгали? С них же требовать будут денег за издержки, что вооружились. Чего дураки ждать могут? Луче мира от нас не достанут, как мы им даем, а послушают Короля Прусского — век мира не достанут, понеже его жадности конца не будет. Я думаю, ежели ты все сие к ним своим штилем напишешь, ты им глаза откроешь.

У вас жары и засуха, и реки без воды, а у нас с мая месяца как дожди пошли, так и доныне нет дня без дождя, и во все лето самое несносное время было, и мы руки не согрели. С неслыханной скоростию ты перескакал из Очакова в Бендеры. Мудрено ли ослабеть после такой скачки? Рекомендованных от тебя, а именно, твоего достойного корнета и графа Безбородка, о которых просишь, будь уверен, не оставлю без оказания милости и отличия. За присланную ко мне прекрасную табакерку и за хороший весьма ковер благодарствую. То и другое весьма мне нравится и, следовательно, сдержи слово: ты обещался быть весел, ежели понравятся, а я люблю, чтоб ты был весел.

Празднование шведского мира здесь я назначила в осьмой день сентября, и стараться буду, сколько смысл есть, изворотиться. Но часто, мой друг, чувствую, что во многих случаях хотелось бы с тобою говорить четверть часа. Игельстрома пошлю с полками, финскую войну отслужившими, в Лифляндию. Что болезни у вас в людях умножаются, о сем очень жалею. Несказанно сколько больных было и здесь с весны.

Касательно до Фельдмаршала Румянцева и его пребывания под разными выдумками в Молдавии, я думаю, что всего лутче послать ему сказать, что легко случиться может, что турки его вывезут к себе скоро, ежели он не уедет заранее. А ежели сие не поможет, то послать к нему конвой, который бы его, сберегая, выпроводил. Но воистину, ради службы прежней сберегаю, колико можно, из одной благодарности и памятую заслуги его персоны, а предки мои инако бы поступили.

Булгаков уже должон теперь быть в Варшаве. Мир со шведами тамо, так как везде, порасстроил злостные умы. Увидим, какие меры возьмут, а ежели тебе Бог поможет турок уговаривать, то наивящще враги уймутся. Прощай, мой друг, Христос с тобою.

Завтра в день Святаго Александра Невского кавалеры перенесут мощи его в соборную того монастыря церковь и ее освятят в моем присутствии. И стол кавалерский будет в монастыре, а за другим с Великою Княгинею будет духовенство и прочие пять классов, как бывало при покойной Императрице Елисавете Петровне. Пребываю с непременным доброжелательством.

Августа 29 ч., 1790 г.

Завтра, даст Бог здоровья, при столе в Невском монастыре будут петь со всеми инструментами «Тебе Бога хвалим», что ты ко мне прислал. Новогородскому и Петербургскому митрополиту я в знак моего признания при строении церкви сегодни вручила панагию с изумрудами, гораздо хорошую.

Что ты пишешь, что спокойно спишь с тех пор, что сведал о мире со шведами, на сие тебе скажу, что со мною случилось: мои платья все убавляли от самого 1787 года, а в сии три недели начали узки становиться, так что скоро паки прибавить должно будет меру. Я же гораздо веселее становлюсь. К сему служит много приятный нрав и обхождение твоего корнета рекомендованного.

Позабыла я тебе, мой друг, в сегодняшнем письме сказать, что ко мне прислана из Голландии от купца в подарок выкраденная из Архива французских дел военных книга: «Описание, французскими инженерами деланное, турецких набережных мест». Планов однако же и карт по сю пору нет. Она довольно любопытна, и для того ее к тебе посылаю в подарок. Авось-либо в чем ни на есть тебе пригодится. Прощай, Бог с тобою.

Августа 29 ч., 1790 г.»

Через неделю с коротким письмом, Екатерина отослала ему подарок.

«Князь Григорий Александрович. Празднуя днесь мир с Королем Шведским, не могу запамятовать добрые советы Ваши, как по той войне, такожде и касательно мирного сего дела, и в знак моего признания посылаю к Вам перстень бриллиантовый. Пускай лучи, из оного исходящие, ударяют во зрение врагов наших. Да отверзут очи, закрытые лестью, доводящей их даже до неверия о сем мирном постановлении. Бога прошу да поможет тебе совершить и с ними мир благополучный.

Пребываю доброжелательна,

Екатерина.

Сентября 8 ч., 1790 г.»

Записки императрицы:

Князь Таврический жалуются, что солдаты завшивели. Послала ему рецепт от Перекусихиной: Надавить на соль свежего лимона, поставить сохнуть на печь, засим истолочь в порошок и высыпать на голову.

* * *

Главнокомандующий, Светлейший князь Потемкин-Таврический, был весьма рад известию о мире со шведами. Сей благословенный мир давал ему возможность усилить свою армию, дабы сломить упорство Турции, и взять ее последний оплот на театре войны — твердыню Измаила. В сентябре он отдал команду начать военные действия по всему фронту, кои с самого начала были весьма успешны: русские войска брали одну турецкую крепость за другой.

Главнокомандующий писал государыне:

«Бендеры. 10 сентября 1790

Матушка Всемилостивейшая Государыня. Скорое обращение войск к Двине много произведет. Прикажите только укомплектовать скорей и обучать по предписанию, от меня Вам поднесенному. О Риге меньше должно пещись: она за рекою. Я подробно об операции пришлю, как она быть долженствует по взаимности с генеральным планом. Полевой артиллерии прикажите множить к той стороне. По Двине лодки вооруженные, дюжину скорей зделать из легких, тамо употребляемых. Сими всякую переправу воспрепятствовать можно. Слухи о прибавлении войск распускайте. Двинская армия одна должна быть с частью, что в Белоруссии, которые, чтоб соединить, старшего из Аншефов определите командиром, предписав ему сноситься со мною почасту. Ежели Салтыков не будет, то прикажите Репнина, хотя от него и много хлопот будет, но нет другого.

Я не уповаю по близости зимы быть действиям ныне, а к весне подоспеет Игельштром, который, конечно, им водить будет.

Нация польская начинает видеть обман, и большая часть к нам наклонны, но Сейм — закон, а он весь прусский. Я писал к Булгакову, чтоб ловить на нашу сторону Маршала Литовского Потоцкого и Сапегу с матерью. Будет нужно реконфедерациею разорвать Сейм и уничтожить, иначе ничего не будет, пока продлится Сейм.

Удивительно, что посол наш посадил Коронным Маршалом наипреданнейшего Королю Прусскому Малаховского. Сие меня заставляет думать, что и Его Сиятельство немалый пруссак.

Матушка родная, пруссаки на меня устремились лично, и нет пакости, какой бы они мне не делали. Купил я прекрасное и большое имение в Польше, и Вам известно, что в намерении многих польз для России. Первая — для флота, которого ресурсы единственно в лесах тамошних. Я не говорю о том, что отягощают излишним побором и притесняют присутствием войск, но намерение их у меня конфисковать при первом случае, придравшись за что-нибудь, или разорить наголову. Сыскали теперь одного мошенника, который подал в Комиссию цивильно-войсковую, что я опустошаю леса, посылая в Адмиралтейство, и вывожу, будто, подданных в Россию. Сей донос послан в Варшаву. Мне притеснения чужестранных держав делают честь, ибо сие значит, что я верен Вам.

Здесь князь призадумался. А не попросить ли государыню купить ему хотя бы дачу рядом со столицей. Тем паче, что в скорости грядет его день рождения? Али не достоин он такового подарка?

Далее он продолжил:

Не жаль мне и имущества, когда и жизнь моя всегда Вам на жертву. Но я продал и Кричев, и Дубровну, которую купил деньгами продажею всех других деревень, а для Смилы продал и белорусские. Теперь у меня Колтуши, да в Ярославле тысяча душ и еще четыреста в Белоруссии. Довольна я имел, но нет места, где б приятно мог я голову приклонить. Прошу у тебя, матушка родная, пожалуй мне ту дачу, о которой я приложил записку к Графу Безбородке, и за большую милость сочту. Становлюсь слаб; по крайней мере, будет место, где отдохнуть. Я право заслужу Вам, будучи по смерть предан душей и телом.

Вернейший и благодарнейший

подданный

Князь Потемкин Таврический»

* * *

Граф Платон Зубов, находясь в Коллегии иностранных дел, вяло просматривал бумаги, засим, загадочно поглядывая на Моркова, вдруг испросил:

— И что вы, друг мой, Аркадий Иванович, имея острый ум, веселый нрав, все ходите в холостяках?

— А что такое? — не сразу нашелся Морков. — Ходит же в холостяках многоуважаемый корифей нашей Коллегии, граф Безбородко, да и других немало, к примеру, Куракин… Али кто желает подшутить надо мною?

Зубов оторвавшись от бумаг, развалился на кресле. Усмехнувшись, он было открыл рот, но граф Федор Головкин, опережая Зубова, весело глядя на не растерявшегося Моркова, поведал:

— Сватает тебя, Аркадий Иванович, сама императрица!

— Да, ну!

— Ценить надобно таковое, — заметил с деланной укоризной Зубов.

— И кто же моя суженная? — неспокойно испросил «жених».

— Камер-фрейлина Ея Величества Анна Степановна Протасова, друг мой, — весело возвестил Головкин.

При оном известии, стоявший у стола Морков, плюхнулся на стул. Тараща на них глаза, он, наконец, возразил в обычном своем стиле: с усмешкой и долей сарказма:

— Друзья мои! — Она дурна, и я дурен! Что же мы с нею будем токмо безобразить род человеческий? Нет, я добровольно остаюсь холостяком. К тому же, у меня не все так худо. По крайней мере, имею дочь Варварушку. А более мне ничего и не надобно. Словом: живу ни клят, ни мят!

Оглядев всех острым взглядом, Морков паки обратился к упражнениям с бумагами.

Через минуту, вспомнив что-то, он изрек:

— Государыне же, Екатерине Алексеевне, — тут Морков встал и почтительно поклонился, — прошу вас, Платон Александрович, передать благодарность.

Зубов недовольно бросил:

— Да, что ты так близко все берешь к сердцу? Безобразен, видите ли он! Как будто красивые сватают по-другому. А что ежели красавица пойдет за тебя? Женишься?

Морков сериозно возразил:

— Пусть красавицы выходят за красавцев, как, к примеру, за князя Куракина. Кстати, все готовы выйти за него замуж, ведаю. Но, поверьте, он, как и я, из породы холостяков!

— Ну, у него еще не все потеряно. Он еще жених хоть куда!

— А ведь князь Алексей Куракин сожалеет, что упустил графиню Варвару Шереметьеву, теперь она замужем за Разумовским, — заметил густым голосом, не поднимая головы от бумаг, Дмитрий Трощинский.

— А знаете, что сей Разумовский учудил? — весело объявил граф Головкин.

— Кто не знает! — махнул рукой Морков.

Зубов поделился:

— Моя сестра Ольга поведала нам, что сей Разумовский, женившийся по великой любви, после десяти лет брака, отправил жену с пятью детьми подальше от себя в Москву, а сам поселил у себя мещанку Марью Соболевскую и уже имеет от нее тоже пятерых детей. Они у него под фамилией Перовских.

Морков мотнул головой:

— Да-а-а-мс. Бедная Варвара Петровна! И на кой ляд мне таковые семейные отношения?

— Да-а-а-а. Печальственно. Куракин упустил и Анастасию Дашкову, теперь, сказывают, у него роман с шведкой графиней Эвой Софией фон Ферзен. У них весьма частая переписка.

— Но, что он может делать, как жених, когда он в опале и уж который год живет в своей саратовской деревне?

— Не думаю, чтоб сей красавец там скучал, — бросив взгляд на брата Куракина, паки с иронией прозвучал бас Трощинского

— Согласен, красавцам легче ожениться, но и…

Головкин перебил Моркова:

— Возьми хоть нашего Великого князя, — Федор оглянулся и понизил голос, — все знают, что он не красив, а жена-красавица любит его. Однако ж и фрейлина ее, Екатерина Нелидова, тоже любит Павла Петровича. И Его Высочество, сказывают, ее обожает. Вот два некрасивых человека… И хоть бы что…

Морков задрал и без того курносый нос:

— Да, мы с Павлом Петровичем похожи, особливо, носами.

Граф Головкин, встав со своего места, обошел его стол, оценивая нарочитым взглядом внешние данные Моркова.

— Я бы сказал, ты красивше, Аркадий. Можливо, все ж-таки возьмешь в жены Протасову? Сказывают, она умна, к тому же, приближенная императрицы…

Головкин посмотрел на Зубова. Тот кивнув, выдал:

— Она еще в детородном возрасте. Вообрази, колико новых Морковят у тебя появится, окроме дочери Варварушки.

Все четверо весело рассмеялись. Едино граф Головкин еще долго в тот день то зло, то насмешливо, то весело муссировал сию материю.

* * *

Князь был в вящей заботе о Кавказских военных действиях: еще в августе, когда стало ясно, что турки под видом переговоров тянут время, Потемкин послал приказания командующим Кубанского и Кавказского корпусов нанести удары по неприятелю. В день его рождения, тридцатого сентября, отрядом генерала Ивана Ивановича Германа турецкая армия была разгромлена на берегах Кубани самым чудесным образом. Поистине: Бог так устроил, что и в ум не приходило.

Пятьдесят первый день своего рождения Светлейший князь отпраздновал пышно, с развлечениями, кои могло придумать токмо его редкостное воображение. После всех увеселений, однако, ему было особливо приятно получить, от токмо что прибывшего курьера, письмо и подарок от императрицы Екатерины Алексеевны. Она писала:

«Друг мой сердечный Князь Григорий Александрович. Письмы твои от 10 и 11 сентября я получила. Короля Шведского, надеюсь, нетрудно будет уловить, и мы будем жить дружно, ибо у него нет гроша. Полки все будут укомплектованы, и лодки по Двине я строить приказала, но Его Величество Прусский Король уже изволит изъясниться, что нас не атакует, чему нетрудно и поверить, паче же, ежели Бог тебе поможет турок побить, а потом мир заключить. А не побив их, турецкие союзники будут всячески турок от мира удерживать. Графу Ивану Салтыкову поручила команду над Двинской армией, а под ним Игельстрем и Князь Юрий Долгорукой. Хорошо, что поляки глаза открывают. Когда Бог даст, зделаешь мир, тогда реконфедерацию составим, а прежде того она не нужна, да и в тягости быть может, понеже ее подкрепить должно будет деньгами и людьми.

Плюнь на пруссаков, мы им пакость их отмстим авось-либо. Извини, мой друг, что я дурно и коротко пишу: я не очень здорова, кашель у меня, и грудь и спина очень болят. Я два дни лежала на постеле, думала перевести все сие, держась в испарине, а теперь слаба и неловко писать. Твой корнет за мною ходит и такое попечение имеет, что довольно не могу ему спасиба сказать. Прости, друг мой, поздравляю тебя с имянинами и посылаю тебе перстень. Меня уверяют, что камень редкий.

Сентября 30, 1790».

Подарок застал Светлейшего в Бендерах. Сняв с левой руки два перстня, Потемкин надел новый. Подошед к окну, он долго пристально разглядывал короткие фиолетовые лучи, исходящие из камня. Перстень был хорош, слову нет!

Сев за стол, поглядывая на камень, князь писал:

«Всемилостивейшая Государыня!

Перстень — драгоценный знак Высочайшего о мне благоволения — я получил с тою радостию, с каковою я всегда ощущаю милости Ваши. Мысли мои сопровождались чистым усердием, и в том состояла их цена. Но это токмо простой мой долг. Я Вам должен всем и платить обязан тем, что мне всего дороже, то и прошу Вас, как мать, ставить мне в цену токмо те случаи, где жертвую службе Вашей жизнию моею.

По гроб с неограниченным усердием

Вашего Императорского Величества

вернейший и благодарнейший

подданный

Князь Потемкин Таврический

30 сентября 1790. Бендеры»

Даже в болезни Екатерина однако ж не забывала просьбу своего Светлейшего князя о покупке дачи. Безбородко нашел весьма и весьма приличную: что называется — рай земной. Она так понравилась ей, что, уведомляя князя о покупке сей дачи, зная, что он запросто, как все другое, может захотеть продать ее, просила в таковом случае продать именно ей.

Получив из Берлина донесения от своих посланников — Василия Нессельроде и Максима Алопеуса, что король Прусский паки весьма горячо принялся за вооружение, государыня Екатерина, поручила в рескрипте Потемкину сообщить план отпора пруссакам в случае их наступления на Ригу. Опричь того ее беспокоила деятельность полковника маркиза Луккезини, прозванный ею — Люзи, возглавлявшего прусскую делегацию, направленную Фридрихом-Вильгельмом в ставку Верховного визиря. Он там изрядно мутил воду, дабы война продолжалась. В Систове собралась конференция в составе Пруссии, Англии, Голландии, Австрии и Турции, которая должна была выработать условия мирного договора. Турки же не шли ни на какие уступки.

Главнокомандующий положил отправить в Петербург плененного турецкого адмирала Батал-пашу Хусейна, потерявшего в сражении всю артиллерию и обоз. Он намеревался послать вместе с ним, плененного Федором Ушаковым, и адмирала Саид-бея. Оба паши долженствовали стать живым опровержением, враждебных России слухов, о поражениях ее армии и флота, понеже степень ложных сообщений о потерях русских была весьма высока. Потемкин даже был вынужден написать Булгакову, коий в десперации испрашивал о слухах про победы турок:

«Плюйте на ложные разглашения, которые у вас на наш счет делают. Суворов, слава Богу, целехонек. На сухом пути дела не было нигде, турки и смотреть на нас близко не смеют. Как им не наскучит лгать, лучше бы подумали, что естьли бы были с нами дружны, то бы Молдавия была их уже. На море нам Бог помог совершенно разбить флот неприятельский».

Князь Таврический нервничал. Упертые турки, ослепленные обещаниями союзников, не желали мира. Потемкин посылал войска, дабы добить турок. Одако ж и сам терял немало. Жаль было генерал-аншефа Ивана Ивановича Меллера-Закомельского, коий должон был сходу овладеть крепостью Килия, гарнизон которой, по данным разведки, был небольшой. Однако первая попытка оказалась неудачной. Большой урон русским войскам нанесла турецкая флотилия на Дунае. Наша флотилия из-за сильных ветров не успела прийти к началу операции. При попытке занять ретраншемент Килии генерал был смертельно ранен, а все от того, что его отряды предприняли действовать ночью и, прямо сказать, сами чуть ли не перестрелялись. Узнав о ранении генерала, Главнокомандующий направил ему докторов и письмо:

«Милостивый Государь мой Иван Иванович! С чувствительнейшим сожалением уведомился я о полученной Вами ране. Я отправил тот час обоих моих медиков Массота и Лансмана, чтоб всевозможное подать способствование к скорейшему Вашему излечению».

Но спасти генерала не удалось. Войска возглавил генерал-поручик Иван Васильевич Гудович, вскоре получивший генерал-аншефа. Отвезти ключи в Санкт-Петербург, сдавшейся на капитуляцию крепости Килия, князь отправил участника двух русско-турецких войн, генерал-маиора Христофора Ивановича фон Бенкендорфа.

С середины октября до середины ноября были взяты Килия, Тульча, Исакча. На суше все проходило благополучно, но на берегах Дуная находился многочисленный турецкий флот, прикрывавший Измаил со стороны реки. Надобно было добиться и здесь успехов. Но Светлейшему князю не давали покоя мысли о новом фаворите императрицы, коего она постоянно упоминала в письмах. Надобно было с оным что-то предпринять, поелику князь Потемкин замыслил взять крепость Измалил до наступления Нового года и ехать в Санкт-Петербург. Главнокомандующий желал изрядно побить еще турок ко дню коронации императрицы, но они все попрятались и заперлись в крепостях. Он ожидал победных результатов на Кавказе такожде, как и с флота, но страшные штормы, и противные погоды препятствовали новым победам. Князь, на почве всех сих передряг, в оные бессчастные дни сильно занемог, всё закончилось весьма сильною рвотою. Быв слаб несколько дней, он все же должон был оставаться в Бендерах, чтоб чрез отсутствие его не подать мысли полякам и пруссакам, что он со всеми силами удалился с театра военных действий.

* * *

Ноябрьской ночью, к турецкой крепости Измаил подошли две русские гребные флотилии под начальством генерала Осипа де Рибаса, другая — из черноморских казаков, под начальством войскового судьи Головатого. Отряд из шестисот казаков высадились на остров Сулин, как раз супротив крепости, где мыс Чатал, и заложили здесь батарею. Затем, обе флотилии вместе с прибрежной батареей открыли по крепости многочасовой огонь, под прикрытием коего вырыли на острове траншею и насыпали еще две батареи. В ту ночь, огнем с оных батарей и неустанной пальбой с лодок, русские успели истребить около сотни неприятельских лодок, на коих находилось сто двадцать орудий. С суши тоже палили по Измаилу, но было понятно, что турки не сдадут ее по доброй воле.

Погода на Дунае стояла холодная, русской армии паки грозил голод, понеже поставки топлива и провианта шли с большими перебоями. Надобно было решаться на штурм мощной твердыни. Перестроенная к началу войны немецкими и французскими инженерами, снабженная новейшими фортификационными сооружениями, крепость Измаил казалась неприступной. Токмо бесстрашный генерал Осип де Рибас был готов штурмовать ее, три других генерала ссорились промеж собой и медлили. Ни один из них не имел достаточного авторитета в войсках, чтобы повести их на приступ. Михаил Кутузов со своими друзьями-офицерами рассмотрел в подзорную трубу всю крепость. Измаил, построенный на естественном уступе скалы, с одной стороны был защищен полукруглой весьма толстой стеной, глубокими рвами, сообщающимися между собой башнями и редутами, а с другой стороны его защищал Дунай. Крепость была окружена земляным валом, длинною чуть более шести верст, высотой — около четырех саженей. Перед валом был сооружен ров, ширина которого достигала шести саженей, глубина рвов до четырех, в некоторых местах до пяти саженей. Основой же турецкой позиции были семь бастионов крепости. Внутри крепостного обвода находился ряд укреплений и множество каменных зданий, кои тоже можливо было использовать для обороны. Всего на валу и бастионах турки установили до двухсот пятидесяти орудий. Более слабым участком обороны был участок, выходивший к Дунаю. Здесь турки, надеясь на естественную защиту реки, имели в основном укрепления полевого типа с менее сотней пушек. Всего гарнизон крепости насчитывал до тридцати пяти тысяч человек. Однако, в турецкой армии, как правило, до трети численности армии представляли собой части, предназначенные, прежде всего, для выполнения различных работ, их боевая ценность была невелика.

Генералы не решались на решительные действия, понеже солдаты, не обеспеченные зимней одеждой, из-за холодов, бесконечных проливных дождей, промозглой сырости, заболевали и умирали в массовом количестве. Войска, в огромном напряжении, стояли настороже день и ночь, не раздеваясь. В начале декабря, генералы, посовещавшись, положили уходить на зимние квартеры. Получив рапорт генерала Ивана Гудовича об отступлении из-под Измаила, Светлейший саркастически, среди прочего, писал ему:

«…вижу я трактование пространное о действиях на Измаил, но не нахожу тут вредных для неприятеля положений. Канонада по городу, сколько бы она сильна ни была, не может сделать большого вреда. А как Ваше Превосходительство не примечаете, чтоб неприятель в робость приведен был, то я считаю, что сего и приметить невозможно. Конечно, не усмотрели Вы оное в Килии до самой ея сдачи, и я не приметил такожде никакой трусости в Очакове до самого штурма. Теперь остается ожидать благополучного успеха от крайних средств, которых исполнение возложено от меня на господина Генерал-Аншефа и Кавалера Графа Александра Васильевича Суворова-Рымникскаго».

Потемкин, весьма озаботился положением дел. Надобно было, напротив, возобновить наступательные действия на Дунае. Для совершения сего дела, вестимо, на взгляд Главнокомандующего, лучше всего было назначить Суворова, коий и был вызван им в Яссы.

* * *

После подписания и празднования мирного договора с шведами, государыня Екатерина Алексеевна простудившись, хворала кашлем около трех недель, но, узнав, что адмирал Чичагов в Петербурге, еще не совсем выздоровевшая императрица, пожелала увидеть его. Государыню предупреждали, что адмирал почти не бывал в хороших обществах, и иногда употребляет неприличные выражения и может не угодить ей своим рассказом. Но императрица осталась при своем желании. На следующий день старый моряк, вошел на своих кривоватых ногах в ее кабинет, однако она отметила его прямую осанку. Чичагов трижды склонился в глубоком поклоне Святым образам, засим учинил земной поклон императрице. «Совсем, как граф Суворов», — подумала Екатерина. Она приняла его милостиво, посадила супротив себя, и, желая послушать рассказы о его морских походах, предложила:

— Поведайте мне, Василий Яковлевич, как вам теперь живется, предвидятся ли каковые морские сражения на Балтийском море?

Глухо кашлянув в кулак, адмирал смущенно ответствовал:

— Не думаю, государыня-матушка, что мне доведется еще командовать в сражениях, ибо на Балтике у русского флота соперников не осталось. Одно движение эскадр, выводимых мною в море, настолько внушительно, что никто, мыслю, не решится противодействовать нам.

— Ах, как мне приятно таковое слышать, адмирал!

Старое, побитое морской солью лицо Чичагова порозовело, он, скромно устроившись на краю кресла, стеснялся взглянуть в лицо государыни. Екатерина паки обратилась к нему:

— Расскажите, милостивый Василий Яковлевич, как вы воевали с нашими ненавистными соседями?

Контр-адмирал, немного смутившись, не ложной аттенцией императрицы, скромно изрек:

— Неловко, Ваше Величество, сражения все были тяжелые, кровопролитные…

— Я с удовольствием вас послушаю, любезный Василий Яковлевич, — настаивала Екатерина Алексеевна.

Видя, что надобно говорить, Чичагов, решившись, начал:

— Ах, государыня-матушка, много было с ними сражений! Посудите сами, — и он принялся загибать, плохо сгибающиеся пальцы, — Гогланд — Мост Квиструм — Эланд — Роченсальм — Ревель — Фридрихсгам — Красная горка — Выборг — Роченсальм, все оные географические названия в моей памяти навсегда!

— Ну, расскажите о самых важных сражениях, адмирал!

— Ну, взять прошлый год, Ваше Величество, тринадцатое августа. Шведский флот общим числом сорок девять кораблей под командованием адмирала Карла Эренсверда укрылся на Роченсальмском рейде среди островов. Шведы перегородили единственный доступный для крупных судов пролив Роченсальм, затопив там три судна.

— Вот как! Пожертвовали кораблями?

— Это мелочи, государыня-матушка! — рассказывал, все оживляясь адмирал. — В тот день восемьдесят шесть русских кораблей под командованием вице-адмирала Карла Нассау-Зигена начали атаку с двух сторон. Южный отряд под командованием генерал-майора Ивана Петровича Балле, в течение нескольких часов отвлекал на себя основные силы шведов, в то время, как с севера пробивался флот, командиром коего был наш контр-адмирал Юлий Литта. Корабли вели огонь, а назначенные команды матросов и офицеров прорубали проход.

— Трудно даже вообразить себе, как все оное учинялось…, — уважительно заметила императрица.

Не привыкнув говорить в присутствии императрицы, Чичагов чувствовал себя скованно, но, ободренный ее аттенцией, постепенно увлекся, и, наконец, пришел в такую восторженность, что стал кричать, махать руками и горячиться, как естьли бы разговаривал с товарищем.

— Так вот, — рассказывал он, — через пять часов Роченсальм был расчищен, и русские ворвались на рейд. Сволочные шведы потерпели поражение, потеряв тридцать девять кораблей, в том числе адмиральский, который мы захватили в плен.

— Что же наши потери?

— Мы потеряли два корабля.

— Это ведь не так много?

— Могло быть хуже, государыня, в десять раз!

Императрица удовлетворенно кивнула.

— Напомните мне, кто же отличился в том сражение, адмирал?

Отличился командующий правым авангардом, адмирал Антонио Коронелли.

— Ах, да! Коронелли! И ни одного русского?

Чичагов сделал лицо, дескать — обижаете, государыня-матушка!

— Наши молодцы, все как один герой! — почти вскричал он. — Но сей Антон Коронелли дал им прикурить паче других (адмирал выразился нецензурно и сам того не заметил). Екатерина сделала вид, что не слышала оного.

— Стало быть, — отметила она, — Коронелли, особливо дал прикурить шведам. Каков молодец! Не напрасно мы ему дали орден Святого Владимира с бантом. А вы ведаете, что предки оного крещенного еврея дали денег мореходу Христофору Колумбу, коий сподобился открыть миру Америку?

Чичагов отрицательно мотнул головой:

— Нет, государыня-матушка, не сподобился знать таковое за сим Коронелли. Все знали, что Антон Яковлевич был русским консулом на каком-то греческом острове, кажется, на Родосе, много лет назад. Ведали, что с нашим героем Михаилом Кутузовым был на дипломатическом поприще в Константинополе. А более ничего не знаю, матушка-государыня…

— Стало быть, сей Коронелли дал прикурить шведам. А кто и как отличился в других сражениях?

Чичагов вновь оживился:

— На рейде порта Ревель, Ваше Величество… Тот бой, государыня-матушка, стоил шведам больших жертв: шестьдесят один убитый, около того — раненых и более пяти ста пленных, один корабль попал в наши руки, один потерпел крушение, опричь того, много сброшенных орудий, чтобы сойти с мели. Так их мать их… (последовал крепкий русский мат.) Екатерина паки сделала вид, что не заметила, а Чичагов, все громче и громче повествуя, вообще даже себя не слышал, в таком увлечении он рассказывал, как будто тот рейд паки видел перед собой.

Дабы успокоить его, Екатерина испросила:

— А наши потери?

— Наши потери, всего ничего: лишь восемь убитых и двадцать семь раненых.

— А, главное, результатом сражения стало, — как вы сами ведаете, — крушение их плана разгромить по частям наши силы. Опричь того, их план заменить свои потери нашими захваченными кораблями тоже не удался. Посему, ох, и не сладко было шведскому флоту!

Описав решительную битву и дойдя до того, когда неприятельский флот обратился в полное бегство, адмирал совершенно забылся, соскочил со своего места, ругая трусов-шведов, пробежал мимо императрицы, вокруг стола, причем употреблял таковые слова, кои не можно услышать окроме, как в толпе черного народа. «Мы их… я их…» — кричал адмирал. В какой-то момент, адмирал опомнился, и в ужасе повалился перед императрицей…

— Виноват, матушка, Ваше Императорское Величество…

— Ничего, — как ни в чем ни бывало сказала императрица, не дав заметить ему, что поняла непристойные выражения, — ничего, Василий Яковлевич, продолжайте: я ваших морских терминов не разумею.

Она так спокойно сие проговорила, что оконфуженный адмирал, даже не заподозрив, что государыня все прекрасно понимает, сел назад в кресло и докончил рассказ. Императрица же слушала его с чрезвычайным благоволением, что явилось бальзамом для старого морского волка.

* * *

До покоев императрицы доходили сплетни о связи князя Потемкина с прекрасной гречанкой Софией де Витт. Опричь нее, в ставке Главнокомандующего находились Екатерина Долгорукова, Прасковья Потемкина — жена Павла Потемкина. Стало быть, понятно: князь Потемкин, вместо того, чтобы предпринять штурм крепости, завоевывал расположение то одной, то другой красавицы. Государыня Екатерина Алексеевна такожде ведала, что оное изрядно раздражало его окружение. К тому же не было никакого движения для приближения заветной цели — осуществления «Греческого прожекта». Как и прочие генералы, генерал-аншеф Александр Суворов такожде более года провел в бездействии. Дабу заполнить время, он писал прожекты будущих боевых действий и так хорошо изучил турецкий язык, что поражал своими знаниями переводчиков. Он стоял со своим отрядом в Молдавии под Галацом, ожидая привлечения его войск к военным действиям. Наконец, двадцать пятого ноября, секретно, он получил от Потемкина письмо содержавшего следующие строчки:

«Извольте поспешить под Измаил для принятия всех частей под вашу команду. Моя надежда на Бога и вашу храбрость. Поспешите, мой милостивый друг…»

Это был приказ приступать к штурму. Александр Васильевич, не медля, распорядился готовиться в дорогу. К вечеру он получил от князя Потемкина еще письмо со словами:

«Много там равночинных генералов, а из того выходит всегда некоторый род сейма нерешительного. Де Рибас будет вам во всем на помогу и по предприимчивости и усердию; будешь доволен и Кутузовым».

Генерал-аншеф давно сетовавший, что «веников много, да пару нет», ответил коротко:

«Получа повеление вашей Светлости, отправился я к стороне Измаила. Боже, даруй вам свою помощь!»

Он велел немедля приготовить и отправить под крепость тридцать лестниц, а также выступить туда любимому Фанагорийскому полку, двум сотням казаков, тысяче арнаутов и ста пятидесяти охотникам Апшеронского полку, через два часа с конвоем из сорока казаков, граф Александр Суворов выехал к Измаилу. В дороге, опередив всех, он, вместе с одним из сопровождающих его казаков, подъехал к русским аванпостам второго декабря. На посту их пропустили, и мгновенно по русскому лагерю пронеслась радостная весть о приезде самого генерал — аншефа Суворова. На батареях раздались приветственные залпы. Русский военный лагерь беспримерно ожил, все радостно поздравляли друг друга, точно появление генерала — уже была равносильна победе.

Отправив письмо генерал аншефу, князь Потемкин-Таврический продолжал изображать беззаботность, никому не сообщая, что командование поручено Суворову. Он оставался в Бендерах, ведя прежний образ жизни в своей ставке. Знакомый лично с многими греками, пол года назад, по возвращении из Петербурга в Очаков, князю Таврическому пришлось познакомиться тамо и с их соотечественницей — Софией де Витт гречанкой, редчайшей красоты, ума и обаяния. Прибыла она в ставку Главнокомандующего князя Потемкина из Хотина, осажденного русскими войсками, вместе с принцем Шарлем-Жозефом де Линем. Увлеченный ее необычайной красотой, постепенно остывая к Долгоруковой, Светлейший князь принялся за ней ухаживать. По пространным рассказам ее мужа, Юзефа де Витта, она сумела влюбить в себя почти всех Европейских королей и видных кавалеров, включая короля Станислава Понятовского, Иосифа Второго, Фридриха Второго, графа д’Артуа и принцев нескольких стран. Король Станислав-Август даже приехал к ней крестить их новорожденного сына. Однако продолжительное пребывание Софии Константиновны среди русских вызвали недовольство у поляков. Муж ее, Юзеф де Витт, вынужден был оставить должность коменданта в польском городе Каменец-Подольск. Недолго думая, дабы иметь красавицу-гречанку при себе и возместить утерянную ее мужем должность, князь Таврический, назначил де Витта главнокомандующим города Херсона, присвоив ему звание генерала с годовым окладом в шесть тысяч. После такового поворота судьбы, вестимо, муж не препятствовал их связи, вместе с тем везде и всюду де Витт представлял свою жену, токмо лишь, как друга князя Потемкина, не более. Но все знали, что из себя представляет князь Таврический, и не верили ему. В честь красавицы Софии Константиновны Светлейший князь устраивал приемы и балы. Однажды поднес в подарок роскошную шаль, кою красавица не приняла. Тогда князь устроил беспроигрышную лотерею и все дамы, в том числе София, получили по такой шали. Как раз, токмо отправив приказ Суворову штурмовать Измаил, он изволил играть в карты в компании дам, когда сия гречанка предложила прочесть линии на его руке и поведала, что Измаил падет через три недели. Потемкин рассмеялся, будто сия мысль токмо сейчас пришла ему в голову, хотя генерал-аншеф Александр Суворов уже, вестимо, находился под Измаилом.

— А что, господа! — обратился князь Таврический к присутствующим. — В маленькой, с золотыми волосами, головке Софии Константиновны, совершенно правильные мысли: Измаил будет наш, и не позднее, как она изволит говорить, трех недель считая с нынешнего дня. И вы знаете, господа, у меня есть надежный способ обеспечить взятие нами крепости…

Светлейший князь, выдерживая паузу, оглядывал всех веселым взглядом.

— И как же, князь, вы думаете сие свершится, — не выдержав, испросила Варвара Головкина, присутствующая в тот момент тамо. Потемкин, круто обернулся к ней:

— Свершить оное, графиня Варвара, весьма просто: вызвать к Измаилу генерал-аншефа Александра Васильевича Суворова.

Он, паки победно всех оглядев, изволил весело изречь:

— Стало быть, ждите, господа, падение крепости весьма скоро. Вот тогда мы все от души повеселимся! Все зашумели, понеже знали, что значит повеселиться по-потемкински.

* * *

Трудно доступные крепости в Европе, как правило, брали длительной осадой, или путем последовательного захвата укреплений. Сие нередко забирало много времени: колико недель и даже месяцев. Ослабленный лишениями и болезнями осажденный гарнизон крепости чаще всего вынужден был решиться на капитуляцию. У графа Александра Васильевича Суворова, оного времени не было. Дальнейшая осада крепости стоила бы русской армии тысяч умерших от болезней, и совсем не гарантировала сдачу турецкой твердыни. На турок работало время, понеже недавний союзник России — Австрия, вела откровенно враждебную политику, которая могла привести даже к тому, что их пушки могли повернуться противу бывших русских созников. Пруссия и Британия строила тоже свои козни. России необходима была крупная военная победа, поелику от взятия Измаила или неудачи под стенами сей крепости зависел исход всей войны, для князя Потемкина победа или поражение была почти равносильна жизни или смерти.

По прибытию к крепости, первым делом, Суворов развернул назад, уходящую на зимние квартеры осадную артиллерию и отряд генерал-майора Павла Потемкина. Работа закипела и на суше и на воде. Ежедневно Осип Михайлович де Рибас доносил генерал-аншефу Суворову о постройке новых батарей на острове Сулине, а такождее о том, что делается у турок и, что говорят лазутчики.

Сразу после решения военного совета брать Измаил штурмом, Суворов, сев на тощую, как и он сам, лошадь, в простой солдатской одежде, объехал крепость по всему периметру и определил, что Измаил есть крепость без слабых мест. Паки, не медля, он начал активную подготовку, коя была проведена в чрезвычайно короткие сроки — за неделю. Девиз Суворова — «больше поту, меньше крови» работал с полной отдачей: под его руководством, солдаты день и ночь тренировались взбираться на стены, преодолевать крепостные сооружения, для чего был построен специальный городок, воспроизводивший участки крепостной стены. Для штурма, Суворов перестроил артиллерийские батареи, приказал готовить осадные материалы — сколачивать лестницы и вязать фашины для забрасывания рвов. Солдаты резали на топливо камыш, заготовляли штурмовые лестницы, вязали фашины. Было улучшено снаряжение и питание войск. Поколику Суворов имел огромный опыт интендантской службы, злоупотреблений с поставкой не было. Гонцы и курьеры ежедневно мчались то в Бендеры к Светлейшему князю, то в Галац с приказаниями: выслать провизию, не задерживать с подвозкой оружия и прочим инвентарем для штурма. Словом, скучный еле живой лагерь невозможно было узнать. Больные от хорошего питания стали выздоравливать, слабые крепли и набирались сил. Всем хотелось показать себя знаменитому полководцу, услышать его приветливый разговор и солдатскую смешную шутку. Суворов часто объезжал полки и разговаривал с солдатами, не скрывая, что затевается трудное дело. Обращаясь к ним, он напоминал:

— Валы Измаила высоки, рвы глубоки, а все-таки нам надо его взять: такова воля матушки-государыни, коя печется о славе нашего Отечества.

На что солдаты обыкновенно дружно ответствовали:

— С тобой, наш отец, как не взять-то? Возьмем, не устоять турку! Хоть он совсем в землю зароется — вытащим его на свет Божий!

* * *

Екатерина, ежедневно и еженощно молящаяся за победные действия своей армии, с нетерпением ожидающая очередные новости с театра военных действий, наконец, через месяц получила оные. Их привез от Светлейшего князя Таврического, его новый адъютант Армфельд, финн, бежавший от преследования Шведского короля. Императрица пожаловала его в премиер-маиоры. В тот же вечер, она паки отписала письмо Светлейшему, старась ничего не упустить:

«Друг мой сердечный Князь Григорий Александрович. По двадцати девяти дневном ожидании от тебя курьера, наконец, привезены ко мне твои письмы из Бендер от 16 октября. Адъютанта твоего Армфельда я пожаловала в премьер-майоры и дала ему перстень и пятьсот червонных, а в Швецию он ехать не хочет.

Простудясь, я в мирное торжество и получив кашель, оный обратился в лихорадку, сия прошла, как все мои болезни, сильным поносом. Но сей оставил мне ветряные колики, кои меня держат, без мала, три недели почти всякий день несколько часов. Когда сих пакостных болей нет, тогда хожу и езжу, однако слабости чувствую, но ничего не принимаю, опасаясь умножить болезни.

О кавказском сражении усмотрела из твоих писем с удовольствием во ожидании подробной реляции. Приезд сюда Батал-паши и Адмирала будет сильное доказательство ненавидящим нас, что несмотря на их планы и коварства, турки поражены повсюду. О смерти Ивана Ивановича Меллера-Закомельского весьма жалею. Увидим, когда флотилья подойдет, каков будет успех под Килиею. Дай Боже, чтоб потеря была в людях как возможно менее.

Что турки везде запираются в крепостях, сие доказывает, что в поле держаться не могут противу наших войск, а ищут нас остановить противу стен. С удовольствием вижу, что ты обрадовался, как дачею, так и перстню.

О польских делах тебе скажу, что деньги на оные я приказала ассигновать до пятидесяти тысяч червонных, из которых Булгаков тебе возвратит те двадцать тысяч червонных, кои ты ему дозволил употребить из ассигнованных тебе сумм. Барон Судерланд пошлет с курьером в Варшаву вексель сей. Чтоб умы польские обращать на путь нами желаемый, о сем Булгаков имеет от меня за моим подписанием довольные предписания. На сеймиках же ему самому действовать не должно и нельзя, а посредством приятелей наших, что ему также предписано. Ничего бы не стоило обещать Польше гарантию на ее владения, естьли бы то было удобно на нынешнее время. Но они сами торжественным актом отвергли всякое ручательство. Воли учреждать внутренние дела я от них, конечно, не отнимаю, но в нынешнем положении все подобные обнадеживания инако давать нельзя, как в разговорах Министра Нашего с нашими друзьями, и внушая им, что когда нации часть хотя образумится и станет желать ручательства и прочее, тогда могут получить подтверждения оного. Равно и о связи с нами он им может внушать, что естьли они, видя в какую беду их ведет союз с Королем Прусским, предпочтут сей пагубе наш союз и захотят с нами заключить союз, мы не удалены от оного, как и прежде готовы были с разными для них выгодами и пользою. Кажется, что обещаниями таковыми, не точно определенными, избежим о Молдавии противуречия, в котором мы бы нашлись пред всей Европой, обещав возвратить все завоевания Порте, удержав только границу нашу по реке Днестр. При всех действиях наших в Польше, хотя и не открытых, надлежит нам остерегаться паче не дать орудия врагам нашим, чтоб не могли нас предъявить свету, яко начинателей новой войны и наступателей, дабы Англия в деятельность и пособие Королю Прусскому не вступала, в Балтику кораблей не прислала, да и другие державы от нас не отвратились, и самый наш союзник не взял повод уклониться от соучастия. Что касается до хлеба польского, то, по последним известям варшавским, хотели на Сейме зделать Конституцию и разрешить его выпуск. И так, кажется, что на сей раз все наши действия в Польше должны к тому стремиться, чтоб составить, ежели можно, сильную партию, посредством которой не допустить до вреднейших для нас перемен и новостей, и восстановить тако связи с нею, обоим нам полезные и безопасные. А между тем обратить все силы и внимание и старание достать мир с турками, без которого не можно отважиться ни на какие предприятия. Но о сем мире с турками я скажу, что ежели Селиму нужны по его молодости дядьки и опекуны, а сам не умеет кончить свои дела и для того избрал себе пруссаков, агличан и голландцев, дабы они более еще интригами завязали его дела, то я не в равном с ним положении, и с седой головой не отдамся им в опеку. Королю Прусскому теперь хочется присоединить себе Польшу и старается быть избран преемником той короны, а чтоб я на сие согласилась, охотно бы склонился на раздробление Селимовой посессии, хотя с ним недавно заключил союз и обещал ему Крым возвратить из наших рук. Но ему Польшу, а туркам Крым не видать, я на Бога надеюсь, как ушей своих. А слабые турки одни обмануты союзником, и продержит их в войне, как возможно долее. Король Шведский был в подобном положении, но вскоре, видя свое неизбежное разорение, взялся за ум и заключил свой мир безпосредственный с нами. Естьли рассудишь за полезно, сообщи мое рассуждение туркам и вели визирю сказать, что тому дивимся, что за визирь ныне у них, который ни на что не уполномочен, окроме того, что пруссаки, агличане и голландцы ему предписывают, будто это все равно — иметь дело с интригами всей Европы, либо разобраться с ними запросто. Русская есть пословица: «Много поваров кашу испортят», да другая «У семера нянь дитя без глаза».

Ласковое с Польшею обращение, обещание ей гарантии и разных выгод, буде они того потребуют, и все что об них выше сказано, я кладу на такой случай, ежели республика не приимет сторону неприятелей наших образом явным; но буде совершит договор свой с Портою и пристрастие окажет на деле с Королем Прусским, ежели он решится противу нас действовать, в то время должно будет приступить к твоему плану и стараться с одной стороны доставить себе удовлетворение и удобности противу нового неприятеля на щет той земли, которая служила часто главным поводом ко всем замешательствам.

Вот тебе мои мысли. Бог да поможет нам. Прощай, мой друг, Христос с тобою. Мне вчерась и сегодня полутче. Морозы настали, а целый год мы имели непрестанные дожди. Касательно твоего дома я уже приказала его осмотреть и, ежели можно будет, то в нем Артиллерийский кадетский корпус помещу. Все же строить для него необходимость заставит же. К Сартию с сим курьером посылаю за музыку к «Олегу» тысячу червонных и подарок — вещь. Сегодня «Олега» в третий раз представляют в городе, и он имеет величайший успех, и к воскресению уже все места заняты. Спектакль таков, как подобного еще не было, по признанию всех.

Твой корнет непрерывно продолжает свое похвальное поведение, и я должна ему отдать истинную справедливость, что привязанностию его чистосердечной ко мне и скромностию и прочими приятными качествами он всякой похвалы достоин.

Ноября 1 ч., 1790 года

Фон дер Пален приехал во Швецию, а Стединг здесь, и дела со Швециею на лад идут. Стединга я ласкаю весьма, и он человек изрядный. Потоцкого проект, дабы зделать Прусского Короля Королем Польским и соединить Пруссию с Польшею, — не рассудишь ли за благо сообщить туркам, дабы яснее усмотрели каверзы своего союзника, о котором и его адской политике уже вся Европа глаза открывает, и ближние его содрагаются, и сама Голландия, да и Англия не во всем с ним согласна.

Екатерина»

* * *

По возвращении после поездки на Юг, к мужу в армию, графини Варвары Головиной, государыня сразу же пригласила Великую княгиню Марию Федоровну с ее фрейлиной к себе.

— Ну, милая Варвара, расскажите поподробнее, как вы съездили в Бессарабию? — обратилась она ласково к молодой графине. — Не страшно было? Там ведь стреляют.

Фрейлина, скромно поклонившись, молвила:

— Ваше Величество, поездка была весьма трудная, но увенчалась для меня хорошо. С самого начала я неслась туда во весь дух день и ночь. Коли говорить о подробностях, то, не доезжая до Витебска, выйдя из кареты, пока меняли лошадей, я вошла в нечто, вроде барака, пообедать. Вдруг, с шумом открылась дверь, и появился военный, им оказался француз, он представился графом Ланжероном, коий передал мне пакет от моей матери.

Протасова заметила:

— Что значит мать: не успела дочь отъехать, она уже вослед послала ей пакет!

Екатерина нетерпеливо перебила ее:

— Ну, а следующая остановка, я знаю, была в Шклове.

— Да, Ваше Величество, приехав в Шклов утром, я не хотела останавливаться ни на минуту: по слухам, я знала, что местный помещик, Семен Зорич, большой барин и очень любезный, любит угощать у себя проезжих, более или менее знатных.

Императрица, переглянувшись с Перекусихиной, молвила:

— Что любит, то любит. Особливо пустить пыль в глаза. Принимал он меня дважды с Саввишной… — заметила со скепсисом Екатерина Алексеевна.

Перекусихина тоже заулыбалась и попросила:

— Продолжай, дитятко, продолжай, как там тебя привечали?

Повеселевшая от сих воспоминаний, Варвара продолжила:

— Токмо я вошла на двор почтовой станции, и сей час же потребовала лошадей, как вдруг около моей кареты показались граф Ланжерон, успевший обогнать меня, и граф Цукато, оба в папильотках и халатах. Они долго рассыпались в извинениях за свой вид.

— Бог мой, что они себе позволяют перед дамой! — засмеялась императрица.

— Вот и я не могла удержаться от смеха, узрев их. Дабы избавиться от подобного назойливого общества, я отправилась дожидаться лошадей, в находившийся в глубине двора, дом, где никого не было. Токмо я села у окна, как во двор въехала раззолоченная карета, запряженная великолепными лошадьми.

— Вот и наш красавец Семен объявился, — уверенно изрекла императрица.

В разговор вдруг вмешалась Протасова:

— Мне любопытно, Ваше Величество, отчего сей Зорич никак не женится?

Екатерина повела недоуменными глазами, пожала плечами: — Кто его знает, Королева? Отчего не женятся, к примеру, Понятовский, Васильчиков, Зорич и некоторые другие?

Удивленная ответом, Протасова задумалась, а государыня обратив глаза на Варвару, молвила:

— Однако мы все время мешаем нашей интересной рассказчице. Продолжай, Варя.

Фрейлина кивнула и продолжила:

— Да, я узнала Зорича, — коего в детстве встречала при дворе. Он встал передо мною на колени, умоляя меня отобедать у него. Я употребила все мое красноречие, чтобы отказаться от его приглашения, но все было напрасно. Пришлось сесть с ним в карету и ехать, ради приличия, к его племянницам, чтобы дожидаться там, пока будет готов обед, и он приедет за мной.

— Узнаю его: он такой прилипчивый: не отстанет, не добившись своего, — паки вырвалось у императрицы. — А его племянницы, помнишь, Мария Саввишна, такие приятные девицы.

— Красивые, — согласилась Саввишна, — весьма на дядю похожи.

— И как же сии красотки тебя встретили?

— Они были заняты костюмами для бала, назначенного на следующий день, и просили меня помочь советами. Чтобы лучше исполнить их желания, я нарисовала им модели шляп, платьев и чепцов.

— Ты же прекрасно рисуешь… Кажется, они были в восторге от тебя, прелестная графиня, — заметила с улыбкой императ рица.

Варвара густо покраснела, присела в реверансе.

— Не знаю, — ответила она, — но, похоже — да!

— А Зорич, догадываюсь, как всегда, был разодет, как принц? — вопрошала пренебрежительным тоном императрица.

— У него было пять буклей цвета голубиного крыла, вышитое платье и шляпа в руке. Да, и был надушен, как султан.

Все весело рассмеялись.

— Ах, красавчик! — изразила общую мысль Протасова. Графиня Варвара, улыбаясь, продолжила:

— Позже, мы все поехали к нему. В гостиной было около шестидесяти человек, из которых я знала троих: графа Ланжерона, графа Цукато и мадемаузель Энгельгардт, очень красивую особу, родственницу племянницы Потемкина. Я подсела к ней. Обед был долог и утомителен своим изобилием. Я с нетерпением думала о том моменте, когда можно будет уехать, но пришлось остаться на весь день и даже поужинать.

— Кто же таковая Энгельгардт, как ее зовут, — заинтересовалась государыня, оглядывая своих подруг. — Я как-будто знаю всех их родственников…

— Елизавета, но отчество не помню, — ответствовала графиня.

— Скорее всего, какая-то дальняя родственница, — предположила Протасова. — Их, Энгельгардтов, как и Голицыных, не сосчитать.

— И как же, тебе, милая Варюша, удалось избавиться от пристального внимания сего Зорича?

— Не удалось до самого Могилева. Он отправил со мною десять курьеров, чтобы я быстрее доехала.

Варвара передохнула, оглядела всех: все внимали с большой аттенцией. Она паки вспоминая свое путешествие в подробностях, рассказала, как она доехала до очень красивого двухэтажного здания, где переночевала, а утром, едва она успела окончить свой туалет, как появился адъютант господина Петра Богдановича Пассека, губернатора города, дальнего ее родственника, коий пригласил ее отобедать к себе в деревню, в пяти-шести верстах от города. Она ехала на присланной за ней золоченной двуместной карете через весь город с большим шумом; евреи, узнав карету губернатора, становились на колени; я раскланивалась направо и налево. Сие было весьма забавно!

— Ни в чем себя не обделяет сей губернатор Пассек, — заметила, сдвинув брови, государыня: и карета его, стало быть — золоченая.

Графиня Варвара замолчала, ожидая, что скажет государыня. Екатерина, паки махнула рукой, дескать: продолжай. Головина, получив разрешение, повела свой рассказ далее:

— Приехав во дворец и, быв там чудесно принята, мне показали прекрасный сад, прелестные виды, предложили хороший обед, после чего я сыграла партию в шахматы с каким-то господином.

Она запнулась, засим скромно молвила:

— Я, рассказываю вам подробно, как вы просили, Ваше Величество…

— Очень хорошо, Варенька! А как там генерал-аншеф Петр Пассек?

— Неплохо устроился, — заметила с ехидцей Королева. — Теперь он генерал-губернатор Могилевского наместничества.

— Раньше там наместничал, ныне покойный, граф Захар Григорьевич Чернышев, — печально напомнила подругам и фрейлинам Екатерина. — Жена его, урожденная Анна Родионовна Ведель, племянница Пассека.

Протасова тоже печально ввернула:

— Безвременно ушел граф Захар. Таковой красавец, а Ведель — вредная дама, Боже упаси! Еще сто лет проживет…

Все помолчали.

— Ну, продолжай, девонька, — не вытерпела Перекусихина. Варвара, взглянув на государыню и получив разрешение взглядом, рассказала о прибытии в Кременчуг, коий показался ей весьма грязным городом, затем надобно было переехать через реку Буг. Чему весьма удивилась Екатерина, коя хорошо помнила, что город показался ей весьма достойным в пору ее посещения его два года назад. Варвара смущенно пожала плечами.

— Ваше Величество, — дерзко вмешалась Протасова. — Сейчас война. Много чего изменилось. А наша Варварушка, чаю, уже у цели: вот-вот, подъедет к месту назначения, и в скорости, мы окажемся во дворце князя Потемкина, не так ли графинюшка? — с улыбкой испросила она.

— Да, — согласно кивнув, оживилась графиня. — Стало быть, еду я, еду, а на душе тоскливо. Направо я видела бесконечную равнину, без деревьев, без человеческих жилищ, естьли не считать нескольких казачьих постов. Медленно проезжая мимо одной из хижин, я услыхала, Ваше Величество, радостные крики: «Да здравствует Екатерина Великая! Да здравствует наша мать, дающая нам хлеб и славу! Да здравствует Екатерина!». В окно я увидела офицеров с бокалами. Их слова как бы пригвоздили меня к месту, я не могла наслушаться их. Настроение сразу поднялось.

Графиня Головина задержала дыхание, прижав руки к груди, и посмотрела на слушательниц: глаза Протасовой и Перекусихиной смотрели на императрицу, выражая восхищение и полное обожание Екатериной Алексеевной. Сама же императрица смотрела на рассказчицу с материнской нежностью.

— Благодарение вам, голубушка, за то, что все примечаете и так любите меня!

Она подала ей руку. Графиня Варвара почтительно подошла к ней. Императрица обняла ее.

— Ну, довольно на сегодня, милая графиня. Остальное, самое интересное, в следующий раз. Договорились?

— Конечно, Ваше Величество, как токмо изволите приказать. С пребольшим удовольствием!

Уходя с императрицей, Марья Саввишна, бросив жалостливый взгляд на Голицину, заметила:

— Вид безрадостных бессарабских степей был совершенной новостью для бедной молодой графини. Воображаю, как ей было тоскливо.

Екатерина возразила:

— Зато как порадовали ее на краю земли возгласы русских офицеров!

Записки императрицы:

Доложили мне, между прочим, что в доме нашего Дон Гуана, графа Безбородки живет Ольга Дмитриевна Каратыгина, кою он называет не иначе как Ленушка. Якобы она родила от него дочь Наталию.

* * *

Вечером, перед сном, Платон Александрович вдруг заговорил о женитьбе своего брата Дмитрия. Понятно: ее любимец желает от императрицы достойный подарок для новобрачных.

— Кто же его избранница?

— Прасковья Александровна Вяземская.

— Дочь обер-прокурора?

— Она самая.

— Достойная партия!

Екатерина подумала, что, наконец, несимпатичные дочери ее верного прокурора начинают выходить замуж. В прошлом году, вышла замуж за графа Толстого, старшая из четырех сестер, названная в честь нее, Екатериной.

— Прасковья, пожалуй, самая приятная на вид девушка.

Платон фыркнул:

— Да уж! На мой взгляд, одна из ее сестер, Анна, похожа на мою обезьянку.

Екатерина была такого же мнения, но вслух оного не произнесла.

— Как ни странно, милый мой Платоша, сия Анна в позапрошлом году вышла первой из сестер замуж за неаполитанского посланника герцога Антонио Мореска Серра-Каприола.

Платон паки фыркнул:

— Еще бы! Девица с таким приданным! Держу пари, сей итальянец такой же, как моя мартышка.

Екатерина, улыбнувшись, полюбопытствовала:

— Прасковье сейчас лет восемнадцать?

— Да. Дмитрий на шесть лет ее старше.

— Что ж повезло ей. Дмитрий — прекрасный человек!

И в самом деле, Дмитрий Александрович, таковой же замечательный красавец, как и все в семье Зубовых, знатно отличался в своем семействе: не было в нем никаких амбиций, довольно молчаливый, обходительный, не выпячивающий себя, он показался Екатерине самым умным из них.

— Отпразднуем свадьбу здесь во дворце? Она ведь моя фрейлина.

Зубов сделал сожалительное лицо:

— Хотелось бы, но мать ее, княгиня Елена Никитична, желает учинить свадьбу в своем дворце на Итальянской улице, а венчать в собственной усадебной церкви.

— В церкви «Кулич и Пасха»… Давно я там не была. А дворец у них весьма достойный. Бывал ли ты у них?

— На днях, — небрежно ответствовал Платон. — Интерьер дворца великолепен, на мой вкус.

— Что ж, моему обер-прокурору осталось позаботиться теперь о счастье своей последней дочери, Варваре Александровне.

— Слыхивал, что за ней ухаживает датский посланник, барон Розенкранц.

Екатерина удивилась осведомленности любимца.

— Вот как! Великолепно! Дай-то Бог! Наконец, решив дела семейные, князь Вяземский сможет отдавать все свои силы делам государственным.

Платон Александрович возразил:

— А мне, государыня-матушка, показался он весьма нездоровым человеком. В чем душа держится. Худой, какой-то помятый.

— Что ж ты хочешь, Платоша! Ему уж шестьдесят три года. А на своем посту он более четверти века. Не каждый выдержит таковой труд!

Платон неопределенно пожал плечами.

— Согласен, матушка! Тяжелую государственную работу, не каждый выдержит!

Екатерина, потрепав его черный чуб, ласково молвила:

— То-то же, Платон Александрович! Всякий родится, да не всякий в государственного человека годится!

* * *

Императрица Екатерина Алексеевна искренне привязалась к молодой фрейлине, графине Варваре Головиной. Ей нравилось ее прямодушие, скромность и большая доброта. Без нее она не ложно скучала и была весьма рада ее возвращению из Бессарабии. Теперь, паки, пригласив своих подруг, она, расположившись на широком диване на короткий отдых, продолжила расспросы об ее путешествии:

— Варенька, вы рассказали о поездке до въезда в город Бендеры. А что дальше-то было?

Графиня Голицина смущенно испросила:

— Ваше Величество Екатерина Алексеевна, не скушно будет вам слушать монотонный рассказ?

Императрица удивленно повела глазами:

— Ну, что вы, душенька! Напротив, таковые рассказы расширяют круг человеческого обозрения, не правда ли? Усаживайтесь удобнее. Я — всяв аттенции! — настаивала государыня.

— Хорошо, — с готовностью согласилась Варвара и, усевшись на маленькое кресло, с заметным воодушевлением принялась за рассказ:

— Итак, Бендеры. На подъезде к Бендерам, я очень проголодалась. Подъезжая к казачьему посту, из окна кареты я увидала маленькую палатку у подножия горы, в которой сидел какой — то господин за столом и аппетитно ел. Я спросила его имя, оказалось, что это был полковник Иван Рибопьер.

— Рибопьер! — воскликнула государыня. — Сынок его, Саша Рибопьер, скучает по нему. Обязательно расскажу ему о вашей встрече.

Глаза графини тоже радостно заблестели, при упоминании о маленьком Рибопьере.

— Я знала и очень любила господина Рибопера. Я сказала ему, что умираю от голода и прошу его уступить мне немного из его обеда. Он сейчас же принес мне половину жареного гуся, вина и воды. Он был в восхищении, что мог оказать мне сию небольшую услугу, а я очень довольна, что была обязана ему за нее.

Графиня вдруг остановила свой рассказ и с грустью добавила: — В армии я с удовольствием паки встретилась с Рибопьером. Он был очень несчастен и искал опасности.

Протасова и Перекусихина переглянулись:

— Отчего это он искал опасности, голубушка? — испросила удивленная Протасова.

— Каковые-то у него были неприятности, о коих мне он не поведал.

Екатерина подумала, что сии неприятности Рибопьера сопряжены с его чувством вины, перед ней, императрицей из-за Мамонова. Она милостиво кивнула графине продолжить свое повествование, но, занятая мыслями о Рибопьере, Шкуриной, Мамонове, уже не слышала, как ее фрейлина встретилась со своим мужем. Очнулась она, когда услышала стеснительные слова:

— Я была более чем счастлива!

Глаза графини радостно сияли, губы улыбались, на щеках появились милые ямочки.

Екатерина, глядя на нее, залюбовалась.

— Еще бы! Встретить любимого супруга, — молвила с завистью Протасова.

— Ну, вот, — продолжила Варвара, — к десяти часам вечера мы, наконец, приехали в главный город Бессарабии, Бендеры. Мост через реку Днестр мы перешли пешком, мой муж отвез меня прямо к княгине Долгорукой. Она сидела в маленькой гостиной, спиной к дверям. Рядом с ней сидела весьма красивая молодая дама. В глубине комнаты стоял стол, окруженный игроками, очень занятыми игрой. Я тихо пробралась за кресло княгини и закрыла ей глаза рукой. Она вскрикнула, я отступила назад. Узнав меня, все обрадовались.

— Долгорукова Екатерина Федоровна, чаю, не скучала в обществе офицеров? — спросила государыня…

— Не знаю, Ваше Величество. При встрече, на ней был почти костюм султанши, не доставало токмо панталон!

Услышав оные слова, все многозначительно переглянулись.

— А кто же такая, рядом с ней сидящая красавица? — полюбопытствовала императрица.

— Зовут ее София Константиновна де Витт. По происхождению гречанка, она разговаривала с князем Потемкиным на греческом и французском языках. Она, при встрече все время молчала. Потом мы познакомились.

— Понравилась она вам? — спросила весьма заинтересованно императрица.

— Отменно красивая, — ответствовала Варвара. — Генералы и офицеры не спускали с нее глаз.

— Красивее Долгоруковой? — испросила Протасова.

— На мой вкус, да.

— Ну, а как же сам Светлейший князь, — нетерпеливо оглянувшись на императрицу, расспрашивала Протасова, — как прежде: взглянет — огнем опалит, а слово молвит — рублем одарит?

Графиня Варвара смущенно покосилась на Анну Степановну, молвив:

— Князь Потемкин совсем не переменился.

Все паки переглянулись. Государыня Екатерина Алексеевна, кивнула:

— Мне токмо едино интересно, — ласково молвила она, — как выглядит теперь жилье князя Григория Александровича Потемкина. Как там у него? Валерьян Зубов, прибывший от него с донесением кое-что, кое-как поведал о его житье-бытие. Хотелось бы и вас послушать…

Графиня Головкина сжала губки и опустила глаза, показывая, что сие не самая приятная часть ее рассказа.

— Ну, ну, Варенька, — подбодрила ее Екатерина, делая вид, что не видит ее гримасы.

И графиня чуть ли не скороговоркой поведала:

— В его дворце были постоянные балы, а вечера, когда не было бала, проводили время в диванной. Диваны в салоне обиты турецкой розовой материей, затканной серебром, такой же ковер с примесью золота лежал у наших ног. На роскошном столе филигранная курильница распространяла каковые-то восточные сладковатые ароматы. Подавали различные сорта чая. На князе почти всегда платье, отороченное соболем, бриллиантовая звезда, и Андреевская, и Георгиевская ленты.

— Хорош! — невольно вырвалось из уст императрицы. Глаза ее вовсе не улыбались. Протасова, не заметив выражения ее лица, подобострастно поддакнула:

— Вестимо, неотразим!

Перекусихина тоже изразилась:

— Вестимо, все красавицы глаз с него не сводят.

Варвара кивнула:

— Могу заметить, на моих глазах, госпожа София де Витт всегда тонко заигрывала с князем. Мадемуазель Пашкова жила у княгини Долгоруковой, но держалась, насколько возможно, в стороне от всего оного. Княгиня же Долгорукова не расставалась с Потемкиным. Ужин подавался в прекрасной зале, блюда разносили кирасиры, в мундирах с красными воротниками, высоких черных и меховых шапках с плюмажем. Они попарно входили в комнату и напоминали мне стражу. Во время обеда оркестр вместе с пяти десятью трубами исполнял самые прекрасные симфонии. Дирижировал всегда итальянец, господин Сарти. Все было великолепно и величественно, но, — Варвара стеснительно сморщилась, — как-то все казалось не так. Не так, как надобно.

Она замолчала, застенчиво поглядывая на помрачневшую императрицу, пока она не испросила:

— Ну, а вы, Варенька, чем там занимались?

— Я? — графиня растерялась от неожиданного вопроса, — я… проводила большую часть вечеров за игрой в шахматы с принцем Евгением Вюртембергским и князем Николаем Васильевичем Репниным.

— Достойное занятие, — мягко заметила императрица. — Теперь, графиня, заметьте, благодаря вам, я не ложно знаю, как не скучно проводит время Светлейший князь.

Графиня, опустив глаза, почтительно склонила голову.

— А что же вы ничего не рассказываете о пощечине, кою влепила Светлейшему графиня Гагарина, — вдруг, не церемонясь, испросила Протасова. — Али вы не были свидетельницей оного происшествия?

Графиня Головина паки растерянно улыбнулась:

— Нет, не была, Анна Степановна. Но слышала сей анекдот.

— Ну, что ж мы так замучили графинюшку, — встала в защиту графини Мария Саввишна. — Дайте ей хоть передохнуть.

— Да мы уж и закончили свои расспросы, — весело заметила императрица. — Пора нам всем, и в самом деле, передохнуть.

Записки императрицы:

Благодаря передовым представителям Грузии, особливо дальновидному деятелю Соломону Леонидзе, между Ираклием, Соломоном Вторым, Григором Дадиани и Симоном Гуриели был заключен военно-политический союз, что, вестимо, вызвало неприятие Турции. Надобно побеседовать на сщет сего союза с французским послом. Разведать, что его правительство, союзное Турции, думает об оном.

* * *

На очередном Малом Эрмитажном собрании, играя в рокомбол с Зубовым, Строгановым и Безбородко, императрица говорила:

— Как же мне нравится Демидовская усадьба! Она выстроена тридцать четыре года назад, в пятьдесят шестом году, и, кажется, мне, с каждым годом, она становится краше.

Строганов, делая ход, согласно кивнув, заметил, как знаток архитектуры:

— С большим вкусом выстроен Нескучный дворец, легок, и на первом, и на втором этаже украшен колонами.

— И расположен удачно — на правом берегу Москвы реки, — отметила Екатерина. — Колико я знаю, каменные палаты были построены по проекту архитектора Яковлева.

Безбородко, паки, делая ход, сообщил:

— Мне ведомо, что чугунная ажурная ограда отлита на Нижнетагильском заводе Прокопия Демидова по проекту замечательного архитектора и художника Федора Семеновича Аргу нова.

— Согласитесь, все привлекательно в Нескучном: и дом, и ограда, и террасный сад сзади дворца. Каких токмо деревьев и цветов заморских там не увидишь! — поделилась Екатерина своим впечатлением.

Безбородко добродушно добавил:

— Жена Демидова, Матрена Антиповна — была большая любительница цветов!

— Так он, после смерти жены, уже два года, как женился на своей многолетней сожительнице Татьяне Васильевне Семеновой.

— В семьдесят четыре года жениться! — осуждающе покачал головой Платон Зубов.

Граф Александр Сергеевич возразил:

— Однако, хоть и чудак, и предерзкий болтун, сей Прокофий Акинфиевич, но патриот! Россия должна быть ему благодарна за коммерческое училище, построенного на его деньги. Уже четырнадцать лет студенты обучаются там и весьма успешно.

Безбородко тоже напомнил:

— А колико мильонов он вложил в Московский университет и Воспитательный дом! А дерзость его — сие у него напускное. Ведь он обожает ботанику, занимается пчелами, собирает гербарий, любит певчих птиц…

Екатерина усмехнулась:

— Прямо-таки — романтический рыцарь.

Строганов, сделав загадочное лицо, обратился к Платону Зубову:

— А вы знаете, почему его поместье назвали Нескучным?

Смутившись, тот ответил, что не припоминает.

— Дело в том, Платон Александрович, когда вход в сад сумасбродного графа, был свободный, то некоторые срывали его любимые, редкие в России, цветы. Тогда граф и убрал гипсовые статуи римских деятелей, а на клумбах расставил, вымазанных мелом мужиков, кои не стеснялись довольно грозно кликнуть тех, кто осмеливался сорвать цветок.

— Ну, да, — вмешался, Безбородко, — слух о живых статуях взбудоражил Москву, в сад валом повалил народ. Поелику и возникло название нынешнего места — Нескучный сад.

Екатерина усмехнулась:

— Что не скучный, то не скучный. И я там побывала, и повеселилась, право, от души.

Фаворит императрицы поинтересовался:

— В самом ли деле, Федор Григорьевич Орлов приобрел часть поместья Федора Ивановича Серикова, соседа Демидова?

— Южную ее часть, — опередила Строганова с ответом Екатерина. — Я слышала, что и граф Чесменский купил часть Нескучного. Уж очень нравятся им те места. Он даже просил Демидова продать ему его поместье, естьли тому, вдруг заблагорассудится.

— Говорят, граф Федор Григорьевич Орлов, уже изрядно обосновался там. К нему даже заезжал его брат, граф Алексей. Все восхищались рысаками, впряженными в его сверкающую карету.

Екатерина заинтересованно взглянула на Строганова.

— Красавцы говорите? А каковые выносливые! Граф Алексей Григорьевич показывал мне свой конезавод. Он большой знаток лошадей, я бы сказала — гениальный. Вывести две новые породы рысаков и верховых лошадей, не так-то просто!

Безбородко заметил:

— Орловские лошади показывают свои достоинства недалеко от конезавода, на Орловском лугу, но думаю, уже пора им показаться на ипподромах всего мира. Не понимаю, отчего граф Алексей Орлов скромничает, считает, что еще не готов к оному.

Строганов осудительно качнул головой:

— Он лелеет своих лошадей, больше, пожалуй, своей малютки, дочери Анютки, кою обожает. Так они ему дороги, боится, кабы не сглазили, не навели порчу завистники. Завистников он стал бояться особливо после смерти младенца-сыночка.

Екатерина грустно вздохнула:

— О чем вы, граф! — возразила она. — Орловы ничего на свете не боятся. Они всегда призовут обидчиков, даже колдунов, к ответу.

* * *

По плану Суворова крепость Измаил должно было быть взята единовременной атакой, разделенных на три группы, войск. Западную часть крепости, по его замыслу, должны были атаковать до семи с половиной тысяч человек под командованием Павла Сергеевича Потемкина. С противоположной стороны на штурм следовало послать группу войск в двенадцать тысяч под руководством Александра Николаевича Самойлова. Наконец, группа из девяти тысяч Осипа Михайловича де Рибаса должна была бы произвести высадку с кораблей и повести атаку со стороны Дуная. Состоять сии три группы долженствовали из девяти колонн под командованием генерал-маиоров Сергея Лаврентьевича Львова, Бориса Петровича Ласси, Федора Ивановича Мекноба, бригадира Василия Петровича Орлова, атамана Матвея Ивановича Платова, Михаила Илларионовича Кутузова, Николая Дмитриевича Арсеньева, Захара Алексеевича Чепеги и секунд-маиора Моркова Ираклия Ивановича. Таким образом, до половины всех русских войск наступало бы со стороны реки, где оборона турок была наиболее уязвимой. По плану, в начале, необходимо было взять внешние укрепления и токмо потом, одновременно, приступить к уличным боям и захвату внутренней части крепости.

Седьмого декабря, в полдень, в Измаил был направлен парламентер от Суворова с предложением почетной капитуляции, коий был написан адъютантом Суворова под его диктовку: «От Генерал-аншефа и кавалера Графа Суворова-Рымникского. Превосходительному Господину Сераскиру Айдозли-Мехамет-паше, командующему в Измаиле; почтенным Султанам и прочим пашам и всем чиновникам. Приступая к осаде и штурму Измаила российскими войсками, в знатном числе состоящими, но соблюдая долг человечности, дабы отвратить кровопролитие и жестокость, при том бываемую, даю знать чрез сие Вашему Превосходительству и почтенным Султанам! И требую отдачи города без сопротивления. Тут будут показаны всевозможные способы к выгодам вашим и всех жителей! О чем и ожидаю от сего через двадцать четыре часа решительного от вас уведомления к восприятию мне действий. В противном же случае поздно будет пособить человечеству, когда не могут быть пощажены не токмо никто, но и самые женщины и невинные младенцы от раздраженного воинства; и за то никто как вы и все чиновники перед Богом ответ дать должны».

Через некоторое время, генерал-аншефу передали слова одного из помощников турецкого паши, который разговорившись с парламентерами заявил: «Скорей Дунай остановится в течении и скорее небо упадет на землю, нежели сдастся Измаил».

После победы под Рымником, имя Суворова наводило на турок ужас, и ни один турецкий командующий не осмеливался говорить с ним непочтительно. Посему, Айдозли-Мехмет-паша просил Суворова дать не двадцать четыре часа, а десять суток перемирия, дабы запросить визиря об условии сдачи Измаила. Суворов представил сей ответ на рассмотрение военного совета, созвав его девятого декабря. Военный совет посчитал ответ сераскира тактической уверткой, предназначенной для того, чтобы укрепить Измаил пуще прежнего, а русские войска, из-за скудости съестных запасов, токмо потеряли бы больше своих сил. Совет постановил: «Сераскиру в его требовании отказать. Приступить к штурму неотлагательно». Турецкого парламентера вернули с письмом:

«Сераскиру, старшинам и всему обществу.

Я с войсками сюда прибыл.

Двадцать четыре часа на размышление — воля.

Первый мой выстрел — уже неволя.

Штурм — смерть».

Вручив турецкому парламентеру сие послание, ему было сказано изустно, что естьли после срока не выбросят белого флага, то войска русские пойдут на штурм.

Генерал — аншеф Александр Васильевич Суворов — Рымникский положил провести последний, важный, по его разумению, военный совет. Он хотел, чтобы каждый военачальник исполнился, как и он сам, решимости взять крепость или умереть. Одевшись в свой парадный мундир, увешенный орденами, он вышел к своим генералам, которые встретили его стоя. Посадив и бросив на них свой проницательный взгляд, он, необычно хриплым голосом, обратился к ним:

— Как все вы ведаете, господа генералы, русские войска дважды подступали к Измаилу и были отбиты. Негоже нам, чтоб оное случилось и в третий раз. Сия крепость, хоть и неприступна, но мы должны его взять любыми путями, не жалея живота своего.

Суворов сделал паузу, взглядывая то на одного, то на другого генерала. Он видел, что все, как один, они наполнены решимости идти на врага. Он, исполненный гордостью за своих генералов, продолжил:

— Вы ведаете не хуже меня, что отступление произведет сильный упадок духа в войсках, порадует наших записных врагов и особливо высокомерных турок, кои будут гоношиться пуще прежнего. Оного не должно нам допустить во имя России и Императрицы!

Генерал-аншеф паки сделал паузу, теперь не вглядываясь в лица своих подчиненных, он смотрел на свои сцепленные пальцы. Наступила полная тишина. Наконец, он взволнованно обратился к ним с последними словами:

— Я решил овладеть крепостью или погибнуть под его стенами. — Суворов, неожиданно для себя, судорожно сглотнул. — Сие все, что я желал вам сказать.

Патриотическая речь многоуважаемого главнокомандующего вызвала еще больший подъем воодушевления в генералах, кои приготовились отдать свои жизнь за победу. Первому, кому дали слово высказать свое мнение был донской казачий бригадир Матвей Платов. Он не встал, а вскочил, воскликнув: «Штурм!», тут же порывисто встал со своего места Михаил Кутузов с твердым словом: «Штурм!». За ними, все до одного, решительно повторили то же самое: «Штурм!» После оного военного Совета целый день и всю ночь более пятисот орудий — с суши, с острова Сулина и с флотилии Осипа де Рибаса, со стороны Дуная, беспрерывно вели огонь по крепости. В небо взвивались ракеты, которые Суворов специально приказал пускать каждую ночь, чтоб противник не знал, когда именно будут запущены те, которые поведут на штурм. Белого знамени со стороны турок так и не показалось.

Мало кто спал в ночь перед штурмом. Не спал и Суворов. Он ходил по бивуакам, вступал в беседу, особливо, с офицерами из любимого Фанагорийского полка, названного в честь завоеванного когда-то им городка в устье реки Кубань. С оными гренадерами, Суворов разбил вдесятеро сильнейшего неприятеля и получил титул графа с почетной добавочной фамилией — Рымникского. Граф шутил, вспоминал былые победы, обещал успех и в штурме Измаила. Его окружала большая свита адъютантов, ординарцев, гвардейских офицеров, молодых знатных иностранцев, многие из которых желали принести пользу во время штурма и прославить свои имена. Они находились здесь, дабы учиться у знаменитого полководца.

* * *

Назначенному на одиннадцатое декабря штурму, который держали в секрете, предшествовал длительный двухдневный артиллерийский обстрел. Накануне приступа, с восходом, русские открыли сильнейшую канонаду: сорок орудий с суши и сто — с острова Сулина и сто пятьдесят с гребной флотилии громили Измаил с раннего утра до позднего вечера. Турки отвечали тем же. От рева орудий земля стонала. С наступлением темноты стало известно, что несколько казаков перебежали к туркам, стало быть, нападение уже не могло быть неожиданным.

В три часа ночи одинадцатого декабря под черным небом Измаила взвилась ракета и тридцать одна тысяча русских войск под командованием генерал-маиоров Ивана Гудовича, Павла Потемкина и Александра Самойлова, а такожде флотилия под начальством Осипа Михайловича де Рибаса направилась в сторону крепости.

Сухопутные войска, дойдя до нее через два с половиной часа, девятью колоннами, приготовились штурмовать крепость. Саженей за триста-четыреста турки встретили их бешеным огнем. Небо и земля горела, вдобавок, в довершение ужаса по всему валу раздавался страшный утробный, раздирающий душу крик турок, взывающих к аллаху: «Ал-л-л-а-а-а, Ал-л-л-а-а-а!».

От сих нечеловеческих звуков, колонна Павла Потемкина оробела, но генерал сумел их подбодрить, и все бросились вперед, забросав ров фашинами. Измайловского полка прапорщик Гагарин приставил лестницы, по которым стали подниматься и первыми вошли на стену маиор Неклюдов, начальник стрелков, и генерал Борис Ласси. Турки яростно набросились на них с кинжалами, саблями, копьями. Многие русские солдаты падали, но на место павших, уже бежали другие, успевали закрепиться и, не спускаясь в город, двигаться по стене влево, как было приказано, к Хотинским воротам. Француз, граф де Дама, во главе одной из колонн, атаковавших о стороны Дуная, одним из первых поднялся на стену у Дуная. Сторона крепости, обращенная к реке, действительно оказалась слабейшей. Со стороны суши в город прорвались две колонны, в направлении главного удара шли пятая колонна бригадира Матвея Платова и шестая колонна генерал-маиора Михаила Кутузова. Он вел пять батальонов егерей и гренадеров и тысячу казаков на Кильские ворота Новой крепости — самой мощной цитадели Измаила. Отряд Кутузова, под градом картечи, дважды был отброшен назад, здесь рядом с ним погиб, сраженный пулей, армейский любимец, храбрый бригадир Иван Рибопьер. В бою на крепостной стене был ранен генерал-маиор Безбородко, племянник тайного советника императрицы, командовавший двумя казачьими колоннами Платова и Орлова. Командование вместо него взял на себя расторопный тридцатилетний казак Матвей Платов. Он отразил атаку янычар, разбил их батарею, захватив несколько пушек. С боем его казаки прорвались к Дунаю и соединились с речным десантом генерала Арсеньева. При штурме особливо отличились колонны генералов Львова и Кутузова. Генерал Львов и его помощник Лобанов-Ростовский получили сильное ранение, на их место заступил любимец Суворова полковник Василий Иванович Золотухин, командир фанагорийцев. К несчастью, короткие русские пики под турецкими ятаганами дробились в щепки. На пути к стенам Измаила, русские солдаты гибли, кто по пояс в воде во рвах, кто, гроздьями, падая с лестниц, и с плеч друг друга, но, несмотря ни на что, вовремя поспевала подмога, такожде в тяжелый момент выручали резервы. Наибольшие трудности испытала третья колонна генерала Мекноба. Им пришлось под огнем связывать две лестницы, понеже на их пути ров был сильно углублен. Батальон Херсонских гренадер под командованием полковника Валериана Зубова овладел весьма крутым подъемом и потерял больше половины солдат. Отбитый во второй раз, бесстрашный Кутузов вынужден был отправить генерал-аншефу графу Суворову сообщение, что взять крепость нет возможности, но Суворов вернул к нему офицера, чтобы поздравить Михаила Илларионовича со званием коменданта крепости, в случае его завоевания. Причем офицеру было приказано сообщить Кутузову, что гонец с оной вестью уже отправлен в Петербург. Собрав последние силы, реорганизовав их, с третьей попытки взлохмаченный, изрядно ослабший, потерявший повязку на глазу, Кутузов, наконец, сумел пробиться за стены крепости. Русским воинам помогал густой громовой голос атамана Платова, перебивавший турецкий «Ал-л-ла», выкрикивавший то там, то здесь: «С нами Бог и Екатерина!» Сей возглас громогласно подхватывали все солдаты и, воодушевленные, с именем Екатерины, храбро шли вперед, пробивая себе дорогу мощными руками, вооруженными неудобными короткими штыками.

Измаил штурмовали много иностранных офицеров: граф де Дама, Маразли, Кобье, состоявший адъютантом при Суворове — Шарль де Линь, сын принца де Линя, младший брат генерала де Рибаса — Эмануэль Рибас и многие другие. Они бросались на турок с рыцарской отвагой, показывая таковую же беспримерную храбрость, с каковой сражались русские солдаты. К рассвету все колонны поднялись на крепостной вал, но не все еще проникли в город. Наконец, они, страшным атакующим потоком, ворвались в крепость… К восьми утра турки были сбиты на всей линии крепостных сооружений, после чего начался ожесточенный бой на улицах города, закончившийся через несколько часов. Постепенно тьма рассеялась. С дневным светом, штурмующим стало ясно, что вал взят, турки, вытесненные со стен крепости, отступают во внутреннюю часть города. Послышались громовые русские «Ура!» С большими потерями, преодолев внешние укрепления, суворовские войска завязали бой за внутреннюю часть крепости, который оказался не менее кровопролитным. В ходе уличных боев активно использовалась артиллерия: по приказу генерал-аншефа Суворова были подвезены двадцать орудий, которые картечью отражали контратаки турок и вели штурм укрепленных зданий.

Обезумевшие, свирепые турки не уступали шагу без борьбы. Они стреляли из окон, дверей, с крыш, из-за высоких земляных заборов. Однако, к полудню почти весь город контролировали русские войска. Токмо в Табии, в мечети, еще держались отряды турок. Рукопашный бой между шестью десятью тысячами солдат с двух сторон достиг своего человеческого предела, но даже и к полудню исход битвы не определился: Измаил являл собой страшную кровавую сцену. Ко всему, вдруг из подземных конюшен вырвались четыре тысячи лошадей и носились, топча живых, мертвых и раненых, пока их также не перебили. Сераскир, Айдозле-Мехмед-паша, с четырьмя тысячами солдат, защищал последний бастион под развивающимся зеленым флагом. Чрез некоторое время турки все же начали слабеть. Русские с криками «Ура!» и «Да здравствует Екатерина!» ринулись добивать их.

Татарский князь, победитель австрийцев, гордый потомок Чингизхана — Каплан-Гирей, и его пятеро крепких сыновей, стояли на своем бастионе до конца. Отец пал последним, окруженный их телами. С ними находился и потомок Чингизхана — Максуд Гирей, он сдался лишь тогда, когда русские перебили половину его отряда.

От обилия крови, потерявшие над собой контроль, казаки надевали на себя одежду своих жертв, понеже холод был неимоверный. Громили лавки, и все, что попадалось на их пути. Из разбитых и разграбленных лавок неслись ароматы восточной еды. Разбой продолжался до четырех часов дня.

Старик-сераскир, Айдозле-Мехмед-паша, засел в каменном хане близ Хотинских ворот с двумя тысячами янычар. Полковник Золотухин атаковал их батальоном прославленных фанагорийцев. Штурм продолжался около двух часов, пока не выбили ядрами ворота. Гренадеры ворвались внутрь помещения, перебили многих турок, а остальные запросили пощады. Их вывели на двор и стали отбирать оружие. Между ними находился сам сераскир. Пока отбирали оружие, английский моряк на русской службе захотел поживиться богатым кинжалом паши. Он протянул было руку вырвать его из-за пояса, как стоявший сзади янычар выстрелил по нему, и попал в офицера, отбиравшего оружие. Моряка пронзили полтора десятка штыков янычар. В суматохе солдаты приняли сей выстрел за измену и, рассвирепевши, перекололи почти всех турок. Там же погиб главнокомандующий турецких сил.

Двадцать пять тысяч защитников Измаила пали мертвыми, еще две тысячи умерли на следующий день, девять тысяч попали в плен. Было захвачено двести сорок пять орудий, три тысячи пудов пороха, сорок два судна. Русские потеряли убитыми и ранеными около десяти тысяч человек. Так была завоевана одна из главных крепостей Оттоманской империи. В один день погибло почти две трети двух армий. Сразу после того, как Измаил был взят, Суворов написал Потемкину:

«Нет крепчей крепости, ни отчаяннее обороны, как Измаил, падший пред Высочайшим троном Ея Императорского Величества кровопролитным штурмом! Нижайше поздравляю Вашу Светлость».

В тот же день командующий армией генерал-аншеф Суворов рапортовал Потемкину:

«Генерал-маиор и кавалер Голенищев-Кутузов показал новые опыты искусства и храбрости своей, преодолев под сильным огнем неприятеля все трудности, влез на вал, овладел бастионом, и когда превосходный неприятель принудил его остановиться, он, служа примером мужества, удержал место, превозмог сильного неприятеля, утвердился в крепости и продолжал потом поражать врагов».

Получив известие о взятии Измаила, Потемкин, вне себя от радости, чуть ли не потерявший самообладание, приказал салютовать из пушек. Он собирался сам приехать в захваченную крепость, но, от сильного волнения, занемог и слег. Вместо себя, он отправил своего советника, бригадира Василия Степановича Попова. Первая мысль после радостного известия явила ему надежду, что грандиозное поражение турок подтолкнет Порту к скорому заключению мира на самых выгодных для России условиях.

Между тем, в Константинополе началась настоящая паника. До их столицы оставалось всего ничего: достаточно было форсировать Дунай и уже ничто не могло остановить русские войска до самого сердца Турции. Султан Селим Третий во всем обвинил Великого визиря Шарифа-Хассана-пашу. Его голову выставили у ворот султанского дворца.

* * *

Отведя войска в Галац, и, оставив комендантом Измаила генерала Михаила Илларионовича Кутузова, Александр Васильевич Суворов, через неделю после штурма, поехал в Яссы. Главнокомандующий князь Григорий Александрович Потемкин приготовил покорителю Измаила торжественную встречу у себя во дворце. Но Суворов приехал инкогнито, въехав на двуколке с обратной стороны дворца, и сразу отправился к потемкинской резиденции. При встрече у входа во дворец, они расцеловались.

Радостный и довольный встрече, князь Григорий Потемкин, низко поклонившись генерал-аншефу Суворову, испросил:

— Чем мне наградить заслуги ваши, граф Александр Васильевич?

Суворов, понимая значимость победы и преисполненный, вдруг нахлынувшей самолюбивой гордости за свои неоценимые заслуги, неожиданно, даже для себя, ответствовал:

— Ничем, князь! Я не купец и не торговаться к вам приехал. Окроме Бога и государыни, никто меня наградить не может.

Намек, на то, что Главнокомандующий в его глазах ничего не значит, Потемкин прекрасно понял. Суворов, опомнившись, прикусил язык, да уж поздно было.

Потемкин, изменившись в лице, круто повернулся и, направившись к дверям дворца, вошел в залу. Войдя следом, Суворов подал ему строевой рапорт. Оба походили по залу, не глядя друг на друга и, не сказав более и слова, едва раскланявшись: князь Потемкин с лицом-маской, граф Суворов с выражением некоей насмешливости, разошлись. Сие, вестимо, означало разрыв с всесильным вельможей, с коим несколько минут назад они расцеловались, а, следовательно, разрыв и с императрицей.

Генерал-аншеф Александр Суворов, бессомненья, мечтавший о независимости от Светлейшего князя Потемкина, понял, какую шутку он выкинул, на сей раз, сам себе: разорвав теплые отношения с князем Таврическим, он автоматически терял покровительство самой императрицы, понеже она не любила, когда оскорбляли ее фаворита. Результат своей выходки Суворов прочувствовал довольно скоро: за Измаил он ждал от императрицы фельдмаршальского жезла или, по меньшей мере, звания генерал-адъютанта, но получил лишь звание подполковника Преображенского полка. И, хотя полковником оного полка, была сама императрица, для себя новое звание Суворов посчитал постыдным, ибо среди десятка других подполковников было немало персон, не имеющих никаких других заслуг, опричь долгой службы или особливого расположения императрицы. Он понял, как все еще необыкновенно силен князь Потемкин, хотя знал, что у Екатерины появился другой фаворит, соперник князю, молодой и красивый Платон Зубов. Приверженцы Зубова уже долгое время неназойливо обхаживали Суворова, нашептывали, что Потемкин потерял свое влияние на государыню, и другие люди теперь в фаворе, кои смогут по заслугам вознаградить завоевания генерал-аншефа. Опричь того, родной брат Зубова, Николай, подступал к генералу с предложением жениться на его дочери. Отнюдь не неискушенный интригами, Суворов поддался их влиянию, поелику и выпалил князю необдуманные слова.

* * *

Отпраздновали день рождения Великого князя Александра Павловича, коий был бальзамом на сердце императрицы, понеже она видела, как ее любимый внук счастлив среди общего веселья в честь него. Прошли и пышные новогодние праздники, кои по многим причинам не совсем радовали императрицу, но весьма развлекали ее любимца Платона и всех ее внуков, кои и заряжали ее хорошим настроением. Александр и Константин вырастали в рослых и приятных собой вьюношей. Особливо ее воодушевлял, конечно, стройный и красивый старший внук, наведывающий свою бабушку в любое время дня. Сегодни, он явился после урока с Лагарпом. Екатерина любовно оглядела его. Пригладила ему русые с легкой рыжиной волосы, поцеловала в затылок:

— Хорош ты у меня, Александр Павлович, будущий Русский император! В свои тринадцать лет, ты хоть куда: хоть на трон, хоть в армию генералом!

Внук, целуя ее руки, смеялся и ответствовал:

— Слышу слова любящей мамушки, а на самом деле, не дорос еще я ни до чего. — Он покосил веселые глаза на государыню. — Да и не перейду же я дорогу Великому князю, отцу своему.

Екатерина приложила палец к губам своим:

— Сие — как Бог укажет! Никто ничего на сем свете не знает, что будет завтра. А ты учись всему, чему токмо возможно. Вспомни своего Великого прадеда.

— Петра Великого?

— Его самого. Видишь, какой памятник ему установила твоя бабушка?

— А я тебе еще лучше установлю, — сказал внук, с искренним пылом, глядя ей в глаза.

Императрица мягко улыбнулась, обняла его. Ведала она весьма хорошо, что внук ее любимый, искренен токмо с ней и более ни с кем, понеже крепко и нежно любил ее.

— Не так моя слава меня волнует, как твоя, милый мой Саша. Ты — мое наследство для России. Коли будешь следовать праведными путями, станешь таковым. Поелику и ставлю тебе в пример Петра Великого.

— А дед, Петр Третий, твой муж?

Екатерина взглянула на него своим светлым проницательным взглядом, тем самым, который цесаревич любил больше всего: он говорил о том, что разговор будет сугубо конфиденциальным, токмо между ними двоими.

— Твой дед был очень противоречивым человеком, Саша. Как тебе сказать? Отнюдь не злым, но часто и не добрым, не дурак, но часто глуп, то ли верил в Бога, то ли нет, то ли имел вкус, то ли не имел… Не стремился учиться, вникать в государственные дела. Хотел легко и просто прожить свою жизнь. Но разве, сынок, таковое возможно?

Александр, повернув к ней лицо, внимательно слушал. Он любил, когда бабушка называла его сыном.

— Твоя бабушка, — продолжала Екатерина, — с юности стремилась во всем приближаться всегда, как можливо больше к правде, а дед твой, с каждым днем от нее удалялся до тех пор, пока не стал отъявленным лжецом.

Екатерина погладила внука по руке, пожала ее и сказала:

— Так как способ, благодаря которому он им сделался, довольно странный, то я сейчас его приведу. Может статься, он разъяснит тебе таковое направление человеческого ума. Сей пример может послужить к предупреждению, или к исправлению подобного порока, хотя, Сашенька, у тебя его вовсе нет.

Екатерина взглянула на внука, он внимал и кротко улыбался.

— Так вот, слушай.

И Екатерина подробно рассказала, все, что имела и давно положила ему рассказать о покойном муже, но прежде никак не могла собраться. Расставались они в тот день, как всегда, довольные друг другом. Екатерине показалось, что, пожалуй, Александр правильно оценил бабушкино повествование.

* * *

Первое донесение о взятии Измаила Главнокомандующий армией, князь Потемкин-Таврический отправил государыне Екатерине Алексеевне с Валерианом Зубовым через неделю. Год назад Григорий Потемкин, дабы избавиться от оного кавалера, послал его в Петербург с известием о взятии Бендер, за что тот был пожалован флигель-адъютанотом, такожде произведен в полковники, награжден подарками и деньгами на двадцать тысяч рублев. Теперь же, гораздо отличившись при штурме Измаила, где храбро атаковал турецкую батарею, несмотря на сильный огонь неприятеля, Валериан Зубов паки был послан с долгожданным славным известием к императрице. Щедрая государыня наградила его орденом Святого Георгия 4-класса и произвела в бригадиры. Опричь того, он получил чин секунд-ротмистра Измайловского лейб-гвардии полка.

Радость императрицы поистине не знала границ, счастье ее было безпредельным. Она находила, что все подвиги мировой истории были теперь превзойдены Россией! Собственно, она была недалеко от истины, так мыслили многие не токмо в России. Государыня Екатерина Алексеевна поспешила направить Светлейшему князю Таврическому благодарственное письмо:

«Друг мой сердечный Князь Григорий Александрович. Прошедшее воскресение рано приехал Валериян Александрович Зубов и привез мне твои письмы от 18 декабря. Я тотчас приказала после обедни отправлять молебствие за взятие Измаила с большой пушечной пальбою. Я и вся публика наша сим произшествием чрезвычайно обрадованы. Поздравляю тебя ото всего сердца с сим щастливым успехом и отлично удачной кампанией, как сам о том пишешь. Измаильская эскалада города и крепости с корпусом в половине противу турецкого гарнизона, в оном находящемся, почитается за дело едва ли еще где в гистории находящееся, и честь приносит неустрашимому Российскому воинству. С нетерпением ожидаю Генерал-Маиора Попова с подробностями. Дай Боже, чтоб скорее лишь приехал. Что урон был более Очаковского, о том весьма жалею. Дай Боже, чтоб успехи Ваши заставили турок взяться за ум и скорее заключить мир. При случае дай туркам почувствовать, как Прусский Король их обманывает, то обещая им быть медиатором, то объявить войну нам в их пользу, якобы та и другая роля могла бы итти вместе. Все сие выдумлено токмо для того, дабы турок держать как возможно долее в войне, а самому сорвать где ни на есть лоскуток для себя. Я думаю, что теперь последует смена визиря, а при сей откроется тебе случай открыть переписку с новым визирем, а может быть, и трактовать о мире безпосредственно. Оба дворы здесь уже сказали, что не настоят уже более о медиации.

По аттестатам твоим и присланным от тебя я Валерияну Александровичу Зубову дала крест Егорьевский 4 класса. Его предостойный брат чрезвычайно обрадован, что ты брату его подал случай оказать его усердие. Пожалуй, напиши ко мне: поручил ли ты Фериери трактовать о чем в Вене? Сейчас он ко мне прислал курьера и щет в 3000 и столько червонных, кои издержал, и говорит о своих негоциациях с самим Императором, который ему будто сулит пушек, и орудия, и людей. Естьли ты ему ничего не поручил, то его унимать я велю, а то аптекарских щетов наделает, а сам деньги проест.

Спасибо тебе, мой друг сердечный и любезный, за все добрые и полезные дела, тобою поделанные, за порядок и неустрашимость войск. Скажи им спасибо от меня, а о награждении себе предоставляю говорить по получении чрез Попова подробностей и твои представления.

Я здоровьем поправляюсь, боли реже чувствую и не столь сильные, но не совсем еще миновались. Прощай, Бог с тобою, желаю тебе всякого добра и поздравляю тебя с Новым годом

Екатерина».

Светлейший, еще раз пробежал глазами по письму. Да, впереди Новогодние праздники, о коих он совсем забыл. Вестимо, Петербург счастливо и торжественно отпразднует их, тем паче, что русские войска одержали еще одну сериозную победу над бусурманами. Ему вдруг нестерпимо захотелось оказаться в уборной Екатерины, дабы стать свидетелем обычного ее, десятиминутного туалета. В это время ее парикмахер, Никита Козлов, убирает ей волосы в простую, невысокую прическу с буклями на затылке. Следом, глухая Мария Алексеева подает ей лед, коим государыня натирает лицо, засим гречанка, Анна Полокучи, накалывает флеровую наколку, а две сестры Зверевы подают ей булавки. Сии десять минут Екатерина проводила в разговоре с Нарышкиным, Строгановым и нередко с ним, Потемкиным. Зато он один мог присутствовать при ее переодевании к обеду, когда она уходила в спальню. Остальные мужчины не имеют такового права. Переодевали ее те же женщины и Перекусихина.

С минуту поразмышляв, Потемкин придвинул писчую бумагу, и, взявшись за перо, принялся писать государыне ответное послание:

«Яссы. 13 генваря 1791

Матушка родная, Всемилостивейшая Государыня. Обрадованы Вы взятьем Измаила и, правду сказать, есть чем. В большом числе отборная армия наголову истреблена, чего никогда не случалось. В Кагульскую баталию не убито ни трех сот турков. Кампания, по милости Божией, знаменита нам и поразительна для турков. Они, по меньшей мере, потеряли 50 тысяч человек, а что пушек, изволите усмотреть из ведомости. Прибавьте, в какой ужас приведены они столь храбрым действием. Что изволили ознаменовать большой пальбою, сие справедливо и нужно и ради уязвления недоброхотов, и ради справедливости, должной храброму Вашему войску, не касаясь меня, ибо я на себя не беру ни знания, ни хитрости, искусству принадлежащей, хотя действии постелено произведены были на пространстве, почти четверть глобуса составляющем, везде с успехом и предусмотрением, а движения были скрыты так, что и свои обманулись, не только чужие. Я не должен гордиться, относя успехи Богу. Ему только, матушка, изволь благодарить. От меня же бывают токмо погрешности, по которым предлежит мне кротость. Убегая быть спесиву, следуя Вашему матернему совету после прошлой кампании, должон ныне еще более смириться, поелику кампания сия несравненно знаменитей и редкая или, лутче сказать, безпримерная. Евгении, Короли Прусский и другие увенчанные герои, много бы таковою хвастали, но я, не ощущая в себе качеств, герою принадлежащих, похвалюсь токмо теми, которые составляют мой характер сердечный: это безпредельным моим усердием к Вам, и тою благодарностию, что я чувствую к щедротам Вашим, которых Вы от самой первой молодости моей ко мне не прерывали, и тем подали право именоваться Вашим питомцем. Естли во мне что хорошее, то низдано Вами! Мог ли я оказать свою годность? На то Вы подали способы. Я тем похвалюсь, чем другой никто не может: по принадлежности моей к тебе все мои добрые успехи лично принадлежат тебе. О потере жалеть изволите, но что это значит: в прошлую войну Журжа, не стоящая одного бастиона измаильского, стоила нам вдвое.

Что касается до внушениев туркам, чтобы не щитали они на ломании прусские, не упускаю я всегда до них доводить. Но что делать, ничто не помогает: ослепление султана или, может быть, его рок ведет к потере. Варвар и тиран ожесточенный, не внемлет ничему. Рейс-эфенди от визиря ездил ему описывать худое состояние дел ради приклонения к миру, но чуть не потерял головы. Четыре курьера, отправленные от визиря с известием об Измаиле, не допущены до Царя Града, а отрубили им головы. Теперь его манят, что Англия пришлет флот, а ему лишь бы был претекст себя манить, то он и рад. Верьте, что генерально все риджалы желают мира, но никто не смеет рта отворить. Потому-то для принятия мер должных и открытия моих усердных и полезных мыслей должен я необходимо, хотя на самое кратчайшее время, приехать к Вам. Теперь пора глухая, в которую ничего предпринимать нельзя, ибо по Дунаю нельзя осмелиться ходить до февраля, чтобы льды не захватили где, и то до конца февраля. Ежели турки, как я и ожидаю, пришлют с предложением об перемирии, то сего им никак не дам без утверждения требуемых границ. Ходить за ними — вредно для нас. И так должно от них ждать.

Матушка родная, я приказывал Валериану Александровичу, ежели бы воля Ваша была мне позволить приехать, то бы я прискакал на малое время. Но нет мне на сие ответа, что меня много связывает, а нужно и очень нужно мне самому с Вами говорить. Описать всего невозможно, тем более, есть много за и против. Я здесь оставлю Князя Репнина на время моего отсутствия. И дело ничего не потеряет в краткое время. Есть вести, которых я не могу вверить бумаге, да и объяснять письмами мудрено.

Пруссаки натянули все способы видимые и невидимые, чтобы меня повредить у Вас. Я не сумневаюсь в Вашей непременной милости, но старания их велики, чтобы Вас привести в колеблемость, а меня вывести из терпения. Нужно мне обозреть строение судов на Днепре и для того отправлюсь и остановлюсь, чтобы в ближнем месте на пути петербургском получить позволение Ваше и тем сократить дорогу.

Генерал-Маиор Попов сегодни отправляется. Сего же курьера нарочно отправил, прося о повелении мне на самое малое время приехать. Во всю жизнь

вернейший и благодарнейший

подданный

Князь Потемкин Таврический»

* * *

В генваре Светлейший князь Потемкин-Таврический своим приказом назначил контр-адмирала Федора Федоровича Ушакова командующим флотом и военными портами под общим руководством Главнокомандующего. Стало быть, адмирал подчинялся токмо ему, Военному министру, князю Потемкину. Сие назначение отдавало в руки Ушакова не токмо все плавающие корабли, но и тыловые материи флота.

Светлейший князь с нетерпением ожидал разрешения императрицы о его прибытие в Петербург, даже указал в письме, что едет осматривать строение судов на Днепре, дабы быть поближе на пути петербургском, допрежь не придет позволение ее. Он получил ответное письмо, где Екатерина соглашалась, что встретиться и поговорить не то, что, конечно, письмами обмениваться, но находила его приезд преждевременным, понеже не был еще подписан, долго ожидаемый мирный договор с Портой. Вся страна крайне устала находиться в состоянии войны, поелику государыня советовала остаться, допрежь сам Главнокомандующий лично не подпишет с Портой мирный договор. Уж очень ей хотелось, как она писала, «вытянуть и вторую ногу из грязи и пропеть аллилуйя». Императрица Екатерина Алексеевна просила его подождать колико недель, дабы не упустить возможность подписать мир с турками, полагая, что после «измаильского потрясения» можно было ожидать, что султан, наконец, на оное пойдет. Однако недели шли, а турки мира не запрашивали. Князь нервничал. Не быв в Петербурге почти два года, ему не терпелось повидать Екатерину и самолично изведать, что происходит при дворе. Его люди доносили, что новый фаворит государыни далеко не простак. Да и сам князь спиной чувствовал, что молодой любимец императрицы всячески тщится напакостить ему. Такового Светлейшему князю стерпеть было бы не можливо: какой-то щенок, едва вылупившись, смеет ставить ему палки в колеса! Нет, с оным следовало сериозно разобраться. Почти через месяц он получил от императрицы разрешение оставить войска и прибыть в Петербург:

«Друг мой любезный Князь Григорий Александрович. Ожидая с часа на час Генерал-Маиора Попова с подробными вестьми о взятьи Измаила, доныне нахожусь еще в невозможности за сие важное дело изъявить мою признательность к тебе и ко всем. Со вчерашним же куриером получила твое письмо от 15 генваря из Ясс. Не самые недоброхоты, хотя злятся, но оспаривать не могут великие тобою приобретенные успехи, коими Всевышний увенчал усердные и искусные твои труды и рачение. Что же оными не гордишься по совету моему, сие хвалю; и да не будет в тебе также уничижение, паче гордости. А желаю, чтоб ты веселился своими успехами и был приятен и любезен в своем обхождении. Сию задачу тебе выполнить не трудно, понеже тогда природный твой ум находит свободное сопряжение с твоим добрым сердцем. Ваши чувства ко мне — известны, и как, по моему убеждению это часть Вашего существования, то я уверена, что они никогда не изменятся; я у Вас никогда иных не знала. Господин Питомец мой, ты оправдал мое об тебе мнение, и я дала и даю тебе аттестат, что ты господин преизрядный, а пруссаки дураки злые. Я писала к тебе в предыдущем письме, что ежели дела не претерпят от твоей езды сюда, чтоб ты сам решился, когда ехать. Теперь вижу из твоего письма, что почитаешь нынешнее время, яко глухую пору. И так думаю, что ты уже в дороге, а сие пишу в запас, паче чаяния, ежели не поехал, и возобновляю тебе дозволение приехать, когда усмотришь, что приездом твоим дела не портятся. Когда Валериян Александрович приехал, тогда я думала, что за ним немешкотно Генерал-Маиор Попов будет, и сего я ожидала всякий день доныне, но не бывал. Прощай, мой друг сердечный, до свиданья.

Генваря 24 ч., 1791 г.»

Светлейший князь, получив дозволение ехать, желал все бросить и ехать, но не давала двинуться, не ко времени проявившаяся, грудная болезнь и кашель. Заботила его мысль, где же его секретарь Попов? Отчего так долго едет к Петербургу, когда его так ждет императрица? Потемкин, с небольшой температурой, все же разбирал депеши. В одном из них сообщалось о том, что в Царьград от визиря послан был рейс-эфенди с предложением о мире, но чуть султан Селим не отрубил ему головы. Посланник султана отправлен в Берлин с вопросами. С его возвращением, даст Бог, решится, чему быть. В другой депеше сообщалось, что народ в турецкой столице, узнав о взятии Измаила, было взбунтовался, но по повелению султана, базары были заперты, вино конфисковано, собрания запрещены — и тем все укротилось. Потемкину донесли, что никто не смеет говорить с султаном, коий теперь пьет не в меру.

Князь, препоручая команду князю Репнину, заготовил реляцию с полным предписанием. Екатерине он паки написал короткое письмо, что едет ненадолго, и сам возвратится скоро к армии, не имея никаких других нужд, как увидеть Ея Величество и доложиться по делам. Не удержался похвалиться, что из пленных шведов склонил более двухсот из них остаться в подданстве Ея Императорского Величества. Что поселил лучших мореходцев и мастеровых в шведской колонии на Днепре, что есть охотники остаться в России и среди турок. Сообщил, что для лучшего их управления способен бригадир Салиг-Ага. Похвалился князь такожде и тем, что получил весьма милостивое письмо от цесарского императора, опричь того, многие поздравления из Вены. В Галиции и Австрии народ, услышав, что он едет, собирается встречать его. Пусть знает государыня, как ценят его чужие народы. Не оставил без аттенции он и графа Суворова, дерзость которого он, однако, не принял близко к сердцу.

«Естьли будет Высочайшая воля, писал он государыне, — зделать медаль Генералу Графу Суворову, сим наградится его служба при взятии Измаила. Но как он всю кампанию один токмо в действиях был из Генерал-Аншефов, трудился со рвением ему сродным и, обращаясь по моим повелениям на пункты отдаленные правого фланга с крайним поспешением, спас, можно сказать, союзников, ибо неприятель, видя приближение наших, не осмелился атаковать их, иначе, конечно, были бы они разбиты, — то не благоугодно ли будет отличить его гвардии подполковника чином или Генерал-Адъютантом.»

Потемкину казалось, что императрица не очень-то милостива к нему и не хочет его видеть в виду того, что опасалась его намерений сместить Платона Зубова. Вестимо, ей того не хотелось: теперь она особливо не в том возрасте, чтобы менять любимцев. Совестно ей было даже не перед сыном, а перед подросшими внуками. Впрочем, возможно, немилость императрицы была связана с тем, что вопреки его настояниям, она упрямо не желала смягчать отношения с ненавистным прусским королем, к тому же, вероятно, ей не нравились слухи о его претензиях на польский трон, кои везде раздували его недруги, во главе коих стояла семья Зубовых. Князь Потемкин перехватил депешу из Польши, в которой русский посол, Яков Иванович Булгаков сообщал императрице, что «патриоты», взявшие верх в Сейме, добились заключению договора с Пруссией, по которому страны обязались помогать друг другу в случае войны.

Беседуя со своим адъютантом, генерал-поручиком Карлом Федоровичем Бауром, князь говорил:

— Любопытно, что за цели все-таки преследует новый прусский король? Теперь он в союзе с Польшей. Надобно скорее ехать в Петербург, следует поговорить с государыней, ибо не нравится мне вся оная возня. Боюсь, додумаются еще вместе собраться, да на наши границы покуситься.

Мысль сия преследовала его, и он отправил письмо Безбородке, коий исполнял должность главного директора почт Российской Империи, прося его о бдительности и тщательной перлюстрации писем. А сам засобирался в столицу, тем паче, что князь Зубов и в самом деле стал беспокоить Светлейшего касательно прочности его положения здесь, в Новороссии. Уж больно много внимания, как сказывают люди, императрица уделяет сему любимцу. Потемкин с отвращением подумал о слащавом хлыще, красавце Валериане, брате нового фаворита, коего, желая держаться подальше от подобных соглядатаев, он полтора месяца назад отправил к государыне с донесением о взятии Измаила. В конце концов, князь решил не медлить с отъездом в Санкт-Петербург.

— Карл Федорович, — позвал он своего флигель-адъютанта. Тот сразу же вошел в комнату.

— Собираемся! Едем в Петербург!

На вопрос Баура, для чего так резко собираться, он ответствовал:

— Сделался я не здоров зубами, следует ехать в столицу зубы дергать. Наведи, Карл Федорович, порядок в бумагах и едем!

Карл Баур ведал, о каких зубах говорил Светлейший князь: бороться с фаворитом государыни Платоном Зубовым и его семейством. Но, ведал он и то, что у князя имелись более серьезные заботы: Фридрих Вильгельм собрал в Восточной Пруссии войско почти в девяносто тысяч, а аглинский лорд Хоуд снарядил в поход около сорока линейных и тридцати вспомогательных судов. Посему князю Таврическому было о чем поговорить с императрицей.

Отдав последние распоряжения, в морозный день, десятого февраля, на санной повозке, князь Потемкин-Таврический с сопровождением и свитой, среди которой бала и гречанка София де Витт, выехал из Ясс в Санкт-Петербург, тем паче, что императрица в своем последнем письме торопила его в связи с новыми политическими сложностями и с тем, что столица токмо о нем и говорила. Город ожидал Светлейшего князя с нетерпением, поистине, как героя России.

* * *

В кабинет императрицы вошел румянощекий Александр Храповицкий с конвертом в руках. Мягко ступая своими толстыми ногами, он поднес его Екатерине.

— От графа Дмитриева-Мамонова, — ответил он на вопросительный взгляд Ея Величества.

— Паки от него, — молвила устало госудрыня. — Открывайте, Александр Васильевич и прочтите.

Ловко распечатав конверт, сначала пробежав глазами, Храповицкий молвил:

— Здесь два послания, Ваше Величество. Первое — поздравление с окончанием войны, а второе — с Новым годом.

Екатерина кивнула и он принялся внятно с выражением читать:

«Обрадован безмерно этим, что сие самое послужит к спокойствию Вашего Величества, с коим сопряжено и здровье ваше, столь драгоценное для всех ваших верноподданных, а с другой, что после такой блистательной войны, о которой никогда всеконечно говорить не перестанут, пользоваться будет вся империя тишинойю и спокойствием».

Храповицкий поднял глаза:

— Сие первое, теперь второе, Ваше Величество.

Екатерина паки кивнула, и он продолжил чтение:

— «Всемилостивейшая государыня!

С Наступающим Новым годом имею счастие и усердное мое поздравление. Дай Бог, чтоб неоцененное ваше здоровье, а с ним и славное царствование ваше продолжилось на долгое время. Пользуясь сим случаем и чтоб не обезпокоить вас особым впредь письмом, приемлю дерзновение донести вам теперь о следующем: как срок, по которой я вашим императроским величесвтовм уволен истекает, то прежде нежели приступить со всеподданнейшею моею прозьбою, дабы вы соблаговолили после решить судьбу мою, осмелюся войтить теперь в некотыре подробности.

Случай, коим по молодости моей и тогдашнему моему легкомыслию удален я стал по несчастию от вашего Величества, тем паче горесная сия минута совершенно переменить могла ваш образ мыслей в разсуждении меня, а одно сие воображение, признаюсь вам, без престанно терзает мою душу. Теперешенее мое положение, будучи столь облагодетельствовано вами, хотя было бы и наисчастеливейшее, но лишение истиннаго для меня благополучия вас видеть и та мысль, что Ваше Величество, может быть совсем иначе изволите думать, нежели прежде, никогда из головы моей не выходит. Страшусь, чтоб пространным описанием о всем касающемся до меня, вас, всемилостивешая государыня, не обезпокоить, но позвольте уже мне открыть теперь прямо сердце мое и мое настоящее по сей день положение. Вашему Величеству известное всем бывшая моя преданность к покойному кн. Григорию Александровичу; изволите знать и то, колико у него было недоброжелателей. Многие, знавши мою с ним связь, и по сие время меня от того ненавидят; то, не имея той лестной надежды, что Ваше Величество по особому своему милосердию мне покровительствовать будете. Чего остается мне ожидать? И со всеми моим рвением без того возможно ли, чтобы я нашел случай доказать всем, как бы я желал от всей искренности души моей, ту привязанность к особе вашей, которая верьте мне с моейю токмо жизнею кончится.

Отъезжая сюда, я принял смелость вопросить вас, Всемилстивейшая государыня, когда и каким образом угодно вам будет, чтоб я приехал в Петербург? На сие благволили вы мне сказать, что как я знимаю несколько знатных мест, а особливо будучи ваш генерал-адъютант (сии точныя были ваши слова) мне можно со временем к должностям моим являться и в оные вступить.

Первые годы моего здесь пребыания я был болен, теперь же уже здоровье мое поправилося; но есть ли возможность без особаго соизволениявашего принять мне дерзновение пред вами предстать. В заключение сего приму смелость доложить Вашему Величествуи то, что я, небезъизвестно вам самим, не имею теперь в Петербурге не токмо друга ниже какой с кем связи. А, могу разве встретить людей мне недоброжелающих. Но сия причина меня остановить не может, естьли на то будет Ваша воля…».

Екатерина не стала более слушать:

— Какие долгие письма он удумал писать. И об чем? — молвила она в раздражении.

— Желает возвратиться…

— Для чего? Кому он здесь нужон?

Екатерина нервно встала, прошлась по комнате.

— Вот как ему ответствовать, Александр Васильевич, дабы и не обидеть, и дать ему почувствовать, что его письмы меня докучают?

— Естьли изволите…

— Слушаю вас, Александр Васильевич.

— Отпишите ему, что ему надобно посидеть на месте еще один год. А там видно будет.

Екатерина усмехнулась:

— Напишите ему, друг мой, от моего имени… Понеже нет у меня ни времени, ни желания ему ответствовать.

* * *

Императрица ведала, что Англия и Франция и Пруссия и Швеция паки строят козни, полагая, что хоть русские и взяли Очаков, пусть вернут его Порте, коли хотят мира. Каковые щедрые! Придумали — «Очаковский кризис»! Теперь, вестимо, настал «Измаилский кризис», коий тоже надобно подарить врагам. Екатерина рвала и метала! Как ей хотелось двинуть свои войска и разгромив их всех, поставить на место сих спесивых, ни на что не годных, правителей!

Она изрядно болела последнюю неделю. Трудно было глотать, и государыня сипло говорила:

— Как же оное получается? Когда таковое было? Я не император Петр Федорович, чтобы дарить, русской кровью политою, завоеванные крепости! Тем паче, что не я войну затевала, а покойный турецкий султан Абдул-Хамид!

Безбородко пасмурно вторил ей:

— Стало быть, русские завоевали османскую крепость, а наши добрые Европейские соседи хотят заставить нас, под страхом новой войны, отдать его туркам назад? Может ли таковое статься?

— Да, они сами будут спрашивать дозволения у нас, когда их пушкам стрелять, а я никогда оного ни у кого не спрошу! Пусть сей новый задира — султан Селим знает! — говорила разгневанная Екатерина. На что, Безбородко одобрительно ответствовал:

— Не сумневаюсь, государыня-матушка, еще как будут у Вас дозволения испрашивать!

Насупившись, Екатерина обдумывала, как быть и что предпринять.

— Надобен мне здесь князь Таврический, — молвила она, с трудом сглатывая. — Что же он не едет? — Сегодни же отправить к нему еще курьера. Сей же час!

Безбородко, молвив:

— Будет сделано, государыня-матушка, — беспокойно позвонил.

Вошел Храповицкий и, получив распоряжение от Безбородки, вызвал курьера. Екатерина написала короткое послание:

«Друг мой сердечный Князь Григорий Александрович. Во ожидании скорого твоего приезда не ответствовала я доныне на письмы, привезенные Генерал-Маиором Поповым. Но видя, что твой приезд замедлился, ныне пишу к тебе, дабы тебе сказать, что письмы твои я с Поповым получила, и после того ни строки. Когда приедешь, тогда переговорим изустно обо всем. Ожидаю тебя на масляницу, но в какое время бы ни приехал, увижу тебя с равным удовольствием. Прощай, Бог с тобою.

Екатерина

Февраля 15 ч., 1791»

Через полчаса, курьер уже летел во весь опор на юг страны.

И Потемкин, и Екатерина надеялись, что грандиозное поражение османов подтолкнет их к скорому заключению мира на выгодных для России условиях. Однако, невзирая на успехи в турецкой войне и уже подписанный мир со шведами, политическое положение, в котором находилась Россия зимой, после взятия Измаила, было далеко не в лучшем положении. Ей угрожало столкновение с неизмеримо более мощной коалицией: аглинский флот, угрожая России, готовился к отправке в Балтийское море, Пруссия объявила мобилизацию, в Польше усиливались антирусские настроения. Опричь того, окружение императрицы настоятельно убеждало ее уступить давлению держав и принять невыгодные условия мира с Турцией. Потемкин, хорошо знакомый с реальным состоянием армии и не веривший в возможность победить аглинского противника необстрелянными рекрутами, в письмах уговаривал императрицу дать какие-то послабления, к примеру: посулить Польше территориальные приобретения в турецкой Молдавии, вести с Пруссией переговоры, и обходиться с Британскими посланцами поласковее, заинтересовав выгодным торговым трактатом.

* * *

Направляясь в Санкт-Петербург, князь Таврический, как Первый министр, заготовил себе план об чем говорить с Екатериной в первую, вторую и третью руку. Опричь сих неотложных дел, Потемкину нестерпимо хотелось испытать триумф за одержанные победы над сильным и коварным врагом. Разве не он употребил все свои знания и искусство, дабы действия его войск везде имели успех благодаря его умной стратегии ведения войны? В оном ему никто не откажет!

Однако, рассматривая с Советом различные сообщения о сложившейся обстановке в мире, императрица Екатерина Алексеевна, полагала, что, мирясь после войны, с турками, Россие должно оставить за собой Очаков, и граница с ними должна проходить по Днестру. Но турки, ни на что не соглашаясь, даже и на уступку Тавриды, хотели продолжать войну вместе с Пруссией и Польшей противу России. Мало того, король Прусский к тому был готов, и ждал токмо последнего отзыва Аглинского короля, который к тому был искренне наклонен. Было ясно, что Австрия не станет помогать своей союзнице, понеже ей обещан Белград, Данциг и Торунь. Екатерина, видя все сие коварство, использовала свой испытанный маневр: послала письмо к Циммерману в Ганновер по почте, через Берлин. Пусть перлюстрируют, пущай ведают, что турок никто из них спасти не сможет.

— Сыграет ли сие письмо желанную роль? — сомневался Безбородко.

Екатерина, будучи в хорошем настроении, задорно взглянула на своего кабинет-секретаря:

— Я, граф Александр Андреевич, таким образом, сменила француза, министра Шуазеля, переписываясь с Вольтером.

Вернувшийся из Стокгольма барон фон дер Пален, сообщил, что король Густав пригрозил, естьли данные ему в Вереле обещания о выплате Швеции субсидий не будут выполнены, он будет считать мирный договор аннулированным. Барон передал государыне доподлинные его слова: «Вы видите, Господин Пален, мои вооружения. Я не скрываю от вас, что оные будут употреблены в одну или в другую сторону».

Хотя посланник в Лондоне, граф Семен Романович Воронцов писал, что угрозы Шведского короля имеют целью «продать себя дороже», положение все же оставалось весьма сериозным. В начале весны Лондон и Берлин, в ответ на военные успехи России, собрались и достигли между собой соглашения о совместном ультиматуме, направленном Екатерине Второй с тем, что естьли она откажется удовлетворить их требования об условиях мира с Портой, при их, конечно, посредничестве, то они сами откроют военные действия. Аглинский премьер Питт обратился к парламенту с просьбой о кредитах для войны противу России. Британский флот начал, на самом деле, приготовления к войне.

Выслушивая все оные неприятнейшие сообщения о планах своих врагов, Екатерина приходила в негодование и тщилась сделать все возможное, дабы воспрепятствовать их планам. Иностранная Коллегия работала в поте лица. Старался и ее любимец — Платон Зубов, что особливо ей было отрадно: не все так плохо на белом свете! Другое дело, что в Коллегии давно все разобрались, что толку от упражнений Платона на оном поприще ровным счетом — никакого. Дабы рассеяться от непрерывных неприятностей, приносимых Иностранной Коллегией, Екатерина вместе с Зубовым и свитой, среди коей был граф Строганов, отправилась в Академию художеств, кою давным-давно не навещала, на что искренне обижался ее куратор, совсем состарившийся Иван Иванович Шувалов.

— За последнее время, — говорил дребезжащим голосом Иван Шувалов, — среди художников, вышедших из наших стен, есть такие известные художники, как Федор Рокотов, Дмитрий Левицкий, Владимир Боровиковский, Антон Лосенко.

Государыня Екатерина Алексеевна, в это время, прохаживаясь между рядами картин, вывешенных на стенах Академической галереи, оглядев все с примерной аттенцией, поведала:

— Сожалительно, но я не видела картин Лосенко. Сказывают, он мастер полотен по изображению сцен из Библии. А вот Федор Рокотов, автор моего коронационного портрета, доподлинный мастер. По моему разумению, все перечисленные вами художники — гениальны, Иван Иванович, — похвалила она художников-мастеров. Осчастливленный Шувалов, гордо поклонился. Засим, они зашли в мастерскую Левицкого, коий возглавлял в Академии портретный класс. В центральной части стены висела копия картины Прокофия Демидова, изображенного им в полный рост.

— Кто же вам, на ваш вкус, Иван Иванович, паче других по душе, — любопытствовал граф Александр Строганов. Шувалов на миг задумался, и, старчески быстро поморгав глазами, ответствовал:

— Мне, милостивый государь, все по душе, но, пожалуй, Рокотов нравится более других: в его портретах заметен внутренний, приватный мир изображенного человека.

Екатерина, благосклонно кивнув, поделилась:

— Великому князю нравится паче других — Боровиковский, коий собирается запечатлеть на холсте всех членов его семьи, он называет его «семейным» художником.

— О, да! Его картины изящны, нарядны и имеют в каковой-то степени скульптурную законченность, — согласно отметил граф Строганов.

Екатерина, со знанием дела, пристально разглядывала каждую картину в то время, как Платон Зубов, скучая, медленно передвигался вместе с нею, больше разглядывая носки своих башмаков.

Проговорив с Шуваловым и Строгановым об искусстве, скульптуре и архитектуре, Екатерина, наконец, душевно отдохнувши, вернулась в Зимний, дабы снова приняться за труды праведные.

* * *

Григорий Потемкин давно уж затосковавший по императрице, с нетерпением мчался в Санкт-Петербург, без отдыха преодолевая огромные расстояния. Засыпая и просыпаясь в скоро мчащихся санях, он думал едино об одном: ужели государыня так поддалась влиянию сего смазливого молодчика, что теперь он, князь Потемкин, коий всегда имел на нее первостепенное влияние, окажется на задворках ее окружения? А, может статься, все наоборот: императрица ждет его, не дождется? Подъезжая к Санкт-Петербургу, он с удивлением заметил, как взволнованно стучит сердце в предвкушении встречи с ней и с городом Петра Великого. Однако, он в какой-то степени, боялся первого впечатления при виде государыни: знал, что Екатерину не провести, она сразу почувствует, естьли он будет неискренен к ней, как к женщине. Он боялся, что после молодых красавец, коих у него было в последнее время в избытке, у него появится отчуждение к постаревшей императрице. Сможет ли он, избалованный женским вниманием, переступить через себя, не показать истинных чувств, коли они появятся?

Тем временем, в Петербурге, на сей раз, его ждали с особливым нетерпением. Предвкушая необычайный восторг от встречи, он почувствовал оное, подъезжая к столице. Дороги были освещены факелами, поелику светло было, как днем. Оказалось, освещаемы они были в течение целой недели. Народ стоял у обочин, почтительно приветствуя его. Непонятно, как им становилось известно о его приезде, али приходили сюда изо дня в день? Не сгоняли же их сюда? Навстречу Светлейшему князю отправили дворцовую карету. Градоначальник Первопрестольной, граф Брюс, во главе делегации, ждал его на одной из станций на Московском тракте, не осмеливаясь даже раздеться на ночь. Дабы заранее обсудить с Потемкиным политические дела, встречать его выехал граф Безбородко. В Петербург Светлейший князь Таврический прибыл в пятницу, пятого марта, в шесть утра. Чуть отдохнув и переодевшись, генерал-фельдмаршал Его Светлость Князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический, вскоре имел счастие предстать пред Ея Императорским Величеством Екатериной Второй Алексеевной во внутренних Ея Величества покоях и оставался с ней наедине колико часов. Вечером в Эрмитаже была игра, бал, певчие пели арии из оперы «Федул». Ужин в сей день имел место у князя Григория Александровича, где изволили быть Ея Величество и Его Высочество с супругой.

Императрица преподнесла в подарок князю Потемкину, недавно выкупленный дворец, почти за пол мильона. Что и говорить: царский подарок!

Позже, генерал Василий Степанович Попов докладывал князю, что, в перлюстрированном письме шведского посланника барона Стединга, нашли сообщение, где он доносил королю Густаву о том, что все министры в панике и в волнении перед появлением Светлейшего князя — сверхъестественного человека, дескать, никто не осмеливается принимать решений до его приезда. Секретарь такожде поведал князю, что перед его приездом, сей же Стединг, интересовался у императрицы, можливо ли верить слухам, что князь Потемкин привезет с собой мир.

— И что же ответила государыня? — хмуро испросил князь у Попова.

— Она ответила, что весьма вероятно. Что вы — большой оригинал и любите делать ей приятные сюрпризы.

Светлейший князь, бросив на своего секретаря веселый взгляд, довольно ухмыльнулся.

* * *

Казалось, что все значимое в сем подлунном мире померкло в сравнении со Светлейшим князем. Всех токмо и занимала мысль: как бы увидеть князя Таврического, узнать, что он учиняет или собирается учинить, где находится и где будет вечером. Аттенция к нему была чрезвычайно велика: дамы носили его портрет в медальонах, в его приемных толпились люди от аристократов до купцов. Разнородными письмами и посланиями были заполнены несколько мешков в его кабинете.

Удостоенный за взятие Измаила фельдмаршальского жезла, князь Григорий Потемкин-Таврический сиял, являя собой самую отменную любезность, расточавший ее с особой изысканностью, особливо пред красивыми женщинами. От него невозможно было отвести глаз, толико колоритен был его вид, толико ярко он являл себя, толико интересно и живо вел беседы. Князь Таврический догадывался, что Екатерина стесняется показывать ему совсем молодого любимца. Тем паче, ему хотелось сместить его! И ругал себя, что не дал ей остаться со Стрекаловым.

Опасенья князя касательно своих чувств к императрице оказались совершенно напрасными. Напротив, пришло опасение, как бы она вовсе не охладела к нему. Да, за два года Екатерина изменилась. Увядание особливо коснулось ее шеи, но было не заметно, понеже Екатерина искусно скрывала оное: ее мраморная шея всегда была украшена жемчугами или другими каменьями. Немного заострился нос, осунулось лицо. Но она, как прежде, была притягательна и недосягаема. Потемкин, зная ее вдоль и поперек, никогда не ведал, что именно в сию минуту в голове у государыни, как она отнесется к его предложению или вопросу, понеже реакция у нее бывала совершенно неожиданной и много правильней, нежели он мог ожидать.

При первой же встречи с императрицей, он подробно поведал ей все о взятии Измаила. На вопрос о награде генерал — аншефа Суворова, Потемкин рассказал о его выходке, имевшей место при всем честном народе, где победитель Измаила намекнул, что Главнокомандующий фельдмаршал ему не указ, дескать, он подвластен токмо Богу и государыне.

— Я согласен, что генерал-аншеф одержал блестящую победу! — говорил, как бы оправдывая сам себя Светлейший. — Его, в самом деле, можливо назвать Богом войны. Дав приказ своей армии взять Измаил любой ценой, он взял его! Положим, никто не мог бы взять сию крепость, окроме него. Я согласен с оным фактом…

Екатерина мягко перебила его:

— Но послал его на штурм ты, а не я, мой друг. Посему, он обязан был вас почитать, как положено, старшего по званию, Главнокомандующего армией. Полагаю, он вел себя излишне вызывающе и неподобающе. Кстати, сказывают, князь Репнин считает, что граф Суворов всего лишь удачлив…

Потемкин с усмешкой развел руками:

— Не ведаю… Может статься, чудак — Суворов, хотел показать всем, что ему и черт — не брат и Бог — не сват. Однако, чудачество сего героя я легко прощаю, — сказал он бодро. — Победителю неприступного Измаила, стало быть, можливо все простить! Посему, государыня-матушка, прошу вас вознаградить его сполна. А такожде всех тех, кого он представил к наградам.

Потемкин помолчав, пытливо посмотрел, на смущенную сим казусом, государыню. Она отвела глаза. Светлейший понимающе улыбнулся:

— Кстати, матушка, коли говорить об истинных героях взявших Измаил, все в один голос твердят об Михаиле Кутузове и Осипе де Рибасе. Последнего, вы знаете, я недолюбливаю, но во взятии Измаила, он сыграл главенствующую роль.

Екатерина, выслушав его, молча поискала на своем широком столе какие-то бумаги, вынула один из них и подала ему, сказав:

— О наградах генерал-аншефа Суворова я еще подумаю, а вот список первоочередных наградных от 3-го марта, коих он представил, ознакомьтесь, князь. Прочитайте вслух, дабы вместе с вами обсудить довольно ли я отблагодарила их подвиги.

Потемкин, в быстром темпе, зачитал:

— Павла Сергеевича Потемкина — Святого Георгия 2-го класса, а также пожалована суконная фабрика в селе Глупково Курской губернии со всеми селениями и землями.

Александра Николаевича Самойлова — Святого Александра Первозванного и тридцать тысяч рублев.

Осипа Михайловича де Рибаса наградить 25-го марта шпагой с бриллиантами и имением с восьмьюстами душ крестьян.

Сергея Лаврентьевича Львова — орденом Святой Анны.

Бориса Петровича Ласси — орденом Святого Георгия 3-го класса.

Федора Ивановича Мекноба — орденом Святого Георгия 3-го класса.

Василия Петровича Орлова — орденом Святого Владимира 3-ей степени, чин генерал-майора.

Матвея Ивановича Платова — произвести в генерал-маиоры, орден Святого Георгия 3-го класса Михаила Илларионовича Кутузова — произвести в генерал-поручики, орден Святого Георгия 3-го класса.

Николая Дмитриевича Арсеньева — Святого Георгия 3-го класса.

Захару Алексеевичу Чепега — чин бригадира армии, орденами Святого Георгия и Святого Владимира, саблю осыпанную дорогими каменьями Моркову Ираклию Ивановичу — чин бригадира, орден Святого Георгия 3-го класса.

По прочтению наград, Екатерина молвила:

И особливая награда вашему секретарю Василию Степановичу Попову: орден Святого Владимира первой степени за особливые труды по делам, поручаемым от Генерал-Фельдмаршала!

Потемкин согласно кивнул. Блеснув веселым глазом, он поблагодарил:

— Особливое вам благодарение за него, Ваше Величество, за небывалую в его чине награду.

Потемкин, расчувствовавшись, подошел к руке.

— Не стоит благодарности, Светлейший князь, — ласково заметила Екатерина. — Попов стоит сей награды, понеже он был безотлучно при вас. Что скажете об остальных?

— Остальные тоже получили достойные награды, Ваше Величество. Весьма достойные. Кое-какие дополнения, касательно некоторых из тех, кои здесь не упомянуты, я, чаю, вы изволите разрешить мне представить вам в следующую нашу встречу. В первую очередь, мыслю об генерале Репнине.

— Несомненно, князь! Ему особливые награды, Григорий Александрович! С удовольствием рассмотрю все ваши предложения!

Князю пора было удалиться, но он медлил.

— Что-то еще, Григорий Александрович? — испросила проницательная Екатерина.

— Желал бы вам представить супругов Виттов, государыня-матушка! Они приехали в Петербург по моему приглашению. Юзеф де Витт теперь назначен мною генерал-губернатором города Херсона. Он просил быть вам представленным. Вам понравится его очаровательная супруга-гречанка, София Константиновна, урожденная Глявоне.

Екатерина улыбнувшись, воскликнула:

— Гречанка! К тому же, сказываешь, — очаровательная! Князь, вестимо, прииму их, вы же знаете, все, что касается греков и многострадальной Греции, меня весьма занимает.

— Как и меня, кормилица моя! Опричь того, сия София Константиновна умна, и я намереваюсь использовать ее в нашем деле, касательно «Греческого прожекта»… и не токмо. Она пользуется вниманием короля Станислава Понятовского, стало быть, способна будет повлиять на борьбу противу новой польской конституции. Как и ожидал Светлейший, обрадованная императрица весьма оживившись, сообщила:

— Мы о ней прознали от графини Варвары Голицыной. Колико же ей от роду лет, князюшка?

Князь, в общем-то ожидал, что в столице уже знают о существовании сей гречанки, но все-таки, сие было довольно неожиданно для него. Посему, он токмо и выдавил из себя:

— Лет тридцати.

Екатерина, пронзительно взглянув на князя, понятливо кивнула:

— Сей же час посмотрю, когда я смогу встретиться с де Виттами.

Екатерина взглянула на свой календарь.

— Восемнадцатого марта, в одиннадцать утра я жду их, князь.

Светлейший, собрался было, уходить, но вовремя вспомнил о своем главном подарке:

— Опричь того, государыня, — молвил он весело взглянув на Екатерину, — дабы развлечь вас, я привез несколько молдавских цыган, промеж коих, весьма отменной красоты девицу, по имени Стефа. Уж как танцует и поет зажигательно, сами подивитесь.

Екатерина благосклонно склонила голову:

— Благодарствую, Светлейший князь, за отменный подарок. С удовольствием посмотрю и послушаю. Вы ведь знаете, я гораздая поклонница мастеровитых танцовщиков.

— Хм. Ведаю об том. Для того и привез их вам, любезная государыня-матушка!

* * *

В самом начале марта, с большим знанием, перечислив заслуги Суворова в минувшей кампании, Потемкин оставил на выбор императрице награждение генерала Суворова, прибывшего в Санкт-Петербург третьего марта. Но Екатерина пожаловала героя Измаила всего лишь в подполковники лейб-гвардии Семеновского полка. Тому была веская причина. Накануне его приезда, дочь его, в знак особливого благоволения к ее заслуженному отцу, была пожалована в фрейлины при императрице. Однакожь отец ее, генерал-аншеф Суворов, остался недоволен этой милостью государыни и принялся хлопотать перед Потемкиным об «увольнении» Наташи Суворовой в Москву, к ее тетке, княгине Горчаковой года на два. Государыне не понравилось, что генерал опасался за честь дочери, ставя под сомнение нравы, имевшие место при ее дворе. Опричь того, не по душе ей пришлись и резкие слова Суворова Потемкину после взятие Измаила. Посему, Екатерина не пожелала повысить генерала в звании.

Девятого марта состоялась торжественная церемония: мимо Зимнего дворца были вывезены турецкие знамена и другие трофеи, взятые под Измаилом Российскими войсками. Екатерина и многочисленная свита, в которой находился и сам покоритель Измаила, смотрели на шествие из окон. В конце марта, императрица подписала произвождение офицеров за Измаил. Награды были обильны и превосходили гораздо очаковские.

В течение трех месяцев своего пребывания в столице, генерал Суворов всего пять раз получал приглашения во дворец, а в конце апреля был послан в командировку на шведскую границу для ее инспектирования. Суворов не был в обиде, понеже понимал: в такой кризисной обстановке присутствие на границе такового полководца, как он, могло охладить горячую голову неугомонного шведского короля, коий требовал обещанных денег и угражал новой войной, коли во время не получит их. Екатерина подписала рескрипт Суворову:

«Граф Александр Васильевич! Я желаю, чтоб Вы съездили в Финляндию до самой Шведской границы для спознания положений мест для обороны оной».

Потемкин чувствовал себя весьма неловко по отношению к нему, но было не до чувств и переживаний. Он положил, что генерал Суворов не кисейная барышня — переживет. У него все еще впереди: получит он и фельдмаршала, и другие новые награды. И будет, между прочим, менее высокомерен и помнить, кто дал ему возможность прославиться.

В остальном жизнь шла своим чередом. В честь князя Потемкина-Таврического давали богатейшие балы самые знатные вельможи — графы Безбородко, Остерман, Строганов, Брюс, Завадовский и другие. Всех волновало, когда же появится Потемкин со своей любовницей княгиней Долгоруковой, коя долгое время ею являлась, живя с князем в его штабе во время войны с турками. Но Потемкин так нигде с ней и не появился. Удрученная таковым отношением, Екатерина Федоровна, сказалась больной, но он даже не навестил ее. В середине марта принц Карл Нассау-Зиген дал обед, и князь Потемкин-Таврический, одетый в мундир фельдмаршала усыпанным бриллиантами появился с необыкновенной красавицей Софией и ее мужем Юзефом де Витт, в виду чего в Петербурге случился переполох. Придворные прознали, что сия голубоглазая гречанка околдовала всю Европу: в нее были влюблены короли и принцы всех кровей. Не избежал оного и двор Екатерины Алексеевны. Сама императрица тоже была очарована ее необычным умом и редкостной красотой. Она приняла ее, по просьбе Светлейшего князя, отменно ласково и подарила брильянтовые серьги. София де Витт всюду представляла себя токмо другом князя Потемкина, но все прекрасно догадывались, каковые на самом деле их отношения. Однако, на удивление, в скорости, князь Таврический потерял интерес и к ней. Изрядно пресыщенный связями с разными дамами, душа князя, по видимому, жаждала чего-то необычного, неземного. Не забывал он токмо Прасковью Андреевну Потемкину, урожденную Закревскую, жену своего троюродного брата. Может статься она его взяла тем, что была необычайно талантлива, занималась стихосложеним? Кто знает… Он слал ей страстные письма: Сия нежная красавица, вызвала таковое пылкое чувство в сердце Светлейшего, что подвигла писать ей восторженные страстные письма, но она на них не отвечала. Тем не менее, он продолжал осаждать сию крепость, бомбардируя письмами, подобные этому:

«Жизнь моя, душа общая со мною! Как мне изъяснить словами мою к тебе любовь, когда меня влечет к тебе непонятная сила, и потому я заключаю, что наши души с тобою сродни… нет минуты, моя небесная красота, чтобы ты выходила у меня из памяти! Утеха моя и сокровище мое бесценное, — ты дар Божий для меня… Из твоих прелестей неописанных состоит мой экстазис, в котором я вижу тебя перед собой… Ты мой цвет, украшающий род человеческий, прекрасное творение. О, естьли бы я мог изобразить чувства души моей о тебе!»

* * *

Молодые французы, почти одногодки, полковники — граф Роже де Дама, граф де Фронсак, Шарль де Линь-младший, Александр Ланжерон, получившие кресты за взятие Измаила, золотые шпаги «За храбрость», ордена Святого Георгия 3-го и 4-го классов, собирались у посла Франции, маркиза Рене Эсташ д’Омонд графа Буатрона, и поверенного в делах — Шарля де Женэ. Хотя сей поверенный, с послом вместе, должны были отстаивать политику нынешнего правительства, они, все-таки, тайно иногда разделяли некоторые позиции сих молодых дворян — оппозиционеров.

Принц де Линь-младший и господин де Фронсак, собирались на днях отправиться сообщить в подробностях новость о взятии Измаила в Вену, где в то время находился в качестве русского посла их друг, Андрей Кириллович Разумовский. Сидя за большим круглым столом, они, распивая бургундское вино, вели беседу о последних событиях, коим они были свидетелями и участниками. У Шарля де Линя, инженера, построившего несколько батарей для обстрела Измаила, заживала рана, полученная во время штурма Измаила, поелику, рука его была подвязана широким шелковым шарфом через шею, и он бережно прижимал ее к груди.

— Ну, как твое плечо, уж можно и похлопать, — спрашивал его де Дама, дружески похлопывая его по спине. Ланжерон остерегал его:

— Подожди! Больно быстро ты хочешь, чтобы сабельная рана зажила. Это нам с тобой повезло: без царапин обошлись, а у человека рана, и колико несчастных без ног, без рук осталось…

— А колико без головы! — воскликнул весело де Линь. — Так что, черт возьми, я еще тот везунчик!

Ланжерон с апломбом сурово заметил:

— Не будь тактика нашего великого Суворова таковой почти молниеносной, из нас бы никто не остался жив.

— Да, особливостью взятия крепости стало чрезвычайно короткая подготовка штурма и нанесение главного удара по наименее укрепленному участку обороны турок, — уважительно заметил суховатый де Дама. Ах, как там поупражнялся де Рибас!

— Известно: где тонко — там и рвется. — Де Рибас был бесподобен!

Любящий Суворова, его бывший адъютант улыбчивый де Линь торжественно и весело воскликнул:

— Друзья, Суворов — Бог войны! Токмо он смог так умело организовать совместные действия армии и флотилии, согласитесь, господа!

— Де Рибас — тоже молодчина!

— А каковое было грамотное, а главное, храброе ведение уличных боев! Горемычные турки не могли использовать свое численное превосходство. Не помог им их Аллах!

Все помолчали, видимо, занятые воспоминаниями. Заговорил де Дама:

— Ну, что друзья, в ночь перед штурмом Измаила нас было одиннадцать человек, и мы хладнокровно подсчитали, что каждый третий из нас погибнет. Но хвала Богу, никто из нас не погиб и даже некоторые из нас получившие ранения, могут похвастаться тем, что раны оные — весьма легкие. Хотя я слышал, кто-то из наших земляков, с коими мы не были знакомы, погибли.

Паки заговорил Александр Ланжерон:

— Да, слышал, есть промеж французов погибшие. А, может статься, вы знаете, Лафитта Клавье? Наш земляк строил инженерные укрепления для Турции, а мы разрушали их, так что у себя на родине, где теперь Бог знает что происходит, не думаю, что мы будем популярны. Зато здесь в России мы герои. Не правда ли?

— Конечно, герои! — воскликнул де Линь. — Не хуже, по крайней мере, русских героев! А как все наше геройство начиналось, господа, помните?

Друзья вспоминали, как, едва узнав о предстоящем штурме Измаила, все они: Ланжерон, герцог Фронсак, вместе с сыном принца де Линя — Шарлем немедленно отправились в армию Потемкина. Покинув блестящую Вену, они пустились в путь в плохих отрытых почтовых каретах и мчались днем и ночью в пасмурную, холодную и дождливую погоду. За десять дней друзья добрались до Бендер, где тогда находился князь Потемкин.

— Никогда не забуду второе сентября прошлого года, — заговорил высокий и весьма худощавый светловолосый красавец герцог Фронсак де Решилье, — мы все вошли в бывший дом паши через портик и зал, заполненный офицерами всех званий, которые допускались к князю Потемкину лишь в определенные часы. Нас же тогда тот час представили ему.

— За десять дней путешествия по пустынной стране, — продолжил Ланжерон, — страшно уставшие, тем паче мы были поражены зрелищу, кое предстало пред нами: в салоне князя, сидевшего на диване из золотистой ткани, под роскошным балдахином находилось пять прелестных женщин, убранных со всем вкусом и изысканностью, какие токмо возможны.

— А шестая, — вступил в разговор, улыбающийся де Дама, — одетая в греческий костюм, возлежала на диванных подушках на восточный манер. Князь Потемкин сидел один подле нее. Он был одет в длинную в его рост шубу. Мне потом говорили, что это его излюбленная одежда, кою он мог надевать на себя почти обнаженного.

Де Дама замешкался, и де Линь ввернул:

— Как сей час помню, в глубине зала стояло десятка четыре офицеров. Сам салон был освещен огромным количеством свечей, — добавил герцог. — Любезно приняв нас, князь предложил нам написать письмо с просьбой о получении места в армии, что мы и сделали.

— Потом сидели, три месяца ничего не делали, ждали штурма крепости, пока не приехал гениальный Александр Суворов. Как он здорово учил солдат выносливости! — воскликнул, не ложно почитающий генерала-аншефа, Ланжерон.

— Да, — сказал де Линь, — мы все-таки исполнили приказ Суворова взять Измаил любой ценой! Прискорбно, однако, что триумф победы стоил таковой крови и, что он был осквернен беспримерной в истории резней. После штурма мы шли по щиколотку в кровавой грязи, так, что наши белые чулки стали красными.

— Говорят, — паки заговорил граф де Фронсак де Решилье, — потребовалось несколько дней, чтобы убрать трупы, коими были заполнены рвы, земляные валы, улицы и большие площади. Не могло быть и речи о том, чтобы спасать раненых, почти все они были безжалостно добиты. Я даже слышал, говорили, что среди пленных, некоторые умерли от страха, при виде сей жуткой бойни.

— Надобно, однако, благодарить и князя Потемкина за привлечение в армию донских и черноморских казаков. На их долю выпала самая тяжкая часть штурма неприступного Измаила. Своими глазами я видел, как под градом картечи они обеспечивали высадку войск со стороны Дуная, а так же активно участвовали в атаке в составе штурмовых колонн. Оные солдаты поистине — герои! — отметил уважительно де Дама.

В разговор вмешался поверенный в делах Шарль де Женэ. Робкий по натуре, он стеснялся принца Шарля де Линя и пра-пра-правнука знаменитого кардинала Ришелье, пятого герцога Ришелье с длинным и, известным на всю Францию, именем: Арман Эммануэль София-Септимани де Виньеро дю Плесси, граф Шинон. В России герцога называли проще — Эммануил Осипович де Ришелье. Де Женэ осторожно заметил:

— Однако, говорят, ни Суворов, ни Потемкин не учли, что укороченные пики приносят мало пользы: казаки несли большие потери во время рукопашного боя, когда турки легко ятаганами и саблями перерубали древки пик. Много раз, по свидетельству офицеров, токмо подход русской регулярной пехоты позволял избежать катастрофы. Сколько жизней можно было бы спасти, будь пики длиннее!

— Правильно! Вот как я попался? — вскричал де Линь, — именно ятаганом они выбили мою пику и прямиком на меня своей кривой саблей. Благо турок, видно, мало каши ел, полоснул меня не в том месте и не так глубоко.

— Торопился, видать, друг мой Шарль! — возразил Ланжерон, бережно обнимая его. — Как бы я без тебя?

Де Линь хохотнул:

— Вот так бы, друг мой Ланжерон, и обошелся бы!

— Да, жаль, ружья наши долго перезаряжаются и стреляют на каких-то пятьдесят шагов. Русские берут своей богатырской силой, коей они втыкают штык во врага!

Александр де Дама покачал головой:

— Какие потери понесли обе стороны! Вы видели, что даже сточные канавы от крови были красного цвета?

Оба друга посерьезнели.

— Кто ж не видел то! Турок убито двадцать шесть тысяч, девять тысяч пленных. Трофеями русских войск стали двести шестьдесят пять пушек, свыше трехсот пятидесяти знамен, около трех тысяч пудов пороха и более десяти тысяч лошадей. А колико людей перебито! Тысячи и тысячи!

Де Линь перебил де Дама с его печальной статистикой.

— А как грабили крепость, помните? — спросил он, обратившись к друзьям.

— Верно! Грабили ее, кто как мог, — паки отозвался де Дама. — Золото, поди, все успели прикарманить, кто колико мог. На другой день вышел приказ прекратить грабежи. Кстати, говорят, генералу Суворову подвели арабского красавца-коня, но он отказался. «Как приехал на донском скакуне, — сказал он, — так отсель и вернусь на нем же».

— Я ж не зря говорю, он необыкновенный человек, — воскликнул де Линь. — Давайте, братцы, за него, за графа Суворова Александра Васильевича. Наливай!

Все выпили по полному бокалу.

Ланжерон, вытирая усы, напомнил:

— Но и русских, братцы, погибло гораздо! До четырех тысяч убитыми и до шести тысяч раненными. Сколько раз успех боя склонялся то в одну, то другую сторону. Какие герои русские! Слава их не ложная!

— Не все же такие трусы, как граф Львов, который притворился этаким раненным, что передал командование Золотухину, а потом еще загреб себе награду! — пренебрежительным тоном высказался Ланжерон.

— Ну, таковой, наверное, один на всю армию, — заметил де Дама.

— Как один? А перебежчики? — напомнил Ланжерон.

— Кстати, — де Линь поднял указательный палец, — казаки-перебежчики мало помогли нашим врагам: турки сами готовили на ту ночь три вылазки: две противу русских батарей, третью — к ставке Суворова. Двоих из сих перебежчиков поймали.

— Ох, не завидую им! — сказал с сарказмом де Дама.

Ланжерон мотнул головой:

— Собакам — собачья смерть! — сказал он безжалостно. — Я вот воображаю, что теперь делается в Константинополе!

— Да-а-а. Там, говорят, жуткий разброд, уныние и страшная паника. Тем паче, что у них существует легенда, что Турции грозит опасность со стороны северного народа, — сказал де Форсак.

— Сказывают, султан Селим строжайше запретил говорить о победах русских войск и флота. Слышал, после потери Измаила народ крайне взволновался и потребовал дополнительных укреплений для города и стали собирать ополчение.

— О! Султан, конечно, посрамлен и, не инако, как рассчитывает теперь на Британию и Пруссию, — заметил де Дама.

— Ну, а нашей Франции ни до чего дела нет. Скорее уж бы она навела у себя порядок! — все так же весело пожелал со своей стороны Шарль де Линь.

— Видать, не скоро оное случиться: кровожадный Робеспьер еще долго будет гильотинировать, — отозвался скептик де Дама.

— По Парижу ходят слухи, собираются пропустить через гильотину многих аристократов и даже короля с королевой. Никого щадить не собираются, — удрученно поведал де Женэ.

Все четверо Георгиевских кавалеров, обладатели золотых шпаг, опешив, с расширенными глазами уставились на посланника. Наконец, Ланжерон, первым придя в себя, спросил:

— Короля с королевой! Ужас! И ничего нельзя сделать, граф?

— Да, — встрепенулся де Дама, — что же остальные монархи? Они же все, можно сказать, родственники!

Де Женэ усмехнулся:

— Пока даже родной брат королевы Антуанетты ничего не делает. Император Иосиф умер, ему не до сестры было: то война, то болезнь. Посмотрим, что Леопольд предпримет…

— А братья короля? Д’Артуа? Где Луи де Конде?

— О! генерал-полковник де Конде! Где же вы? — задорно спросил в пространство, сделав здоровую руку рупором, де Линь.

Де Женэ отозвался:

— Принц Луи-Жозеф де Бурбон-Конде совсем недавно сформировал армейский корпус из французских эмигрантов в австрийском Кобленце, что рядом с нашей границей. Там и герцог Прованский и все принцы вместе со своими любовницами, коих возглавляет графиня де Бальби.

— Как много подробностей, — заметил с усмешкой де Линь. — Как же без графини Бальби! Мы слышали, сей корпус просится отправиться во Францию вместе с австрийскими войсками.

— Так оно и есть, просятся, — ответствовал, вдруг улыбнувшись, Ришелье. — Ах, какие были раньше хорошие времена! Я бывал у принца Конде у него во дворцах в Шантийи и Пале Бурбон, когда он еще губернаторствовал в Бургундии и Бресса…

— Да, — сказал де Линь, — он эмигрировал через три дня после взятия Бастилии и выпустил манифест, в котором объявлял себя защитником короля. За ним в Кобленц последовал весь генералитет и аристократия.

Де Дама, помрачнев, сказал:

— Пусть бы они что-то делали, мы бы тоже пошли бы защищать нашего монарха. А то любовницы, двор, встречи, расставания и ничего более. Знаю, как все обстоит у наших аристократов… Кстати, мне кажется, мы с вами так и не знаем, откуда взялись оные «якобинцы»?

Де Жене, глубокомысленно выдохнув, принялся разъяснять: — Ужели вы не знаете, что после революции во Франции появилось множество различных клубов? Людям надобно было где-то собираться, обсуждать создавшееся положение в стране. Один из них, расположенный на улице Сен-Оноре, недалеко от Тюильри, называется Якобинским клубом, коий посещает знаменитый своими речами адвокат-головорез Максимилиан Робеспьер.

Де Дама понятливо кивнул и уточнил:

— И теперь такие якобинские клубы распространились по всей Франции. Они формируют общественное мнение и влияют на Национальное собрание, не так ли?

— Конечно, еще как влияют!

Друзья переглянулись. Каждый подумал, что тяжко будет бороться с подобным якобинством.

Все приуныли. Принц де Линь, дабы разогнать тоску, хлопнув по столу здоровой рукой, воскликнул:

— А давайте нальем еще по бокалу бургундского и выпьем за Францию, глядишь, не пройдет и года, как все там встанет на свои места. А тут и мы вернемся!

— Твои слова да услышит Всевышний! — отозвался Ланжерон.

Друзья оживленно задвигались, наливая друг другу. Зазвенели бокалы. Дружно выпив, они еще долго обсуждали незавидные последние новости из своей отчизны.

* * *

Однако, страстно влюбленный в Прасковью Потемкину, Светлейший князь не оставлял упражнений делами государственными. Не забывая своих помощников, он просил императрицу о достойных вознаграждениях, просьбы о коих обыкновенно удовлетворялись. Бывая каждый день в покоях императрицы, занимаясь дипломатическими вопросами вместе с нею, он паче всего упражнялся делами политическими. В начале апреля он представил императрице план обороны западных границ Российской империи. Он полагал, что пруссаки могут вздумать двинутся для возбуждения поляков и, пустив их на Россию, станут делать движения или маневры к Риге. Однако, по его мнению, и сами укрепления Риги, и собранные под ней войска, и наличие широкой реки, на которой, вестимо, в случае надобности, будет действовать хорошо вооруженная флотилия, надежно оберегали границы в рижском направлении. Со стороны залива, город мог охраняться галерной флотилией. Он говорил Екатерине:

— Чтобы заставить Прусского Короля говорить иным голосом, следует в будущую кампанию противу Порты поставить войски — тысяч до ста двадцати… Протчее все обратить на пруссака и сказать ему решительно и с твердостию, что Вы достоинство Вашей Империи будете защищать до последней капли крови.

— Не инако! И баста! — с готовностью ответствовала ему государыня.

Стоя у карты, раскинутой на весь широкий стол, водя по ней указкой, Первый министр декларировал:

— В Белоруссии, у Могилева и на Украине, под Киевом, собирем два корпуса, кои будут иметь связь с Двинской армией и с главной армией, выдвинутой к польской границе от Бендер. Все эти войски должны будут перейти в наступление в случае польско-прусского нападения. Противу турок будем действовать по обстоятельствам, а Таврическому и Кавказскому корпусам прикажу наступать на Анапу.

Князь остановился, взглянул на Екатерину, слушающую его с полуоткрытым ртом и, улыбнувшись, продолжил:

— Контр-адмиралу Ушакову с его Севастопольским флотом, я прикажу искать турецкого флота и сражаться, силясь наводить страх при устье Босфора, становясь всегда так, чтобы ничто ходить не могло от устьев Дунайских к Царь Граду, ни от сего к ним.

Оторвав глаза от карты, императрица испросила:

— Что же относительно аглинского флота, князь?

Григорий Потемкин, хмуря брови, тоже оторвавшись от карты, ответствовал:

— Здесь, государыня-матушка, главной задачей почитаю надежную договоренность с лукавым королем Густавом.

Князь медленно прошелся по комнате и паки остановился у стола с картой:

— Такая договоренность, — завершил он свою мысль, — долженствует лишить аглинчан возможности пользоваться шведскими портами, а стало быть, и не пройти в Финский залив, дабы достать пушками Санкт-Петербург. Посему, я настаиваю, милостивая государыня, написать письмо оному толстому Гу касательно подобного соглашения.

Екатерина, вспыхнув, хотела что-то сказать, но князь, положил ей на плечо руку. Екатерина присела на стул у стола.

— Не надобно, так резко воспринимать мое предложение, матушка. Я мыслю, в нем есть рациональное зерно, кормилица наша.

Екатерина, помолчав, резко встала:

— Я подумаю, князь. Но будьте уверены: навряд ли я стану писать ему какие-либо письмы.

С оными словами, не прощаясь, она вышла из кабинета, оставив своего министра одного. Потемкин усмехнулся, полагая, даже заведомо зная, что со временем сумеет переубедить ее упрямство.

На удивление всем и императрице Екатерине, десятого апреля, в день омовения ног в придворной церкви, князь Потемкин отправился в придворную церковь причащаться вместе с Платошей Зубовым. Но она быстро поняла, что князь, ради того, чтоб уговорить ее учинить уступки Фридриху-Вильгельму и аглинскому премьеру Питту, положил использовать влияние на нее через фаворита. Однако, неужто князь не знает, что уж коли она упрется, то может довести свое упрямство до новой войны! На сей счет, у них уже случались сериозные перебранки, касательно Прусского короля. Екатерина плакала с досады, но не хотела снизойти до переговоров с Вильгельмом. Через колико дней перепалок со Светлейшим, Екатерина слегла с сильным колотьем, с занятием духа и спазмами. Князь ходил кругами вокруг нее и советовал лечиться. Императрица же не хотела никакого леченья, ждала, когда пройдет все само. И, пожалуй, намеренно, отдавала малую аттенцию делам. Князь не отступал от своего мнения. Все ведали, что они в великой ссоре и многие наблюдательные недоброжелатели, на сей раз, весьма надеялись на опалу Светлейшего, однако паки были сбиты с толку: едва императрица выздоровела, отсутствовший два дня Светлейший, желая все же переубедить ее, приехал в субботу вечером, ночевал в апартаментах, кои занимал, как и прежде, во дворце и явился ко двору на следующий день. И он и Екатерина тонко играли свои роли, как по заранее намеченному сценарию, дабы обмануть свое любопытное откружение. У обоих давно не было вспышек ревности и опасений за свою любовь и дружбу. Обретя свободу друг от друга, они сохраняли взаимную поддержку во всем: и в политике, и в повседневной жизни и в отношениях промеж ними. Сие было весьма непросто для таковых страстных натур, как Екатерина и Григорий. То, к чему они пришли через толико лет, сделали время, правильное разумение и непоколебимое взаимное доверие. Постепенно, из влиятельного любимца Потемкин превратился в «министра-фаворита». Они обманули всех. Вот и теперь, когда Светлейший князь Григорий Александрович вернулся ко двору, оба знали, с какой жадной аттенцией присутствующие будут ловить знаки ее милости или опалы.

Князь прошел в покои государыни с обычным спокойным видом. Екатерина играла в вист, он сел супротив нее. Как ни в чем не бывало, она сдала ему карты и заметила:

— Князь, не сумневаюсь, что выигрышь будет ваш, понеже вам всегда везет.

Высоко подняв брови, князь почтительно молвил:

— Всегда ли, государыня? Полагаю, мне далеко до вас, милостивая Екатерина Алексеевна!

Императрица никак не ответила ему, глаза ее смотрели в карты, но губы улыбались.

На следующий день, небрежно закинув ногу за ногу, князь Потемкин, находясь в ее кабинете, тщился паки и паки доказать свое мнение:

— Вы же понимаете, государыня Екатерина Алексеевна, коли прусские войска вторгнутся в наши пределы, тогда, когда еще не подписан мир с турками, то мы не сможем отбиться, и пруссаки заполонят пол России.

Екатерина намеренно пристально рассматривала какую-то бумажку. Несогласная с ним, она скептически вопрошала:

— И что же, по-вашему, делать русскому народу? Идти к ним на поклон?

— Не надобно на поклон! — ответствовал Потемкин, пуще прежнего раздражаясь. Всего-то и надобно, что немного уступить им.

— Не бывать оному, — холодно отвечала императрица, отворачиваясь от пронзительного взгляда фаворита. — Чего нам его бояться? Волка бояться — в лес не ходить!

Сидящий в кресле Светлейший князь, резко поднялся, пошел к двери. Там он, паки резко остановился:

— Я не знаю, матушка, колико вам надобно объяснять, что положение весьма опасное! Стало быть, надобно быть дипломатичнее. С волками жить — по-волчьи выть!

* * *

Екатерина не хотела слышать никакие доводы и в последющуе дни. На очередной встрече с Первым министром она продолжала упрямо настаивать на своем:

— И слышать я не хочу ни о каких уступках! Слишком много мой народ пролил своей кровушки! Я не могу разбрасываться их завоеваниями!

— Как будто я оного хочу! — вскипел князь, и стремительным шагом, пройдя к двери, вышел, с грохотом захлопнув ее.

Екатерина, вздрогнув, растерянно смотрела на дверь. В прежние времена, она бы заплакала. Теперь она сдержаннее, чего совсем не наблюдается за Светлейшим князем.

За более, нежели три месяца пребывания Светлейшего князя в столице, подобные сцены происходили многократно. Она понимала его: весьма трудно было устоять противу угроз целого мира, тем паче, что дипломатический нажим со стороны аглинского короля сопровождался созданием в европейской прессе соответствующих образов и ее, и князя. Всячески представляя Россию варварской страной, угрожающей Европе, на карикатурах ее, русскую императрицу, рисовали в разных видах, к примеру, в виде медведицы с ее головой. Князя Потемкина изображали с саблей, противостоящим группе политических деятелей, за спинами которых молятся два епископа, изрекающих: «Избави нас, Господи, от Русских медведей». Карикатуры оные, возглашающие о «русской угрозе», постоянно вещающие об оной опасности, естественно, имели свое влияние на международное мнение. Поелику императрица Екатерина Алексеевна многое прощала Светлейшему, зная, что он не тот человек, «кто для себя живет, а тот, кто для народа счастье кует».

К середине апреля напряжение в отношениях с Британией и Пруссией достигло кульминации. Разъяренный несгибаемостью императрицы Екатерины Второй, премьер-министр Питт послал гонца в Россию для объявления ей войны. Об том государыне стало известно, когда гонец находился на середине пути. Злой и непримиримый князь Потемкин крыл Британию, всех королей и нынешнего премьера всеми возможными и невозможными словами. Но с Екатериной разговаривал в полголоса, боясь, что она паки сляжет. Срочно собрали Совет, на котором рассудили, где взять выгодную позицию супротив Аглинского флота. Призвали адмирала Василия Чичагова выводить на рейд корабли.

Все были изрядно напуганы. Убирая в комнате Светлейшего князя, камердинер Захар Зотов, на правах бывшего его слуги, осмелился спросить, чего ожидать, на что князь ответил:

— Как ты думаешь, как нашим рекрутам придется драться с аглинскими вымуштрованными моряками! Видать, государыне не наскучила здесь Шведская пальба!

Казалось, все было противу Екатерины! Однако, она, не поддаваясь давлению даже Светлейшего князя, благодаря своему отменному мужеству и твердости, сумела отстоять свое непреклонное мнение не уступать никаким чужестранным претензиям. Объявленная Питтом война, заставила напрячься императрицу и князя Потемкина. Они предприняли дополнительные меры по защите своих границ. Через четыре дня императрица утвердила план Потемкина об обороне границ на западе. В тот же день, дабы ее мнение стало известно всему миру, она написала доктору Циммерману, где были и такие строчки:

«…я занимаюсь со свойственной мне энергией и деятельностью приготовлениями к приему, который мне придется оказать грозному аглинскому флоту, собирающемуся посетить нас… обещаю Вам, что Вы будете иметь обо мне известия, если на меня нападут с моря или с сухого пути, и ни в каком случае не услышите, что я согласилась на те постыдные уступки, которые неприятель позволит себе мне предписать»

Императрица, Перекусихина и Протасова молились. И все-таки, паки Всевышний стоял на стороне государыни Екатерины Алексеевны!

Записки императрицы:

Британия объявила нам войну. Адмирал Чичагов вышел на рейд.

Петр Иванович Турчанинов, правитель канцелярии Светлейшего князя, стал кабинет-секретарем при моем кабинете

* * *

Демонстративно, открыто бурлящая, вестимо, недовольная своим государственным положением Речь Посполитая, пользуясь занятостью России войной с Портой, желая преподнесть императрице Екатерине нежданный «подарок» сумела принять новую конституцию аккурат в день её рождения. Дебаты в Сейме достигли белого каления так, что один из депутатов, вынув шпагу, вдруг пригрозил, для чего-то, что заколет собственного сына. Сия новая конституция создала наследственную монархию: властные полномочия передавались курфюрсту Саксонскому и его дочери. Варшава праздновала сие событие под лозунгом «Король вместе с народом». В середине мая императрице стало известно, что партия польских «патриотов» добилась принятия конституции, по которой Польша вновь получила право проводить внутренние реформы без санкции России. Численность их армии к тому времени увеличилась в три раза и составила теперь сто тысяч человек. Таковой исход дела был полностью неприемлем для Екатерины, понеже в результате оных политических изменений восторжествовала враждебная России патриотическая партия. Императрица усматривала здесь угрожающее приближение к российской границе французской революционной заразы. Первым же делом, по получении известия о принятии новой конституции, государыня собрала свой Совет.

— И что же нам предпринять в первую руку? — вопрошала императрица, оглядывая собравшихся членов Совета. Глаза ее, на мгновение остановились на ничего не выражающем, красивом лице Платона Зубова. Засим сразу перебежали на Безбородку, держащего пухлыми руками свой тяжелый подбородок, затем, на бледного «барина», графа Ивана Чернышева и остановились, на, казалось бы, пышущем здоровьем, лице князя Потемкина. Не успела она ему кивнуть, как он заговорил:

— Все, что там происходит, Ваше Императорское Величество — прямая угроза нашим интересам, — сказал он мрачно. — Тем паче, что нам известно о секретной части соглашения между Пруссией и Польшей. За поддержку пруссаков, поляки готовы отдать Фридриху города Гданьск и Торунь. Конечно, Фридрих — Вильгельм, за ради такового подарка, не откажется помочь им.

Екатерина слушала, как всегда, с примерной аттенцией.

— Надобно действовать осторожно, — сказала она. — Нам не нужна очередная война. Что скажете, Иван Григорьевич? — обратилась она к морскому министру.

— Вы правы, государыня! Надобна осторожность и последовательность, — подобострастно согласился генерал-адмирал Чернышев. — Следует дать указание генералу Николаю Васильевичу Репнину, дабы он сделал все возможное и объединил дружественные нам силы в Польше, кои смогут противостоять, так называемым, «патриотам»…

Перебивая его, Потемкин, с едва скрываемым раздражением, изразился:

— Осторожничать мы, конечно, можем. Однако с нами никто не церемонится: к примеру, Британия, завоевавшая чуть ли не одну треть суши, завидует нашим успехам, тому, что мы завоевали Крымское ханство, кое всегда было по отношению к России разбойничьим. Тем не менее, им не нравиться, что русские освободились от их векового насилия. Аглинский флот безраздельно господствует везде и, в том числе, в водах Балтийского моря, контролируя корабли, везущие нам товары с востока и Европы. Нас же, завоевавших Черное море, вынуждают торговать обходными путями с Европой, но и оное их не устраивает! Король Георг требует возвращение Порте, завоеванной нами, Очаковской области. И не инако!

— И грозит нам, вместе с Фридрихом-Вильгельмом, объявить войну! — послышался возмущенный звонкий голос Валериана Зубова, коему, по просьбе Платона Зубова, было разрешено присутствовать на Совете.

— Мыслимо ли таковое отношение к нам? — возвысился громовой голос Светлейшего князя. — Нет, это нам надобно ставить им ультиматум!

— А мы — их же салом, да по их же мусалам! — сухо и спокойно прокомментировал граф Александр Сергеевич Строганов.

— Стало быть, опять угроза начала новой войны, — заметил осторожно Чернышев, — может статься, стоит пойти на какие-то уступки?

Екатерина, дотоль слушавшая каждого, обмахиваясь веером, резко его сложила и хлопнула им по ладони.

— Нет, Иван Григорьевич! — твердо сказала она. — Никаких уступок! Не для того русские солдаты и матросы положили свои жизни! С чего это? Не подобает нам никому уступать! Мы сумеем поставить поляков на место такожде, как и преодолеть сей, надуманный чужеземными умниками, «Очаковский кризис»!

— Да мы, оную крошечную Аглинскую землю, сходу потопим! — паки звонко, по-ребячьи, заявил Валериан Зубов. Сидящий рядом с ним Платон, незаметно одернул его.

Все смотрели на императрицу. Она, глядя поверх голов, поправляла свои рукава. Безбородко предупредительно поднес ей воды в хрустальном стакане.

— Сей же час, сегодняшним днем, мы составим правительству Уильяма Питта ультиматум, — заявила государыня. — Пора унять аглинскую черную ненависть к России. На крайний случай, я уверена — наши солдаты сумеют отразить любые неприятельские атаки. Мы воевали на два фронта и все же победили. Русский народ непобедим, господа!

— Однако, с Фридрихом-Вильгельмом шутки плохи, надобно бы с ним договориться, — упрямо ввернул Светлейший.

Екатерина сверкнула глазами.

— И слышать не хочу, князь! С сим толстокожим королем не о чем договариваться, тем паче, что сие бесполезно!

Больше Светлейший князь не стал спорить, тем паче на виду у всех, ведал — бесполезно Екатерину переупрямить в такие моменты.

Озабоченное лицо Екатерины Алексеевны к концу совещания, после составления ультиматума, выглядело еще более обеспокоенным, но она, улыбнувшись, бодро изрекла:

— Что ж, стало быть, будем ждать. Посмотрим, что за ответ мы получим на наш ультиматум. А там и с Польшей разберемся. Будем осторожны, но в меру. Начнем с объединения верных нам поляков. Чарторыжские и Потоцкие всегда были на нашей стороне.

После Совета, усевшись в карету с Платоном Зубовым, она наигранно весело говорила ему:

— Ничего! Мы поставим и Британию на место! Я не сумневаюсь — они струсят. А засим, возьмемся за Польшу, князь Потемкин здесь, он найдет, как оное учинить.

— Пора б уже ему что-то и придумать, — угрюмо заметил Зубов и отвернулся к окну.

— Что ж, ты полагаешь, Платон Александрович, ультиматум ни к чему не приведет?

— Скорее нет, чем да, — ответил, не задумываясь, самоуверенный любимец императрицы.

Так они и ехали, каждый смотрел в свое окно и думал о своем. Граф Зубов думал о том, как он ненавидит оного Светлейшего, и как бы он был счастлив, естьли б тот вовсе не приезжал, и духу его бы не было в столице. Екатерина же благодарила Бога, что у нее есть человек, с которым она чувствует себя уверенно, коий все может решить блестяще, поскольку для него не существует никаких Гордиевых узлов. Пример сему, взятие Очакова и Измаила.

Записки императрицы:

Князем Потемкиным получен репорт князя Репнина об удачной экспедиции за Дунай. Корпус князя С. Ф. Голицына и корпус М. И. Голенищева-Кутузова 28.III под Мачином разгромили крупный отряд турок. Взято 27 знамен, 26 пушек. В плен попал трехбунчужный паша Арслан. Сии донесения от 21.IV.1791.

* * *

Свое презрение подковерной возне своих врагов, Потемкин положил показать проведением грандиозного праздника в честь взятия Измаила. Подготовку оного он начал с самого начала своего приезда, в подаренном императрицей, недавно отстроенном, по ее указу, для него доме в Конной гвардии, который он намеревался назвать Таврическим дворцом. Новое здание являло собой двухэтажный корпус, с шести-колонным портиком, с простирающимися от него, двух длинных флигелей. Фасад простого, но весьма вместительного и великолепного по размаху творения, архитектора Ивана Старова, долженствовал показать власть и величие Светлейшего, что и хотела подчеркнуть императрица Екатерина Алексеевна. Праздник устраивался в огромной молдавской зале, где двойной ряд колонн почти составлял круг. Два портика разделяли его посредине, и между ними был зимний сад, великолепно освещенный скрытыми лампами. Там было много деревьев и цветов. Главный свет падал с круглого потолка, посередине которого князь собирался поместить вензель Императрицы, сделанный из стразов. По плану князя, сам вензель, должон был освещен скрытым источником света, дабы он блестел как можливо ярче.

Князь Григорий Александрович любил не просто праздники, а представления грандиозные, в которых были бы показаны блеск, красота, торжественность, великолепие, мощь, богатство отечества и, конечно же, его неординарная персона. Но пуще всего оного, он любил планировать и организовывать их именно сам, понеже здесь он мог показать всю силу своего необычного воображения, ума, распорядительности и все другие свои достоинства. Сей новый праздник вызван был, прежде всего, заметной переменой к нему в расположении государыни, понеже он, как и все, отметил, что уж не так часто императрица призывает его к себе в кабинет, и, естьли он отсутствовал на приеме, али званом обеде, она редко о нем спрашивала. При его появлении, не всегда обращала свой заинтересованный взгляд в его сторону, не часто приезжала к нему в гости, реже вела с ним беседы. Вестимо, Потемкин встревожился. Что бы сие означало? Уж не грядущую ли опалу? Ужели его замыслы и победы более не удовлетворяют Екатерину? По крайней мере, он и сам увидел подтверждение доходивших до него слухов о перевесе влияния Платона Зубова. Откуда токмо взялся сей, без году неделя, новый любимец, и ужо, посмотрите — известное лицо в Российской империи! Сердце князя Таврического сжималось от болезненной тоски и тайного предчувствия. Сии чувства снедали его внутренности и он, замыслив новый, необыкновенный, неслыханный праздник в своем дворце, положил испытать последнее средство вернуть прежние чувства императрицы: доказать, что в преданности к ней никто не может с ним сравняться. Он положил дать ей в своем дворце праздник посвященный победе в битве за Измаил, коий, неслыханным великолепием и грандиозностью, должен затмить все прежние празднества подобного рода.

Замыслив торжество, Григорий Потемкин желал предусмотреть все его детали, в том числе, и, заблаговременно, договориться с пиитом, дабы он достойно отобразил будущий праздник. Прежде, все его победы и деяния неизменно воспевал в своих одах Василий Петрович Петров. Потемкин был доволен ими, тем паче, что он и без того благоволил к пииту за то, что в самом начале его отношений с императрицей, Петров передавал ей его письма из действующей армии. Однако, на сей раз, князь положил обратиться к Гавриилу Державину, понеже у всех на устах были слова императрицы, коими она изволила одобрить при встрече с пиитом его оду «На взятие Измаила». Ее изречение: «Я не знала по сие время, что труба ваша столь же громка, как и лира приятна», способствовало тому, что теперь он становился, в некоем роде, придворным пиитом. Почитатели поэзии были почти единодушного мнения, что Державин достойный стихотворец, а вот к Петрову, последователя Михаила Ломоносова, публика мало благоволила, понеже стихи его были, хоть и умны, но тяжелы для восприятия. Потемкин сам придерживался оного мнения. Приглашая Гавриила Державина воспеть свой праздник, князь Таврический, помимо желания поставить на место всех своих явных и скрытых врагов, хотел, как прежде, заново очаровать императрицу. Ему не хотелось верить, что Екатерина безвозвратно влюблена в ничего не стоящего красавца, коий избегал его взгляда и откровенно лебезил перед ним, хотя князь не мог скрыть свою к нему неприязнь. В письмах Екатерина просила его быть к Зубову снисходительным и любезным, и он обещал, но на деле у него оное не получилось, понеже, не надобно иметь семи пядей во лбу, чтобы узреть, что сей кавалер — ничтожество. Григорий Потемкин видел его насквозь: обыкновенный карьерист, иждивенец, не имевшие в себе ничего, опричь смазливого лица, апломба и высокомерия. Что ж, Светлейший князь еще покажет, кто властен над сердцем императрицы! Колико он убрал с пути своего фаворитов императрицы, и этого молодца не составит большого труда убрать с дороги.

* * *

Потемкин напряженно готовился к торжеству. Окончание переустройства дворца, оборудование парка и площади перед дворцом, рытье каналов, внутренняя отделка помещений, подготовка спектаклей и балетных представлений были осуществлены под его непосредственным наблюдением в течение двух месяцев. Первоначально он планировал устроить праздник ко дню рождения Екатерины, приходившемуся на Фомин понедельник, второй после Пасхи. Однако, несмотря на свое редкое умение все предусмотреть и организовать ко времени, ему все-таки не хватило недели, дабы все было готово в должном объеме. Тем не менее, к концу апреля, дворец и, прилегающий огромный парк, сияющий в иллюминации, ожидали своих гостей.

Рядом с дворцом были устроены качели, карусели и даже лавки, где бесплатно выдавались маскерадные костюмы. У дворца были поставлены деревянные бочки с вином и закуски для простого народа, которого собралось у его дворца около пяти тысяч. От сей огромной толпы исходил глухой шум. Князь приказал открыть доступ к столам, как токмо появится императрица. Однако, по ошибке дворецкого, принявшего карету одного из придворных за царскую, был подан знак, и толпа ринулась к столам.

В проливной дождь, в понедельник, через неделю после своего дня рождения, Ея Императорское Величество Екатерина Алексеевна изволила предпринять высочайшее шествие в дом его Светлости князя Григория Александровича Потемкина-Таврического. Императорская и Великого князя кареты с золочеными гербами, остановились перед освещенным множеством факелов, великолепным дворцом Светлейшего. У дворца царило таковое буйное движение, что Екатерине, из головы, коей не уходили тревожные события во Франции, на мгновение показалось, что народ взбунтовался. Она с облегчением перевела дух, когда узнала причину многоголосного шума. В окне кареты Екатерина видела, стоявших в два ряда лакеев в ливреях лимонного цвета, с серебряными галунами. Один из них кинулся к карете, но дверцу императрице открыл сам князь Потемкин-Таврический.

Императрица Екатерина Алексеевна, в богатом русском, терракотового цвета, платье с длинными широкими рукавами, с сияющей диадемой на голове, к счастью, почему-то без графа Зубова, сразу оказалась под балдахином, укрывавшем ее от дождя. Князь опустился на колени перед государыней. Она наградила его ласковым взглядом и подняла его, он взял ее руку. Светлейший князь выглядел нарядным и мужественно неотразимым в красном фраке и наброшенном на плечи черном с золотом и бриллиантами плаще. Пройдя промеж двух рядов, пышно одетых лакеев, они оказались в вестибюле, чрез который Потемкин и Екатерина, прошли под музыку духового оркестра. Как в поднебесье, звучал многоголосый хор, исполнявший полонез на оду «Гром победы», написанную Державиным, положенный на музыку композитором Козловским. Екатерине он зело нравился, и она про себя положила, чтобы впредь сей «Гром» звучал на важных церемониях. Она и Григорий Потемкин проследовали в огромный, овальной формы, колонный зал. Их выход объявил церемониймейстер и сразу же три тысячи знатных гостей приветствовали их глубоким поклоном. Среди прочих, Екатерина увидела всех своих вельмож, промеж коих выделялись, склоненная длинная фигура пиита Державина, разряженные Барятинский, Чернышев, оба Нарышкина, Безбородко и даже Дашкова, в прекрасном бело-голубом платье. В глаза бросились некоторые блестящие красавицы, особливо гречанка София де Витт. Екатерина ни разу не оглянулась на следующих за ними Великого князя с женой и сыновьями — настолько она была занята, представшей пред ней, картиной. И было, отчего не оторвать глаз: в центре зимнего сада был воздвигнут род жертвенника из восьми тонких колонн. Посредине его, на подножии из красного мрамора, стояла сама Екатерина в образе божества в длинном римском одеянии, высеченная из белого мрамора в полный ее рост. Вестимо, сие впечатляло! Князь, желая видеть реакцию Екатерины, не спускал с нее глаз. Она, проходя мимо скульптуры, милостиво улыбнулась своему фавориту. Не останавливаясь, они, легко скользя по полу, инкрустированному редкими породами дерева, прошли мимо огромных мраморных ваз. С потолка свисали люстры черного хрусталя, как шепнул ей Светлейший князь, некогда приобретенные у герцогини Кингстон. Пятьдесят шесть люстр давали толико света, что сам зал казался ярко золотисто-красного цвета. Князь Таврический подвел императрицу к покрытому персидскими коврами трону под шелковым балдахином в левой части зала, и, усадив ее, сам расположился по правую руку.

Екатерина заметила про себя, что она не видела здесь прежде огромные мраморные вазы, как и свисающие с потолка люстры черного хрусталя. Гости, разбившиеся на маленькие и большие кружки, восхищенные красотой и богатством убранства дворца, с интересом рассматривавшие все детали помещения, обменивались промеж собой восторгами по оному поводу. Императрица, поблагодарив князя, обратила всю свою аттенцию на открывшийся перед ней, за балконными окнами, огромный иллюминированный зимний сад. Как поведал Светлейший князь, он был самым большим в Европе — площадь его равнялась площади дворца. Стеклянные своды поддерживали колонны в виде пальм со скрытыми в них трубами с горячей водой. Шедевр его любимого садовника, Уильяма Гульда, являл собой джунгли из экзотических растений, цветов, гиацинтов и нарциссов, миртов и апельсиновых деревьев. В стеклянных гроздьях винограда и фруктах прятались светильники. Высокий потолок был расписан прозрачными небесами. Но пуще всего императрицу поразила то, что через залитый светом, колонный зал, она могла видеть зимний сад и далее, через его стеклянные стены, простирающийся до самой Невы, парк с беседками и мраморными фигурами вдалеке. Весь дворец во многом демонстрировал греческие мотивы: о том говорили и колонны, и пальмы и виноградные лозы и много других деталей. Григорий Александрович, явно желал напомнить своей государыне, что их совместная мечта, «Греческий прожект», не забыт.

Нет, такой метаморфозы она не ожидала! Дворец, творение его любимого архитектора, был, конечно, прекрасен, но толико перемен за короткий срок она не ожидала. Наконец, Ея Величество обрела дар речи:

— Как же ваши джунгли не мерзнут, Светлейший князь?

Потемкин, взглянув в сторону сада, ответил довольным тоном:

— Для поддержания нужной температуры, государыня-матушка, за теми зеркальными стенами (он показал глазами), находятся специальные печи, откуда в трубах нагревается вода.

Удивленная императрица, качнула головой, при этом, сиянье диадемы, озарив ее лицо, слегка ослепило князя. Екатерина с недоверчивой иронией молвила:

— Очень разумно придумано, ужель у нас еще один Иван Кулибин объявился?

Потемкин насмешливо заметил:

— У нас, Ваше Величество, как известно, голь на выдумку горазда. Да и Кулибиных на Руси, чай, через одного найти можливо.

— Сие так, князь Григорий Александрович! И, зрю, твой любимый Старов постарался так, что сей зал, на нынешний день, самый огромный во всем мире, люди в нем просто теряются. Колико человек, князюшка, приглашено?

— Пред вашими прекрасными очами, три тысячи, государыня.

Императрица повела бровью:

— Знатно! Вот это, однако, размах у вас, Светлейший князь!

Екатерина понимала, что вся оная красота стоит бешенных денег, взятых, вестимо, из казны, но с другой стороны: пусть мир знает, как богаты Российские вельможи.

— Это ли размах, государыня! Для вас играют музыку триста музыкантов, а танцуют лучшие молодые, благороднейшие и знатнейшие дворяне.

Екатерина еще не насмотрелась на красоты зала, как из «тропического леса», по знаку Светлейшего, появились двадцать четыре красивые девицы в греческих костюмах и толико же кавалеров в гишпанском наряде, танцующие кадриль. В первой паре танцовал Великий князь Александр Павлович, во второй — Константин Павлович. Стройные, не по годам, высокие, довольно упитанные фигуры подростков — Великих князей, необычайно подчеркивали гишпанские костюмы. Юный внук государыни, Александр, вел красавицу Екатерину Протасову, племянницу фрейлины Анны Протасовой. Они протанцовали несколько танцев. Государыня Екатерина Алексеевна не сводила с них восхищенных глаз.

— Ну, как вам, государыня-матушка? — вопрошал довольный Потемкин.

— Не можно вообразить себе, — воскликнула Екатерина, — ничего более великолепного! И кто поставил оную красоту? — и тут же сама ответила, — разумеется, наш блестящий первый танцор Шарль Ле Пик!

— Разумеется! — ответствовал, почтительно склонившись, князь. — Как изволите видеть, государыня-матушка, сей француз просто волшебник танцовального мастерства.

* * *

На грандиозном празднике, устроенном Светлейшим, присутствовали высшие чины двора, дипломатический корпус, генералитет. Все весьма быстро заметили, что не было никого из Зубовых. Фаворит государыни сказался хворым. Вот оно! Сей молодец ревновал князя к государыне Екатерине Алексеевне и не хотел видеть соперника во время его триумфа. И сей факт весьма грел душу Светлейшего князя. Он не отходил от императрицы, буквально исторгая из себя всю ту любезность, на кою был способен токмо он один. Вестимо, улыбка не сходила и с лица императрицы.

Толпы приглашенной знати буквально терялись в овальном зале. Она была примерно двадцать саженей в высоту, около семидесяти в длину и двенадцать в ширину. Двухъярусные окна озаряли светом все помещение, а вдоль северной стены выстроились в два ряда тридцать шесть ионических колонн. Когда в парке стемнело, князь Потемкин провел императорскую фамилию в Гобеленный зал, где шпалеры, в аллегорической форме, представляли историю библейской Эсфири. Сей историей князь желал намекнуть Екатерине о возможных предательствах вокруг ее престола, и, дескать, токмо едино он — верный и преданный ее слуга. Сожалительно, но он не мог знать, восприняла ли сей намек императрица, али вовсе нет?

В зале, предназначенной, для театральных представлений, посреди диванов и кресел, стоял золотой слон в натуральную величину, покрытый изумрудами и рубинами. Сидевший на слоне арап, подал сигнал, и сей же час взвился занавес, и открылись театральная сцена и ложи. За двумя французскими комедиями и балетом последовал парад народов империи, а за ним пленные — Измаильские паши, произведшие изрядное впечатление на зрителей своим гордым и воинственным видом.

Пока гости наслаждались сим зрелищем, в других залах слуги меняли обстановку и зажигали еще полторы сотни тысяч плошек и двадцать тысяч восковых свечей. Когда императрица вернулась в колонный зал, он снова сиял светом. Не токмо все окружающие с удивлением оглядывали залу, но и сама Екатерина, не узнавая превращенный зал, недоверчиво оглядываясь, вопрошала:

— Ужели мы тамо, где были прежде?

Светлейший князь, улыбаясь, ответствовал:

— Именно тамо, государыня-матушка, не сумневайтесь!

Сто тысяч огней внутри дома: карнизы, окна, простенки — все было усыпано чистыми кристаллами горящего белого воска. Фонари свешивались с высоты, отражая свет в хрустале и камнях… Стены, окна были усыпаны горящими звездами, цепями из драгоценных сверкающих каменьев. Эффект роскошной красоты, света и теней — все оное завораживали взгляд присутствующих и некоторое время стояла необычная тишина. Гости не могли насмотреться на искусственные рощи апельсинов, лимонов, винограда, на ананасы, лилии, тюльпаны. Далее пуще того: пред глазами явились пруды, золотые рыбки, соловьи, песнь коих смешивалась с нежной музыкой. Паки, взяв руку Екатерины, Потемкин провел ее в зимний сад и новое явление — Храм! Здесь, пред алтарем со статуей императрицы, изображающей Фелицу, в присутствии гостей и двора, Светлейший князь Таврический паки опустился на колени и в самых искренних словах поблагодарил Ея Величество Екатерину Алексеевну за ее благодеяния. Императрица подняла его и сердечно поцеловала в лоб. В наступившей тишине, Екатерина обратилась к хозяину дома с небольшой речью, в которой выразила ему свою полную доверенность, и дала понять присутствующим послам о готовности России к непоколебимой защите своей чести и достоинства. С последними ее словами грянул хор Державина: «Гром победы, раздавайся! Веселися, храбрый Росс!» Все замерли: пожалуй, каждый ощутил минуту необыкновенного торжества и гордости за принадлежность к русской нации. Екатерина Алексеевна и Григорий Александрович улыбались друг другу.

Засим, хозяин торжества дал знак оркестру и начался бал. Екатерина некоторое время, обмахиваясь веером, наблюдала сей, необыкновенный по пышности, блестящий бал. В основном, взор ее был направлен на любимого старшего внука, танцовавшего то с одной, то с другой красавицей. Светлейший князь Таврический пригласил ее в Гобеленовую залу, где она, вместе со своей невесткой Марией Федоровной, села играть с ним и Львом Нарышкиным в карты. Гости веселились, что называется, от души. К государыне Екатерине Алексеевне подходили то один, то другой вельможа, вокруг нее толпились ее приближенные из старой гвардии: Александр Нарышкин, Александр Строганов, Федор Барятинский, Александр Безбородко, Екатерина Дашкова и статс-дамы. Из молодых — Федор Головкин, Андриан Грибовский, Дмитрий Трощинский и молодые фрейлины.

В десять тридцать, утомленная императрица, не выдержав, удалилась отдохнуть. Потемкин имел покои в ее дворцах, такожде, как и Екатерину всегда ждала спальня в его жилище. Комната императрицы находилась в том же крыле, что покои Светлейшего князя. Дверь, спрятанная под ковром, вела в спальню и кабинет Потемкина. Его спальня была проста и уютна, со стенами, обитыми однотонным серо — голубым шелком. Протасова раздела Екатерину и подала тонкую, голубого цвета, французского шитья, ночную рубашку, которая была когда-то подарена Потемкиным. Хозяин дома тоже незаметно поднялся наверх. Протасова еще раскладывала платье государыни. Потемкин полоснул ее взглядом, и она быстро исчезла за дверью. Он опустился на колено перед постелью Екатерины, но она, усталая, уже посапывала. Губы ее как-будто улыбались. Не желая ее разбудить, Потемкин лишь слегка коснулся их.

В полночь Екатерина вышла к ужину в приподнятом расположении духа, и юные танцоры повторили для нее две кадрили. Стол императрицы, поставленный на возвышении, был окружен сорока восьмью вельможами. Екатерина окинула взглядом все четырнадцать столов, расположенных вокруг ее царского стола. Все они освещались шарами из белого и синего стекла. На одном из них высились огромный серебряный кубок и две вазы.

— Каковые дивные вазы и кубок! — паки восхитилась Екатерина. — Откуда они у вас?

— Тоже из коллекции герцогини Кингстон, — последовал ответ Потемкина. — И они принадлежат вам, Ваше Величество: завтра же они будут в ваших покоях, государыня-матушка!

Екатерина благосклонно, улыбнулась.

— Вы весьма щедры, Светлейший князь!

Князь паки, глубоко и почтительно склонился пред ней:

— Кто может сравниться с вашей щедростью, кормилица моя! Я бы охотно преподнес к вашим ногам весь мир, государыня-матушка!

Князь Таврический сам прислуживал Екатерине за креслом, пока она настоятельно не упросила его сесть рядом. После ужина музыка и танцы возобновились. Екатерина с умилением наблюдала за повзрослевшими внуками.

— Через год женю Александра, — поделилась она с князем.

Потемкин не ложно удивился:

— Не рано ли, Ваше Величество?

— А что, разве он не ладно развит? Да и принцессу я уже присмотрела для него.

— И кто же оная счастливица?

— Принцесса Баденская, Луиза-Мария-Августа.

Потемкин, поморщив лоб, согласно кивнул:

— Вы, Ваше Величество…, вы ему мать, вам виднее, когда и на ком его женить.

Они еще долго перешептывались, доденже, в два часа ночи, Екатерина, наконец, встала, чтобы уехать.

Князь упрашивал её остаться еще. Императрица возразила:

— Все, милый мой друг, не в силах я более. Не забывай колико мне лет, дорогой мой.

Нехотя, с усилием, князь Григорий поднялся проводить ее. В вестибюле, он опять преклонил колено, демонстрируя сановникам империи и представителям Европы свою смиренную покорность перед монаршей волей. Уже подана были императорская карета. Потемкин, подавая знак, приложил руку к сердцу, и внезапно, послышалась, сочиненная им самим много лет назад, нежная печальная песня, с тихими звуками органа. Все, остановившись, внимали, спрятанному за разноцветными стеклянными фонарями, хору, воспевающему императрицу Екатерину. Князь Потемкин склонил не ложно опечаленную голову. Были подготовлены две мелодии — одна на случай, естьли государыня соблаговолит остаться, другая — естьли станет уезжать.

Екатерина остановилась. Необычайный праздник, проникновенная грустная мелодия и вид неотразимого коленопреклоненного князя не могли не тронуть ее. Слезы покатились из ее глаз. Князь Таврический, глядя на нее, прослезился тоже. Он снова и снова целовал ее руку, пока она мягко не отняла ее.

— Довольно, друг мой, — молвила она, одарив его все понимающим взглядом, — мы же не прощаемся. Завтра же с тобой увидимся.

* * *

Екатерина, под руку с князем Григорием Потемкиным, прошла к карете. Последний раз, поцеловав ее руку, князь закрыл за ней дверцу. Он стоял на пороге дома, пока ее золоченая с гербами карета не выехала со двора. Перевозбужденные и благодарные гости тоже потихоньку стали разъезжаться. С некоторыми из них Потемкин дружески попрощался. Для него, сия необычайная праздничная ночь в его доме, на самом деле, была, в некотором роде, подведением почти тридцатилетнего итога лет, проведенных им рядом с императрицей. Не малый срок! Особливо, естьли учесть, что годы те были необычайно богаты событиями, как внутри государства, так и за его рубежами, в коих она — императрица Екатерина и он — князь Григорий Потемкин принимали самое непосредственное участие.

После ее отъезда, помрачнев до крайности, он долго бродил по опустевшим залам. Окружающие знали, каков он в таковом состоянии и не смели попадаться ему на глаза. Он же думал о неразрывной связи своей судьбы с императрицей, о потерянной ее великой любви к нему, о своей беспримерной глупости, что не сумел стать ей таковым мужем, каковым она так мечтала его видеть. Чего ему стоило стать им и устроить ее счастье? Всего лишь немного умерить свои амбиции касательно власти. И что она, оная непомерная власть, дала ему? Денег? Женщин? Что ему деньги? Они у него всегда были бы, будь он при Екатерине. И нужны-то они ему, лишь для того, чтобы тратить на государственные прожекты. А женщины, хоть и небесной красоты? Что они противу Екатерины? Их капризы смешны и скучны, их мысли он видит насквозь. Рядом же с Екатериной ему никогда не было скучно! Екатерина никогда не капризничала, но есть ли проявляла каковое-то недовольство, ему приходилось крепко подумать, чтобы догадаться в чем оказия. Какой же он неотесанный глупец! И почему человек так устроен, что чего нет, того и хочется? И для чего он от добра искал другого добра? Нет теперь ему места рядом с неотразимой Екатериной. Теперь около нее сей докучливый мальчик с вечно подозрительным взглядом. Непонятно, как она его терпит?

Казня себя за свои промахи в отношении своей жены, размышляя о бале, данным им сегодня, о возможном впечатлении его на императрицу, он с трудом заснул лишь под утро.

Екатерина, вернувшись к себе, тоже не могла заснуть. Сон был перебит, голова слегка гудела, и она долго лежала без сна, вспоминая Потемкинский бал и его к ней обожание, кое князь выражал, чуть ли не каждую минуту. И, конечно же, его поцелуй, о котором ей сообщила Королева. Сердце ее не раз сжималось в ту ночь. Боже, как она его безумно любила! Казалось, умрет без его любви и ласки. Как она тогда все выдержала, выжила, выстояла? И как он дорог ей по сию пору! Как хорошо, что Платона не было на празднике, и не докучал ей своим ревнивым взглядом и нахохлившимся видом. Сей час он, вестимо, спит и видит седьмой сон.

Екатерина задула свечу у кровати. Закрыла глаза. В памяти всплыло, как Гриша целовал сегодня ее руку. Так, что вся она вспыхнула… в свои-то шестьдесят два! Вспомнила их горячие первые ночи семнадцать лет назад. Какое-то безумие, наваждение и опять безумие. Сколько страданий ей тогда пришлось перенести! Их дочери, Лизаньке, уже пятнадцать… Взрослая, красивая девушка. Пора искать ей жениха.

Больная голова не давала заснуть, скорее всего, от раздумий. Она думала о том, что, Слава Богу, на свете бывает и другая любовь, которую Господь дал, ниспослав ей Сашеньку Ланского. Токмо благодаря ему, она познала счастье взаимной любви. Больше ни с кем. Ни с кем! Но Саши более нет, остался Гриша, Светлейший князь Григорий Александрович.

Вспомнив Ланского, сморщивши лицо, усилием воли, она отогнала мысли о нем. «Чего не воротить, про то лучше забыть», — смахнув слезы, прошептала она, как заговор.

Как хорошо, что хоть и через толико лет, она все-таки сумела доказать своему мужу, какую женщину он потерял. Колико душевных сил ей пришлось потратить, но своего она добилась! Сегодняшний, устроенный им праздник ради нее, тому доказательство!

Чтобы справиться с головной болью, Екатерина встала с постели и села за письмо к барону Гримму. Она с восторгом описала ему бесподобный праздник, и даже начертила план дворца, указав место, где сидела, и колико времени провела в Таврическом дворце. Наконец, кое-как, к утру, ей удалось заснуть.

В то утро она встала на три часа позже обычного. Граф Зубов, быв в крайнем беспокойстве, ожидал ее в кабинете. Глаза его были красны. На вопрос Екатерины, здоров ли он, Платон ответствовал:

— Вполне. Токмо заснул весьма поздно, около трех ночи.

— Как раз в то время я возвернулась во дворец, дорогой Платон Александрович. Но я компенсировала бессонницу утренним сном. Стоило и тебе поспать подольше.

Зубов нахмурился:

— Заснешь тут, когда вы, государыня моя, рядом с сим Циклопом!

Екатерина смотрела на него материнским заботливым взглядом. Рука потянулась погладить его смоляные кудри.

Платон, капризно отклонившись, заявил:

— Не думаю, матушка моя, что какому-нибудь кавалеру таковое бы понравилось.

— Успокойся, миленький. Все было весьма необыкновенно, князь был на высоте, жаль ты не увидел всего оного великолепия, коий увидел весь Петербург.

— Слава Богу, мне и без его великолепия великолепно живется! — изрек с заметной обидой граф. — Но я рад, что вы прекрасно провели время, матушка моя!

Сказав оное, Зубов, чуть ли не со слезами на глазах (далеко не искренними), вышел из кабинета.

Екатерина, расстроившись, хотела его остановить, но раздумала. Ох, уж эти мужчины! Но ничего: пройдет немного времени и граф, поди, успокоится.

* * *

Великий князь, после праздника, данного князем Потемкиным в честь императрицы, вернувшись к себе, в возбуждении кружил по комнате вокруг Екатерины Нелидовой, вымеряя шагами пространство небольшого кабинета. Ему весьма не понравился весь шик, коий продемострировал, в подаренном императрицей, его матерью, дворце фаворита. Переживая положение, в котором он находился годами, когда его нервировали и оскорбляли любовные истории матери, не стихающие гнусные слухи о его происхождении, постоянные унижения, которые он терпел от фаворитов матери, особливо, от Зубовых, были для Павла мучительны. Великому князю пошел уже тридцать седьмой год! А он, цесаревич, наследник, сын царя — не имел никаких полномочий. Все что имел, это Гатчину, Павловск и речной флот, коим он командовал по сути дела номинально. Основная работа учинялась Чернышевым и Кушелевым. Но самое главное: каковыми средствами обладает сей многолетний фаворит его матери! В то время, как ему она не дает и лишней копейки! А ведь он должон экономить изо всех сил, дабы отстроить свой Павловск.

— Я бы запретил таковые дорогостоящие праздники, кои позволяет себе давать сей Циклоп, пользуясь казенными деньгами, — говорил он отрывисто, как бы сам себе.

Екатерина, следившая за каждым его движением, тщась уловить его настроение, полувопросительным тоном, заметила:

— Сказывают, Потемкин затмил всех кавалеров своим, усыпанным бриллиантами, мундиром.

— А что ему не затмить, коли сей Князь Тьмы загребает деньги бесконтрольно, прямо из казны, — саркастически отпарировал Павел Петрович. — Он первый вор в нашем государстве! — изрек он, изрядно побагровев при этом.

Нелидова молчала, давая ему время успокоиться. Затем, дабы прервать паузу, сказала первое, что пришло в голову:

— Сказывают, многие молодые офицеры, особливо, гусары явились на праздник с огромнейшими усами и бакенбардами.

Лицо Его Высочества теперь побледнело:

— Я бы запретил, — заявил он решительным тоном, — сии глупейшие бакенбарды, балы, чтение иностранной литературы: все зло оттуда.

Павел перечислял свои запретительные мечты без запинки, как естьли бы давно решенном для себя деле.

— Моя матушка, — паки изрек он презрительным тоном, — начиталась французских философов и ввергла страну в пропасть.

— Запретить балы? Бакенбарды? — удивилась Екатерина Нелидова. — Отчего вас сие донимает? И что даст запрет на оное?

— Даст много чего, сударыня! И запретил бы дурную Потемкинскую форму для солдат, всенепременно!

— Вернулись бы к прусскому образцу, Ваше Высочество?

Павел круто повернулся на каблуках.

— Всенепременно!

Нелидова, прикусив нижнюю губу, задержала взгляд на Павле.

— И более ничего?

Павел снова закружил по комнате.

— Я бы полностью изменил бы политику, — сказал он, делая решительно жест рукой, как, естьли бы рассекал шпагой воздух, — всю политику изменил бы, как внутри страны, так и за рубежом. И непременно бы, вместе с Боунапартом, направился покорять Индию!

Екатерина испуганно оглянулась на дверь, встревожено провела взглядом по окнам.

— Ваше Высочество, вы меня все более удивляете. С Боунапартом! С сим французским генералом! Говорят, он масон…

— А что? Он заботится о своей стране. И я бы позаботился… — A масоны? — осторожно спросила Нелидова. — Императрица не любит их.

— А что масоны? Масоны самые умные и сильные духом люди. Я был бы рад иметь с ними дело! Я вам не раз сказывал: оные люди — настоящие рыцари!

Нелидова незаметно покачала головой, но Павел Петрович, заметив, угрюмо спросил:

— Что-то вам, Екатерина Ивановна, не по душе?

— Я не понимаю масонов. Мне они не нравятся, и я не хочу о них говорить, — ответила довольно категорично Нелидова. Павел не удивился ее дерзости:

— Хорошо, о чем бы вы тогда хотели поговорить?

— О стихах. Мне нравится ода Петрова «На взятие Очакова». Она весьма патриотична и представляет собой монолог аллегорического Днепра, торжествующего освобождение своего устья от турецкого владычества.

Нелидова пытливо посмотрела на цесаревича. Но тот никак не отреагировал на ее сентенцию. Тогда она продекламировала наизусть:

«Я сам подвержен был несчастью,

Мой желтый брег судьбины властью

Постыдной сделан был межой.

Поитель Россов, друг их славе,

Я с радостью в их тек державе,

Неволей кончил век в чужой.

Но ныне вполне я восставлен,

О Россы, силой ваших рук

От поношения избавлен

И нестерпимых сердцу мук».

Теперь Великий князь, Павел Петрович, вы унаследуете империю, где устье Днепра, ранее бывшей «постыдной межой» не токмо с Турцией, но и с Польшей, теперь принадлежит Российскому государству, стало быть, вам, наследнику русского престола!

Павел Петрович саркастически махнув рукой, сказал:

— Когда оное еще будет и будет ли на самом деле?

— Я ни минуту в том на сумневаюсь — сказала Нелидова мягким, голосом и посмотрела на него ободряющим взглядом.

Павел Петрович благодарно улыбнулся ей.

— И все-таки Павел Петрович, что вас так взволновало нынче? Я вас не узнаю.

Павел поморщился;

— Мне стало известно, что государыня позволила моему бывшему другу — предателю, Андрею Разумовскому появиться здесь в Петербурге. Мне так хочется встретиться с ним и вызвать на дуэль.

Сочувственно взглянув на Великого князя, Нелидова молвила:

— Вы сами говорили, что ваша матушка весьма довольна его дипломатической работой в Стокгольме, он сумел сколотить там знатную партию противу политики короля. Не пора ли, Павел Петрович, простить ошибки молодости, тем паче, что он, сказывают, женился на австрийской графине.

Видя, что хмурое лицо Павла все более темнеет, она добавила:

— Хотя… можно ограничиться при встрече простой пощечиной. Ему будет весьма больно во всех отношениях.

Великий князь, оторвавшись от своих мыслей, токмо коротко бросил:

— Я подумаю, Екатерина Константиновна. Пощечина — есть знатная боль во всех отношениях, вы правы, сударыня. А теперь, позвольте, раскланяться, меня ждут дела.

Поцеловав ей руку, он, развернувшись, удалился, как всегда громыхая ботфортами.

Екатерина Константиновна выглянула в окно. Кругом буйно зеленели деревья. Она приоткрыла окно. Комнату заполнили весенние запахи. Она, вдыхая, неотступно думала о Великом князе. Недавно он рассказал ей странную, произошедшую с ним мистическую историю, коя изрядно напугала ее. Хотя Павел не признавался, но она чувствовала, что и ему сей случай не по душе. А произошел он на площади между зданиями Адмиралтейства и Сената. Павел шел со своим другом Куракиным, когда, вдруг, откуда ни возьмись, появился, завернутый в плащ человек, и пошел рядом с ними. Павел, немного опешивши, дернув Куракина за рукав, сказал: «С нами кто-то идет», но тот, оглянувшись и никого не увидев, выразил свое удивление, дескать: о ком говорит Его Высочество — никого рядом с ними нет. Вдруг Великий князь услышал: «Павел! Бедный, бедный Павел! Я тот, кто принимает в тебе участие». Человек — призрак пошел впереди их, засим, подойдя к середине площади, сказал: «Прощай, Павел! Ты снова увидишь меня здесь». С оными словами он приподнял шляпу и Павел разглядел лицо прадеда Петра. При этом Куракин все такожде никого не слышал и не видел. Не ужас ли оное? Отчего с Великим князем случаются таковые страхи Божьи? Нелидова передернула плечами. Закрыв окно, она еще долго раздумывала о странностях своей и Павла Петровича судеб.

* * *

В Зимний паки приехала навестить своих подруг Нарышкина Анна Никитична со своей приятельницей княгиней Натальей Петровной Голицыной. Как повелось промеж них, в первую очередь, подруги обсудили светских дам и кавалеров и, конечно же, праздник, который дал, в честь взятия Измаила, князь Таврический.

— Вот так, сударыни, посреди войны, которая еще не окончена, мы тако славно проводим время в нашем стольном граде, — говорила Анна Никитична.

— А пущай нам все завидуют, — гордо изрекла княгиня Голицына.

— Боже мой, каковая Виттова жена, София Константиновна! Краса невиданная! — восхищалась усатая Протасова.

Задумчивая графиня Александра Браницкая, заметила:

— Она просто сидит, рта не открывает, а все глаза устремлены на нее.

— А коли откроет, так все токмо в рот ей и заглядывают.

— Да в такой ротик, да с таковыми алыми губками, белоснежными зубками, любой так бы и заскочил, в чем есть, — со смешком, морща нос, отметила графиня Нарышкина. — Ей надобно в актерки идти!

— А глаза-то, глаза! — восхищалась Протасова.

— Какого-то фиалкового цвета, крупные, яркие…

— Она совершенна! Какая у нее стать, стройность тела! А ведь сия гречанка — уже мать! — восхищалась Перекусихина.

— Главное ее украшение, на мой взгляд, ее волосы: пышные, ярко-каштановые.

— А руки, руки каковые! А плечи! — ахала Протасова.

— Что же вы про носик молчите, — усмехнулась скромная фрейлина Варвара Головина, — и про белоснежную кожу?

Фрейлина Голицына воскликнула:

— А как себя держит гречанка! Чистая королева. А походка! Не идет, а плывет!

— Боже! Отчего одному человеку и толико красы, — почти простонала Королева.

— Никто из вас не сказал про ее ум! — заметила Варвара Головина. — Она говорит так разумно, что нет человека, кто б ее не слушал. Умом она, как наша императрица! К тому же — хитра.

Протасова замахала руками:

— Ну, уж здесь, вы, милая, дали маху! Куда ей до нашей государыни? Умнее нашей Екатерины Алексеевны, никого на свете не сыщешь! Она у нас сравнима с Соломоном. А вот хитрости в сей гречанке, вестимо, пропасть.

Все согласно принялись изражать свое мнение, на сей счет.

— А в молодости, наша государыня тоже была весьма хороша, — добавила Анна Никитична. — И на нее кавалеры смотрели, не спускали глаз не меньше, нежели с гречанки.

— Уж, коли сам Потемкин государыню полюбил… и по сю пору, не инако, любит, хоть и полюбовниц не счесть.

— А вы ужели не слыхали? Сказывают, Светлейший князь уже остыл к красавице, Софье Константиновне. Нигде с ней не появляется.

— Кого же он теперь любит? — удивленно полюбопытствовала Анна Никитична. — Не Екатерину Долгорукову?

— Кого? Он ко всем переменчив, окроме, как к государыне, — заявила Протасова. — Я в оном не сумневаюсь.

— А как он обхаживал ее на своем празднике! Все теперь об том токмо и толкуют. Сказывают нынешний фаворит токмо зубами и скрежещет, — сказала с некоторой иронией княгиня Наталья Голицына.

— Все Зубовы из ревности и зависти к Таврическому князю не пожелали ехать на праздник, — отметила Протасова.

— Ведаю, что в тот день Платон хворал зубами. А все ж таки теперь не Потемкин, а Зубов при императрице, — с улыбкой парировала, защищая своего протеже, Нарышкина.

— Их таковых, как Зубов, у государыни не первый, можливо, и не последний, а Светлейший князь с ней уж без малого тридцать лет! — заявила княгиня Голицына, укоризненно взглянув на Анну Никитичну.

— Можливо, Зубов ее последняя и самая большая любовь, — паки парировала Нарышкина.

Княгиня Наталья Петровна, вперив руки в боки, громко заявила:

— Не ведаю, как все вы думаете, я едино точно знаю, что Светлейший князь и императрица никогда не расстанутся.

Переглянувшись, и зная, что княгиню Голицыну не переспорить, фрейлины оставили сию материю и принялись жарко обсуждать Потемкинский новый дом и его праздник, допрежь Анне Никитичне не пришла пора уходить.

— Ну, что, подруги, сидела б с вами и до утра, но ждут меня дела. Жаль государыне-матушке сегодни недосуг со мною повидаться. Чаю, у нее все ладно.

— Не сумневайся. Все у нее ладно, — уверила ее Перекусихина.

Протасова, вдруг вспомнив что-то, остановила гостью:

— А вчерась был любопытный анекдот, Анна Никитична. Послушай вот.

Нарышкина, коя была уже в дверях, остановилась:

— Анекдот? Охочая я к анекдотом. Рассказывай, Королева.

Протасова, улыбаясь во весь свой усатый рот, доложила:

— Вчерась, в кабинете государыни представили известного генерала Федора Шестакова. Он, прослужив сорок лет в армии, приехал оформлять документы об отставке.

Перекусихина уточнила:

— Самое главное, в Петербург он попал впервые.

— Так вот, — продолжала Анна Степановна, — Екатерина Алексеевна изразила свое удивление, что впервые увидела столь заслуженного военного и спросила, как же так случилось, что она до сих пор ни разу его не видала?

Протасова замолчала, выдерживая паузу.

— Ну и что дальше, — с нетерпением поторопила ее Нарышкина.

Перекусихина вставила:

— Ты не можешь, графинюшка, вообразить, что ответствовал ей сей неотесанный, необученный этикету, Шестаков!

Нарышкина испуганно расширила глаза. Протасова поспешила закончить:

— Он, не долго думая, отвечал: «Да ведь и я, матушка-царица, тоже вас не знал!»

Испуг у Нарышкиной прошел, но она даже не улыбнулась.

— И все? — спросила она разочарованно. Перекусихина перехватила инициативу:

— Послушай, графинюшка, как ответствовала ему наша императрица.

Сказав оное, она кивнула Протасовой. Та, тоном Екатерины Алексеевны, промолвила:

«Ну, меня-то бедную вдову, где же знать! А вы, Федор Михайлович, все же генерал!»

Анна Никитична взорвалась смехом. Засмеялась и хмурая Голицына. С трудом успокоившись, выпив стакан воды, Нарышкина, все еще хихикая, услышала примечание Королевы:

— Вообрази, как все присутствующие давились смехом, они ведь не имели возможности посмеяться, при императрице. Зато ты нахохоталась от души, душенька!

* * *

После незабываемого праздника, императрица встретилась с Потемкиным через два дня. В последний апрельский день в Санкт-Петербург прибыл курьер с известием от Чрезвычайного посла Семена Романовича Воронцова, что Британия, по-видимому, в войну с Россией не вступит.

Безбородко, чуть согнув свое крупное тело, улыбаясь толстыми губами, преподнес императрице стенограмму заседания правительства Уильяма Питта.

— Ваше Величество, — молвил он, подобострастно передавая бумагу — чаю, вам оная бумага от графа Семена Романовича Воронцова, поднимет дух и настроение.

Екатерина, недоверчиво приняла ее и, надев окуляры, принялась за чтение. Безбородко наблюдал, как каждые полминуты, губы императрицы все более расплывались в радостной улыбке. Наконец, она взволнованно воскликнула:

— Как же месяц апрель насыщенн событиями! И, как после сей стенограммы, не уважать труды нашего посла в Англии! — воскликнула она.

— Я и не ожидал, что он сможет сломить упрямство премьера Уильяма Питта, — признался граф, довольный радостью государыни. Екатерина обратила раскрасневшееся лицо к Храповицкому, Моркову и Безбородке:

— Теперь вы видите, господа: в бою побеждает тот, кто упорнее и смелее, а не кто сильнее. Я ведь, начиная с марта, доденже здесь Светлейший князь, не успевала отбиваться от аглинских и прусских претензий. Я даже написала им, с сарказмом, что они хотят меня изжить из европейской политики, и испрашивала, что, может статься, они разрешат мне удалиться в Царьград?

— Им явно, Ваше Величество, не понравился таковой подход к делу! — льстиво подхватил ее иронию Аркадий Морков. — Как мне стало известно, Семен Воронцов несколько раз встречался с премьер-министром Питтом и понял, что у того одна, но пламенная страсть: проучить Россию. Тогда Воронцов встретился с его оппозиционером — министром иностранных дел герцогом Лидсом. Тот пообещал учинить все, чтоб помочь нашему Воронцову и посоветовал ему, как действовать. В конце концов, благодаря связям Воронцова с оппозицией к непопулярной войне с Россией, аглинское правительство, как мы теперь зрим, отступило от своего ультиматума.

Екатерина, не выпускавшая из рук письмо и протокол, поминутно просматривая их, как бы не веря своим глазам, с удовольствием выслушала Моркова и изволила приказать:

— Александр Андреевич, немедленно разыщите Светлейшего князя Потемкина. Надобно обсудить с ним сии аглинские новости.

Безбородко вызвал Василия Степановича Попова и, через час, князь Григорий Александрович был в кабинете императрицы. Екатерина гордо передала ему бумаги.

И письмо графа Воронцова, и стенограмма заседания аглинского правительства говорили от том, что двадцать девятого марта сего года премьер-министр Уильям Питт на собрании в Палате лордов был поражен, что в оппозиции, за одну ночь, появилось около сотни новых антивоенных голосов, а, следовательно, правительственное большинство в парламенте стало катастрофически уменьшаться. Возражения противу войны с Россией появились на страницах газет. Докеры и моряки, имевшие твердый заработок благодаря торговле с русскими, выражали свое отношение к войне надписями на стенах домов. Оппозиция, во главе с сэром Джоржем Фоксом, воспользовалась, переданными ей через Воронцова, документами. Посему, во время заседания парламента, к примеру, Лорд Фитцвильям неожиданно обратился к премьеру с вопросом: «Каким образом потеря Турцией Очакова, Аккермана и других крепостей влияет на жизнь Англии?».

Следом Лорд Лафбаро спросил, почему они должны менять столетнюю практику торговли с Россией, коли она не задевает их интересы и не оскорбляет их честь?

Лорд Почестер заявил, что война с Россией потребует много затрат, кои тяжелым бременем ляжет на народ, кроме того будут потери из-за прекращения торговли с Россией.

Лорд Уикомбл напомнил, что в двадцатых годах Английский флот уже побывал в водах Русской Балтики и ничего хорошего из того не получила.

Лорд Норфолк заговорил о войне, как о новых налогах, а в стране и так сложно.

Выступали и другие лорды, говоря о нежелательности направлять флот на Россию, с которой столетия вела торговлю.

Поднялся и лидер оппозиции, Джорж Фокс, и заявил, естьли Англия хочет вернуть Крым и Очаков, то им надобно вести свои корабли в Средиземное, а не в Балтийское море. И что будет им за выгода, коли они отдадут туркам все это? Фокс не преминул предложить себя в Премьеры и повести правильную союзную политику с Россией, что, вестимо, не могло понравиться теперешнему премьеру Питту. К тому же, он ни на один вопрос и ни на одно замечание не смог ответствовать внятно, как подобает руководителю страны.

После ознакомления с бумагами и короткой беседы на сей счет, Екатерина, победно взглянув на Потемкина, гордо изрекла:

— Вот видишь, как все пошло в нашу пользу, а ты настаивал уступить им! — сказала она, высоко подняв голову.

Потемкин, довольный нежданной знатной новости, делая вид, что не замечает победного взгляда императрицы, весело отметил:

— Никак Бог помог, государыня-матушка! Кто бы мог таковое предположить! Я ведь думал про короля Георга и премьера Питта — им хоть кол на голове теши, а они всё своё. Стало быть, теперь ужо мы затребуем в наши границы и Очаков, и, даст Бог, Измаил!

Довольный князь, сидя в кресле, согнулся, утопил свои растопыренные пальцы гребнем в свои длинные волосы до самого затылка и, мотнув головой, изрек:

— Нет, каков Воронцов! Я всегда знал, что он достойный дворянин! Еще с первой турецкой войны знал! Сие — его прямая заслуга, что поставил на место Аглинского премьера!

Екатерина счастливо улыбалась:

— Граф Семен Романович действовал при помощи троих аглинчан, среди них, вообразите, князюшка, — здесь Екатерина восторженно посмотрела на Безбородко и Потемкина, — сын лекаря Димсдейла!

Тайный советник и фельдмаршал переглянулись.

— Лекаря Димсдейла?

Екатерина утвердительно кивнула:

— Аглинский медик Димсдейл учинил мне и наследнику прививки от оспы чуть ли не тридцать лет назад. Я его пригласила и облагодетельствовала за оные прививки. Так вот, теперь благодарный нам, сын доктора, помог графу Семену Воронцову писать статьи об истинных целях сего правительства. Опричь того, он с товарищами своими развешивал на специальных стендах для газет разные карикатуры на Уильяма Питта и его команду!

Князь, усмехнувшись, насмешливо молвил:

— Не все же, матушка, им рисовать карикатуры на вас, да на меня! Помните, я вам показывал первую настоящую русскую политическую карикатуру, коя недавно вышла из под пера Гавриила Скородумова «Баланс Европы в 1791 году»?

— Как может статься, чтоб ее забыть? Ту, что изображала большие весы, которые накренились в ту сторону, где стоит суворовский гренадер с надписью: «один — да грузен», перевешивающий всех врагов России, включая Турцию, Британию, Пруссию, Польшу.

— Граф Безбородко сказывал, что там появились карикатуры и на султана Селима, на Фридриха-Вильгельма, Питта и других наших врагов, — отметил Морков.

— Помимо всего оного, в Лондоне, благодаря графу Семену, — напомнил граф Безбородко, — начался переполох на фондовой бирже, поднялись цены на русский товар. — Он оглядел всех победным взглядом, — Стало быть, вот как бывает!

— Словом, — завершила довольная императрица, — граф Воронцов, с твердостью и достоинством, сумел остановить движение вражеского флота к нашим берегам. Посему, сей дипломат заслуживает нашей высочайшей награды. Ну, и аглинским лордам спасибо! Время укажет, может статься, и возобновим с ними торговлю. В ту ночь императрица долго не могла заснуть, раздумывая о последних событиях.

Стало быть, благодаря блестяще проведенной дипломатии ее послов в разных странах, таковых, как — Семена Воронцова, Якова Булгакова, Андрея Разумовского, Ивана Симолина, а такожде сильной внутри — правительственной оппозиции непопулярной войне с Россией, Британское правительство отступило от своего ультиматума и согласилось признать более приемлемые для России условия мира с Портой.

Записки императрицы:

Надобно дать бал в честь князя Григория Александровича Потемкина. Он дает в городе праздники, один другого прекрасней, но ни один из них не был таким изысканным, как праздник в Таврическом дворце. Мои вельможи любопытствуют: откуда у Светлейшего толико средств на все оные пиршества.

* * *

Премьеру Уильяму Питту пришлось спешно посылать другого гонца, дабы остановить первого курьера, везшего послание о войне. На самом деле, наступил такой момент, когда Британия и Пруссия, находившиеся в конфронтации с Францией, невзлюбили и Польшу, понеже та теперь была заодно с Французской революцией. Посему, короли Георг Ганноверский и Фридрих-Вильгельм Гогенцоллерн, несмотря на «Очаковский кризис», готовы были развязать руки России, дабы она расправилась с соседствующей Польшей. И императрица Екатерина, и Потемкин давно положили, что Франция являет собой «заразу», коей поляки, от безысходности, с великим прилежанием, заразились. Князь Таврический, почти ежедневно получавший репорты из Польши от своих агентов, решил возглавить польскую политику и реализовать свои тайные замыслы, возглавив его в качестве короля или гетмана, или наместника. Не важно, в качестве кого! В зависимости от хода событий можливо будет определиться с оным. Потом, как мыслил князь, совместно с государыней, они придут к единому соглашению. Пуще всего, Светлейший склонялся к политике сохранения независимой Польши в качестве полусамостоятельного государства, защищающей Россию, пограничным буфером. Он надеялся, что на основе купленных им земель в польской Смиле, для приобретения коих, он продал почти все свои российские земли, сможет создать независимое польское княжество, которое станет российской собственностью, за что не надобно будет платить, желающим поживиться, соседствующим странам — Австрии и Пруссии.

В тайне, князь Таврический согласен был быть верным вассалом Екатерины, но, все-таки, ему хотелось быть хозяином на собственной земле. Он знал, что у него слишком много врагов, кои прячутся, и, благодаря защите императрицы, не высовывают до поры своих голов. Но жизнь полна превратностей, поелику, он должон о себе позаботиться. Хотя, в тоже самое время, его посещали мысли, что может статься, не стоит вся оная суета его беспрестанных забот: сердце его подсказывало, что век его короток, не пережить ему своей жены-императрицы, хотя он и младше ее на десять лет.

В середине мая, когда во всю еще шла вражеская перебранка по поводу возвращения туркам Очакова, Екатерина подписала первый рескрипт Потемкину касательно Польши. Князю дозволялось военное вмешательство, но токмо в случае, естьли Пруссия вступит на территорию Польши. В таковом случае Потемкин мог предложить полякам, принадлежавшую туркам, Молдавию с условием, что они откажутся от новой конституции. Естьли бы сей план не удался, Потемкину пришлось бы прибегнуть к крайним мерам: организовать конфедерацию под руководством своих польских союзников — зятя Ксаверия Браницкого и короля Станислава Потоцкого. Екатерина советовала, на крайний случай, поднять восстание православного населения Киевского, Подольского и Брацлавского воеводств и возглавить его в качестве Великого гетмана казацкого.

Помимо того, Потемкин припас себе план вторжения в Польшу в качестве Великого гетмана Черноморского казачества под предлогом освобождения православного населения восточной части Польши. В пользу сего варианта говорили и его польские корни, и его королевские амбиции, и давнее желание русских покончить с польской вольницей, и его всегдашняя страсть к казакам. Еще до получения звания гетмана, он специально набирал казаков для Черноморского войска в Польше. Два года назад, к примеру, Екатерина разрешила ему сформировать четыре регулярных эскадрона из жителей его польских деревень в Смиле, где он уже успел создать пешее и конное ополчение. Втайне от всех, даже императрицы, всемогущий Потемкин вынашивал план объединения казаков с польской армией и, при удобном случае, провозгласить себя королем Польши. На его взгляд, оное было бы не во вред, а токмо на пользу России. Сей прожект можливо было осуществить, понеже православные области, как Подолия и восточная Польша, возглавляемые такими магнатами, как Феликс Потоцкий с его, всем известными взглядами на польскую свободу, были к тому готовы. Им противостояли заумные патриоты-католики, стоявшие во главе Сейма в Варшаве и мечтавшие о гражданских свободах, как в соседственной Франции. Продолжая, вместе с императрицей, разрабатывать последовательную политику, хитроумный князь высказывался о том, что надобно будет согласовывать детали с Потоцким: дело должно было выглядеть так, будто поляки сами обратились к России за помощью. Рескрипт, подготовленный ими обоими, означал, что Потемкин будет делать все возможное, дабы подчинить поляков, не доводя Польшу до раздела. Екатерина все же сочла необходимым уточнить, что, естьли замысел князя не удастся, раздел останется единственным выходом из положения.

В то же самое время, в революционной Варшаве ходили разноречивые слухи о мрачном будущем их страны. Не уставал распространять их польский посланник в Петербурге молодой щеголь, вездесущий господин Деболи. Одновременно, петербургские враги Светлейшего, во главе с Платоном Зубовым и его братьями, Николаем и Валерианом, Салтыковыми и некоторыми другими, объединились, дабы настойчиво и планомерно очернять все действия «Князя Тьмы», всячески стараясь испортить отношения промеж ним и государыней.

С появлением новой польской конституции, многие придворные и посланники всех дворов с нетерпением ожидали на нее реакции Потемкина. Все желали знать его намерения касательно Польши. Господин Деболи уверял, что князь собирается сделаться польским королем, при помощи организаци Конфедерации или добиться трона, подняв казацкое восстание. Ходили слухи, что племянница Светлейшего князя, графиня Александра Браницкая, желала, чтобы Потемкин был провозглашен наследником Станислава Августа и, что Потемкин мечтает сделать наследниками трона детей графини Александры Браницкой. Подобные разноречивые слухи ходили непрестанно в столице, доводя их до высокой степени накала. Не ложно уставший от них, на каком-то вечере, князь Григорий Потемкин насмешливо заметил господину Деболи, что поляки так любят Порту, что даже носят турецкие шаровары.

Записки императрицы:

Аглинский премьер Питт отменил свой приказ идти на нас. Вестимо он понял, что у меня, как и у всего русского народа, неуступчивый и неумолимо упорный храктер.

15 мая Римский папа Пий VI осудил французскую революцию в специальной булле. Иван Симолин доносит по сему случаю, что в саду Пале-Ройяля французы учинили расправу над сей буллой и самим папой. Они установили большой манекен папы, одетый в белый стихарь, обшитый кружевами, в красную мантию, окаймленную белым мехом, в малиновых туфлях, белой шапочкой на голове. Засим побили его палками и сожгли при радостных криках собравшихся.

* * *

Светлейший князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический намеревался уже отбыть в действующую армию, но в середине мая в Петербург прибыл Уильям Фокнер, посланник аглинского премьер-министра. Он был секретарем королевского Совета и партии премьера Уильяма Питта. Фокнер, представленный через неделю в Царском Селе императрице, как путешественник, на самом деле, приехал для важных переговоров. Еще через две недели, вице-канцлер граф Иван Остерман подал императрице записку о Конференции с Фокнером, который был доволен ответом, ему сделанным. Он подал кредитивную свою грамоту и просил аудиенции в качестве Чрезвычайного Посланника для открытия негоциации. В начале июня открылись затяжные переговоры о преодолении «Очаковского кризиса». Екатерина и Потемкин подолгу беседовали с сим аглинским дипломатом. Каждый раз, находясь в кабинете императрицы, Фокнер с интересом наблюдал, как оные два высокопоставленных человека государства, императрица и Первый министр, работая в одном направлении, имея единую позицию по всем вопросам, вели себя с ним совершенно по-разному. Стиль обращения императрицы — весьма приветливый, у князя Потемкина — совершенно угрюмый. Однажды Уильям Фокнер вздрогнул от неожиданного громкого лая в соседней комнате. Вздрогнул и Потемкин, и сердито встал. Императрица прошла в комнату, где находился ее маленький друг — Саша Рибопьер. Мягко успокаивая испугавшегося Александра, она, повернувшись к Фокнеру, промолвила:

— Собака, которая лает, — не кусает.

Аглинский посол согласно кивнул. Князь с недовольным видом паки уселся за стол, понеже императрица усадила мальчика рядом с собой. Работая с Потемкиным, сэр Фокнер постоянно натыкался на колкое несогласие и сопротивление: никак не хотел военный министр отказаться и от пяди завоеванных земель. Как-то, во время обеда с ним, Потемкин разразился малопонятным Уильяму Фокнеру монологом:

— Я — русский, — сказал он с апломбом. — И я люблю свою страну, но и вашу страну люблю тоже. Вы же, господин Фокнер, островитянин, а следственно, высокомерен и, напротив, не любите ничего, опричь своего острова.

Посол, слегка опешив, не зная, что и ответить, токмо и выдавил:

— Да, я люблю свой остров, — подтвердил он.

Потемкин ухмыльнулся, всем своим видом показывая: что и требовалось доказать! Засим, сделал неожиданное предложение:

— Ну, и почему бы вам к вашему острову не прибавить еще один — Кандию? Вам сей остров весьма подошел бы в качестве компенсации за русские приобретения в Османской империи. А, господин Фокнер?

— Посланник молчал, заинтересованно поглядывая на Потемкина, а тот с воодушевлением продолжал:

— Оттуда Британия могла бы контролировать торговлю между Египтом и Ближним Востоком. Разве худо было бы вашей империи? Кстати, как ваш морской исследователь и открыватель новых земель для вашей империи, господин Джеймс Кук? Так и не нашли его?

Пришлось Фокнеру рассказать всю историю исчезновения начальника морской экспедиции. Что сей исследователь, картограф, первооткрыватель, причалив к Гавайям со своей командой, не разобравшись в чем дело, когда пропал кто-то из его команды, выстрелил и был незамедлительно схвачен аборигенами. Моряки с его корабля, то угрожая, то ведя с ними переговоры, не уходили, пока островитяне не выдали часть останков и голову их командира.

Князь Потемкин, выслушивая перевод толмача, сочувственно качал головой.

— Да, жалко человека, — молвил он в конце печального повествования. — Колико еще кругом дикости! Вот и турецких бусурманов мы почитаем за дикий народ, понеже веками воевали супротив наших православных христьян. Теперь пришло время и наше русское оружие отвадит их учинять пакости противу нашего народа.

Несколько рисуясь пред худым, среднего роста посланником, князь прошелся, выпрямив свою и без того крупную, широкоплечую фигуру. Брильянты на его комзоле засияли.

— От вас, аглинские господа, — убедительно говорил он, — зависит осуществление наших грандиозных прожектов. У нас огромное поле деятельности в распрекрасном Крыму, Кубани, всей Новороссии. Колико новых городов мы готовы построить, дать людям землю рядом с Черным морем, открыть новые морские порты, построить корабли, университеты, музыкальные консерватории и многое другое!

Фокнер уже и готов был сказать свое слово, но не было возможности: Потемкин говорил безостановочно. Из всей его тирады, растерянный посол понял одно: аглинский премьер мог не сумневаться, что Россия намерена оставаться на Черном море и уступать туркам Очаков не собирается. О чем, в тот же вечер посол и послал сообщение своему королю Георгу.

Императрица специально поддерживала деятельную переписку с принцем де Линь, посылая ему письма по почте для того, чтобы, вскрывавшие письма, секретные службы Пруссии и Австрии могли получить из первых рук информацию о ее твердости перед лицом новых угроз. и интриг. В начале лета она получила длинное письмо от принца де Линя и короткое — от его сына. Линю старшему она отписала слова благодарности за службу сына, награжденного за отличие при штурме Измаила Георгием 3-ей степени.

В конце июня Британия и Пруссия пришли к заключению, что придется пойти на некоторые уступки Екатерине Второй, но все же не все условия русской стороны надобно бы им принять. Но, по крайней мере, аглинское правительство поняло, что должно уступить русской императрице, понеже, опричь всего, в Петербурге вдруг появился Роберт Адер, отправленный лордом Чарльзом Джеймсом Фоксом, в качестве неофициального посланника от оппозиции. Граф Семен Воронцов обеспечил Адеру наилучший прием в российской столице. Посланник лорда Фокса был прекрасно принят императрицей и князем. На прощание Потемкин сделал ему подарок от имени Екатерины — перстень с ее портретом. Известие о получении соперником оного дорогого подарка, весьма опечалило Уильяма Питта, коий, никак не желая терять кресло премьера, боялся оппозиции, наступавшей ему на пятки. Посему, премьер-министр дал приказ Фокнеру согласиться с условиями императрицы Екатерины Второй. Миссия Фокнера означала важный поворот событий. Уже в середине июня, от имени аглинского правительства, Уильям Фокнер и британский посланник Чарльз Уитворт вручили ноту, в которой основанием для мира с Портой признавалась граница по реке Днестр. Очаков с прилегающей степью тоже отходил к России.

Когда аглинский посланник, Фокнер, наконец, объявил, что Британия согласна на условия России, в ответ, князь Потемкин-Таврический произнес пламенную речь, показавшую Фолкнеру и Екатерине, что Светлейший князь все такожде полон сил и желания воевать во славу отечества. Он говорил, что во вверенной ему ранее безлюдной губернии, теперь проживают в городах и весях до миллиона жителей и из них солдат — около четырехсот тысяч. Для ушей, в первую очередь, императрицы, он говорил, что сам теперь уезжает на юг, дабы осуществить свои далеко идущие планы, успех которых зависит токмо едино от него. При сих словах, он обратил свой глаз в сторону государыни, коя, чуть улыбнувшись, благосклонно ему кивнула.

Чуть позже, Пруссия после некоторых колебаний была вынуждена присоединиться к своим союзникам — британцам. Получив известие об том в середине лета, на радостях, императрица Екатерина Алекеевна, в знак признательности, подарила посланцу Питта драгоценную табакерку, а такожде возжелала заказать мраморный бюст лидера оппозиции Фокса, и сделать с него бронзовую копию. Она говорила Храповицкому:

— Хочу поставить его бюст в с Камероновой галерее рядом с бюстом Демосфена.

Кабинет-секретарь полюбопытствовал:

— Чем же он особливо угодил вам, Ваше Величество, что вы желаете поставить его рядом великим оратором?

На что императрица весьма доверительно дала объяснение:

— Он одним своим красноречием, Александр Васильевич, не допустил Питта до войны с Россиею. Токмо, мыслю, имея демосфеновское ораторство можливо было оного добиться.

Записки императрицы:

В донесении от 19.VI.1791 князь Потемкин сообщил о новой победе генерал-поручика М. И. Голенищева-Кутузова, который, переправившись через Дунай у Тульчи, атаковал и разбил знатный корпус неприятеля в укрепленном лагере при Бабаде. Противник насчитывал более двадцать тысяч человек (помимо турок, в корпус входили отряды татар, некрасовцев и запорожцев). В руки победителей достался весь лагерь, восемь пушек и знамена. Кутузов представлен к ордену Святого Александра Невского.

* * *

Государыня, догадывалась, что Светлейший таит колико тайных идей, касательно будущего Речи Посполитой, но она не одергивала его, зная, что вреда он ей не принесет. А коли есть у него неизвестные ей замыслы, то и на здоровье! Как говориться, чем бы дитя ни тешилось… Все равно в душу не заглянешь. Едино, она не уставала напоминать ему, что прежде разрешения польской проблемы, надобно бы сначала принудить турок к миру. Уставшая от топтания на месте, никак не решаемой проблемы, Екатерина еще весной написала князю записку:

«Ежели хочешь камень свалить с моего сердца, ежели хочешь спазмы унимать, отправь скорее в армию курьера и разреши силам сухопутным и морским произвести действие поскорее, а то войну еще протянем надолго, чего, конечно, ни ты, ни я не желаем».

Между сих строк Потемкин почувствовал раздраженное нетерпение государыни. Князю Таврическому ничего не оставалось, как отправить в армию приказы о наступлении, одновременно по всему фронту юга России. Федором Ушаковым было получено письмо с приказом искать неприятеля, где бы он ни случился в Черном море, и господствовать там так, чтобы враг не имел возможности выйти к русским берегам. Князю Николаю Репнину отдал приказ производить натиски на неприятеля, как токмо таковые случаи представятся. Генералу же Ивану Гудовичу, направленному командовать Кубанским корпусом, последовал приказ занять турецкий город Анапу.

Императрица и в самом деле сердилась, главным образом, из-за того, что князь, получив письмо от Шведского короля еще в мае, не отвечал на него более месяца, отговорившись тем, что якобы не знал, что ему отвечать.

От своего агента, рослого, широкоплечего, благородного вида конногвардейца Петра Алексеевича Палена, Екатерина ведала, что король Густав отправился в Пруссию месяц назад. Государыня внимательно следила за его поездкой. Она знала, король нервничает, понеже не получил ответного письма от князя Потемкина и обещанных денег от императрицы. Екатерина выговаривала Безбородке:

— Князь Потемкин, по всей видимости, хотел сделать свое письмо чересчур прекрасным, и, потому, оно, до сих пор, не написано. Светлейший из тех людей, которые не знают ни часа, ни числа, ни года.

Граф согласно кивнул:

— Что есть, государыня-матушка, того не отымешь!

— Мне досадно, что я не узнала об том вовремя, а то бы сама написала письмо и послала бы его князю токмо для подписи. Любопытно, чем же он так занят, что не учиняет то, что обязан!

В письме к графу Штакельбергу в середине лета, она сообщала об успешных переговорах с Фокнером, который признал условия мира с Портой, такожде, зная, что неугомонный Гу все еще в Пруссии, она сообщила своему послу о своем решении выплатить шведскому двору крупную субсидию. Она ведала: там, встречаясь при дворе с королем, Штакельберг, между делом, сообщит королю Густаву, долгожданную, приятную для него новость.

Стало быть, Светлейший князь мог отбыть на юг и вплотную заняться подписанием мирного договора с побежденными турками, но он, под видом значимых перемен в Польше, задерживался в столице. Его одолевало неотвязное желание развенчать своих многочисленных врагов, главным образом, в лице Зубовых, ну, и попутно разрешить некоторые вопросы, как внутренней политики, так и внешней. Он терпеливо объяснял императрице, что, опричь «Греческого прожекта», с религиозным единством России, Греции и придунайских княжеств из коих они мечтали создать новое государство Дакию, в настоящее время, сей час, надобно было бы создать «славянское братство» среди русских, украинцев, белорусов и поляков, коих он, князь Потемкин, мог бы объединить. И, что сей славный славянский союз, вестимо, был бы весьма полезен государыне и России. Возражать новой идее князя императрице было трудно и не к чему. В мае и июле императрица Екатерина Алексеевна написала, готовившемуся к отъезду на юг князю Потемкину, два рескрипта относительно плана предполагаемых действий. В первом из них она утвердила его прожекты, оговорив, однако, порядок и условия их реализации. Основным направлением в отношении Польши было положено решение «преклонить к нам нацию» обещаниями.

* * *

Конечно, давно было пора князю Тавричскому ехать на юг, в армию, дабы возглавить переговоры с турками, но, не довершив разработку единой с императрицей политики по отношению к Польше, он не мог оставить столицу. Екатерина же настаивала на том, чтобы он скорее ехал на юг и занялся мирным соглашением. У Потемкина тем временем появились новые — личные причины для того, чтобы оставаться в Петербурге. Он снова влюбился. Предметом его воздыханий на сей раз оказалась тезка предыдущей его пассии. Всему Петербургу было известно, что после красавицы-гречанки и Прасковьи Потемкиной, Светлейший князь увлекся неугомонной, мятущейся, писавшей повести на французском языке, Прасковьей Голицыной. Однако родственники Прасковьи Андреевны ревностно защищали ее добродетель. До Екатерины доходили слухи, что и муж, и жена Голицыны действуют заодно и водят за нос князя. В глаза льстят, а за глаза пакостят. Императрица не замедлила предупредить Потемкина, что они его обманывают. Она не ревновала Светлейшего, но ее изрядно задевала его безоглядная влюбчивость. К тому же, ей казалось, что не было там никакой любви, а токмо демонстрация влюбленности, дабы досадить ей. Как бы то ни было, но, когда князь предложил назначить в инспекцию, созданную для борьбы со злоупотреблениями в армии, совершенно пустого человека, а именно, мужа обожаемой им Прасковьи — князя Михаила Андреевича Голицына, императрица Екатерина, зная причину сего назначения, изразила ему свое неудовольствие в письме словами:

«…он тебе честь в армии не принесет. Позволь сказать, что рожа жены его, какова ни есть, не стоит того, чтоб ты себя обременял таким человеком, который в короткое время тебе будет в тягость. Тут же не возьмешь ничего, супруга его очаровательна, но вы решительно ничего не выиграете, ухаживая за ней».

Чувства Екатерины к Григорию Потемкину, конечно, притупились, но не настолько, чтоб никак не реагировать на его махания с разными женщинами. Видя, что из-за них, он забывает даже свои прямые обязанности, она написала ему, весьма резкую записку, где просила его, прежде заключить мир с Портой, а уж потом забавляться колико ему угодно.

Потемкин прекрасно понимал, что его амурные дела раздражают императрицу, тем паче, что у них, на сей почве, и прежде вспыхивали ссоры, хотя примирение неизменно наступало быстро.

В середине лета, императрица Екатерина подписала новый рескрипт Потемкину, коий закреплял достигнутое ими согласие и означал, что Светлейшему надобно уезжать в Новороссию. С одной стороны ей не хотелось, чтоб он ехал, понеже решать без него многие вопросы ей было не с руки. Но с другой стороны, Главнокомандующему сей затянувшейся войны, надобно было заключать мир, присутствовать на конференциях и защищать интересы империи. К тому же, она видела, как нервничал ее молодой любимец в присутствии Светлейшего князя. Ей не хотелось никаких неприятных разговоров, кои устраивал не единожды Платон Александрович.

Записки императрицы:

15 июня состоялось торжественное перенесение праха Вольтера с площади Бастилии. Останавливались и осыпали его золоченую статую у дверей Королевской музыкальной Академии, у дома г. де Виллета, засим у театра Французской комедии, церкви св. Женевьевы и, наконец, останки были положены в Пантеон.

* * *

Великий князь Павел Петрович с женой Марией Федоровной имели два собственных двора: у цесаревича — Гатчина, у Великой княгини — Павловск. Помимо того, Великокняжеское семейство имело дворец на Каменном острове в Петербурге, такожде апартаменты в Зимнем и Царскосельском дворцах. Надобно отдать дань справедливости: они не были обделены императрицей ни деньгами, ни подобающим их сану почетом. Однако Великого князя не переставало мучить чувство, что он несправедливо обделен материнской любовью. Ложась вечером в постель и просыпаясь по утрам, он думал об одном и том же: за что? Ладно, мать не уступает ему, законному наследнику, трона. Ладно! Но отчего она всю жизнь так не ласкова, так холодна к нему?

— Павел Петрович, — тщилась объяснить ему Екатерина Нелидова, — сами посудите: разве вы одинаково любите Александра и Константина, как остальных детей? Вы не можете любить их сильно, понеже вы их не воспитывали. То же самое произошло и с вашей достойной матушкой, коей не дали вас растить. Она же даже не могла видеть вас неделями и месяцами!

— Хотя бы притворялась, что ли, — буркнул цесаревич.

— Государыня слишком горда, чтобы притворяться и лгать.

— Вот именно: горда! И не говори уж, что она достойная! Что в ней достойного? Меняет полюбовников, как перчатки! И это императрица православной страны!

Нелидова спокойно отвела глаза.

— Ваше Императорское Высочество, как христианин, вы не можете судить свою родительницу! На то есть Господь Бог. Ему судить! Не судите и не судимы будете, — напомнила она ему библейскую заповедь. Павел поморщился:

— Не будем об оном. Согласен. Но то, что моя матушка бездушна и вероломна, никто меня не сможет переубедить! — сказал он и, грохоча подкованными сапогами, направился к выходу. Остановившись в дверях, он сказал:

— До свидания, сударыня. Я уезжаю в Гатчину. Вернусь через день.

Нелидова, хмуря брови, направилась в свою, отведенную ей в Павловском дворце, комнату. В дворцовых покоях тихо сновали, переговариваясь, нарядные придворные дамы и многочисленные лейб-медики Марии Федоровны в черных сюртуках. Великая княгиня, почти всегда была в тягости, рожая детей каждые два года. Посему, во дворце жили акушеры и другие нужные ей и детям медикусы.

— Пресвятая Богородица, спаси нас, — прошептала Нелидова, обратив свои глаза к иконам в углу своей комнаты. Присев на диван, вздохнула:

— Ох, уж эта Гатчина! Гадина, а не Гатчина!

Не нравилась ей сия вотчина Его Высочества, коий обыкновенно ездил туда верхом со своим фаворитом, неприятным ей, камердинером и личным брадобреем Великого князя — Кутайсовым. Гатчина представляла собой маленький военный лагерь. Когда-то, в далекой юности, Павел, как он сам поведал ей, получил из рук матери звание генерал-адмирала Российского флота, и тогда же, в Гатчине был расквартирован морской батальон, а вслед за тем, на гатчинских прудах появились парусные корабли. Начались учебные плаванья и, особливо любезные сердцу наследника, морские парады. Позже, Павел стал шефом Кирасирского полка — отборной тяжелой кавалерией. Павел Петрович восторженно и с увлечением рассказывал своей подруге, как в Гатчине появился эскадрон кирасир, и как, со временем, он разместил в своей резиденции небольшую армию, состоявшую из шести батальонов пехоты, егерской роты, четырех полков кавалерии — драгунского, гусарского, казачьего и жандармского, а также из двух рот конной и пешей артиллерии. Его Высочество весьма сожалеет, что вся его армия насчитывает всего лишь две тысячи солдат и матросов, двести пятьдесят унтер-офицеров и тринадцать обер- и штаб-офицеров, что равняется полному штату лишь одного полка.

Не нравилось Екатрине Нелидовой, да и Марии Федоровне, не говоря ужо об императрице, что главным занятием гатчинского войска, одетого в темно-зеленые мундиры прусского образца и живущего по уставам армии Фридриха Второго, были строевые учения, смотры, разводы и парады. Все гости, попадая в Гатчину, примерно удивлялись, как сильно — с будками, шлагбаумами, кордегардиями и гауптвахтами, Гатчина напоминает прусскую столицу — Берлин. Все ведали, что государыне особливо не нравилось, что ее внуки — Александр и Константин, из Великих князей постепенно превращались под руководством их отца во взводных командиров.

* * *

— Государыня! Екатерина Алексеевна! — в ярости, почти кричал Потемкин, с каких это пор вы не доверяете мне! С каких пор, ваш любезный любимец натравливает противу меня генерал-аншефа Суворова, приглашая его обращаться по всем военным вопросам не ко мне, а к нему? Зачем ему понадобилось ссорить нас? Я, как медведь, загнанный в угол стаей собак. Можливо ли мириться с таковым положением мне, вашему министру?

Маяча перед императрицей, Потемкин стремительно метался, пересекая просторную комнату в пять шагов туда и назад. Набычив голову, он, наконец, выпалил:

— Однако, сударыня-государыня, я все-таки медведь, и порву всех собак, чаю, с вашей же помощью.

Екатерина, растерянно выслушивая князя, думала о том, что Платон, и в самом деле, не переставая, внушает ей, что Светлейший ведет себя недопустимо высокомерно и, пуще того — угрожает ее власти.

— Об том я, Светлейший князь, не ведаю. Платон Александрович всегда с почтением относится к вам, — мягко возразила она. Но виноватый голос выдавал ее.

Потемкин, мрачно исподлобья, посмотрел на нее долгим взглядом:

— Я окружен врагами. Вы, матушка моя, в обиде, что я редко и коротко бываю в Царском, но посудите сами, каково мне ощущать на себе враждебные взгляды друзей вашего любимца.

Екатерина сочувственно посмотрела на него, вздохнув, молвила:

— Время ли, Светлейший князь, обращать внимание на всякие происки, когда у нас с вами толико нерешенных вопросов.

— А я чувствую себя сущим стариком, и мне хочется в отставку, — вдруг серьезно признался Потемкин.

Екатерина рассмеялась:

— Был бы старичком, не страдали бы за тобой толико женщин!

— У меня одна жена. Как видишь, ты у меня в сердце. Никто мне не нужен, потому и не женюсь.

— И я не выхожу замуж, — заметила ему Екатерина и отвела глаза.

— Знаете ли, государыня, я служу вам, все мои достижения сделаны ради вас. И мне неприятно, что господин Зубов позволяет себе предлагать Державину, чтобы тот не просил ни о чем меня, но адресовался прямо к нему. Сие при том, что я толико лет покровительствую оному пииту, защищая его от всех недоброжелателей.

— Но почему вы так уверены, что во всем виноват Платон Александрович?

— А здесь и догадываться нечего: ведь это он предложил Державину место секретаря при вас, государыня?

— Князь, вы ведете себя недопустимо, — холодно заметила государыня.

— Вы ужо изволили заметить, государыня, таковым грешу… токмо в периоды… политической напряженности, когда одержим тревогой за вас и отечество, — парировал Потемкин, делая паузы, дабы собраться с мыслями.

— Однако, князь, зачем вам говорить во всеуслышание, что вы будете королем Польши? Причем, утверждать, что всенепременно будете им?

Потемкин слегка смутился и, усмехнувшись, признался:

— Прости, государыня-матушка. Прости! — он опустился на колено, поцеловал ей руки. — В опьянении был, погладил по волосам графиню Пушкину, а она, стало быть, пригрозила меня прогнать, вот и ляпнул ей, что в скорости буду королем.

— Удивительно, Светлейший князь! — паки холодно ответила императрица. — Трудно поверить, чтоб вас хотела прогнать сия графиня, или какая иная достойная дама.

Потемкин пожал плечами. Ничего не ответил.

Екатерина знала, что даже враги Светлейшего говорили, что его любовным делам мог позавидовать любой мужчина. Добрая половина хорошеньких женщин Петербурга искала внимания князя Потемкина. По крайне мере, в столице беспрестанно обсуждались слухи о Светлейшем князе, коий был в ссоре с одной обожающей его женщиной, а совсем к другой, в то же время, имел заметную склонность, в третью был влюблен, а к четвертой был искренне привязан.

«И, тем не менее, кажется, князь совершенно не счастлив, впрочем, как и я», — подумала императрица.

— Не хочешь же ты, князюшка, в самом деле, чтоб я дала отставку Зубову? И что потом? Совершенно насмешить весь белый свет очередным фаворитом, в мои годы? Я и так убрала по твоей милости Завадовского, Ермолова и Зорича. Люди и так почитают меня за развратницу.

— Да все те трое тебя никак не стоили. Ужели жалеешь, что рассталась с ними?

— Все они любили меня. Жалею Александра Ермолова. Слава Богу, у него все хорошо сложилось, живет теперь где-то в Австрии, женился, есть и дети.

— Да и у Завадовского все сложилось… Едино Зорич так и остался темной лошадкой…

— Отчего же? Он основал Шкловское благородное училище, выпуская толковых кадетов. Для оного училища он выписал из Франции, Пруссии, Британии целый ряд известных ученых и педагогов. Он создал прекрасную библиотеку, вы все это видели вместе со мной. У него прекрасный крепостной театр.

— Да, сие так. Он, пожалуй, любил вас.

— Все они любили меня. Даже, рекомендованный вами, князь, ваш родственник Мамонов. Недавно токмо он перестал слать письма с мольбами вернуться ко мне. Гуляют слухи, что он токмо тем и занят с утра до ночи, что изводит свою жену, пеняя ей, что из-за нее он потерял меня. Но императрица Екатерина не прощает измен, вы знаете об том.

Потемкин, закусив губу, изрядно порозовев, сунул руки в карманы кафтана, и, отвернувшись к окну, более не вымолвил и слова.

Записки императрицы:

Светлейший князь Потемкин никак не желает выехать из Петербурга. Медом ему здесь намазано.

* * *

В конце июня князь Григорий Александрович Потемкин получил депешу из действующей армии Северного Кавказа, что русские войска под командованием генерал-аншефа Ивана Васильевича Гудовича, захватив турецкую крепость Анапа и взяли в плен шейха Мансура.

В тот вечер, императрица с небольшой свитой, включавшей братьев Зубовых, приехала из Петергофа в Петербург, и обедала у князя Потемкина в его доме, в Конной гвардии, выказывая ему ласку и почтение, вызывая тем самым не ложную зависть и глухую ненависть Зубовых и их приспешников.

— Вот и попался, неуловимый, — подняв свой бокал, сказал Екатерине Светлейший.

— Неуловимый? Ты об шейхе Мансуре? — переспросила Екатерина, обратив на него радостные глаза.

— Стало быть, он самый, — проговорил довольным тоном князь, — Генерал Гудович взял Анапу, а шейх оказался среди трех тысяч пленников. Давайте, выпьем за то, матушка!

Екатерина, с готовностью, подняла свой бокал, наполненный смородиновым соком. Выпив, она изволила посоветовать:

— Что ж, надобно его направить сюда, в Санкт-Петербург. Прикажи, дабы везли осторожно, не можно допустить, чтоб пленного Мансура отбили горцы.

— Таковое не может статься, государыня-матушка.

— Куда ж его? В Шлиссельбургскую крепость?

Потемкин усмехнулся:

— Пожалуй. Оттуда уж не сбежит, дабы паки поднимать горцев противу нас!

Сидя за столом с императрицей, он, время от времени, бросал на графа Зубова надменный взгляд. Тот старался даже не поднимать глаза, и все время разговаривал, с сидящими напротив, графом Федором Головкиным и своим братом Николаем, кои тоже избегали взгляда Светлейшего. Конечно, Зубов и его родня, вошедшая в силу, страшились Потемкина и тайно искали возможность пошатнуть его положение. Князя Таврического спасала милость государыни, для которой Светлейший князь оставался самым доверенным, самым надежным другом, разделявшим вместе с нею бремя управления державой.

Несмотря на то, что прекращение военных действий давало ему полное право не спешить с отъездом, но долгое пребывание его в Санкт-Петербурге было не по душе семье Зубовых. Любимец Екатерины пенял в его адрес тем, что князь исчерпал причину присутствия в столице, и ему надобно ехать к армии в Молдавию, дабы завершить войну достойным мирным договором. Государыня, наконец, повелела Светлейшему князю, не мешкая, отправляться на юг. Всесильному князю Таврическому ничего не оставалось, как, смириться пред ее волей. Смирился, прежде всего, поелику сам считал своим долгом подвести итоги войне, которой он руководил в течение четырех лет и, которая утверждала Россию в новом почетном ранге — Черноморской державы. Впереди его поджидали дела, связанные с долгими и изнурительными переговорами с непримиримым и неуступчивым врагом.

* * *

В конце концов, одиннадцатого июля, представители Британии и Пруссии подписали ноту, в которой основанием для мира с Турцией — есть ли турецкая сторона подпишет его немедленно — признавалась граница по Днестру. Очаков со степью между Бугом и Днестром отходил к России. В случае, есть ли бы турки отказались подписывать соглашение, Россия сохраняла за собой право бороться за более выгодные условия. Посему, Главнокомандующему русской армией пора было ехать, дабы завершить дело с мирными переговорами.

Днем, перед отъездом, Светлейший князь Таврический поехал попрощаться с фрейлиной императрицы Натальей Кирилловной Загряжской, урожденной Разумовской. Как всегда, она встретила его приветливо: усадила, накормила обедом. Сидя чуть скособочившись, из-за своего, тщательно замаскированного, незаметного горба, она, не спуская с него глаз, с грустной проникновенностью обратилась к нему:

— Ты не поверишь, как я по тебе грущу.

Потемкин, заломив бровь, даже отложил вилку.

— А что такое?

Наталья Кирилловна сокрушительно молвила:

— Не знаю, куда мне будет тебя девать.

— Как так? Что означает — девать? — захлопал ресницами удивленный князь.

Загряжская, думая, что он делает вид, что он не понимает, на что она намекает, сказала ему с печалью, но напрямик:

— Ты моложе государыни, ты ее переживешь: что тогда из тебя будет? Я знаю тебя, как свои руки: ты никогда не согласишься быть вторым человеком!

Потемкин улыбнулся, мотнул опущенной головой, сказал задумчиво:

— Не беспокойся, Наталья Кирилловна! Я умру прежде государыни, — и, весело подмигнув ей, добавил, — я умру скоро.

Наталья Кирилловна подскочила на месте, ее красивые серые глаза округлились, выступили слезы и она, вне себя, вскричала:

— Как ты можешь таковое наговаривать на себя, Григорий Александрович! Типун тебе на язык!

Она еще долго выговаривала ему свое неудовольствие касательно его последних слов, пока он не извинился и не успокоил ее. Тепло распрощавшись с ней, он направился к своей племяннице Татьяне Васильевне Потемкиной, у которой недавно родился сын Александр, а прелестной дочери ее, Екатерине, крестнице самой императрицы, было всего лишь два года. Она не хотела спускаться с колен своего деда Григория, коий то и дело обнимал и целовал ее. В тесном кружке, где присутствовали его племянницы Татьяна и Екатерина, а такожде фрейлина императрицы Варвара Головина, Потемкин вдруг, с печалью в голосе, заговорил о скорой своей смерти, чем необычайно расстроил их всех. Их подруга, молодая графиня Головина, считавшая Светлейшего самым безнравственным человеком столицы, и та была тронута до слез.

Светлейший князь, распрощался с ними вечером, понеже ему еще предстояло встретиться с банкиром бароном Ричардом Судерландом.

* * *

Утром императрица Екатерина Алексеевна взяла в руки Камер-фурьерский церемониальный журнал, который сообщал: «24 июля, четверг. Сего числа по утру в 4 часа Его Светлость Князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический из Царского Села предпринял путь к армии».

Не желая никаких проводов ни со стороны друзей, ни врагов, Потемкин, с небольшим сопровождением, уже два часа был в пути, двигаясь на юг империи. Она хотела встать, проводить его, но князь воспротивился, понеже не желал ей сцен ревности со стороны Платона. Екатерина положила журнал на место. Почему-то у неё сжалось сердце и в сей же миг, вдруг, какая-то большая невиданная птица черно-белого окраса забилась в стекло; отлетела, вновь забилась, после третьего раза улетела. Екатерина открыла окно и долго провожала ее взглядом. Сердце стучало так, что, дабы умерить его, она прижала руки к груди. Через минуту она села за стол написать следом Светлейшему князю записку с теплыми словами с наилучшими пожеланиями. О птице не стала упоминать, понеже князь был не в меру суеверен.

Секретарь его, Василий Попов задержался в Петербурге по делам Светлейшего, и отбыл на юг через две недели после Потемкина. Екатерина на сей раз наставляла помощника князя особливо тщательно, прося часто писать обо всем, что будет происходить вокруг князя Григория Александровича и неотступно следить за его здоровьем.

В городе говорили, что князь потерял былое расположение императрицы. Сии досужие разговоры, кои доходили и до государыни, весьма раздражали ее. На самом деле, Светлейший князь Таврический, уехал, уверенный в том, что имеет полное её доверие и все, чего желал иметь в своей власти. В перлюстрированном письме аглинского посла графа Чарльза Уитворта, Екатерина с некоторым удовлетворением отметила, что тот информировал свое министерство о том, что Светлейший князь имеет теперь полную свободу решать: заключать мир с Турцией, или продолжать войну. «Пусть знают, с кем имеют дело, — усмехнулась она. — Он, доподлинно, ни с кем не станет церемониться». В том же письме граф Уитворт отмечал, что нет никакой вероятности в успехе козней Зубова, понеже благосклонность императрицы к князю слишком велика. Екатерина недоумевала: о каковых кознях шла речь? Она задавалась вопросом: «Ужели, при дворе так бояться Платона, что все не решаются донести мне о них?»

Вечером перед сном она спросила своего любимца:

— Как ты на самом деле относишься к Светлейшему князю, Платоша?

Тот нахмурился, пытливо посмотрел на нее.

— Как можливо относиться к человеку, коего ты раньше любила, а он не оценил твоей любви?

— Разве я говорила, что он не ценил?

— А как оное инако назвать? — запальчиво испросил Платон.

— Видишь ли, мой милый, здесь большую роль сыграл его характер. Он получил из-за него отставку от меня. И весьма страдал. Однако он человек государственный, большого масштаба. Его надобно почитать и беречь для отечества.

Насупившись, Платон обиженно буркнул:

— Поелику, государыня-голубушка, ты часто сама идешь навстречу его желаниям! Мне порой кажется, что ты просто боишься его, как взыскательного супруга.

От сих слов, Екатерина слегка вздрогнула, лицо сразу порозовело. Помолчав, она молвила:

— Князь крут, но и весьма умен. Он учиняет многотрудные дела. Поелику его надобно чтить и уважать. А тебе, милый Платон Александрович, не мешало бы с него брать пример.

Зубов резко отвернулся, пригладил свои смоляные волосы, как он это обычно делал, когда был чем-то недоволен.

— Что за пример я должон брать с него, Екатерина Алексеевна? Быть таким же распутным, резким, вспыльчивым?

— Будучи со мной, он не был распутным. Я не потерпела его резкость, вспыльчивость, неудержимость, оное стало причиной нашего расставания. Я прошу тебя брать в пример не оные его безрассудства, а то, как он может вести государственные дела, Платон, на благо своего отечества!

— Ах да! Государственные дела! Разве я не тщусь! Не бездельничаю же я! — обиженно и резко возразил Зубов. — Но, полагаю, как бы я не радел и не служил тебе, зоренька моя, я никогда не буду так свободен в принятии своих решений, как князь, коему вы даете право самому решать, на каких условиях заключать мир с турками, начинать ли войну с Польшей, принимать ли решения о форме польской конституции и тому подобное!

Екатерина, видя его по-детски разобиженное лицо, примирительно улыбнулась:

— Отчего же, Платоша! Коли ты станешь человеком такового размаха, как Его Светлость, может статься, ты будешь иметь и паче полномочий. Не сумневайся, милый мой!

Глаза Платона Зубова недоверчиво блеснули. Паки отвернувшись, она сказал сквозь зубы с некоей тоской:

— Что ж, стало быть, авось и я к пятидесяти годам стану таковым… Долго, однако, государыня-матушка, ожидать придется мне того времени.

* * *

Еще молодой и щеголеватый, уже шесть лет женатый, граф Федор Гаврилович Головкин любил бывать на дачах у Льва Нарышкина на Петергофской дороге или у Александра Строганова на Выборгской стороне за Малой Невкой. Ездил он туда в одиночку или вместе со своим кузеном Юрием и родным братом Петром. В домах сих вельмож каждый праздничный день был фейерверк, играла музыка, и естьли хозяева были дома, то всех гуляющих угощали чаем, фруктами, мороженым. Здесь можно было встретить и царедворцев, и писателей, пиитов, художников, музыкантов, актеров и совсем неизвестных людей. Оные дачи, как раз и были широким полем для Федора Головкина поупражнять свое остроумие, часто злоречивое. Любил он поддеть, осмеять, подшутить над теми, кто был ему не по нутру. Да и близких особливо не жаловал. За то, ясно видел, нажил множество себе врагов, даже кроткая графиня Варвара Головина его терпеть не могла. Что же делать? По-другому он не мог. Такожде критиковал и чуть ли не осмеивал хлебосольство хозяев сих домов. Критиковал то, что Строганов и Нарышкин посылали пансионы для бедных семей и от их имени ежедневно раздавали милостыни убогим деньгами, провизией и пособие нуждающимся. Как было ему не бывать там, коли просто даже находиться на тех дачах, было приятно, понеже стены домов сих графов украшали редкое собрание картин и всяческие редкости, столы сервировались серебряной и золотой посудой. Недаром императрица Екатерина в шутку говаривала: «Два человека у меня делают все возможное, чтобы разориться, но никак не могут!».

Эх, ему бы такое богатство! Ему, приехавшему в Россию без гроша в кармане, приходилось туго первое время. Поелику ему, егермейстеру, дабы поправить свои денежные дела, пришлось рано жениться на Наталии Измайловой, дочери генерал-лейтенанта Измайлова Петра Ивановича. Однако денег никогда не хватает, он весь в долгах, как в шелках. Ему не так повезло, как брату, коему государыня подарила сто тысяч, дабы он мог жениться на Нарышкиной Екатерине. Мало того, что невеста богата, ему еще и денег дали, якобы без них, Лев Нарышкин не отдавал свою дочь! Слава Всевышнему, теперь он, граф Головкин — камергер, обер-егермейстер! По правде говоря, ему государыня Екатерина тоже пожаловала денег, но в два раз меньше. Не обидно ли! С чего таковая несправедливость? Ведь он красив, все отмечают его живой иронический ум! Его добрейшая жена, однако, пуще всего любила сочинительство, пишет романы и предпочитает жить подальше от меня — в Берлине. Он, в общем, тоже любитель писать вирши и тоже склонен к сочинительству. Но, право, времени на сериозное писательство пока нет. Все время он, как приближенный к Платону Зубову, отдает участию в больших и малых приемах, успевая сочинять лишь модные, задиристые эпиграммы всем подряд, окроме, пожалуй, едино Светлейшего князя, языка, коего не ложно боится. Вот уж кто оборвет, да на место посадит! Как таковому вельможе не позавидовать! Императрица ему все прощает, а его, бедного Головкина токмо и стыдит за злоязычие. Боже правый, спасибо хоть наедине, а не при всех.

Записки императрицы:

Подписан манифест об установлении черты оседлости для евреев.

Паки слушали гимн на слова Г. Держвина «Гром победы, раздавайся!» — весьма впечатлительно.

* * *

Меняя на каждой станции отменных лошадей, в дороге принимая и отправляя гонцов и курьеров чуть ли не со всего света, Светлейший князь довольно скоро оказался в Могилеве. Его, как и везде, приветствовал звон колоколов и пушечный салют. Чиновники, дворяне из самых отдаленных уголков губернии, дамы в лучших своих нарядах ожидали его у губернаторского дома. Токмо экипаж остановился, все бросились к нему, но князь Таврический, в летнем халате, изрядно припорошенном пылью, прошел в дом, ни на кого не взглянув, понеже чувствовал сильные боли в правом боку. К вечеру, отлежавшись, почувствовав себя получше и прознав о присутствии здесь некоего сочинителя и исполнителя музыки, он пригласил его к себе отобедать. Поляк, Михаил Огиньский, присоединился к его свите и был удостоен беседы. Говорили о Голландии, которую, на удивление гостю, князь, казалось, знал так, словно жил там не один год. Поговорили и о Британии, ее природе, погоде, правительстве, стратегия и тактика, коего ему была известна в подробностях. Перешли на музыку и живопись, и здесь Светлейший князь удивил Огиньского, понеже в оном тоже показал себя весьма сведущим. Наконец, перейдя к обсуждению военного искусства, Потемкин объявил среди прочего:

— Ключ к победе — есть умение нарушать правила. — И совершенно сериозно добавил, — стратегом нужно родиться.

Молодой, с лицом как-будто списанный с иконы, Огиньский, явно в восхищении от собеседника, согласился:

— Подозреваю, что и здесь вы правы, князь. Пожалуй, точно так, как музыкантом тоже надобно родиться.

Потемкин поднял брови:

— Вы так думаете? А как полагаете, кем я родился? Разве я не музыкант? Вы ведь удивляетесь, что я знаю толк в музыке…

— Знаете, ваша правда, — задумчиво согласился Огиньский. Вы, пожалуй, урождены в сей мир, одаренным всем в равной мере. Я бы сказал, чем-то вы напоминаете, по своей значимости, самого да Винчи.

Потемкин фыркнул:

— Эк, батюшка, хватил… Сей гениальный человек жил двести лет назад… Куда мне до него? К тому же, да — я люблю музыку, но не сочиняю ее, да и не рисую, как да Винчи, совсем не рисую. Не привелось…

— А кто знает, может статься, естьли б взялись, вы бы стали не хуже великого итальянца.

Потемкин нахмурился:

— Можливо, может статься…

Вечер закончился тем, что Огиньский полностью был очарован князем. Расстались они друзьями.

Ночь, намучавшись в дороге, Светлейший спал как убитый, не обращая внимания на тупую боль в боку. Наутро отписал императрице:

«Матушка родная, Всемилостивейшая Государыня. Я тридесятого числа на вечер приехал сюда, замучаясь до крайности, и экипажи перепортились. Исправясь теперь в сем, сегодня выеду. Из донесений Князя Репнина изволите увидеть, что визирь отозвался, хотя и с глупою гордостию, но уже мне известно по другому донесению, что переговоры о прелиминариях берут хорошее начало. У цесарцев мир подписан. Я пред собой послал курьера к Репнину, чтоб объявил он туркам, что я им в занимании Валахии препятствовать буду, ежели с нами не кончат.

Флот турецкий ушел от нашего ночью, а наш вошел на рейд ради исправления, мелочных починок и уравнения интрюйма. И чрез четыре дни выйдет. Теперь уже он в море быть должен. Я предписал стараться отгонять неприятеля, удерживаясь от решительного дела, ибо при начале переговоров риски не годятся, а ежели б разорвалось, чего не дай Боже, тогда уже повсеместно удар зделать. К тому же нужно пещись о присоединении кораблей: «Св. Троица» получает последние вооружения уже у Еникалы, да «Богоявление» под Очаковом, затем — «Сошествие» и «Григорий» будут готовы. «Богородица Казанская» спущена и следует к Таганрогу, а фрегат линейный «Иоанн Златоуст» уже вооружается и скоро пойдет к Еникале. Я все понужу. Войск, что возможно, я подвинуть приказал к Серету.

Горские народы присягают на верность. Я вследствие Высочайших рескриптов об них расположу. Проезжая, видел я казаков малоросских пеших стрелков, которых я, по воле Вашей, сформировал. Войско прекраснейшее и страшное ради европейского неприятеля. Выучены совершенно и по предписанию моему их обучение, где нет иностранных наименований. Они так охотно принялись и совершенно регулярны, не чувствуя о себе, что они таковы. Я замучился, писавши во все места все сам. Губернатор лишь токмо теперь приехал из Екатеринославля и мне помогает. Курьер обвещательный прибыл токмо сутками прежде меня. Не знаю, поспеют ли лошадей мне поставить. Пока жив,

вернейший и благодарнейший

подданный

Князь Потемкин Таврический»

Не успел он дописать свое послание, как на стол ему положили токмо доставленное письмо от государыни:

«Друг мой сердечный Князь Григорий Александрович, — писала Екатерина. — Репорт к тебе Князя Репнина от 14-го июля, раскрыв, читала, и по оному, кажется, ожидать должно на суше и на море важное. Бога молю да благословит успехом, а тебе желаю благополучного пути. Просил ты меня, чтоб я тебя избавила от Каменского, а ныне от Графа Безбородки слышу, что просишь его к себе. Пожалуй, отпиши ко мне: он или я ослышался? Я помню, что говорили, что он грызется. Adieu, mon Ami, je Vous embrasse.

Июля 25, 1791 г.»

Князь тут же приписал к своему утреннему письму ответ:

«Написав уже письмо, получил я, матушка родная, Всемилостивейшая Государыня, Ваше писание. Я жду с минуты на минуту решительного дела у флота, ежели не будет что препятствовать. На сухом пути пойдет еще на несколько времяни. Я же скачу и день, и ночь, здесь остановился на несколько часов починить экипажи. И сей час еду. От Каменского мне нельзя было отвязаться. Он прискакал в день моего отъезда, прося неотступно, чтоб его я взял к себе. Тут пришло уважение, что он Генерал-Аншеф и репутацию имеет заслуженного, то я почел лутчим просить его к себе, полагая дать случай ему сломить себе голову с пользой для службы, а ежели зашалит, то ту же минуту пашпорт в руки, и тогда уже пусть пеняет сам на себя, а иначе скажут, что я его притеснил.

Дай Бог всего хорошего. Я не замедлю приехать к месту, и не пощажу, конечно, себя никак. Все в армии ожидают меня с нетерпеливостию, а я жажду показать то признание, с которым я во всяких случаях пребуду по гроб

вернейший и благодарнейший

подданный

Князь Потемкин Таврический

29 июля 1791, по утру».

* * *

С началом лета турецкое командование, напуганное небывалыми победами Российских войск, надеясь остановить движение к их границам, принялись собирать новые силы, сосредоточив их в районе Мачина, недалеко от правого берега Дуная. Около восьмидесяти тысяч турецких солдат, возглавляемых молодым и воинственным Великим визирем Юсуф-пашой, было сосредоточено тамо, с тем, чтобы самим перейти в наступление, тем паче, что им было известно об отсутствии в армии Главнокомандующего князя Потемкина-Таврического. Под командою Юсуфа-паши было пять пашей, два бея анатолийские и два султана татарские.

После отъезда в начале года Потёмкина в Петербург главное командование над соединённой армией перешло к генерал-аншефу князю Николаю Репнину. Его армия была вдвое меньше турецкой.

Князь Григорий Потемкин, еще в последние дни пребывания в Петербурге, отдал приказ перенести военные действия за Дунай. Несмотря на распоряжения Потёмкина, генерал-аншеф Николай Репнин, узнав, что войска турецкого визиря сконцентрировались около Мачина, приказал начать внезапное наступление. Находясь в то время с войсками в Галаце, генерал-аншеф, дабы упредить удар турок, велел окружным войскам собираться в Галацу, предписав генерал-поручику Кутузову прибыть туда из Измаила с Бугским егерским корпусом и пятью стами донских казаков. Такожде приказал генерал-маиору Осипу де Рибасу готовить перевозные суда. Засим, в конце июня своими войсками, скрыто перешел Дунай, нанеся упреждающий удар, по почти в три раза превосходящему в силе, неприятелю. Чтобы разбить врага, генерал Репнин обеспечил тыл своей армии со стороны города Браилова Дунайской флотилией, под командованием генерал-майора Осипа де Рибаса. Задача правофлангового корпуса состояла в демонстративных действиях перед фронтом противника: на левофланговый корпус генерала Михаила Кутузова возлагалась задача нанести главный удар по правому флангу противника. Корпус, действовавший в центре, должен был обеспечивать фланг корпуса Кутузова.

Совершив тридцативерстный ночной марш четырьмя колоннами, русские войска на рассвете двадцать восьмого июня, в праздничный день восшествия императрицы Екатерины Второй на трон, развернулись, и начали наступление в соответствии с планом. Турецкие войска, обнаружив русские корпуса у своего лагеря, предприняли отчаянные попытки задержать их продвижение. Однако все контратаки турецких войск были отбиты, понеже в авангарде шли шесть прославленных, закаленных в битвах на Измаиле донских полков, под командованием Василия Орлова, Алексея Иловайского, Ивана Грекова, Никиты Астахова, Петра и Андриана Денисовых. Помимо того, на пути следования к Мачину, казаки уничтожили не менее двух тысяч солдат неприятеля. Турки не выдержали, и до решающего сражения обратились в бегство.

Правофланговый корпус овладел укреплениями города, центральный занял турецкий укреплённый лагерь, а корпус Кутузова своей кавалерией нанёс решающий удар по правому флангу противника, после чего турецкие войска начали беспорядочное отступление на Гирсово, где находился другой турецкий укреплённый лагерь, к которому подходили остальные войска Великого визиря. Генерал Михаил Кутузов организовал преследование и овладел вторым турецким укреплённым лагерем. Бежавшие в панике турецкие войска увлекли за собой и те силы, которые шли к ним на помощь. Ожесточённое сражение длилось шесть часов!

В ходе оного Мачинского сражения, Дунайская флотилия атаковала турецкую, и уничтожила шесть кораблей противника. Русские войска одержали полную победу. Турки потеряли до четырех тысяч человек убитыми и тридцать пять орудий, русские — не более шестисот человек убитыми и ранеными. В том сражении отличился Михаил Кутузов, а такожде генерал-поручики князья Голицын и Волконский. Сие поражение вынудило турок прекратить войну. Изрядно напуганные, они немедленно выслали парламентёров, чтобы подписать предварительные условия мира в Галаце. Князь Репнин, действуя в соответствии с оставленными ему Потемкиным инструкциями, не зная о договоренности императрицы с Фокнером, соглашался на слишком долгое, восьмимесячное перемирие, обязывающее Россию не укреплять завоеванную территорию и дававшую, таким образом, туркам возможность собраться с силами. Не знал Репнин и о том, что Потемкин ждет новостей с Черного моря: естьли бы флот Ушакова добился успехов, можно было бы повысить кондиции.

Потемкина был еще в дороге, когда его застало радостное известие о победах генерал-аншефа князя Николая Репнина при Мачине. Генерал Репнин письмом сообщил, что их посланник, Сергей Лазаревич Лашкарев, быв чрезвычайно ласково принят визирем, уже воротился. Теперь визирь с крайним желанием и нетерпением ожидает Светлейшего князя и приказал просить, чтобы его известили, коль скоро станет известно о приезде Главнокомандующего, дабы он немедленно прислал поздравить его с благополучным прибытием. Князь Репнин отмечал, что, чем скорее князь изволит приехать, тем быстрее все разрешится и тем менее иметь будут времени чужестранные державы как-либо своими каверзами внедриться в сии дела.

Когда Потемкин подъезжал к Молдавии, князь Репнин уже вел переговоры с великим визирем в Галаце. Потемкин сообщил Екатерине, что подписаны прелиминарии, но, когда ему оставался всего день пути, Репнин согласился на, не в полной мере обдуманное им, перемирие и подписал его.

* * *

Как и предвидел князь Потемкин, адмирал Ушаков разбил турецкий флот, заставив запаниковать Константинополь в тот самый день, когда Репнин поставил свою подпись под условиями нового перемирия.

Князь Потемкин предвидел, что турки, боясь вступать в бой, будут избегать сражений в открытом море и при виде русских кораблей, пользуясь тем, что их корабли гораздо быстроходнее будут уходить. Однако, посланный им флот во главе с Федором Ушаковым к Румелийским берегам, настойчиво искал неприятеля, коего русские моряки обнаружили в последний день июля. За день до оного, князь Потемкин отправил легкое судно «Березань», найти и вернуть русскую эскадру, понеже Панин уже два дня как подписал с турками перемирие. Не зная об том, адмирал Ушаков атаковал турецкую эскадру, под начальством капудан-паши Хусейна, стоявшую на якорях, под прикрытием береговых батарей у мыса Калиакрия, противу мыса Калерах-Бурну. Она состояла из восемнадцати судов: десяти больших кораблей, семи малых фрегатов и сорока трех мелких судов. Сюда входили суда турецкие, тунисские, алжирские, триполийские и албанские. Был праздник Рамазана, и часть судовых команд была отпущена на берег. Увидев идущую на них под всеми парусами русскую эскадру, турки растерялись и, при довольно сильном ветре, не имея времени поднять якоря, стали рубили канаты. В беспорядке распустив паруса, они сталкивались меж собой и ломали рангоут. Федор Ушаков атаковал ненавистного противника, применив новый тактический прием: пройдя между берегом и турецкими кораблями, русская эскадра вышла на ветер и внезапно атаковала турок в походном строю трех колонн. Самый быстроходный «Рождество Христово», с адмиралом Ушаковым на борту, вышел из линии, обогнал голову своей эскадры и атаковал капудан — пашу Саид-Али с расстояния около полу кабельтова, вместе с тем, около пяти пополудни он дал флоту сигнал «спуститься на неприятеля». Бой завязался на самых близких расстояниях Подойдя близко к носу корабля алжирского флагмана Саид-Али, сбил у него фор-стеньгу и грот-марса-рей и нанес такие повреждения, что заставило его отступить за другие корабли.

Адмирал Федор Ушаков был извещен, что перед своим отправлением в Черное море Саид-Али поклялся султану Селиму привезти Ушакова пленником в Константинополь. Это сильно рассердило Ушакова, коий решил лично проучить хвастливого пашу. Не давая опомниться, адмирал прошел под его кормой, прокричав: «Саид-бездельник! Я отучу тебя давать такие обещания!», засим дал приказ дать залп, коий разбил корму и сбил бизань-мачту со всеми парусами. Изрядно поврежденный корабль противника, удачно удалился под ветер и был спасен от нового удара токмо следовавшими за ним двумя кораблями, заслонившими его от русского флагмана. К восьми часам турки были полностью разбиты и в беспорядке бежали по ветру. Через полчаса ветер стих и сражение прекратилось.

Тяжелое поражение турецких войск при Мачине, и разгром турецкого флота при Калиакрии адмиралом Ушаковым, ускорили окончание русско-турецкой войны.

Благодаря последней морской победе, Потемкин мог бы принудить турок к продолжению войны и тем самым освободить Россию от обязательств, данных Британии. Когда Екатерина получила первое известие о заключенном перемирии, она обрадовалась, но, узнав, вслед за тем, о победе Федора Ушакова, так же, как и Потемкин, осталась недовольной князем Репниным, тем паче, что генерал-аншеф был масоном-мартинистом, племянником покойного графа Никиты Панина, и входил в ближайшее окружение Великого князя. Заверенный письмами из Петербурга в том, что граф Платон Зубов защитит его от неудовольствия Потемкина, Николай Репнин положил действовать без согласования со Светлейшим, хотя прежде был его деятельным помощником. Светлейший, в гневе вопрошал Репнина, как он мог осмелиться в его отсутствие предпринять таковые действия? Но гнев у незлобивого Потемкина быстро прошел, понеже он прознал, что сие — дело рук Зубовых, посему изменить что-либо было не в его силах. Князь Таврический поспешил в Николаев, дабы осмотреть новые боевые корабли и свой достроенный дворец. Проделав путь в полтысячи верст, он вернулся в Яссы почти за сутки. После чего, вследствие нескольких месяцев изматывающего напряжения под Измаилом, непосильной работы во время пребывания в столице, когда вопрос стоял быть или не быть войне с Британией, быть или не быть в сердце Екатерины, вследствие всех любовных похождений и враждебных перипетий в столице, и, наконец, бесконечных переездов, он слегка занемог, но все же продолжал руководить армией и флотом. В скорости он получил безрадостное сообщение, что в Константинополе паки объявилась чума, а на юге России — эпидемия малярии.

* * *

Войдя в кабинет, сбрасывая с себя легкий плащ, утомленный на вид, но веселый Светлейший князь говорил своему секретарю:

— По моей рекомендации, любезный Василий Степанович, контр-адмирал Федор Федорович Ушаков пожалован орденом Святого Александра Невского, а четырнадцати командирам кораблей пожалованы награды орденами Святого Георгия и Святого Владимира 2-ой и 3-ей степеней. На следующий год, не инако, ко дню рождения императрицы, все капитаны будут пожалованы золотыми шпагами с надписью «За храбрость!»

Василий Попов, слушая князя, не спуская с него глаз, радостно улыбался.

— Достойны, достойны сии сыны России, — говорил он, довольно потирая руки.

— Что и говорить! Мой друг, адмирал Федор Ушаков, настоящий гений морских баталий. Вообрази, друг мой: в последнем сражении турки потеряли около пятисот матросов, наши же около двадцати, промеж них — три офицера.

Согласно кивнув, Попов, сокрушенно изрек:

— Могли бы и более их уничтожить, но сказывают, Григорий Александрович, что ветер помог туркам скрыться и отступить к Константинополю.

Лицо Светлейшего погрустнело.

— Да, сожалительно, но их корабли быстроходнее наших, — досадливо изразился он. — Поелику, даже разбитые турецкие корабли уходят от погони.

— Что удивляться, — помрачнел и Попов, — их корабли строят французы, кои веками имеют опыт строительства кораблей.

Потемкин, нервно раскупорив красное вино, разлил его по бокалам и протянул Попову:

— Ничего, Василий Степанович, хоть и молод наш флот, да никому с ним не потягаться.

Выпив и паки налив, князь бодро сказал:

— Помяни мое слово, Василий! Придет славное время — лучше наших кораблей ни у кого не будет.

— Не догнали наши турок, те успели скрыться, но, турки-то, с перепугу, на следующий же день запросили мира, прислали делегацию. А что наш герой Ушаков?

Князь пошарил по столу, выгребая какие-то бумаги. Вынув один из них, зачитал сообщение:

— «Не имея надежды догнать неприятеля, подошел к берегу и приступил к исправлению повреждений». Сие я получил двое суток назад, а сегодни мне донесли, что разбитые реи, стеньги, салинги заменены новыми, пробоины, заделаны, и флот опять состоит в хорошем состоянии.

За столом, вкусно вкушая целого жареного гуся, запивая его красным вином, князь продолжал все говорить о морских сражениях и русских победах.

— В начале августа, Василий Степанович, наш адмирал Ушаков подошел к Варне, где получил от меня депешу с уведомлением о заключении перемирия. Вот, прислал мне письмо, что возвращается на Севастопольский рейд.

— Пора и ему отдохнуть после многих тяжелых сражений…

— Всенепременно! Дадим ему время, отправим хоть в столицу! Кстати, вот новость! — воскликнул князь. — Императрица желает переименовать город Суджук, взятый генералом Иваном Гудовичем, в Новороссийск. Но, главное, друг мой — наш контр-адмирал Ушаков!

Изрядно выпивший князь, склонившись к уху Попова, громко и таинственно прошептал:

— Турки страшно боятся Ушак-пашу!

— Еще бы! Наш Ушаков, может статься, на своих кораблях окажется прямо на Босфоре, у берегов Константинополя.

Потемкин нахмурился и, приняв воинственный вид, пригрозил пальцем:

— И тогда вам, магометанские турки-бусурманы — конец! И баста!

— Конец! — согласно повторил, быстро пьянеющий, вслед за Потемкиным, Василий Попов. — Потому-то они и заговорили о мире, еще после первой битвы с Ушаковым — у Каликратии.

Потемкин мотнул хмельной головой.

— Промежду прочим, — вдруг вспомнил он, — ты слышал, что корабль Саид-Али стал тонуть уже у берегов Константинополя? Многие моряки утонули. Разнеслись слухи, что к городу подходит флот Ушакова. Судьба Саид-Али до сих пор неизвестна. Османы перепуганы, так что вот-вот подпишут мирный договор в Яссах. Прыткий генерал-аншеф Репнин уже начал сей процесс.

Выпив еще раз и поставив бокал, Потемкин встал. Не твердо упершись двумя руками за стол, он молчал. Махнув неопределенно рукой, посмотрел на своего советника веселым глазом и изрек:

— Бог с ним, с сим Репниным. Впереди у нас все токмо хорошее. — Говоря оное, он плюхнулся на стул.

Генерал Попов в очередной раз заботливо остерег его:

— Токмо себя поберегите, Григорий Александрович, уж больно частенько болеете. Императрица просила.

Потемкин, сделав непонятную гримасу, паки махнул рукой и, пересев со стула на диван, неожиданно быстро заснул. Несколько раз, спящий весьма тревожно проговаривал: «любезная моя» и «Катенька». «Может статься, государыню, али племянницу свою назвал, Екатрину Васильевну», — подумал Попов. Замерев, он ожидал последующих слов, но Светлейший, крепко заснув, более ничего не произносил.

Записки императрицы:

Слава Богу, прелиминары, подписанные при отъезде князя Потемкина, утверждены 24.VII.1791 Репниным, а через неделю — визирем. Порта пошла на условия, еще два года назад заявленные от имени России Светлейшим князем.

* * *

За победное сражение при Мачине, генерал-аншеф князь Николай Репнин был награждён орденом Святого Георгия 1-й степени, сопровождавшимся письмом императрицы:

«В уважение особливаго усердия, которым долговременная его служба была сопровождаема, радения и точности в исполнении предложений главнаго начальства, искусства и отличнаго мужества в разных случаях оказаннаго и особливо при атаке с войсками под его командою находящимися армии турецкой под предводительством верховнаго визиря Юсуф-паши за Дунаем при Мачине в 28-й день июня, одержав над нею совершенную победу».

Кутузов удостоился ордена Святого Георгия 2-го класса.

За свои подвиги двадцать донских военачальников были удостоены именных золотых медалей с изображением императрицы.

Дабы всех принимавших участие в морском сражении при Калиакрии наградить по достоинству, императрица Екатерина Алексеевна, пожелала получить полный список капитанов кораблей. Что князь Потемкин незамедлительно и отправил ей.

Через десять дней Александр Храповицкий зачитал его перед императрицей:

«Победоносная Севастопольская эскадра под командой адмирала Федора Федоровича Ушакова, состояла из 16-ти линейных кораблей: «Рождество Христово» с капитаном 1-го ранга Матвеем Максимовичем Елчаниновым, под флагом адмирала Ушакова, «Мария Магдалина» с капитаном 2-го ранга Алексеем Ишиным, «Св. Владимир» с капитан-бригадиром Павлом Васильевичем Пустошкиным, «Преображение Господне» с капитаном 1-го ранга Николаем Петровичем Кумани, «Св. Павел» с капитаном 1-го ранга Константином Андреевичем Шапиловым, «Леонтий Мученик» с капитаном 1-го ранга Александром Обольяниновым, «Александр Невский» с капитаном 1-го ранга Николаем Львовичем Языковым, «Георгий Победоносец» с капитаном 1-го ранга Михаилом Ивановича Чефалиано, «Апостол Андрей» с капитаном 2-го ранга Евстафием Петрович Сарандинаки, «Петр Апостол» с капитаном 1-го ранга Федором Яковлевичем Заостровцевым, «Иоанн Богослов» с капитаном 2-го ранга Федором Васильевичем Шишмаревым, «Царь Константин» с капитаном 2-го ранга Ильей Ивановичем Ознобишиным, «Федор Стратилат» с капитаном 1-го ранга Иваном Алексеевичем Селивачевым, «Навархия» с капитаном 2-го ранга Дмитрием Николаевичем Сенявиным, «Св. Николай» с капитаном 2-го ранга Михаилом Лаврентьевичем Львовым, «Иоанн Предтеча» с капитаном 1-го ранга Андреем Григорьевичем Барановым, 2 фрегатов «Св. Марк» с капитаном 2-го ранга Василием Великошапкиным, «Нестор Преподобный» с капитаном 2-го ранга Алексей Андреевичем Ларионовым, двумя бомбардирских «Св. Иероним» с капитаном 2-го ранга Федором Иванович Демором, «Рождество Богородицы» с капитаном Георгием Васильевичем Кандиоти».

— Как ласкают мой слух имена и фамилии сих героев! — воскликнула императрица. — Никогда их не забуду! Всех желаю увидеть!

— Славные фамилии, достойные почестей и наград! — вторил ей Храповицкий и не замедлил заметить:

— Достойные, вестимо, достойные и наипаче из них — князь Потемкин-Таврический! Однако недруги его чернят и говорят обратное.

Лицо улыбающейся императрицы омрачилось.

— Слава Богу, Александр Андреевич, у Светлейшего есть и достойные друзья, кои весьма ценят его, — возразила она.

Враги Потемкина, доподлинно, не дремали и, выдавая желаемое за действительное, находили неблаговидные связи между событиями там, где их не было и в помине. Однако кое в чем они были правы: стоимость апрельского праздника, коя была причудой Светлейшего князя, превосходила все мыслимые расходы, и стоил ему баснословных денег, кои он брал, вестимо, из казны. Опричь того, его недруги подсчитали, что за время его пребывания в столице он потратил около трехсот тысяч рублев. Они же пустили по городу слух, что государыне таковая расточительность отнюдь не по душе, хотя ею не было сказано и слова на сей счет.

Один из главных недоброжелателей Светлейшего князя, Зубов-отец, посоветовал Платону, тайно пригласить в столицу графа Алексея Орлова, дабы лишний раз обеспокоить Светлейшего. Прибывший в Царское село в день, когда уехал князь, граф Алексей Григорьевич Орлов, все еще мечтавший об опале Потемкина, не застал его. Граф усмотрел в оном факте подтверждение своих желаний, ибо ни один из екатерининских вельмож, опричь него, не мог равняться с Потемкиным военным и политическим престижем. Екатерина, сразу же после приезда Орлова, известила об том Потемкина. До Светлейшего князя, быстро дошли хвастливо-насмешливые заявления Орлова, дескать, что когда он, граф Орлов, входит в дверь, то князь Потемкин выходит в окно. Дошло до него и то, что граф осмелился говорить сии колкости в его адрес при императрице. Узнал князь Потемкин и то, что, едва государыня услышала сии неуважительные нарекания касательно него, она, обратившись к графу Орлову-Чесменскому, гневно изразилась:

— Извольте граф, прекратить подобные нападки на моего верного друга, князя Таврического!

Посрамленному герою Чесмы ниего не оставалось, как виновато склониться пред императрицей.

Сии, донесенные ему слова императрицы, вестимо, явились бальзамом для сердца Светлейшего князя. Однако происки графа Орлова его изрядно раздражали, поелику, выведенный из себя, князь отписал императрице все, что думал о нем, промеж прочего изразившись так:

«Старый ненавистник, так и хочется его прихлопнуть одним метким ударом. Занимался бы своими лошадьми и молчал бы, а то не равен час, могу и сорваться».

На что, он получил спокойный и вразумительный ответ:

«Друг мой, его появление не может повлиять на наши отношения, хотя бы потому, что мои отношения к тебе совсем иного рода, нежели отношения с ним. Он всего лишь брат покойного Григория Григорьевича. А ты — родной мне человек. У нас с тобой есть Елизавета. Чаю, ты оного не забыл. Ей, промежду прочим ужо вскорости, шестнадцать. Пора присматривать ей жениха».

«Как же! Иногда вспоминаю», — подумал Светлейший. Однако немало удивился, что ужо и замуж пора. Так, глядишь, и до внуков можливо дожить.

* * *

Утром, двадцать восьмого августа, между мысом Тендра и Хаджибеем, турецкий флот, стоящий на якоре, под командованием молодого Капудан-паши Хуссейна, вместе с опытным адмиралом Саид-беем, жаждавших реванша, после июльского поражения в Керченском сражении, вдруг обнаружил российский флот, идущий тремя колоннами на всех парусах. Турецкая эскадра состояла из четырнадцати линейных кораблей, восьми фрегатов и нескольких мелких судов. Русских кораблей, фрегатов и судов, идущих под командованием адмирала Ушакова, было соответственно вдвое меньше. Несмотря на превосходство в силах, турки стали спешно рубить канаты и в беспорядке отходить к Дунаю. Адмирал дал приказ приготовиться к сражению. Турецкие корабли, наполнив паруса, удалились уже на значительное расстояние, когда заметили опасность, нависшую над их арьергардом. Хасан-паша вернулся и принялся выстраивать корабли в боевую линию.

Используя, оправдавшее себя в Керченском проливе, изменение в боевом порядке, Ушаков вывел из линии три фрегата — «Иоанн Воинственник», «Иероним» и «Покров Богородицы» — для обеспечения маневренного резерва на случай перемены ветра и возможной атаки неприятеля с двух сторон.

Тактика действий Ушакова имела активный наступательный характер. Подойдя к противнику на расстоянии картечного выстрела, Ушаков принудил их к бою, решительно атаковав их. Помимо умелого сосредоточения сил на направлении главного удара и взаимной поддержки, адмирал Ушаков умело использовал фактор внезапности. Русские со всей силой обрушились на передовую часть турецкого флота. Флагманский корабль Ушакова «Рождество Христово» вел бой сразу с тремя кораблями, заставив их выйти из линии. К пяти часам вечера вся турецкая линия была разбита. Турецкие корабли быстро и дружно отступали, Ушаков преследовал их, пока темнота и усиливавшийся ветер не вынудили прекратить погоню.

Проснувшись ранним утром следующего утра, русские обнаружили себя рядом с турецкой эскадрой. Турки, знать, тоже растерялись от таковой близости. Фрегат же капитана Михаила Нелединского «Амвросий Медиоланский» и вовсе находился посреди вражеского флота, но, понеже флаги еще не были подняты, то турки приняли его за своего. Увидев рядом русский флот, запаниковав, Хасан-паша отдал приказ уводить свои корабли в открытое море, хитроумный капитан Нелединский, намеренно отставал, не поднимая флага. Он шел за ними, и, дождавшись безопасного момента, поднял Андреевский флаг. Турецкий флот рассеялся в разные стороны, однако адмирал Ушаков послал Гавриила Голенкина в погоню за отставшим, поврежденным накануне флагманским кораблями «Капудания» Саид-бея и «Мелики-Бахри». Командир последнего — Кара-Али был убит ядром и корабль сдался. Корабль Саид-бея был окружен, но тот продолжал храбро сражаться, и отдал приказ спустить флаг токмо после того, как были сбиты все мачты. Русские моряки смело вступили на горящий корабль, успели спустить на шлюпки турецких офицеров и Саид бея, после чего огромный корабль вместе с оставшимся экипажем и казной флота, у всех на глазах, фейерверком взлетел на воздух, вызвав крики «Ура!» с русской стороны.

«Вот вам возмездие за ваше коварство и кровожадность!» — думали русские моряки вместе со своим адмиралом. Усиливающийся ветер, не дал русским преследовать далее врага, и адмирал дал команду соединиться с Лиманской эскадрой. После двухдневного сражения, турки потерпели сокрушительное поражение, потеряв несколько кораблей. На пути к Босфору из-за повреждений затонули ещё один 74-пушечный корабль и колико мелких судов.

Приказом главнокомандующего Светлейшего князя Григория Потёмкина Черноморскому адмиралтейскому правлению было объявлено:

«Знаменитая победа, одержанная Черноморским Её Императорского Величества флотом под предводительством контр-адмирала Ушакова в 29 день минувшего августа над флотом турецким, который совершенно разбит, служит к особливой чести и славе флота Черноморского. Да впишется сие достопамятное происшествие в журналы Черноморского адмиралтейского правления ко всегдашнему воспоминанию храбрых флота Черноморского подвигов».

Главнокомандующий представил контр-адмирала Фёдора Фёдоровича Ушакова к ордену Святого Георгия 2-ой степени. Опричь него были награждены капитан генерал-майорского ранга Гавриил Кузьмич Голенкин — орденом Святого Георгия 3-ей степени, капитан 1-го ранга, грек Николай Петрович Куманин — орденом Святого Владимира 2-ой степени, а такожде золотой шпагой с надписью «За храбрость». Еще десять офицеров разного ранга были награждены орденами Святого Георгия и Святого Владимира различной степени.

Записки императрицы:

Александр Луис Ланжерон отличился под Мичаном. Велю ему отправиться в Австрийскую армию, сражаться против французских республиканцев.

* * *

Великий визирь Юсуф-паша, естественно, не собирался ждать у моря погоды в восемь месяцев перемирия. Поднапрягшись, он паки секретно собрал за Дунаем, пуще прежней, сильную новую армию, теперь в сто пятьдесят тысяч человек.

Едва князь Потемкин приехать в армию, как переговоры продолжились. Появились важные лица от визиря: драгоман, то бишь — толмач, грек по происхождению — Антон Каподистрия и адъютант Бинчауш, дабы поздравить его с благополучным возвращением. Турки уважали и ценили положение и влияние князя Потемкина. Яков Булгаков еще шесть лет назад писал Светлейшему из Константинополя о том, что они почитают его русским верховным визирем.

Посланник великого визиря, имея в виду турецкую силу в сто пятьдесят тысяч человек, начал переговоры с испытания решимости Потемкина: он спросил, не может ли Турция оставить за собой Днестр. Князь сразу же резко прекратил конференцию и на глазах растерявшейся турецкой делегации, демонстративно вышел из помещения. На следующий день визирь принес свои извинения и предложил казнить своего посланника. Потемкин потребовал независимости для Молдавии, права России утверждать господарей Валахии и уступки Анапы. Светлейший князь Потемкин не стеснялся повышать ставки, провоцируя турок на продолжение войны. Он положил так: не захотят мира, что ж, русские будут и дальше громить их и завоюют еще более турецких земель, дабы совершенно устрашить их. Сам же князь, чувствуя себя совершенно занемогшим, в начале августа, отправился к армии в Галац. Не успел он прибыть туда, как вдруг получил печальное известие о смерти от тяжелой формы лихорадки своего весьма уважаемого генерала, принца Карла Александра Вюртембергского, родного брата Великой княгини Марии Федоровны. Главнокомандующий армии устроил генералу достойные похороны. В нестерпимую августовскую жару, Светлейший князь Григорий Потемкин шел к церкви в траурной процессии вместе со всеми. Он стоял возле гроба до конца, затем, испытывая сильнейшую жажду, потребовал холодной воды, засим вышел из церкви. По обыкновению, все расступились перед ним. Потемкин сильно скорбел, и, быв крайне опечаленым и задумчивым, он, сойдя с паперти, вместо кареты, подошел к погребальному катафалку. Придя в себя, он отшатнулся от него и, смертельно бледный, пошатывающийся, нетверым шагом направился к своей карете.

Василий Попов подоспел помочь ему взобраться внутрь. Губы Светлейшего князя дрожали.

— Ну, что, друг мой, Василий Степанович, ужели думаешь, сие — простая случайность? — испросил он, расстегивая ворот, коий, по всему видно было, его душил.

— Вестимо, Ваша Светлость, случайность и не более! — с жаром заверил его, весьма обеспокоенный Попов.

— Нет, сударь, сие предзнаменование Божье! — сказал срывающимся тихим голосом князь. — Я давно сие предчувствую.

Попов открыл рот уверить его в обратном, но Светлейший жестом остановил его.

— И не противуречь! Ты не знаешь то, что знаю я. Приказ мой будет генерал-аншефу Репнину выводить войска из мест, пораженных эпидемией, а мы с тобой едем из Галац.

Под пристальным присмотром Попова, Потемкина перевезли в расположенное неподалеку местечко Гуща, где Попов кое-как уговорил его принять хину, коей лечили лихорадку.

От визиря князю Таврическому передали письмо с уверениями о полномочных, кои и должны к Их Светлости собраться в Яссы: первый — Абдулла Рейс-эфенди, второй Измет-бей — войсковой судья и третий Дурри-Заде Рузнабеджи. После короткой беседы и взаимных любезностей, в тот же день, Потемкин занялся армейскими делами. Ему доложили, что в Галаце свирепствовала эпидемия. Потемкин приказал Репнину выводить оттуда войска, а сам оставался в Гущи. Там же ожидались турецкие полномочные, которые совсем недавно завершили переговоры и подписали мир с австрийцами в Систове. Когда-то, восемьдесят лет назад, здесь дипломаты Петра Первого подписали спасительный мир с Портой, по которому Россия утрачивала все приобретения в Приазовье. Слава Богу, на сей раз все будет инако. Настала очередь туркам подписывать для себя обидный мир. Не все коту масленица!

Капризничая и чертыхаясь, князь несколько дней, послушный Василию Степановичу, морщась от отвращения пил лекарство. Уступив его увещеваниям, больной Главнокомандующий более не поехал в Яссы. Продолжать переговоры он назначил полномочных представителей — Александра Самойлова, Осипа де Рибаса и, незаменимого во всех конференциях и переговорах, Сергея Лашкарева, коий знал десять языков, прекрасно говорил на турецком и, судя по всему, он нашел общий язык с турецким толмачем, Антоном Каподистрией. Находясь в Галаце, Попов отправил в столицу императрице гонца с извещением о болезни князя Таврического.

Екатерина страшно встревожилась. И прежде Светлейший нередко недужил, но, на сей раз, письмо Попова говорило о сериозной хвори.

«Друг мой сердечный Князь Григорий Александрович, — писала она. — Письмы твои от 15 августа до моих рук доставлены, из которых усмотрела пересылки твои с визирем, и что он словесно тебе сказать велел, что ему беда, и что ты ответствовал, почитая все то за обман. Но о чем я всекрайне сожалею и что меня жестоко безпокоит — есть твоя болезнь и что ты ко мне о том пишешь, что не в силах себя чувствуешь оную выдержать. Я Бога прошу, чтоб от тебя отвратил сию скорбь, а меня избавил от такого удара, о котором и думать не могу без крайнего огорчения.

О разогнании турецкого флота здесь узнали с великою радостию, но у меня все твоя болезнь на уме.

Смерть Принца Виртембергского причинила Великой Княгине немалую печаль. Прикажи ко мне писать кому почаще о себе. О значение полномочных усмотрела из твоего письма. Все это хорошо, а худо то токмо, что ты болен. Молю Бога о твоем выздоровлении. Прощай, Христос с тобою.

Августа 28 дня, 1791.

Платон Александрович тебе кланяется и сам пишет к тебе».

Светлейший сразу отписал ей ответ, где сообщил, что чувствует себя лучше и, что его навестил герцог Эммануил Осипович Ришелье, геройски сражавшийся при взятии Измаила и получившего орден Святого Георгия 4-го класса. Сообщил ей, что веселый, три раза правнучатый племянник известного всему миру кардинала Решилье, герцог предложил свой прожект переселения иммигрантов-французов на земли Приазовья.

Императрица отвечала:

«Друг мой сердечный Князь Григорий Александрович. Письмо твое от 24 августа успокоило душу мою в рассуждении тебя самого, понеже увидела, что тебе есть лехче, а до того я была крайне безпокойна. Но не понимаю, как, в крайней слабости быв, можешь переехать из места в место.

Контр-Адмирал Ушаков весьма кстати Селима напугал. Со всех мест подтверждаются вести о разграблении Мекки арабами и что шерифа Меккского держат под караулом, а Меккою завладели. Я весьма любопытна видеть журнал обещанный. Пожалуй, напиши ко мне — чрез кого ты послал к Дюку Ришелье орден Св. Георгия, шпагу и мое к нему письмо. Он доныне ничего не получил еще.

Платон Александрович тебе кланяется и сам писать будет к тебе. Он весьма безпокоился о твоей болезни и один день не знал, что и как печаль мою облегчить.

Прощай, Бог с тобою. Я здорова. У нас доныне теплые и прекрасные дни.

Санкт-Петербург. Сентября 4 числа, 1791 г.»

Екатерина, с облегчением вздохнула: болезнь Светлейшего не на шутку ее обеспокоила, но после последнего письма, она весьма успокоилась, решив, что сие просто очередная болезнь, коя, как и все, благополучно прошла. Но, когда через две недели паки получила сообщение, что ему худо, сериозно запаниковала до таковой степени, что не могла ничем упражняться и отказалась принимать докладчиков.

* * *

Граф Александр Безбородко, и братья Орловы, Федор и Алексей, гораздо поседевшие, оба дородные, и все еще видные, мощные пожилые кавалеры, находились в гостях у графа Петра Завадовского. Холостые друзья Петра Васильевича весело разговаривали с его женой, единственной посреди них дамой. Молодая, почти на тридцать лет моложе мужа, Вера Николаевна, проведя с ними около часа, удалилась к дитю, коий был нездоров.

— Хороша у тебя жена, — почтительно заметил граф Алексей Григорьевич.

Граф Федор тоже не смог скрыть восхищения:

— Каковые у нее пышные волосы!

— А глаза! — вторил ему граф Алексей. — Колико лет вы уже в браке, граф? — любопытствовал он.

— Шестой год, — ответил, горделиво улыбаясь, граф Петр.

— Вижу, Вера Николаевна заботливая мать…

Глаза у хозяина дома погрустнели.

— Весьма заботливая, граф, одно печально, дети наши в младенчестве умирают. Ужо троих похоронили.

Орловы сделали сочувственные лица.

— Не знал, — скорбно молвил граф Алексей. — Ведаю, как оное печально родителю. Когда мой годовалый сын умер, я не хотел жить. Лошади меня спасли.

— Слава Богу, коневодство для него много значит, — молвил граф Федор Григорьевич, почтительно поглядывая на брата.

— Вот и меня спасает работа при императрице, — согласно кивнул Завадовский.

— Государственные дела способны поглотить все наше время, — заметил, широко улыбаясь граф Безбородко. — Посему и не женюсь. Того советовал и Петру Васильевичу, да не послушал меня. Граф Алексей возразил:

— А что ж хорошего в холостяцкой жизни? Сын мой умер, жена умерла, как и у покойного брата, Григория. Не дал нам Господь законных сыновей. Зато у меня есть доченька, Анна Алексеевна.

Безбородко добродушно улыбнулся:

— У меня, холостяка, тоже дочка имеется, да слыхивал и у тебя, Федор, детей хватает.

— Так ведь бастарды, стало быть, не законнорожденные, — заметил граф Федор Григорьевич. Безбородко паки хитро улыбнулся:

— А мы их, с Божьей помощью и помощью государыни, узаконим, передадим им наследство.

— Под другой фамилией! — воскликнул Алексей Григорьевич. — Нет уж! Моими орловскими лошадьми, будут владеть токмо Орловы, мои законные потомки! Хотя есть у меня сын, но внебрачный. Хороший дитятко.…

Безбородко, покрутив головой, молвил с задором:

— Да-а-а-а, — промеж нас, токмо у Петра Васильевича нет внебрачных детей.

Граф Безбородко, оглянувшись на дверь, понизил тон:

— Ему было некогда ими обзавестись: десять лет его мысли были направлены токмо на государыню.

Друзья укорительно заулыбались. Граф Федор заметил:

— Слава Богу, теперь, зрю, все забыто. С такою-то красавицей женой, к тому же весьма молодой.

Завадовский, молча, обаятельно улыбался, играя бахромой от скатерти. Видя, что материя разговора себя исчерпала, граф Алексей полюбопытствовал, обращаясь к Безбородке и Завадовскому:

— Слыхал, что князь Потемкин плох, правда ли сие?

— Правда, — ответствовал Петр Васильевич. — Сказывают, его секретарь Попов Василий, шлет частые сообщения государыне, что он совсем плох, в больших пребывает мученьях. Якобы, лихорадка его съедает.

— Хм, — хмыкнул граф Алексей, но более ничего не сказал.

— Кстати, тяжело заболел наш банкир Ричард Судерланд, слыхивали? — спросил Завадовский.

— Судерланд? Нет, не слыхивал, — отвечал граф Федор, — не смертельно же?

Завадовский, опечаленно покачал головой:

— Кто его ведает, опричь Бога… Но, навряд ли. Выкарабкается. Люди мрут, как мухи, однако.

Графу Алексею сей разговор, явно был не по душе.

— Что ж при дворе? — обратился он к Безбородке. — Как императрица, Зубовы?

Безбородко пожал плечами.

— Императрица страдает. Ходит в храм, бьет поклоны, просит Всевышнего за Светлейшего. Сказывают, монастырю сделала богатые подарки. А Зубовы? Мыслю, что Зубов может статься и радуется оному.

— Хм. Стало быть, радуется…, — качнул головой Орлов.

Завадовский, глядя исподлобья, молвил:

— Да, что там: все Зубовы радуются. И многие другие радуются. Да уж не знаю, что будет, не будь Потемкина…

— Тут, право, из двух зол, надобно выбирать меньшее, — осторожно заметил Безбородко. — Ведь Зубов в государственной работе ни на что не годен.

Завадовский согласно кивнул:

— Тут уж, пожалуй, ничего не попишешь: я наблюдал за ним. Стало быть, сидит наш Кавалергард-корнет сиднем, целыми днями за бумагами, а толку никакого.

— Откуда же? Когда на уме у оного «Резвуши» — как бы погонять по царскосельским башням с бумажными змеями, да позабавиться со своей мартышкой, — с сарказмом вдруг выдал Безбородко. Все на него обратили свои любопытные глаза, понеже граф никогда так резко не изражался.

Граф Алексей Григорьевич едко усмехнулся:

— Так ведь он уже в чине генерал-адъютанта и навешено на него не меньше четырех ордеров!

Завадовский с горечью отметил:

— В последнее время он изо всех сил тщится приготовить себя к государственной работе, мучит себя над бумагами, не имея ни беглого ума, ни пространных способностей. Хотя, известно: не имея их не можно двигать широкое бремя. Надобно сказать: он прилежен, но, все мы ведаем, без опытности, посредственные дарования лишены успеха. Согласитесь, господа.

— А в кого ему быть способным? В отца-казнокрада и мздоим ца? И как они могли проникнуть в наш круг?

Федор Орлов вдруг, как-то рассудительно изрек:

— Знать, вечный, тайный враг Потемкина, граф Николай Салтыков приложил руку. Отец — Зубов, хоть и не бедный, управлял его имением. К тому же он в друзьях с генерал-прокурором князем Вяземским. Они-то и помогли.

Выдав все оное, граф Федор Григорьевич, скрытно посмотрев на реакцию брата, не без скепсиса добавил:

— Вестимо, сыграла свою роль и Нарышкина Анна Никитична, сродственница Салтыкова.

Граф Алексей Орлов понятливо отвел свои пытливые глаза. Завадовский поспешил не без горечи добавить:

— Вы же слыхивали о скандальном деле касательно лихоимства сего злосчастного Зубова-отца? Казалось бы, все: Зубовых ждет опала. Ан, нет, — граф развел руками, — сумел сей волоокий красавчик вернуть расположение императрицы.

Алексей Орлов нервно забарабанил пальцами по столу. Граф Федор, надув щеки, тяжело выдохнул.

Безбородко, как всегда благодушно, но с заметной обидой, молвил:

— Мне, действительному статскому советнику, с двадцатилетним опытом, теперь фактически нет работы, понеже я оттеснен от реального ведения дел в Иностранной коллегии.

— А что такое?

Безбородко бесстрастно поведал:

— Тамо, как вы, вестимо, догадываетесь, властвуют граф Зубов с моим бывшим другом, хитроумным Аркадием Морковым, коий переметнулся теперь к нему.

— Зубов с сим уродцем? Ему фамилия не Морков, а Безобразов…

— А чтоб ему не переметнуться к фавориту самой государыни? — иронически испросил граф Алексей Орлов. — С таковым фаворитом, новые перспективы…

Хозяин дома и его гости обсудив со всех сторон коварного Моркова, перекинулись на бесхребетного, никчемного вице — канцлера Остермана, засим, паки на Зубовых и их окружение, придя к выводу, что последнее время все не так при дворе государыни, впрочем, как и во всей империи.

* * *

Князь Таврический, все еще находясь в Галаце, никак не мог оправиться от лихорадки. Получив очередное неутешительное извещение от Попова о ходе болезни, обеспокоенная Екатерина писала:

«Друг мой сердечный Князь Григорий Александрович. Твои письмы от 29 августа и 6 сентября мною получены. Первое меня много обрадовало, ибо видела, что тебе было лехче, а другое паки во мне умножило безпокойство, видя, что четверо сутки ты имел непрерывный жар и боль в голове. Прошу Бога, да подкрепит силы твои. Не сумневаюсь, что по делам все пойдет, но каково больному дела, я по себе знаю».

Я, слава Бога, здорова, и колики отстали вовсе, чего приписываю поясу и венгерскому, что Вы посоветовали употребить. Прощай, мой друг, Христос с тобою.

Сентября 16 ч., 1791 г.

Платон Александрович благодарит за поклон и сам к тебе напишет».

Последние строчки о Зубове, всегда крайне раздражали Светлейшего, едино, что утоляло сие неприятие, было то, что он вовсе никогда не читал письма нынешнего фаворита государыни. Паче того, он их сразу же выбрасывал в мусорную корзину.

Главнокомандующий князь Потемкин-Таврический видел, что многие из обслуги вокруг него тоже больны, но, к счастью, все выздоравливали. Он надеялся, что и он избавится от недуга. Испытывая сильные боли, теряющий силы князь, продолжал тревожиться о больных солдатах, о делах связанных с вручением заслуженных наград героям. Он не был уверен, что шпага за храбрость, уже вручена герцогу Эммануилу Ришелье, коий, быв в родном городе во Франции, написал ему, что возвращается к нему в армию. Но на днях, один из французских волонтеров, по фамилии Самбрюль, сообщил, что герцог еще в Париже. В письме к императрице, князь писал:

«16 сентября, Яссы

Матушка родная, Всемилостивейшая Государыня. Благодаря Бога я начинаю получать силы, хотя очень помалу. Но стреляние в ухо меня мучит. Такого году никогда не бывало: все немогут. Дом мой похож на лазарет, в армии в лазаретах больных 8 тысяч, да при полках 10 тысяч. Слава Богу, что не мрут. Турков жду чрез четыре дни. Много ожидаю плутовства, но я остерегусь. Описание всему, что было говорено с драгоманом и другими, пришлю с будущим курьером. Ей Богу, не могу написать, так голова слаба. Цалую ручки Ваши и по смерть

вернейший и благодарнейший

подданный

Князь Потемкин Таврический

К Ришелье я послал все с Принцем Нассау. Иначе было не с кем. Да я его считал едущего в армию по его письму, но узнал от Сомбрюля, что он не поехал».

Екатерина, беспокоясь о князе, требовала от генерала Василия Попова частых писем. В середине сентября Попов, промеж прочего, сообщал императрице:

«Здоровье его Светлости при наблюдаемой им умеренности в пище час от часу становится лутче».

Болящий князь Потемкин занимался вопросом вывода армии через Молдавию, понеже гордые поляки не давали пройти им через Речь Посполитую. На радость врагам России, Австрийцы, воевавшие вместе с русскими, подписали мир с Турцией. Теперь вся Европа внимательно следила за ходом русско-турецких переговоров в Гуще. Венские газеты каждый день сообщали о состоянии здоровья Потемкина. В случае продолжения войны он снова должен был возглавить армию, в случае подписания мира ждали визита Потемкина в Вену. За две недели до своего дня рождения, чувствовавший себя непомерно усталым, терпя боли во всех внутренностях, князь Таврический писал Безбородко о планах с предстоящими переговорами, где заверял, что все его силы направлены на оное дело и себя он не щадит, хоть и устал, яко собака. В приписке, он попросил графа прислать ему китайский шлафрок: отчего-то ему пришло в голову, что он ему крайне нужон. Екатерина немедленно выполнила просьбу, добавив к халату шубу.

* * *

Екатерина была в отчаянье. Болезнь князя ни на минуту не приводила ее к мысли, что она смертельна, но то, что он испытывает сильные боли, было и для нее само по себе весьма болезненно. Она как бы ощущала его боль собственной кожей. Их тайный брак все такожде для посторонних не существует, на самом же деле, он никогда не прерывался, а токмо укрепился. И, хотя у каждого из них появлялись фавориты, все же их между собой отношения всегда оставались важнее всего и для нее и для князя. До Екатерины доходили слухи, что она, императрица, якобы нимфоманка, а он, покровительствуя ее пороку, играет при ней роль маркизы Помпадур. Екатерина иронически усмехалась: разве кто-нибудь додумается, что на самом деле, они есть два равноценных человека, делящих промеж собой управление огромной империей, два любящих человека искренне и трогательно заботящиеся друг о друге. По крайней мере, естьли говорить о ней самой, то все те, кто были после Григория Потемкина, просто делили с ней ложе, в то время, как Потемкин, на самом деле, царствовал в ее сердце, оставаясь ее супругом, другом и первым государственным лицом.

Как и все мужчины, ревнивый князь Потемкин, быв к тому же собственником, несмотря на их соглашение давать друг другу свободу, тщился добиться отставки каждого ее любимца, неугодного ему. Однако благоразумная Екатерина не обращала большой аттенции на его протесты, и отставила, по его требованию, токмо Александра Ермолова и то, лишь по причине, что вопрос был поставлен ребром, и была задета честь князя. Светлейший, не быв упрям, или мстителен, в конце концов, смирялся с ее упрямством, и дожидался времени, когда разрыв с ее любимцем наступит без его участия. И, как он и предполагал, наступал тот, желанный для него момент, когда Екатерина сама расставалась с очередным фаворитом.

Екатерина прекрасно знала, что князя Потемкина, как и многих из ее окружения, удивляло, что ее отношения со всеми избранниками всегда были самыми теплыми. Ему не нравилось, что она на самом деле страстно влюблялась в каждого из них и окружала заботой и вниманием. Все «случаи» начинались со вспышки ее не токмо женской, но и материнской любви, восхищения красотой и талантами своего нового избранника. Хотя, она сама знала: некоторые из них не отличались какими-то особливыми качествами, но она любила каждого так, будто собиралась провести с новым любимцем всю оставшуюся жизнь. Когда возникали каковые-то трения и недоразумения из-за коих приходилось расстаться, она впадала в не ложную депрессию и иногда на колико недель забрасывала дела. И, дабы вывести ее из оного состояния, вернуть к обычной жизни, князь применял все возможные усилия, в том числе, паки становился ее нежным мужем.

Она, конечно, сознательно искала человека, с коим она бы обрела большее счастье, чем с Потемкиным. Каждый раз, заводя себе нового фаворита, она чаяла, что теперь рядом с ней тот, кого она полюбит более, нежели князя и сии новые отношения — навсегда. Все, что она желала от своего фаворита, это его аттенции, любовь и приверженность ей. Но желанное счастье она обрела токмо с Александром Ланским, которого так скоро Господь отнял у нее. Четыре года безмятежного покоя и радости любви, привели к тому, что она приобрела изрядные округлые формы и стала бояться стать тучной. И оное было единственным изъяном в ее счастливой жизни. Любя Ланского, она перестала волноваться по поводу скандальных похождений Григория Александровича. Ее, как ни странно, не задели и досужие сплетни о том, что князь Потемкин собирается жениться на одной из своих племянниц. Напротив, ей было весьма любопытно находить в перлюстрированных письмах таковых дипломатов, как Харрис и Кобенцель, их взволнованные доносы своим монархам о готовящейся свадьбе князя Таврического. Она видела: князь, у которого чувственные удовольствия занимали важное место в его жизни, после того, как его связь с ней, императрицей, перестала быть постоянной, изволил вернуться к своему любимому образу жизни: поздно вставая, он, как прежде, навещал ее по приватному коридору, упражнялся с ней государственными делами. Затем, от важных бумаг и прожектов, князь переходил к любовным свиданиям с многочисленными поклонницами, перемежая их с богословскими беседами с монахами и священниками, или карточными играми со своим окружением. Екатерина прекрасно ведала обо всех сторонах его жизни. Он и не тщился что-либо скрывать от своей государыни. Она знала о нем все: не токмо его силу, но и слабости. И она ведала, князь — несчастен, в то время, как, в пику ему — она была необыкновенно счастлива целых четыре года! Что ж, он, по крайнеймере, узрел, как мог бы он быть осчастливен, естьли бы ценил ее любовь к себе! Пожалуй, в те годы, он весьма завидовал Ланскому.

Сердце Екатерины всякий раз все больнее сжималось, когда она получала известия о тяжелой болезни Светлейшего князя. Сегодни паки получено пренеприятнейшее сообщение об ухудшении его состояния. После долгой молитвы с Перекусихиной, сидя у себя в спальне перед трюмо, расплетая косу, она смотрела себе в глаза и думала о Григории Потемкине. Анализируя их с ним отношения с первой встречи, она мысленно благодарила Всевышнего, что он послал ей сего необыкновенного человека, сподобил внушить ей, что в лице Потемкина она обрела гения, коий послужит на пользу Империи. Все последующие годы их отношений, Екатерина, не без удивления отмечала себе, что личность сего кавалера, и впрямь, умела проявить себя везде и на любом посту. Вестимо, из-за недостаточной подготовленности к государственным упражнениям, Григорий Потемкин совершил немало ошибок, кои неизменно резко выявлялись и подчеркивались завистниками. Что ж, множество начинаний Потемкина, может статься, неудачны, многие досель остаются не доведенными до конца, но, по большому счету, сам Светлейший князь Потемкин-Таврический, без всякого сумнения, являет собой мощную направляющую силу, приносящую огромную пользу своему народу. Его появление, где бы то ни было, оживляло и спошествовало пущему радению окружающих его людей. Екатерине, грешным делом, даже как-то пришло в голову, что не будь его и она, могло статься, со временем гораздо снизила бы своей заряд плодотворной деятельности. Он, и именно он, был для нее стимулом для ее праведных дел. Во всяком случае, после Пугачевского бунта, тогда, когда многие ее идеалы изрядно претерпели изменения, ей трудно даже вообразить себе свое царствования без его помощи. Екатерина хорошо помнит, как она утратила тогда всегдашнее свое вдохновение в политике. И как он вовремя подставил свое могучее плечо и, можливо сказать, все взял на себя. С ним она имела возможность заниматься законотворчеством, дабы умело руководить народом своей империи. Благодаря ему, она могла проводить значительные реформы, строить больницы и воспитательные дома, увеличивать количество фабрик и заводов, оживлять торговлю и упражняться множеством других немаловажных мелочей государственной жизни. Потемкин же занимался, опричь политики, самым важным: армией и флотом — оплотом защиты интересов и безопасности России. Что бы она делала без него со своим мягким характером, в то время, когда все боялись не токмо слова, но единого взгляда Светлейшего князя? А колико было промеж ними споров и взаимного недовольства на сей почве! Но все оное — мелочи: они могут ссориться, зато, когда речь заходит о Крыме, «Греческом прожекте», Константинополе, мнения их завсегда совпадают.

Благодаря своему Первому министру, она, Всероссийская императрица, осуществила мечты своего великого кумира — Петра Первого: она владеет Крымом, Балтийским и Черным морями, русские границы продвинуты далеко на запад.

Теперь же, неутешительные донесения о тяжелой хвори Светлейшего князя Таврического, безмерно беспокоят ее. Лежа в постели, не в состоянии заснуть, Екатерина, думала о его коварной болезни и всевозможных способах избавления от нее, но ничего путного, опричь горячей и слезной молитвы, в голову не приходило. Назавтра она положила встретиться с митрополитом Платоном и паки одарить дорогими подарками Лавру: можливо Господь услышит ее молитвы.

* * *

В середине сентября она, как всегда в последнее время, дрожащими руками открывала письмо от секретаря Светлейшего, генерала Василия Попова. Что на сей раз он поведает о ее дорогом муже? С первыми строками, лицо императрицы посветлело, появилась улыбка.

«Состояние Светлейшего Князя, слава Богу, переменилось в лутчее. Прошедшую ночь проводил он без страдания, сон имел хороший, проснулся спокойно и сие спокойствие во весь день продолжается. Доктора весьма довольны, все их признаки идут к добру, и сам Князь перестал уже говорить о смерти. Севодни в двенадцатом часу Его Светлость приобщился Святых Тайн и после того стал довольно весел. Много принесло Его Светлости радости и удовольствия получение вчера Всемилостивейшего Вашего Императорского Величества письма и с оным шубы и шлафрока. При напоминании Высочайшего Вашего Величества имяни всегда льются обильныя слезы из глаз его. Крайняя слабость после претерпенных мучений не позволила ему много писать к Вашему Императорскому Величеству, но я надеюсь, что с первым курьером Его Светлость напишет более».

К письму он приложил журнал докторов с изложением хода болезни, который она сей же час пошлет на изучение Роджерсону.

Князь, получив в подарок шлафрок и шубу, в ответ, написал благодарственное письмо, пожаловавшись, что сна лишился и не ведает, когда будет сему конец.

В Галац прибыл, управлявший его имением, племянник, генерал-поручик Василий Энгельгардт. Увидев исхудавшего дядюшку, Василий Васильевич сильно испугался: ему показалось, что на него смотрит смертельно хворый человек. Сам дородный, похожий на дядю, быв в ужасе от того, как выглядел князь, он написал письмо сестре Александре Браницкой срочно приехать. Александра приехала через три дни весьма кстати: у князя лихорадка возобновилась с удвоенной силой. Светлейший никого не слушал и не хотел принимать лекарства. Прибывшая графиня Браницкая, видя своего любимого дядю в совершенно изнуренном состоянии, с трудом скрывая свое отчаяние, не отходила от его постели и постоянно уговаривала его принять приготовленные для него снадобья.

— Григорий Александрович, смилуйтесь, примите лекарство, — просила она, сдерживая слезы, — инако я сама здесь, около вас, помру.

— Не могу, Сашенька, не могу, — отвечал ей князь слабым прерывающимся голосом, — оно вызывает у меня отвращение, и мне от него токмо хуже.

— Но, родной мой, дядюшка дорогой, токмо оно, может статься, избавит вас от сей прилипчивой лихорадки, выпейте, прошу вас, имянем Ея Императорского Величества, Григорий Александрович, миленький.

Взирая на племянницу, угасающим взглядом, князь еле слышно соглашался:

— Хорошо, Саша, ради оного имени, но в последний раз. Буде не поможет — пусть будет, как Богу угодно, пусть и умру.

— Знатно! Дядюшка, знатно! — радовалась Браницкая и суетливо подносила лекарство.

Скрепя сердце князь выпивал его. Лицо несколько раз поменяло цвет, его корежило и, казалось, сей час, как часто бывало, все из него польется назад. Однако никакого облегчение хина не приносила. Все такожде его снедал озноб и жар.

Василий Попов с горечью писал тревожные письма о состоянии больного ежедневно. Узнав, что Александра Браницкая приехала ухаживать за больным, обрадовавшись, императрица написала ей в середине сентября:

«Теперь все наши безпокойствия кончились. Тревожит меня одно: болезнь дядюшки вашего Князя Григорья Александровича. Пожалуй, Графиня, напишите ко мне, каков он, и постарайтесь, чтоб он берегся как возможно от рецидивы, коя хуже всего, когда кто от болезни уже ослаб. Я знаю, как он безпечен о своем здоровье».

Паки, получив, на сей раз, из Киева через Кречетникова известие, что князь Потемкин очень не может, Екатерина расплакалась. Страшно обеспокоенная, она, оставив все насущные дела, отправилась в Александро-Невскую лавру ко всенощной помолиться о здравии князя Григория Потемкина и подарила монастырю большое серебряное паникадило, к раке Святого Александра Невского золотую лампаду, сверх того, сосуды золотые с антиками и брильянтами.

Не успела племянница приехать и чуть поднять его дух, как Потемкин в письме уже сообщал государыне:

«Благодаря Бога опасность миновалась, и мне легче. Я не уповал уже Вас, матушка родная, Всемилостивейшая Государыня, видеть».

В следующем письме императрица писала, обращаясь к Александре Васильевне:

«Из письма вашего от 27 сентября вижу я, что князю есть полегче; но совсем тем я весьма беспокойна о его состоянии. Пожалуй, останься с ним, а пуще всего, чтоб во время продолжительного выздоровления поберегся».

Изредка, избавившись от сильных болей, Светлейший князь говорил с горечью:

— Место сие, от малярийной эпидемии наполненное трупами человеческими и животных, более походит на гроб, нежели на обиталище живых, не город, а огромный гроб!

Александра Васильевна, не отрывая от него тревожных глаз, соглашалась:

— Да, место ужасное. От эпидемии толико людей ушли из жизни, надобно всем людям и нам ехать отсель подалее, дядюшка дорогой.

Александра Васильевна уговорила его ехать из Галаца в Яссы, где находились лучшие врачи его армии. Доктора Тимман, Массо и штаб-лекарь Санковский делали все, что от них зависело, дабы облегчить его страдания. Большой любитель хорошо поесть, князь согласился полностью соблюдать диету.

Болезнь отпустила его, но ненадолго. Она, паки возобновившись, усилилась, и ему стало совсем плохо, его стоны надрывали сердце и наводили печаль на его приближенных. За трое суток до дня своего рождения, князь Григорий Потемкин причастился, в ожидании смерти. Для его окружения наступили черные дни, все они были не в себе. Но князь все еще жил. Приступы участились и мучительные боли не оставляли его, но он категорически отказывался от каких-либо лекарств и подолгу молился. Василий Попов и Александра Браницкая, как и некоторые другие, спали в одной комнате с ним. В редкие минуты, боль стихала, и князь обращался к ним слабым голосом:

— Конец мне, нет никакой надежды на выздоровление…

— Григорий Александрович, ну зачем вы так, — отвечал Попов, — всяк больной, лечится, потом выздоравливает.

— Едва ли я выздоровею, любезный друг мой, Василий Степанович, — сокрушенно, шелестящим голосом, возражал князь, — колико уже времени, а облегчения нет, как нет. Но, да будет воля Божия!

— И слышать не хочу, — с укором, горячо возражала племянница, нежно поглаживая ему руки — вам еще жить да жить, вы надобны всем нам и нашему отечеству, поелику, извольте не допускать таковых мыслей в голову, дядюшка милый наш!

Светлейший князь мучился непрерывным жаром и головными болями. Но, несмотря на свое болезненное состояние, с Божьей помощью, он следил за ходом переговоров, посылал визирю подарки, передислоцировал армию на случай продолжения войны и докладывал Екатерине, что флот благополучно вернулся в Севастополь. Не прекратил он заниматься и польскими делами: тайно вызвал к себе своих союзников — генерала артиллерии польской армии Феликса Потоцкого и фельдгетмана Северина Ржевуского, дабы сообщить им о намерениях императрицы.

К концу сентября состояние Потемкина паки ухудшилось. Он начисто забыл обо всех своих привязанностях. На память приходила токмо та, которая не оставляла его с первого дня их знакомства. Григорий Александрович, и особливо Екатерина Алексеевна, как будто чая наверстать упущенное время, пуще прежнего, часто писали друг другу о своих чувствах, изъясняясь самыми теплыми словами любви.

В Яссах продолжала свирепствовать малярия. Большинство больных поправлялись после нескольких дней озноба и бреда, но Потемкину, за которым неотлучно смотрел его доктор Массо и ухаживала племянница, графиня Александра Браницкая, лучше не становилось. Государыня Екатерина Алексеевна желала следить за ходом его болезни так, будто он находился в соседних комнатах Зимнего дворца. Но курьеры преодолевали расстояние между Яссами и Петербургом за семь-двенадцать дней, и ее письма всегда опаздывали: когда она думала, что ему лучше, он снова ослабевал — и наоборот. Она строго приказала Василию Попову посылать ей ежедневные отчеты о состоянии князя. Ко дню рождения Светлейшего князя, она писала:

«Друг мой сердечный Князь Григорий Александрович. Все-крайне меня безпокоит твоя болезнь. Христа ради, ежели нужно, прийми, что тебе облегчение, по рассуждению докторов, дать может. Да, приняв, прошу уже и беречь себя от пищи и питья, лекарству противных. Бога прошу, да возвратит тебе скорее силу и здравье. Прощай, мой друг.

Платон Александрович тебя благодарит за поклон и весьма тужит о твоем состоянии. С имянинами тебя поздравляю и посылаю другую шубенку.

Екатерина».

* * *

Екатерина была благодарна графу Симолину, что он, за щедрое вознаграждение, добыл шифр, которое употребляло французское посольство в Петербурге при переписке со своим начальством, а такожде особый шифр, которым министр пользовался при переписке с Петербургом. Опричь того, граф сообщал, что за деньги можливо получать все от депутатов епископа Оттенского, господина Талейрана и господина Мирабо.

Со смешанным чувстом злорадства и тревоги Екатерина читала депеши молодого дипломата Женэ своему министру. Что токмо она из них не узнавала! И то, что все королевские дворы боятся французской революции, и что многие русские люди приветствуют французскую революцию, и, что ее собственный внук одобряет парижские преобразования, и, что бабушка, то есть сама императрица, объяснила ему достоинства конституции, но, якобы, велела молчать. Молодой, горячий дипломат-республиканец, который не допускался ко двору, рассуждал о трех видах возможной революции в России, но легкомысленно прямо называл своих тайных агентов по именам и сообщал такие подробности разговоров Екатерины, что ей не стоило труда легко выявить изменщиков.

Она отослала через Берлин письмо одному из французских принцев, презрительно отзываясь о страхе Пруссии перед революционной Франции, прекрасно зная, что немцы тайно его распечатают и прочтут. Екатерина нервничала и злилась на нерешительных, нерасчетливых, безыдейных сторонников гонимого короля. Сам король делал неверные шаги во всех отношениях.

— Можливо ли помогать такому монарху, коий сам свою пользу не понимает? — не единожды восклицала Екатерина.

Граф Зубов, высокомерно отмечал:

— Стало быть, толстому Людовику недосуг раздумывать на бесполезную материю, государыня-матушка!

Осень девяносто первого года была совсем неприветливая, соответствующая настроению Екатерины, которое было необычно тяжелым и печальным из-за болезни князя Потемкина. Резко похолодало. Дождь то накрапывал, то лил, как из ведра. Екатерина мерзла в хорошо натопленных покоях дворца то ли от постоянного беспокойства, то ли от новой непонятной болезни. В один из дождливых сентябрьских дней, перед самым сбором в Эрмитаже, граф Зубов докладывал императрице:

— Прибыл граф Валентин Эстергази, посланник французских принцев, бежавших из своей страны, и просит представить его вам, Ваше Величество.

— Просите его, граф, — позволила государыня.

Как всегда Екатерина обаяла нового человека своей простотой и непринужденностью. Она видела, что граф очарован. Он передал ей письмо от принца д’ Артуа и документы, по которым она могла бы составить себе понятие о положение принцев, братьев короля, и об их планах. Вкратце, принц д’Артуа просил императрицу побудить берлинский и австрийские дворы сосредоточить свои войска на границе с Францией, дать русские войска для совместных действий со Шведами у берегов Франции и, конечно, снабдить их деньгами.

Ея Величество Екатерина Алексеевна пригласила графа Эстергази присутствовать в собрании Эрмитажа, кое начиналось через колико минут. Граф с радостью принял приглашение. Первыми прибыли графы Кобенцель и Сен-При с бароном Штедингом, шведским посланником, кои были представлены посланнику. Засим начали съезжаться обычные посетители Эрмитажа. В их числе находился граф Строганов, госпожа Протасова с двумя племянницами с коими граф Валентин Эстергази встречался в Париже. Всего прибыло около пятнадцати человек. Императрица представила посланника обер-церемониймейстеру Малого двора графу Пушкину-Мусину и своим внукам, обоим Великим князьям, которые были, на удивление графу, во фраках, с незавитыми волосами и без пудры. Императрица уделяла внимание посланнику во весь вечер. Как всегда, она коснулась в разговоре своего города, и была приятно удивлена, что граф, не успев приехать, уже посетил главные кварталы столицы, чем весьма расположил ее к себе.

Екатерина была всей душой на стороне принцев. Просимые ими деньги Екатерина приказала выделить незамедлительно. Все остальное ей надобно было обдумать вместе с Советом, но заверила графа Эстергази о своем к нему полном доверии и доброжелательности. Такожде уполномочила графа передать принцам, что ее сочувствие к королю и его семейству не было пассивно: всем ея посланникам, аккредитованным при тех дворах, на сочувствие которых можливо было рассчитывать, был уже разослан Ея ответ императору, по поводу декларации, с которой она предлагала обратиться к Национальному Собранию от имени сих держав.

Записки императрицы:

Из Парижу в Петербург по-поручению французских принцев прибыл граф Валентин Эстергази.

* * *

Паки, нетерпеливо, с дрожью в руках, Екатерина открывала очередное письмо от Василия Попова. Так и есть, с первых строчек все ясно. Она заплакала над строчками:

«…третьего дни в четыре часа пополудни открылась у него лихорадка жесточайшим ознобом, которому последовал сильный жар. Параксизм продолжался с чувствительнейшими страданиями до самого утра. Весь вчерашний день и сегодни Князь провел весьма тяжело и слабость его паче умножилась. Сегодни мы опасались паки параксизма, все были к тому признаки, но благодаря Бога онаго не было… Графиня Александра Васильевна, будучи все это время неотлучно при Князе, много приносит ему облегчения…»

Попов писал, что трое докторов — Тиман, Массо и Санковский — констатировали, что болезнь уже в таком развитии, что обыкновенное врачевание едва ли поможет.

Племянница обхаживала его, поминутно обтирая его лицо, шею и грудь чистой салфеткой смоченной водой, расчесывала его влажнеющие от температуры волосы, меняла его простыни, заботливо укрывала, подавала пить и откушать. Князь в минуты облегчения, токмо благодарно смотрел на нее. Понимая, что ему не становится легче, он приказал ехать из Ясс в ближайшее село, известное своим хорошим климатом, в загородный дом, принадлежащий молдавскому господарю Маврокордату, расположенному среди садов на возвышенности.

Между тем, в те дни князя посетили архиепископ Амвросий и грузинский митрополит Иона. Видя его тяжелейшее состояние, понимая какие боли он переносит, они со слезами на глазах просили его беречь себя, принимать лекарства и воздерживаться от вредной пищи.

Потемкин не возражал:

— Да уж, согласен я теперь и вовсе неделями не есть, да, видать, без толку: смерть меня поджидает. Чаю, Господь меня там не оставит. Ты, духовник мой, — продолжал он, обращаясь к Амвросию прерывистым голосом, — и ведаешь, что я никому не желал зла.

— Душу твою добрую все знают, — ответствовал митрополит. В коридоре, священнослужители узнали от медика-француза, что дни его сочтены и горько заплакали.

В редкие минуты ослабления болей, он с закрытыми глазами говорил, о своей жизни, вспоминал императрицу токмо добрыми словами. Он желал ей писать много, поведать все, что он думает об армии и флоте, о ней, о себе, о их судьбе, но не было в нем сил держать даже перо.

27-го сентября у него хватило сил токмо на одну строчку:

«Матушка родная, жить мне больше тяжело, что тебя не вижу».

Написав сие, он бессильно откинулся на подушки и закрыл глаза. Покатились медленные слезы.

В день рождения князя Григория Потемкина, тридцатого сентября, Екатерина вспоминала его с болью в сердце. Ему исполнилось пятьдесят два года. Всего лишь пятьдесят два! Как ей хотелось бы увидеть его, поздравить, молвить ему теплые, любезные слова. Зачем, зачем, оберегая спокойствие своего ревнивого Платоши, она настаивала на его отъезде. А о Григории не думала. Как таковое могло статься?

С утра она молилась о нем, просила Всевышнего о снисхождении к нему и скорейшем выздоровлении. Ведь князь Николай Репнин тоже тяжело болел, но выкарабкался и уже в отпуск в Москву пожаловал. Нет, ничего дурного не должно случиться с князем Таврическим. Ничего!

В Яссах, сей пятьдесят второй день рождения Светлейшего отмечали в узком кругу, промеж коих были Василий Попов, остряк — генерал Сергей Львов, племянница Александра Браницкая. Все пытались его как-то развлечь, утешить, но он, вспоминая свои прежние празднования, на которых присутствовала императрица, не мог удерживать слезы. Плача, он говорил, что судьбе угодно, чтобы он больше ее не увидел.

Екатерина сильно сожалела, что в такое тяжелое для князя время, ее нет рядом с ним: она бы уж сумела поднять его! Не было бы Платона, она б сама поехала к князю в Бессарабию. Екатерина тяжело вздыхала, беспокойство не проходило. Или все бросить и ехать? Она не вставала из-за стола, обдумывая, что же сделать для него, дабы он скорей выздоровел? И скоро ли она его увидит? Екатерина все еще не допускала мысли, что он умрет. Она уж была наказана Богом смертью Орлова, пуще всего — смертью Ланского, ей оное хватило выше крыши. Смерть мужа она не перенесет! Не может такового статься, чтобы Всевышний наказал ее в третий раз подобным образом. В голову приходили воспоминания прежних лет. Какое счастье, что он встретился на ее пути и прошел с ней большой отрезок жизни. Как же серо было бы без него! И дай Бог, чтоб он ее пережил на многие лета! Записки императрицы:

Я всекрайне обеспокоена: Светлейший князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический гораздо не может.

* * *

Императрица токмо распрощалась со своим маленьким любимцем — Сашей Рибопьером. Она вошла в свою половину покоев нарядная и веселая.

— Ужо вы так, голубушка-государыня, привязались к этому маленькому кавалеру, — стала журить ей Перекусихина, — что и времени у вас нет с нами поговорить.

На что государыня, усаживаясь в кресло, ответствовала:

— Я с ним, Саввишна, отдыхаю, понеже, поверь, одно удовольствие с ним разговаривать.

— И об чем можно толико долго толковать с дитем, — ревниво испрашивала Королева.

Екатерина, благодушно взглянув на своих подруг, ответствовала:

— Вообразите, — обо всем! Сегодни говорили об лошадках, зиме, дальней дороге. И я даже вырезала для него сани с лошадками и кучером. Рисовал их он сам, такой талантливый мальчик! Как он был счастлив новой игрушке!

Перекусихина поближе подошедши к Екатерине, растерянно испросила:

— А где вторая тесемка от воротничка? Утром она была на месте, сама видела.

Екатерина засмеялась:

— Эко ты приметливая, Саввишна! Я ее оторвала, как раз для вожжей, понеже не было под рукой веревочки. А лошадке для кучера надобны были вожжи.

— А за маленьким портретом вашим вы присылали тоже для Саши? — испросила Королева, косясь на Перекусихину. — Он попросил?

Екатерина, улыбаясь, как бы сама себе, охотно поведала:

— Он никогда ничего у меня не просит. Это я полюбопыствовала, есть ли у него мой портрет. Он ответствовал, что нет. Тогда я ему и говорю: «А ты еще уверяешь, что меня любишь». А Сашенька мне в ответ: «Маменька мне не дала». Потом подумал немного и добавил: «В Большой гостиной у нас есть ваш портрет».

Перекусихина покачала головой:

— Каковой умный ребятенок!

Екатерина согласно и радостно кивнула:

— А я ему говорю, дескать, знаю про тот портрет, но он не твой. Поелику я подарю тебе другой, поменьше. Засим я послала Зотова в Эрмитаж, но там не оказалось маленьких портретов. Тогда я послала, Марья Саввишна, к тебе уступить один.

Екатерина извинительно посмотрела на Перекусихину, коя замахала руками:

— Бог с вами, голубушка, Екатерина Алексеевна! На здоровье, на память, конечно, ребятенку надобно.

Екатерина, улыбнувшись, продолжила:

— Так вот слушайте, что далее было. Он с восторгом принял подарок и, уезжая, положил портрет на заднее сидение, а сам уселся напередок, со словами, кои передал мне Зотов: «Я еду в карете не один, а с государыней». Таковой гордый оным!

Протасова заметила:

— Портрет-то не простой. Внизу тамо написаны стихи де Сегюра в вашу честь.

Перекусихина напомнила:

— Он написан в Киеве Иваном Шебановым, крепостным князя Таврического.

Протасова полюбопытствовала:

— А что же другой мальчонка, ровесник Саши, Валентин Эстергази, сынок посланника французкских принцев? Вы с ним не очень-то возитесь. А он таковой милашка лицом.

Екатерина, выдержав паузу, ответствовала:

— Его любит Платон Александрович. А мне с ним не так интересно. Валентин разговаривает со мной заученными от родителей словами, поелику нет у него непринужденности Сашеньки. Сегодни маленький Рибопьер рассказывал мне, что намедни наелся пироженных, и ему стало тошно. Увидев оное, мои внуки подбежали к нему. Неугомонный Константин схватил его за плечи и стал толкать под стол.

Обе подруги округлили глаза. Екатерина недовольно кивнула: дескать, да, сие — худой поступок внука.

— Но мой Александр Павлович сумел отбить его у брата и дал маленькому Рибопьеру стакан воды. И что мне делать с Константином? — обратилась Екатерина к своим фрейлинам. — Его никакие увещевания не берут, токмо устрашения…

Далее подруги долго обсуждали поведение Великого князя Константина и, как бороться с его своеволием.

Записки императрицы:

Как был обрадован маленький Александр Рибопьер игрушкой, кою я ему подарила: это механическая игрушка, когда ее заводишь, то олень бегает, собаки лают и гонятся за ним, егеря скачут на лошадях, один из них трубит в рог. Толико было восторга и благодарности от малыша! С ним весьма интересно разговаривать: в семь лет он весьма толковый мальчик. Маленький Рибопьер весьма откровенен и непринужден, ничего не трогает и не просит. Совсем не таков его однолетка Валентин Эстергази. Сегодни я пригласила Александра в Эрмитаж.

* * *

После своего дня рождения Григорий Александрович проснулся с тяжелой одышкой. Поднялась температура. Пока адъютанты и доктора решали, что делать, Светлейший князь Потемкин написал свое последнее собственноручное письмо государыне:

«Матушка Всемилостивейшая Государыня!

В теперешнем болезнию изнуренном состоянии моем молю Всевышнего да сохранит драгоценное здравие твое, и повергаюсь к освященным Вашим стопам

Вашего Императорского Величества

вернейший и благодарнейший подданный

Князь Потемкин Таврический

Матушка, ох как болен».

Написав сии строчки, он перестал узнавать окружающих, а засим потерял сознание. В течение девяти часов врачи не находили пульса. В середине следующего дня, очнувшись, он увидел у постели своего друга, генерал-маиора Михаила Леонтьевича Фалеева, токмо приехавшего, из любезного им обоим, города Николаева. Несмотря на сильные боли, князь все же был весьма рад послушать рассказ Фалеева о строящемся Николаеве. Они проговорили весь день, и Потемкину страстно захотелось увидеть свой любимый Николаев. Он настойчиво потребовал отвезти его туда. Выезд назначили на следующее утро. Проведя бессонную ночь, он поминутно спрашивал который час и все ли готово. Желая оттянуть отъезд, ему отвечали, что нет лошадей, дескать, их отправили на водопой. Князь понял, что его обманывают и рано утром, несмотря на сильный туман, он объявил, что пора отправляться. Его положили в кресло и перенесли в большую шестиместную карету. Он продиктовал Василию Попову последнее письмо Екатерине:

«Яссы. 4-го октября 1791 году

Матушка Всемилостивейшая Государыня. Нет сил более переносить мои мучения. Одно спасение остается оставить сей город, и я велел себя везти в Николаев. Не знаю, что будет со мною.

Вернейший и благодарнейший

Подданный

и приписал внизу:

Одно спасение уехать.»

И не подписал, понеже на подпись уже не хватило сил.

Генералы Попов, Энгельгардт, графиня Браницкая и другие приближенные растерялись, не зная, как поступить с сильно изможденным, едва живым больным.

Перед отъездом в Николаев, князь Потемкин приказал Василию Степановичу Попову остаться на месте на некоторое время в рассуждении начинающихся с турками конференций. Рейс-эфенди и драгоман Порты, Мурузий, были больны, но как уже они теперь на ногах, то через день собирался первый съезд. Посему, Василию Степановичу Попову надобно было способствовать всему, что токмо возможно будет употреблено к скорейшему совершению мирного договора.

Светлейший князь уезжал, а верный ему, Василий Попов, в крайнем беспокойстве, все ходил вокруг кареты, заглядывал в нее, поправлял теплый плед на князе, проверял наличие воды, съестного и прочего. Наконец, в восемь часов утра поезд из нескольких карет, в коих находились камердинер Секретов, обер-кригскоммиссар Михаил Фалеев, графиня Александра Браницкая, генерал-поручик Голицын, — генерал-майор Львов, конногвардеец Кнорринг и лекари Массо, Тиман и Санковский, тронулся в путь. Не медля, Василий Попов отписал государыне, сообщая, что удерживал курьера до утра, дабы сообщить Ея Величеству. Среди прочего он сообщал:

«…теперь имею счастие донести, что Его Светлость прошедшую ночь провел до первого часу спокойно и раза два засыпал по получасу, но потом часто жаловался на слабость и что все кости болят. Сие он и вчера чувствовал к удовольствию медиков, находящих в том хорошей признак. Нетерпеливость ехать так была велика, что едва стало разсветать, то Его Светлость приказал положить себя в коляску и в седьмом часу утра благополучно в путь отправился».

* * *

В дороге в верстах сорока от Ясс, Светлейшему князю стало невыносимо плохо. Стеная и кривясь от боли, он прохрипел:

— Будет! Остановитесь! Теперь, некуда ехать, я умираю, выньте меня из коляски, я хочу умереть на поле.

Неподалеку от молдавского села Рэдений Веки, карету остановили. Все выскочили из своих карет и окружили княжескую карету. Князь Таврический держал в дрожащих ослабевших руках всегдашнюю свою спутницу — Святую икону, лобызал ее, обливал слезами и рыдал, взывая: «Боже мой, Боже мой!»

Его положили на траву. Кто-то немедленно постелил ковер, его бережно переложили, принесли под голову кожаную подушку. Князь стонал, однако казался покойнее. Он попросил спирту, намочить оным голову, и, полежав более трех четвертей часа, зевнув раза три, так покойно умер, что никто и не заметил, что Светлейший князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический уже отошел в мир иной. Казак из конвойных, первый сказал, что князь отходит, и закрыть бы глаза ему.

— Что ты говоришь! — разгневанно крикнула графиня Браницкая, — не мешай Светлейшему князю отдыхать.

Кинувшись к князю, и, поняв, что тело его холодеет, с плачем, она, бросалась на него, старалась уверить себя и всех, что он еще жив, тщилась своим дыханием согреть охладевшие уста. Все окружающие, в ужасе и отчаянии, простирали к нему руки, хватались за голову, и, закрывая лица, зажимая рты, не сдерживаясь, навзрыд громко плакали.

Когда всем стало ясно, что Светлейший князь отошел в мир иной, стали искать по всем карманам империала. Все тот же казак подал медный пятак, которым и сомкнули глаза покойному. С трудом успокоив рыдающую, почти в бессознательном состоянии, графиню Браницкую, сей же час, после кончины князя, остывшее тело Потемкина повезли обратно в Яссы для вскрытия и бальзамирования, которое произвели в апартаментах упокоившегося князя, во дворце господаря Григория Гики. Органы брюшной полости оказались чрезмерно «влажны», печень увеличена; врачи констатировали разлитие желчи. Никаких признаков отравления не обнаружилось. Скорее всего, организм был истощен лихорадкой — тифозной либо малярийной — в сочетании с геморроем, злоупотреблением вином и переутомлением, — но едва ли токмо в том крылась причина смерти. Роджерсон, опираясь на симптомы, которые описывал Попов в своих отчетах, посчитал, что у князя была, опричь всего, и пневмония.

Тело его было бальзамировано, внутренности положены в специальную шкатулку, сердце — в золотую урну.

Между тем, в связи с таковым неожиданным исходом продолжительной болезни Главнокомандующего армией, свита Потемкина пребывала в полной растерянности. Генералы перессорились, тщась определить, кому командовать армией вместо представившегося Светлейшего князя Григория Александровича Потемкина. Тело покойного, его наследство, письма Екатерины, а такожде вопрос о войне или мире — все ждало решений императрицы. За несколько дней до смерти, Потемкин отправил приказ о передаче командования армией генералу Михаилу Васильевичу Каховскому. Но он находился в Крыму, посему командование взял на себя старший по армии генерал-аншеф Михаил Федотович Каменский. Однако, уже через два дня после кончины князя, приехал генерал Михаил Каховский. Генерал Каменский не желал уступить ему, но, в конце концов, была исполнена воля покойного Светлейшего князя.

Последние два письма Екатерины уже не застали князя в живых. Василий Попов вскрыл последнее за третье октября и со слезами прочел:

«Письмы твои крайне меня беспокоят, хотя вижу, что последние три строки немного получше написаны и доктора уверяют, что тебе получше».

В письме Василию Попову, она благодарила его за подробные известия и просила писать почаще.

В день смерти князя Потемкина, Попов писал Екатерине:

«Удар совершился, Всемилостивейшая государыня! Светлейшего нет более на свете. Поутру он сделался очень слаб, но приказал скорее ехать; наконец, не доезжая большой горы, верстах в 40 от Ясс, так ослабел, что принуждены были вынуть его из коляски и положить на степи. Тут и испустил он, к горестнейшему нашему сожалению, дух свой».

* * *

Одиннадцатого октября, в обед в Петербург приехал курьер с сообщением, что князю Потемкину после его дня рождения паки хуже. Екатерина, в отчаянии, разрыдалась. Вечером, ей пустили кровь, в десять она легла в постель, но не могла заснуть впервые, пожалуй, в своей жизни. Весь следующий день ее лихорадило, она ничего не могла делать. Просидев в своем кабинете часа два, удалилась в спальню. Перекусихина и Протасова не отходили от нее, стараясь разговорами отвлечь ее от тяжелых мыслей. Несколько раз она засыпала, спала минут по тридцать. Снились ей странные сны, в которых ей являлся князь Потемкин то в ранней его юности, то в пору их любви, ласковый и любящий, то в зрелые годы, у себя во дворце, среди великолепия своего последнего праздника. В последнем сне, она спросила его: «Ты же последнее время не можешь, как же тебе удается так знатно выглядеть?», — но князь молчал, токмо смотрел на нее с великой грустью.

Наутро принесли письмо от генерала Попова, где он писал, что Светлейшему получше, и он настоял ехать в Николаев. Следом принесли письмо Светлейшего. Екатерина долго не решалась его раскрыть, держала в руках, о чем-то раздумывала. Усилием воли, она надорвала конверт. Его рукой, как оказалось, было написано им, последнее к ней, письмо:

«Яссы. 4-го октября 1791 году

Матушка Всемилостивейшая Государыня. Нет сил более переносить мои мучения. Одно спасение остается оставить сей город, и я велел себя везти в Николаев. Не знаю, что будет со мною.

Вернейший и благодарнейший,

Подданный

и приписал внизу:

Одно спасение уехать.»

Екатерина, не узрев подпись в письме князя, почувствовала резкую слабость в ногах. В то самое мгновения, во время чтения сего письма, явился придворный лейб-медик и сообщил, что банкир барон Судерланд едва ли день сей переживет. Сия новость еще пуще поразила императрицу, понеже сей банкир болел толико же долго, как и Светлейший князь, паче того, как выяснилось по словам Роджерсона, с такими же симптомами. Она живо вспомнила, что в канун отъезда Светлейшего князя, оные два человека провели вместе часа три. Вместе отужинали, засим обсуждали денежные дела князя Потемкина. Мысли об оном повергли Екатерину в глубокое уныние, она закрлась в спальне.

К пяти часам пополудни, появился новый курьер с донесением, что Потемкин выехавши из Ясс, и, не проехав сорока верст, скончался на дороге, пятого октября, прежде полудня. Сообщить тяжелое известие о смерти Светлейшего, взял на себя граф Безбородко. Екатерина, сидя на диване, обсуждала с Перекусихиной последние сны своих почти бессонных ночей. Услышав страшную новость о князе Потемкине, в ту же секунду императрица Екатерина Алексеевна в страшной десперации прокричала:

— Умер пятого октября?

Лицо ее перекосилось, и она потеряла сознание. Перекусихина не успела ее удержать, Екатерина упала с дивана на пол, изрядно ударившись щекой и головой. При виде ее без сознания, Безбородко и Перекусихина совершенно потерялись. Заметавшись по кабинету, Александр Андреевич то хватал графин, и дрожащей рукой, проливая воду, наливал в стакан, то хватал императрицу за руки, тщась приподнять, то тряс ее, тщась привести в чувство. Лицо императрицы покраснело, кровь явно бросилась в голову. Сам Безбородко, напротив, смертельно побледнев, с растянутым плачущим ртом, выпученными глазами, выражающими ужас, хватаясь за сердце, на ватных ногах доплелся до диванчика и, обессиленный, опустился на него. Перекусихина, наконец, каким-то блеющим, еле слышным, голосом позвала людей на помощь.

Вбежавшая Анна Простасова, быстро скомандовала перенести государыню в спальню и вызвала лекарей. В приемной государыни, как раз, по какому-то делу, находился князь Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский. Он привозил одного за другим нескольких медиков, пока они, пустив ей кровь, устроив консилиум, не уверили его, что императрица вне опасности. Пока набежавший народ занимался императрицей, Безбородко токмо успевал вытирать обильно выступавший у него пот на лбу и висках. Граф Орлов приказал всем удалиться, сам же с Протасовой, Перекусихиной, Зубовым и Безбородко оставался в ее покоях, пока она не очнулась.

Придя в себя и увидев всех, Екатерина горько разрыдалась. Протасова, дрожащей рукой подала ей стакан воды. Стуча зубами о стекло стакана, государыня отпила колико глотков воды. На лице под правым глазом, вследствие падения — разливался изрядный синяк. Немного успокоившись, Екатерина попросила всех выйти. Все безропотно закрыли за собой створчатые двери, но уходить не решились. Переглянувшись, они нервно зашагали, кружа, каждый по своей траектории. Паки и паки слышался плачь, который то усиливался, то слабел. Испуганная напрочь Протасова, заламывала руки и испуганно тихонько спрашивала всех, что делать? В конце-концов, через полчаса, не выдержав, Перекусихина приоткрыла дверь, в которую тут же что-то полетело с криком:

— Оставьте меня в покое, вы понимаете человеческий язык? Перекусихина сама все это время была в полуобморочном состоянии. Лица остальных выражали и боль за свою государыню, и растерянность, граничащую с паникой. У всех, казалось, была одна мысль: как же теперь без Светлейшего князя? Даже граф Алексей Орлов не мог скрыть свой испуг. Шрам на его лице побелел, крепко сжатые губы побледнели. Приказав Роджерсону и другим медикам оставаться рядом с императрицей до утра, мужчины разошлись. Анна Степановна и Мария Саввишна, как вкопанные, встали у дверей, не желая сдвинуться с места. Поздно вечером прибыла графиня Анна Нарышкина, но и ей не было позволено зайти в спальню государыни.

* * *

Когда весть о смерти Светлейшего князя Григория Александровича Потемкина-Таврического дошла до Санкт-Петербурга и до всех концов империи, и друзья, и враги Светлейшего были парализованы известием о его кончине. К примеру, адмирал Ушаков, получив сие известие, долго не мог прийти в себя. Слезы из прозрачных его глаз побежали безостановочно. Изражая свое горе, он молвил:

— Будто в бурю сломались мачты, и не знаю теперь, на какой берег нас, осиротевших, выкинет.

Стоявший рядом, адмирал Осип де Рибас, со всех сил пнул лежащий на его пути увесистый камень. Согнувшись, сделавшись совсем маленьким, он испросил, обращаясь как будто к небесам:

— Что же теперь будет? Как справится с сим известием наша императрица?

Один из адъютантов поведал:

— Курьер сказывал, она слегла, а вот Великий князь, Павел, прознав сию новость, напротив — не скрывал своей радости. Даже его сын Александр Павлович, в подражание своему отцу, не преминул изразиться: «Одним вором в России стало меньше».

Адмиралы Ушаков и де Рибас, усмехнувшись переглянулись, но ничего не сказали. По лицу де Рибаса задергались желваки. Огромные руки адмирала сжались в кулаки.

Неделю государыня Российская не выходила из своих покоев, и еще дважды за оное время теряла сознание. Два раза в день к ней заходил Роджерсон. Перекусихина и Протасова заглядывали в дверь токмо, когда доктор открывал и закрывал за собою дверь.

Запершись в спальне, Екатерина лила слезы по тому единственному человеку, одно присутствие которого учащало биение ее сердца. Ей казалось, что мир перевернулся, жизнь потеряла для нее значение, не имеет теперь никакого вкуса. Она бродила по спальне, выискивая его личные вещи, подарки, письма. Сидя в постели, она перебирала их, вспоминая его улыбку, смех, взгляд, манеры, шутки и, главное, его дела. Слезы душили ее. Прижимая к себе его ласковое письмо, она, потерянно повторяла его имя.

— Гриша, Григорий Александрович, батя, где же, где же я еще возьму такого, как ты, Гришенька, где найду? — шептали ее губы. — На кого мне теперь опереться?

На седьмой день Протасова упросила ее впустить в спальню. Следом за ней проскользнула и Мария Саввишна. Нашли они свою хозяйку, лежащей в постели, совершенно потухшей и сильно похудевшей. Глаза смотрели в потолок. Изо всех сил сдерживая слезы, Анна Степановна, кинулась к ней.

— Голубушка моя, государыня любимая наша! Что же вы с собой делаете! Прикажите мне, все что ни пожелаете! Давайте, поменяем вам белье на кровати, принесу вам свежую рубашку, умоем лицо, красавица моя, — просила она дрожащим голосом, глядя в неживые глаза государыни, целуя ее холодные руки.

Императрица чуть пошевелилась, повернула лицо к подруге. С трудом разомкнув спекшиеся губы, она еле слышно выговорила:

— Аня, он был моим единственным, моим другом, моей опорой, моим кумиром.

Перекусихина тихонько заплакала, быстро вытирая слезы платочком. Поглаживая ее руки, она жалобно упрашивала государыню:

— Надобно вставать, голубушка моя, любовь моя! Весь двор не дышит, боится шелохнуться, чтоб не нарушить ваш покой. Платон Александрович совершенно извелся. Ну, давайте встанем, пойдем, искупаемся.

Екатерина перевела на нее сухие, отсутствующие глаза. Протянула руку к своей растрепанной голове, провела по непослушным волосам. Медленно отвернув голову, она закрыла глаза.

— Ничего не хочу. Хочу умереть.

В дверь постучали. Екатерина оставалась безучастной. Протасова подбежала к двери. Доктор Симонс стоял со своим неизменным саквояжем. Тихонько прошептав, что прислан графом Алексеем Орловым, он на цыпочках прошел к постели императрицы. Осторожно взяв за руку, пощупал пульс, дыхание, приложил ухо, послушал биение сердца. Екатерина лежала безучастной, лишь слегка поморщилась, когда он, упросив ее, влил ей в рот ложку снадобья.

На немой вопрос Протасовой он ответил:

— Ничего, все пройдет. Кровь пускать не будем. Уже завтра ей станет гораздо лучше.

Перекусихина истово перекрестилась.

— Дай-то Бог! Дай-то Бог!

Она проводила медика. В дверях ожидали графы Зубов, Орлов, Безбородко, Великий князь Павел Петрович с сыном Александром Павловичем, Храповицкий и токмо приехавшая из Ясс графиня Браницкая. Но императрица никого не хотела видеть, опричь племянницы Потемкина. Дабы иметь возможность проводить время вместе с Александрой Браницкой, Екатерина велела ей занять покои Потемкина.

* * *

Платон требовал увидеться с императрицей, но она не дозволяла. Еще через неделю настоятельных просьб, Екатерина, взглянув на себя в зеркало, попросила Перекусихину принести ее любимый чепец, слегка привела лицо в порядок и разрешила ему войти на пять минут.

Вошел взволнованный, какой-то взъерошенный Платон, тревожно взглянувший на Екатерину, укрытую до самой шеи одеялом. Кинувшись на колени к ее кровати, он схватил ее выпростанную из-под одеяла исхудалую руку.

— Что же делаете вы со мной, государыня-матушка, — говорил он обиженно, целуя руку. Слезы выступили у него на глазах. Почто так мучаете меня, Екатерина Алексеевна!

— Платон Александрович, вы понимаете, я потеряла не токмо родного человека, но государственного человека. Кто мне его теперь заменит?

Екатерина шмыгнула носом, торопливо выпростала худую руку с носовым платком. Пока она прикладывалась к нему, Платон, чуть помедлив, тихим, удрученным тоном, молвил:

— Колико я помню, вы, госудрыня, всегда почитали меня своим достойным помощником. Ужели вы думаете, что я — молодой, полный сил, не справлюсь с обязанностями пятидесятилетнего князя Потемкина?

Рука Екатерины замерла на полпути, когда она услышала оное. Она с некоторым любопытством взглянула на своего фаворита, понеже никогда не думала, что он хоть как-то сможет заменить Светлейшего князя в военном деле.

Она молчала. Зубов, чувствуя неловкость, суетливо водил глазами, приглаживая свой черный чуб.

— Отчего же, — наконец услышал он слабый голос императрицы. — Я доверяю тебе, Платоша, отчего же и не попробовать тебя на оном поприще, мой друг.

Лицо Зубова мгновенно просияло. Неудержимая улыбка растянулась на все лицо. Он вскочил и тут же присел на край кровати.

— Благодарю Вас, государыня-матушка, за таковое доверие. А я постараюсь его непременно оправдать!

Екатерина вдруг отвернула от него лицо. Закрыв глаза, она тихо попросила:

— Все, Платон Александрович, оставьте меня. Мне тяжело разговаривать.

Зубов испуганно глянув на нее, согнулся поцеловать ее в щеку.

— Государыня, моя матушка, я всегда рядом, токмо позовите и я здесь, — сказал он, вставая с постели. Затем, попятившись к двери, быстро покинул спальню. Екатерина открыла глаза, полные слез.

Платон же был счастлив! Он добился своего! Ему даже не верилось, что мечта его последних лет, наконец, осуществилась! Правда, беспокоило немного состояние императрицы, но он знал: Екатерина крепка здоровьем, пройдет немного времени и она встанет с постели. Она не сможет оставить свое, как она говорила, «маленькое хозяйство» без присмотра.

Зато он теперь облачен таковой властью, каковой владел токмо Светлейший князь! Слава Богу, теперь Потемкин в мире ином. Пусть оттуда наблюдает и узрит, что не токмо он умеет управлять государством. И, тем паче, уж он, Зубов, не будет так щедр на опустошение казны. Нет, он, вестимо, не обидит свою семью, но не более, как то позволял себе «Князь Тьмы».

* * *

Через еще неделю она вышла в кабинет, но к себе допустила токмо Храповицкого. Со слезами она говорила с ним о князе:

— Как можно мне Потемкина заменить? Он был настоящий дворянин, умный человек, его нельзя было купить. Все будет не то. Кто мог подумать, что его переживет Чернышев и другие старики? Все теперь, как улитки, станут высовывать головы.

Храповицкий тщился успокоить ее, говоря:

— Графы Чернышев, Строганов, Нарышкин, Барятинский, старше Вашего Величества.

Она не возражала:

— Сие так, да и я стара. А Светлейший князь был настоящим дворянином, умный человек, меня не продавал, его не можно было купить. Не знаю, не ведаю, как без него закончатся переговоры с турками.

Храповицкий, заглядывая ей в лицо, горячо заверял:

— Граф Зубов посылает в Яссы графа Безбородку. Он, авось, даст Бог, ни в чем не прогадает, государыня-матушка!

Екатерина взглянула на него красными глазами, которые сказали ему: «куда Безбородке до князя Таврического!»

В день, когда пришла весть о кончине Потемкина, собрался Совет во главе с Платоном Зубовым, и через две недели после смерти Светлейшего князя Потемкина, в Яссы, на завершение переговоров, был послан граф Александр Андреевич Безбородко. Вместе с генерал-маиором Осипом Михайловичем де Рибасом, членом иностранной коллегии Аркадием Ивановичем Морковым и переводчиком Лошкаревым, он должон был подписать мирный договор. До их прибытия Екатерина уполномочила вести переговоры племяннику покойного князя, генерал-поручику Самойлову Александру Николаевичу.

Предварительные условия договора были оговорены еще летом, в румынском городе Галаце, расположенном на левом берегу Дуная. С российской стороны делегацию в Галаце возглавлял тогда генерал-аншеф князь Николай Васильевич Репнин, главнокомандующий русской армией. В Яссах до сентября месяца главой русской дипломатической делегации был князь Григорий Александрович Потемкин.

Проводя предварительные переговоры, обе стороны еще раз подтвердили, заключенные раннее, условия Кючук-Кайнарджийского и Георгиевского договоров. К России отходили земли между Южным Бугом и Днестром. Молдавия и Валахия, занятые русскими войсками в ходе последней войны, возвращались Турции. Как ни странно, турки поставили там господарем своего толмача, грека по национальности — Антона Каподистрия, скорее всего, понеже сей гражданин Венеции был из богатой и уважаемой семьи.

Ко всему прочему, было подтверждено, что на юге России оставалась прежняя граница по реке Кубань. В Константинополе, перед заключительными переговорами, Великий визирь советовал султану Селиму Третьему продолжать войну, но европейские послы подсказывали, что теперь, после смерти Светлейшего князя Потемкина-Таврического, самое время заключить договор, понеже, без упокоившегося Первого министра Российской империи, у Турции больше шансов заключить выгодный Порте мир.

* * *

Сначала шла речь о погребении Светлейшего князя Григория Потемкина-Таврического в Санкт-Петербурге. Но Зубов, Безбородко и Роджерсон были противу оного, понеже боялись повторения тяжелых последствий для здоровья императрицы. Она сама с ужасом думала о нем, неподвижном в гробу. Она не хотела верить и не верила, что его более нет на белом свете. Увидеть его не живым, она не хотела, и паче того — боялась. Одним словом, слишком много было на сей счет разноречивых мыслей, посему предложили хоронить в его имении Василькове, в Белоруссии. Михаил Фалеев прислал курьера с просьбой, от себя и других, хоронить его в Херсоне, первом городе, основанным Светлейшим князем Таврическим. В конце-концов, Екатерина, посоветовавшись с Нарышкиными, Строгановым, Чернышевым и другими из своего близкого окружения, положила — так тому и быть. Несколько недель тело его простояло в монастыре Голь, близ Ясс. Гроб его успел увидеть Безбородко, вскоре приехавший в Яссы для окончания переговоров о мире. В Яссах не менее шестисот человек работали над приготовлениями к похоронам князя. Одетый в парадный генерал-фельдмаршальский мундир, Светлейший князь был уложен в двойной гроб: дубовый и свинцовый. В изголовье князя положили миниатюрный, усыпанный брильянтами, портрет императрицы Екатерины Алексеевны. Получив известие о смерти Светлейшего князя, в монастырь Голь прибыли митрополит Иона и архиепископ Амвросий.

Полки, расставленные по оному случаю в две шеренги, стояли прямою линией, занимавшей более пяти верст. Горесть написана была на всех лицах, наипаче воины и молдавские бояре проливали слезы о потере своего благодетеля и друга. При совершении надгробного пения в монастыре Голь, архиепископ произнес речь, в коей, среди прочего, сказал: «Монархиня лишилась советника, блюстителя, споспешника, друга». При сих словах, многие прослезились.

Через несколько дней было оглашено указание государыни перевезти тело покойного князя в Херсон, и тамо провести погребение со всеми подобающими степени и заслугам его почестями. Главным распорядителем она назначила его троюродного брата, генерала Михаила Сергеевича Потемкина. Опричь того, пришел приказ императрицы отставить генерал-аншефа Николая Каменского за промедление выполнения приказа покойного князя Потемкина и пререкание с генералом Каховским.

В конце ноября тело князя Потемкина-Таврического было перевезено в Херсон, где его поставили в подпольном склепе внутри церкви Святой Екатерины, основанной самим князем. Перед погребением о нем было сказано, что он — «всюду победоносец неимоверный, возродитель градов, искусный созидатель флотов, удивление Европы… Сии два имени: Херсонско-Таврический, Потемкин-Таврический останутся навеки в нераздельном союзе. Князь будет вечною славою тебе, а ты будешь вечною славою и памятником князю» и, что город Херсон доподлинно есть слава Светлейшего князя Потемкина-Таврического. После панихиды прозвучали артиллерийские залпы и троекратный выстрел из ружей. Гроб с телом Потемкина, не засыпанным землею, установили в склепе, под церковным полом по правую сторону амвона. Тут же находилась, и богато украшенная, икона Спасителя, которою подарила ему императрица, благословив на губернаторство в Новороссии.

Александра Браницкая и ее сестры были безутешны. Близкое окружение императрицы тоже приняли близко к сердцу потерю князя Потемкина. Не знатное дворянство и младшие офицеры искренне оплакивали своего почившего главнокомандующего, в то время, как многие представители аристократии и военачальники радовались его смерти. Екатерине стало известно, что даже ее любимый внук, Великий князь Александр Павлович, высказался о нем нелицеприятно. Екатерина знала, откуда ветер дул: вестимо, ее сын Павел ненавидел Потемкина и внушал те же чувства Александру. В том ничего не было и удивительного: в течение двадцати лет Потемкин делал все возможное, дабы отдалить Павла от трона. Хитрый Платон Зубов, открыто не радовался смерти своего соперника, но явно имел вид человека, освободившегося от неприятного покровительства. Вельможи, понимавшие государственное значение Светлейшего князя, скорбели не ложно. Когда весть о кончине князя дошла до старого графа Петра Румянцева-Задунайского, присутствовавшие при сем ожидали, что он обрадуется, но фельдмаршал встал на колени перед образами и помолился за почившего. Он объяснил удивленным очевидцам: «Князь был мне соперником, может быть, даже неприятелем, но Россия лишилась великого человека, а отечество потеряло сына бессмертного по заслугам своим!»

Граф Безбородко признавал, что многим обязан редкому и отличному человеку. Скорбел и Суворов: дважды ездил он молиться к нему на могилу, понеже именно князь Потемкин дал развернуться его полководческому гению, чтобы прославив отечество, прославить и себя.

* * *

К вечеру Платон Александрович был уже в доме отца, где собралось все их семейство.

— Что, Платон, — сказал ему отец, любовно обнимая сына, — братья твои сказывают, ты теперь занял место князя Потемкина! Рад, рад за тебя! — он обернулся к остальным, как бы приглашая их поздравить своего брата.

Сестра Ольга повисла на шее, гордо выпятившего грудь, брата.

— Стало быть, Платошка, ты теперь, после императрицы, второе лицо в целом государстве! — радостно возгласила она, расцеловывая Платона.

На сию сентенцию сестры Платон небрежно пожал плечами. Подошла мать и со слезами на глазах, трепетно обнимая, молвила:

— Царица Небесная, Боже Праведный, кто бы мог подумать! — Чуть отступив от него, перекрестила. — Пусть Бог благословит тебя, Платоша!

Старший брат, Николай, морща губы, сказал с нескрываемой завистью:

— Ох, и счастливчик ты у нас, Платон Александрович, слов нет, счастливчик! Дай-ка, я тебя обниму!

— Ладно тебе, задушишь человека, — нетерпеливо прервал его объятия младший брат, Валериан. — Что тебе ему завидовать? Чаю, и тебе в пору позавидовать, не ты ль собираешься жениться на очаровательной дочери нашего великого полководца Суворова, Наталье? Скольким она отказала, а тебя привечает!

Николай гордо улыбнувшись, открыл рот отозваться на сей счет, но Валериан уже обратился к Платону:

— Чаю, братишка, не забудешь своих кровных, поможешь и нам прорваться на вершину, приблизишь к себе, а то кто тебе раньше других поможет? — говорил он, тоже крепко обнимая брата.

— Ужели вы можете обвинить меня, что не помогаю! Всегда рад вам сослужить службу! — говорил Платон, гордо окидывая всех взглядом.

Ольга не преминула съязвить:

— Особливо теперь, когда нет более на свете твоего главного соперника.

Зубов, сделав вид, что не заметил сестринской подоплеки, весело отозвался:

— Что и говорить, теперь мне свободнее стало и дышать. А то чуть что, государыня, хоть и любит меня, но все указывала брать пример с него!

Отец поморщился:

— И какой пример можливо было взять с оного одноглазого? С уродца!

— Ну, это вы зря, батюшка! — запротестовала младшая дочь Анна. Ее тут же поддержала Ольга:

— Потемкин, как мужчина, был неотразимым красавцем, и невидящий глаз его, отнюдь не портил, напротиву: он придавал ему какую-то мужественность и таинственность.

Отец семейства, выслушивал любимую дочь, явно любуясь ею: из всех его красивых детей, она была самого пущего ума и образцом красоты.

— Ну, коли оное утверждает ваша красавица — сестра, — развел он руками, — спорить не станем.

— Да, уж, сестрица понимает толк в мужчинах! Один ее муж Жеребцов чего стоит, — благодушно поддел ее Платон. Он знал, что его умную сестру никто не переспорит, так что утверждать обратное, он поостерегся: себе будет дороже!

Ольга уже была готова дать достойный ответ, но ее перебила мать.

— Как же императрица? Сказывают, все еще плоха? — спросила она, сострадательно заглядывая сыну в глаза.

Платон помрачнел.

— Плоха! Она говорит — князь был ей родным человеком. К тому же, теперь мы все скрываем от нее, что умер троюродный брат Таврического князя — Михаил Потемкин, который был послан в Яссы касательно отпущенных денег покойного главнокомандующего.

— Как, Михаил Сергеевич! Я и не знал об том! — воскликнул брат Дмитрий. — Он же был женат на красавице Энгельгардт!

— Потому и не знал, поелику сей факт скрывается допрежь от императрицы.

Ольга со знанием дела, не без каверзы, заявила:

— Знать, смерть князя Потемкина подействовала на него. — Бедная его жена, Татьяна Васильевна! Сказывают, она весьма любила своего мужа, коий ей в отцы годился.

— Об том не ведаю. Мне известно то, что он умер, не доехав до Киева.

Валериан, в самом веселом расположении духа, подошел и паки похлопал его по плечу:

— Не переживай, брат, время лечит! Все пройдет, государыня паки станет веселой и здоровой. И все пойдет, как по маслу.

— По крайней мере, для нас всех! — с апломбом заметила Ольга Александровна. — Я уже предвкушаю, какой высокий чин получит мой драгоценный муженек. Кстати, — Ольга Александровна вдруг сериозно посмотрела на Платона, — кстати, — повторила она, — вы ведь знаете, что слухи об отравлении Циклопа продолжают гулять по столице.

У всех слетело радостное настроение. Зубовы знали, что после смерти князя Потемкина и банкира Ричарда Судерланда по городу ползли устойчивые слухи об их одновременном отравлении за обедом у банкира и, что к отравлению приложили руку Зубовы. Платон, посмотрев на всех исподлобья, усмехнувшись, заявил:

— Не бойтесь, государыня не даст нас в обиду! Тем паче, дорогие мои, что мы не имеем к нему никакого отношения, не так ли?

Платон полоснул всех быстрым взглядом, как бы проверяя, согласны ли они с ним, али нет. Каждый из них, вскидывая друг на друга глаза, ответствовал, что, самой собой, они здесь не при чем. Валериан весело и звонко заметил:

— Колико я ведаю, императрица запрещает сказывать на оную материю. И вообще, около нее никто не смеет затрагивать разговоры о смерти князя.

— Вот и нам нечего об том говорить, — заявил отец, почему-то строго уперев глаза на среднего сына, Дмитрия, о чем-то тихо беседовавшем со своей беременной женой, Прасковьей Александровной. Во все время сего разговора, занятые друг другом, они почти не принимали в нем участия.

Все домочадцы облегченно вздохнули, заулыбались, и далее, Зубовы, наперебой, заговорили о своих амбициозных планах и упованиях на преуспевающего Платона. Братья, сестры и отец заботливо советовали ему, как надобно вести себя с публикой, императрицей, как незаметно отстранить от дел графа Безбородку, как ловчее приблизить к себе родных и близких. Токмо брат Дмитрий, с усмешкой наблюдал сию картину. Ему было непонятно: как у его отца, известного пройдохи и мздоимца, так справно идут дела, и не где-нибудь, а в Сенате, где он обер-прокурорствует в первом департаменте.

— Однако весьма жаль, — резюмировала Ольга, — скоро Новогодние праздники, но, вестимо, не весело они пройдут, в связи с непрерывными смертями то одного, то другого вельможи.

* * *

Граф Александр Андреевич Безбородко выехал из столицы в октябре, а прибыл в Яссы токмо через две недели, четвертого ноября, то есть месяц спустя после смерти Потемкина. Граф обставил свое пребывание с восточной роскошью, чем, вестимо, дал знать турецким уполномоченным, что русская казна в отличие от их, не пуста.

Перед Безбородко стояла непростая задача: с одной стороны, по требованию Екатерины, мир надлежало непременно заключить и чем быстрее, тем лучше, понеже в скорости он получил письмо от императрицы, где она, среди прочего, писала:

«Почитая вас уже теперь прибывшим в Яссы, ожидаю от вас нетерпеливо уведомления о возложенном на вас деле».

С другой стороны — России нужен был выгодный мир, во всяком случае, он долженствовал бы оправдать материальные и людские потери, а оное требовало времени и большого дипломатического труда. Прибыв в Яссы, граф Безбородко, найдя там совершенный разброд и чуть ли не открытую религиозную войну, сумел провести необходимые секретные встречи с их представителями и таким образом в большой степени умерил противуречия Унитарной и Ортодоксальной церквей.

Александр Андреевич начал выполнять возложенные обязанности с изучения личных качеств османских уполномоченных. По прибытии, на следующий день он отправил императрице донесение с характеристиками каждого из них. Глава делегации, Абдуллах-рейс-эфенди, как понимал граф, в представлении османов, являл собой искусного, скромного и вежливого дипломата, слывущий среди них за самого хитрого и деятельного человека. Все ж, у него была слабость: когда он видел, что добиться своей цели нет никакой возможности, был готов на все удобные к тому средства. Второй делегат, Измет-бей, известный ненавистью к христианам и неуемным фанатизмом, опасался продолжения войны, которая, по его мнению, приведет к разрушению Османской империи. Остальные члены делегации, по мнению графа, тоже являли собой довольно искусных людей по турецким меркам. Безбородко держал императрицу в курсе переговоров и своих действий. Он, что называется, взял быка за рога, заявив турецким представителям, через толмача Лошкарева:

«Хотите ли войны, или мира, можете иметь и то, и другое. Мир по Галацким предварительным статьям или войну до конечной гибели. Выбирайте».

Граф настойчиво внушал туркам мысль, что Россия желает мира, но и войны отнюдь не боится.

Твердая позиция главы русской делегации смутила османов, и они, по словам Безбородки, были приведены в крайнее замешательство. Безбородко доносил государыне:

«Они говорят, что видят для себя самую худшую альтернативу: или согласиться на требования наши и подвергнуть за то свои головы потере, или же, в случае не соглашения, навлечь на себя бедствия и потери их государству, а чрез то же голов лишаются».

Предметом самого ожесточенного спора явился Крым, послуживший османам поводом для объявления России войны. Турки отказывались нести ответственность за набеги крымцев, а также не соглашались компенсировать военные расходы России. Безбородко разрядил напряженную обстановку, сообщив, что императрица отказывается от контрибуции, чем, конечно же, весьма поразил турок. Таковую щедрость русской императрицы они не ожидали. Граф использовал еще одно средство воздействия на позицию османов: зная алчность и продажность турецких чиновников, готовых продать интересы страны ради личных выгод, он не скупился на подарки членам делегации. После тринадцати конференций, с десятого ноября по конец декабря, в Яссах, наконец, в присутствии графа Александра Безбородки и визиря Коджа Юсуфа, со стороны России Александром Самойловым, де Рибасом и Сергеем Лошкаревым, а от имени Турции — рейс-эффенди Абдуллой, Ибрагимом Исметом-беем и Мехмедом-эфенди, был подписан Мирный договор, завершивший четырехлетнюю русско-турецкую войну.

Победительный штурм Измаила изрядно напугал недругов России, подстрекавших турок к продолжению войны. Порта пошла на заключение мира, отдавши Очаков и земли Кубани. Грозная твердыня, облитая русской кровью, осталась за русскими. Участники переговоров с обеих сторон делали вид, что условия мирного договора выгодны для них. Порта отблагодарила Безбородко роскошными подарками: перстнем ценой до двадцати пяти тысяч рублев, табакеркой в восемь тысяч, часами тысяч в семь, лошадью с богатой сбруей, ковром салоникским, тридцатью семью пудами кофе и прочей мелочью. Глава османской делегации довольствовался более скромными подарками: кинжалом ценой в девять тысяч рублев, саблей в десять тысяч рублев, чаем и ревенем.

После заключения мирного договора Безбородко писал императрице:

«Счастливым почитаю себе, что был избран орудием к окончательному исполнению высочайших намерений ваших и повергаю к священнейшим стопам вашим поздравление».

Заключенный с османами мирный договор стал крупным успехом Безбородки на дипломатическом поприще. В сей войне он отличился дважды: был автором Манифеста об объявлении войны Османской империи, и главным действующим лицом при заключении мира. Вполне сознавая успех переговоров, он поделился радостью и своими чаяниями с московским главнокомандующим Александром Прозоровским, написав ему:

«Мы все то одержали, чего хотели, а теперь остается пользоваться покоем на приведение внутренности нашей в цветущее состояние»

Известие об успешном окончании переговоров и заключении выгодного Ясского мира привез племянник покойного князя Потемкина, генерал Александр Самойлов, чем заслужил высший российский орден — Святого Андрея Первозванного и был пожалован тридцатью тысячами рублев. Через колико месяцев императрица назначила его генерал-прокурором и государственным казначеем вместо занемогшего князя Александра Андреевича Вяземского, чем был явно недоволен Платон Зубов, коего все родственники Светлейшего князя Таврического приводили, чуть ли, не к зубной боли.

* * *

Екатерина, не могла дождаться прибытия Безбородки: слишком многое надобно было с ним обсудить. Войдя вместе с Платоном Зубовым в просторный кабинет Иностранной коллегии, она наказала Дмитрию Трощинскому отправить письмо графу Без-бородке, дабы тот ускорил свой приезд. Последнее время, видя насупленную, раздраженную императрицу, члены Иностранной коллегии помалкивали, боясь лишний раз рот открыть. Как-токмо она уходила, они потихоньку про меж собой, иногда не на шутку ссорясь, разбирали результаты, достигнутого с турками, договора. На сей раз, государыня Екатерина Алексеевна покинула кабинет, оставив Зубова, коий должон был заняться подготовкой нужных ей бумаг первоочередной важности. С ее уходом, переглянувшись, все принялись за свои упражнения. Через минуту к ним заглянули молодой камер-юнкер Федор Ростопчин, недавно женатый на племяннице Анны Протасовой, ходивший в друзьях Платона Зубова. Вместе с ним зашел и кабинет секретарь императрицы, пиит — Гаврила Державин. Узнавши одним из первых о заключении мира, Ростопчин насмешливо делился:

— Небось, граф Безбородко теперь собирает на пути домой должную дань хвалений и предполагает быть в столице в конце генваря. Но договор-то не блестящий…

Дмитрий Трощинский бросился на защиту своего благодетеля, хотя в голосе его слышались нотки виноватости:

— Господа, Ясский мир подтвердил присоединение Крыма к России и установление протектората над Грузией. Может статься, территориальные приобретения, конечно, невелики, но у нас отсутствовали напрочь хоть каковые-то ресурсы для продолжения войны, коя истощила казну настолько, что любой мир сей час выгоден России, ибо, для большего, у нее не осталось возможности.

Граф Зубов скептически изрек:

— Может статься… Может статься… Однако никто не ожидал, что Бессарабия, Молдавия и Валахия будут возвращены османам.

Гаврила Державин заявил без обиняков:

— Стало быть, естьли учесть блистательные победы русских на суше и на море, а такожде человеческие жертвы, понесенные в течение четырехлетней войны, то сей мир ни в коей мере нельзя признать блестящим.

Трощинский возразил:

— Но надобно признать, что и Османская империя, развязывая войну, не достигла ни одной из целей, кои ставила пред собой.

— К слову сказать, — отметил Ростопчин, — как полагает сама императрица, буде Светлейший князь жив, условия заключения мира были бы намного выгоднее для России. Но его, к несчастью, уже нет у нашего отечества.

Державин, сжав губы, сморщившись, вдруг довольно высокопарно изрек:

— Вот как смерть одного Великого человека неблагоприятно отозвалась для всего нашего отечества! А мы не бережем таковых людей.

Трощинский пылко отозвался:

— Вот и я говорю: надобно беречь их, в том числе и Безбородку.

Граф Зубов полупрезрительно изрек:

— Я как посмотрю, кругом одни великие, однако дела далеко не великие… Стало быть, стоило ли, господа, отдать толико жизней, истощить казну, ради сих кусков земель?

Трощинский, паки, вступив в разговор, не побоявшись мстительного фаворита императрицы, довольно запальчиво изразился:

— Добыча Крыма — великое наше достижение, желанное самой императрицей, понеже истощилось всякое терпение царской фамилии терпеть бесконечные набеги татар на землю русскую. И от пруссаков нам никогда не дождаться добра, стало быть, бьем мы их, чтоб неповадно было натравливать противу нас ни османов, ни поляков, ни кого другого.

На сей довод Дмитрия Прокофьевича более никто не сделал никакого замечания. Промолчал и Зубов.

Токмо Державин, к месту зачитал, несколько строф из своей оды, касательно завоевания русскими Крыма, подняв всем победительное, хорошее настроение.

Записки императрицы:

17 сентября Александр Николаевич Самойлов назначен генерал-прокурором и государственным казначеем вместо занемогшего Александра Алексеевича Вяземского.

* * *

После заключения мира, простуженный в Яссах, Безбородко медленно, с комфортом ехал назад в Санкт-Петербург. В дороге вдруг ему доставили два письма от императрицы, которая настойчиво требовала его скорейшего возвращения. Какие неотложные дела вынудили императрицу торопить его, он не ведал, но догадывался о дворцовых интригах провоцируемых фаворитом Зубовым. Занемогший граф послал ей ответное письмо, что захворал, но все-таки теперь ему пришлось трястись по снежным дорогам с удвоенной скоростью, что его, вестимо, весьма раздражало. Екатерина была недовольна медлительностью графа, а Безбородко был недоволен тем, что императрица, не выяснив причин задержки, выразила ему порицание. Безбородко, от незаслуженной обиды, даже отписал своему другу Александру Воронцову, где пенял на императрицу словами:

«Кажется и то заслужил, чтоб не гнать меня по курьерски и дать хотя спокойно и прохладно путь совершить. Я же и теперь с кашлем и насморком».

Прибыв в столицу, Безбородко, пуще всего был обижен тем, что его, как выснилось, торопили с приездом в Петербург всего лишь для того, дабы ему быть в услужении у графа Платона Зубова. За два с половиной месяца его отсутствия, неожиданно для Александра Андреевича, делами, которыми ведал он, прибрал к рукам Платон Зубов. Дела директора Сената вел теперь именно он. Прежде, правая рука самой императрицы, Безбородко, оказался по большей части не у дел. Честолюбивый граф быстро рассудил, что ему придется заниматься черновой работой, а плоды и, вестимо, славу за нее будет получать фаворит государыни. Подобной роли Безбородке не приходилось выполнять даже у всесильного Потемкина.

Однако внешнеполитические заботы малообразованному и неопытному Зубову были не по плечу, и ему требовался советчик. Ему, конечно, по каждому поводу приходилось обращался к Аркадию Ивановичу Моркову, третьему советнику Коллегии иностранных дел, обязанного своей карьере графу Безбородке. Ловкий Морков давно поменял покровителя и переметнулся на сторону Зубова. Таким образом, фактически, все дела оказались в руках Аркадия Моркова, и он шел скорыми шагами к высокому придворному положению. Работая вместе с Зубовым, они отправляли депеши без ведома графа Безбородки и вице-президента Остермана. Безбородке оставалось самого себя винить, понеже, быв уступчивым, любящим покой, во всем стремившимся всем угодить, он искал случая примирения с новым фаворитом императрицы, отношения с которым с самого начала складывались не лучшим образом. Поелику, уезжая в Яссы, граф легкомысленно поручил портфель по внутренним делам государства Зубову, а иностранных дел — Моркову, коего разумел себе первым другом. Таким образом, хитрый граф мыслил найти у Зубова одобрение. Вот и нашел: при первой же встрече ему было дано почувствовать, что дела уже не в его руках: теперь Зубов управляет всеми внутренними делами, используя Моркова для иностранных дел.

Не утешило графа Александра Андреевича и то, что по его прибытии, в начале генваря, не совсем оправившаяся душевно, но уже пришедшая в себя, императрица, в благодарность за блестяще проведенные переговоры и умело подписанный договор, вручила ему Андреевскую звезду и пятьдесят тысяч рублев. Словом, заслуга Безбородки в подписании Ясского договора была оценена государыней Екатериной Алексеевной весьма скромно. К тому же, императрица под влиянием внушений Зубова, коий настаивал, что труды ее советника мало чего стоили, не была довольна результатами мира. Безбородко, вестимо, счел себя обиженным и наградами, поскольку такие же награды получили Державин, Храповицкий и другие, кои, как он считал, никакого стоящего дела не учинили.

Граф Александр Андреевич намекнул императрице о своем желании, как и прежде, заниматься внешнеполитическими делами и был бы освобожден от обременяющих его мелочей, кои не соответствуют ни его интересам, ни его репутации человека, знающего свое дело, но досель, ничего в его положении не изменилось. Знать, государыня не поняла его намек.

Записки императрицы:

Александр Андреевич Безбородко заменил умершего князя Потемкина на переговорах с Портой и заключил Ясский мирный договор. Пожалован в действительные тайные советники и награжден орденом Святого Андрея Первозванного. Племянникам Светлейшего князя даны ордена: Андреевский — генерал-адъютанту Самойлову, Александровский — Энгельгардту. Два камердинера его, Секретарев и Кошечкин взяты в том же звании ко Двору, всем остальным, бывшим при нем, даны места и все получили разные награды. Андриан Грановский, управитель его канцелярии взят в секретари. Платон Александрович пожелал иметь его при себе, понеже, думаю, он в тех же летах, что и граф.

В Петербурге появилось несколько новых ресторанов с французской кухней, с устрицами, омарами и другими разнообразными блюдами. Сказывают, весьма достойно сервируют столы.

* * *

Кое-как собранная принцами эмигрантская армия, призванная сразиться с революционной армией Франции, была разделена на три отряда. Один из которых оставался на Рейне под начальством принца Конде, другой под командой принца Бурбонского расположился близ Нидерланд, а третий — долженствовал был присоединиться к армии в окрестностях Трира. Выступить было назначено второго августа. Екатерина не ожидала от оного похода примерных результатов. Она не захотела более и субсидировать французских принцев, видя, как они неблагоразумно расходуют средства. Беседуя с графом Валентином Эстергази, она говорила:

— Горе стране, ожидающей спасение от иноземных войск.

— Полностью согласен, Ваше Величество. Я весьма опасаюсь, что и ваши войска, находящиеся в Польше, тоже, может статься, не подоспеют в нужное время к берегам Рейна.

— Что делать? Своя рубашка ближе к телу, граф. Вы знаете, поляки весьма неспокойный народ.

— Что же, слыхивал я, принц Нассаусский, просивший у вас вверить ему командование русской армией, получил отказ?

Императрица резонно ответствовала:

— Токмо потому, что армией моей всегда руководят русские генералы.

Беседуя со своими секретарями, императрица говорила:

— Отделенная от Франции громадными преградами, я могла бы, приняв некоторые меры предосторожности и, в особенности, благодаря счастливому характеру народов, находящихся под моим скипером, спокойно ждать заверешения событий во Франции, но не могу полностью не вмешаться.

— Да, вмешиваясь, мы можем потерять много, но, не вмешавшись, потеряем, вестимо, больше, — заметил Безбородко.

— То-то и оно! У меня много предприятий неоконченных, и надобно, чтобы соседи Франции были заняты и не мешали мне. Токмо они трусливы и не хотят помочь королевской фамилии.

Под предприятиями, она подразумевала планы раздела Польши и Турции. Все, вестимо, у нее получилось бы, естьли Австрия и Пруссия отвлекутся на якобинцев.

Ровно через неделю, руководимые принцами союзные войска, на которые возлагались большие надежды, внезапно отступили без сражения, и во Франции не осталось иноземных войск. Принцы отступили в Вестфалию, где прусский король согласился дать приют иммигрантам, оставшихся без средств к существованию. Граф д’Артуа, через графа Эстергази просил встречи инкогнито с императрицей Екатериной. На что Екатерина отвествовала графу категорически:

— Не думаю, что он должон скрывать свое подлинное славное имя. При иных обстоятельствах, я бы исполнила его желание, но теперь, я сочту своим долгом принять принца с тем же почетом и церемониалом, какой соблюдался при приеме принца Генриха Прусского.

Растрогавшийся граф Эстергази безпрестанно кланялся императрице и даже прослезился.

Однако встретиться с принцем пришлось токмо в новом году, понеже после смерти князя Потемкина, императрица часто была не здорова. Новогодние праздники праздновались номинально, без всякой пышности. Но, токмо стало известно, что граф д’Артуа едет, как ему навстречу был послан граф Румянцев с придворными каретами. При принце были назначены состоять безотлучно камергер и два камер-юнкера, и назначен особый штат на все время его пребывания в Петербурге. Графу д’Артуа была устроена торжественная встреча в приготовленном для него доме. Граф Платон Зубов приветствовал его от имени императрицы, Лев Нарышкин — от имени Великого князя. На следующий день принц с большим церимониалом отправился ко двору. Императрица, пробыв с принцем колико минут во внутренних покоях, вышла вместе с ним к собравшимся. Принц представил ей лиц своей свиты, промеж коих находились епископ Аррарский, граф Дескар, барон Ролль, граф Роже-де-Дама. Из Зимнего дворца принц направился к Великому князю и Великой княгине. Обедали там, понеже императрица все еще плохо себя чувствовала.

После всех церемоний, граф Зубов и принц д’Артуа приступили к делам. Было решено, что императрица предложит Лондону послать пятнадцатитысячный отряд к брегам Нормандии или Бретани, дабы тамо он мог соединиться с отрядом эмигрантов, коий принц должон к тому времени сформировать. Все оное будет субсидироваться по мере продвижения к намеченной цели. Екатерина приказала снарядить для принца фрегат и корвет. Сопровождать его был назначен генерал Корсаков, коий должон был, при благоприятном течение предприятия, закупить для русской армии нужные съестные припасы и позаботиться перевозом их во Францию.

Императрица раздала подарки свите принца и поручила графу Валентину Эстергази передать ему ящик с драгоценностями, который он должон был раздать от своего имени служащим и всем лицам, состоявшим при нем во время его пребывания в Петербурге.

В день своего рождения императрица Екатерина Алексеевна вручила графу д’Артуа миллион рублев, коллекцию золотых медалей, походный серебряный сервиз. Такожде она открыла ему кредит на триста тысяч рублев, и, освященную митрополитом Гавриилом, шпагу с бриллиантом, на металле которой выгравирована надпись на русском языке: «С Богом за короля!»

— Я бы вам не дала шпагу, — сказала императрица, вручая ее, — естьли бы не была уверена в том, что вы предпочтете погибнуть, нежели отказаться ею воспользоваться.

Тронутый приемом, личным вниманием Ея Величества, количеством подарков, принц готов был тысячу раз согнуться в поклоне. Через день он отбыл, дабы исполнить намеченный план.

Екатерина была неспокойна. Она была почти уверена, что принц ничего не сможет добиться у аглинского правительства. Впрочем, так оно и случилось. Британия отказала принцу во всем, пеняя на то, что ee связывает договор нейтралитета, и она не может ввязываться ни в какие военные мероприятия.

Екатерина была в ярости. Ни одна страна не хотела идти противу революционной Франции. Австрийский министр Кобенцель так и заявлял: «Естьли французы перейдут Рейн, в ту же минуту все деревни от Бонна до Базеля будут за них и объединяться, чтобы убивать князей, графов и дворян, которые попадут им под руку».

— Оные люди, — гневалась Екатерина, — хотели, чтобы нажаренные жаворонки сами летели б им в рот… Они бы все съели и ничего не сотворили.

* * *

В Петербурге не говорили теперь ни о чем, опричь, как о наследстве князя Таврического. Из Ясс прибыл Безбородко, который доложил императрице: «Много он должен казне, но много и на казне считает».

Слова его моментально разлетелись по всему городу. Как всегда, в полном доме Льва Нарышкина, почтенное собрание из хозяина и хозяйки дома, брата его с женой, старого друга Федора Барятинского с дочерью Екатериной Долгоруковой тоже с мужем, никак не могли разъехаться, толкуя о событиях последних дней. Федор Сергеевич Барятинский степенно рассказывал:

— Друг мой, Безбородко, через руки коего, все вы ведаете, проходят перлюстрированные письма, сообщил мне, стало быть, граф Стендинг, шведский посланник, писал недавно Густаву Третьему, предполагая, что, когда все долги князя Потемкина будут уплачены, семеро наследников получат совсем немного.

— Как? — недоверчиво оглядывая его, возразила его дочь Екатерина. — Ведь всем известно, что он владел мильонами и оставил значительное состояние, особливо в брильянтах!

— Якобы он оставил не мильоны, а токмо долги, — подметила графиня Марина Осиповна.

Александр Нарышкин заявил:

— Все говорят о семи мильонах. Оные деньги не могут покрыть его долги. Однако императрица сказала Безбородке, что хотя Светлейший князь пользовался казной, как собственным банком, но он тратил и свои средства на государственные нужды, и подсчитать, колико должна каждая сторона, уже невозможно.

— Да, — чинно вмешалась в разговор Анна Никитична, — Екатерина Алексеевна может оставить долги на наследниках, и тогда на уплату их ушли бы все деньги, но разве государыня способна такое учинить с ними?

Князь Федор Барятинский удрученно заметил:

— Положение усугубляется тем, что придворный банкир барон Судерланд умер в один день со Светлейшим князем. Кстати, смерть оную неожиданной не назовешь, он мучился около месяца. Перед смертью, он испытывал, опричь сильных болей, подавленное настроение, тяжелое уныние, таковое же, как, по рассказам графини Браницкой, испытывал князь Таврический.

— Заметьте, — подняла палец Долгорукова, — умер он в один день со своим покровителем — Потемкиным. Я уверена их обоих отравили, — заявила она категорическим тоном.

Все замолчали. Мать Долгорукой, Марья Васильевна, неуверенно подтвердила мнение дочери:

— Да, известно, что накануне отъезда, Светлейший обедал у банкира. Может статься, кто-то и подсыпал им яду.

Федор Сергеевич сердито заметил:

— Ну, оное никто не может знать, сударыни…

Граф Иван Иванович Шувалов, со значительным видом, подняв седые брови, заявил:

— Потемкин был должон покойному Судерланду более семи ста тысяч рублев ассигнациями. Помимо сего, едино в Петербурге долги его составляли около двух мильонов. Посему, в казне не осталось почти денег.

— Стало быть, надобно просить взаймы у соседственных стран? — спросил обер-шенк Нарышкин.

— А кто даст! Положение наше незавидное, — резюмировал Лев Нарышкин и добавил:

— К тому же, вы ведь ведаете, господа любезные, что со своей обычной щедростью, буквально на днях, государыня Екатерина выкупила у наследников князя — Таврический дворец за почти мильон рублев, такожде, как его коллекцию картин, стеклянную фабрику, брильянты тож на мильоны рублев и колико имений. Она сама заплатила долги покойного и предоставила делить огромное состояние семерым наследникам — Энгельгардтам и Самойловым. Токмо в польской Смиле каждый из них получит по четырнадцати тысяч душ мужеского пола, не считая имений в России.

Федор Барятинский, удивленно качая головой, молвил:

— И после оного мне смешно слышать, как придворные сказывают, что государыня охладела к князю Потемкину, и ей дела нет до его кончины. Один оный жест по отношению к его наследникам говорит о многом.

Обер-шталмейстер, Лев Нарышкин сериозно заметил:

— Любопытно… Любопытно… Императрица Екатерина распорядилась закрыть все собрания в столице, прекратить приемы при дворе, вечера в Малом Эрмитаже. Посему, стало быть, кто-то напраслину плетет касательно императрицы и князя.

— Как это ей нет до него дела? — возмутилась Анна Никитична. — Она потеряла не полюбовника: Потемкин для нее был друг, гений, коий не уступал ее собственной гениальности!

После сих слов все помолчали. Адмирал Чернышев, худой, с болезным видом, нещадно мял свои пальцы. Лев Нарышкин, отвернулся к окну и не сводил глаз с колышущихся за стеклом ветвей клена.

— Да, что там и говорить, — заметил Барятинский, — даже сей швед, Стединг, находит, что чувствительность Екатерины, касательно смерти князя Григория Потемкина — лучший панегирик Потемкину. Весь город в трауре.

— Хотя, как всегда бывает, многие, под внешней печалью, скрывают торжество, — отметила графиня Долгорукова.

— О! Я ведаю, кто торжествует, — презрительно молвил граф Александр Нарышкин. — Далеко не надобно ходить. Одна из них, вестимо, княгиня Дашкова!

Долгорукова передернув плечами, насмешливо ввернула:

— Их имена всем известны! Начиная с графа Зубова и его семьи, Салтыкова Николая Ивановича и всех других, обиженных природой. Я все-таки не исключаю, что и банкир и князь были отравлены, — паки категорически, поджав красивые губы, заявила Долгорукова.

Все видели, что она искренне, не ложно верит в оное, понеже трудно было любому из них поверить, что совсем недавно, сей красавец-исполин, полный сил, деятельный и во всем победительный, мог так внезапно умереть от какого-то ничтожного недуга, под названием — лихорадка.

* * *

Наконец прибыл, внезапно и изрядно поседевший, генерал Василий Степанович Попов, коий в течение шести лет являлся правой рукой почившего князя Потемкина-Таврического. Государыня Екатерина Алексеевна, с расстроенным лицом, одетая в широкий, в клетку, салоп голубого цвета, принимала его в Зимнем саду вместе с племянниками князя Таврического — Александрой Браницкой и Александром Самойловым. Единым взглядом оценила она внешний вид близкого человека для Светлейшего князя: поджарый и красивый генерал-маиор Василий Попов, в свои сорок семь лет, выглядел изнуренным и постаревшим. Оно и понятно: бригадир армии, секретарь князя Потемкина-Таврического, потерял своего могущественного покровителя, коего искренне любил, как родного человека.

Поклонившись по-военному генералу Самойлову, Василий Попов подошел к протянутой руке императрицы, следом — к руке Браницкой, и сразу же подал государыне сверток, перевязанный лентой.

— Здесь ваши письмы, Ваше Императорское Величество, кои Светлейший князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический берег как зеницу ока, — проговорил он, сглатывая комок в горле, — кои он изволял держать все время при себе.

Приняв их, Екатерина, развязав ленту, выдернула из пачки одно из своих писем и пробежала по нему глазами. Глаза ее сразу увлажнились, она присела. Жестом, дрогнувшей руки, пригласила за столик остальных. Сложив, дрожащими пальцами письмо, вложив его назад, в пачку, она обратила покрасневшие глаза на Попова.

— Вы, Василий Степанович, прибыли весьма кстати, — молвила она. — Мой статс-секретарь отсутствует, поелику, мне бы хотелось, чтобы вы заняли его место ведать расходной суммой по моим комнатам, состоять начальником Комиссии прошений, a такожде, — государыня чуть помедлила, оглядывая прибывшего секретаря, и договорила, — начальником Горного корпуса.

Генерал, сначала вытянувшись, низко, по-русски, поклонился. Засим, выпрямившись, молвил:

— Благодарствую, Ваше Императорское Величество! Рад буду послужить Вам и Отечеству!

— Прошу вас, генерал, садитесь. Расскажите, о последних днях… — Екатерина чуть запнулась, — Светлейшего князя.

Василий Попов, взглянув на государыню, отвел глаза: Екатерина Алексеевна, как и Браницкая, одетая в траурную одежду, была слишком грустна.

— Плохо ему было, государыня-матушка, особливо, с конца сентября, — с горечью принялся рассказывать Попов. — Стоны князя надрывали наши сердца. Графиня Браницкая и лекари не отходили от его постели. Светлейший, как токмо боли унимались, начинал говорить о безнадежности своей жизни и со всеми прощался. Он уж не верил никаким нашим уверениям, что выздоровеет.

Екатерина, помедлив, печально испросила:

— Что же медики сказали после вскрытия? Не было ли отравления? Понеже здесь в Петербурге внезапно в тот же день умер наш банкир Судерланд, а князь Таврический, перед отъездом, обедал у него.

На сие замечание, удивленный Василий Степанович ответствовал:

— Медики уверены, что отравления не было, но желчь разлилась, и печень его полностью пришла в негодность.

Екатерина с расширенными глазами, с горечью, промолвила:

— Стало быть, все-таки печень… Вот результат его непомерного аппетита, ведь он ел и пил все подряд и помногу. Казалось, что желудок у него перемолотит и камни…

Генерал возразил:

— Последние годы, государыня, он ел изысканную пищу, — он помедлил, тщась объяснить толкоовее: — Как вам сказать… я знаю много генералов, кои имеют таковой же аппетит, однако живы и здоровы…

Екатерина, впившись в него глазами, не отводила их.

— Не знаю, что и подумать, — молвила она тихо. — Рассказывайте далее, генерал.

— Что еще сказать? — Попов, наморщив лоб, задумался. Графиня Браницкая напомнила:

— Князя посетили архиепископ Амвросий и грузинский митрополит Иона. Они со слезами умоляли его беречь себя, принимать лекарства и воздерживаться от вредной пищи.

— Что же, князь?

Попов поспешил ответствовать:

— Он отвечал, что не сумеет победить свой недуг, понеже страдает много времени, а облегчения не появлялось. Григорий Александрович полагался на волю Божию! А духовнику своему, Амвросию говорил, что тот ведает о том, что князь никому не желал зла.

Браницкая, державшаяся до сих слов, всхлипнула, прикрывая рот ладошкой. Одновременно с ней, тихо заплакала Екатерина. Судорожно сжимая в руке носовой платок, она тщилась остановить слезы.

Через минуты три, усилием воли, они успокоились.

— Продолжайте, уважаемый Василий Степанович, — попросила императрица.

Попов, искренне сочувствуя им, печально продолжал свое повествование:

— Еще в сентябре, хотя хворый, князь неоднократно писал к Безбородке о делах, о ходе переговоров с турками, об армии и прочих делах. Весьма сожалел, что, когда дела много, у него сил нет.

Тут, верный сподвижник покойного князя, с жаром заметил: — Но он, Ваше Величество, себя не щадил, уставал гораздо.

А между тем ему, пуще прежнего, становилось худо.

Императрица, как бы сама себе, промолвила:

— В том у меня никогда сумнения не возникало.

— Ваше Величество! — горячо вступил в разговор Самойлов. — Могло казаться, что мира не будет! Князь Потемкин настаивал на независимости Молдавии, на облегчении судьбы Валахии, на уступке Анапы, а между тем великий визирь с армией в сто восемьдесят тысяч человек, стоял на правом берегу Дуная, против Браилова и не соглашались на уступки. Мне мыслилось, что князь не положительно решителен был на принятие мирных предложений и трактовал все вежливости великого визиря с равнодушием и с самым неуважением.

Слушавшая его с аттенцией, императрица, отвела глаза.

— Да, я подозреваю, он хотел продолжения войны, дабы добраться до самого Царьграда, — молвила она в задумчивости, засим, обратившись к Попову, попросила:

— Рассказывайте далее, Василий Степанович, поведайте нам еще что-либо, что связано с князем в последние его дни.

Попов паки, почтительно поклонившись, продолжил:

— Ничто, Ваше Величество, не радовало его так, как ваши письма. А в последние дни, при напоминании Вашего Императорского Величества имени, всегда плакал.

Екатерина, скривив дрожащие губы, тихо молвила:

— А я все поверить не могла, что он скоро покинет меня.

Нервно раскрыв свой веер, она принялась обмахивать себя, как естьли бы, ей не хватало воздуха.

И Попов и Браницкая смотрели на нее с состраданием, хотя и самим было больно.

— Продолжайте, Василий Степанович, — паки изволила попросить Екатерина.

— Третьего октября, — продолжил Попов, — к полудню, совсем ослабевший, князь потребовал вывезти его из Ясс. Выезд назначили на следующее утро. Перечить ему было бесполезно. Он продиктовал мне последнее письмо Вашему Величеству, понеже о Вас он никогда не забывал.

В дороге ему стало совсем плохо. В ночь на шестое октября его, совсем слабого, по настоянию князя, вынесли из кареты и положили на расстеленный возле дороги, ковер с иконой Богородицы в руках. Умер он, Ваше Величество, тихо, и, когда конвойный казак положил на глаза покойному медные пятаки, никто из сопровождающих Светлейшего князя не поверил, что он мертв. Графиня Александра Браницкая с плачем кинулась на него, желая пробудить от вечного сна.

На оных словах, Александра согнулась в кресле, закрыла лицо. Смертельно побледневшая императрица, обмахивавшаяся веером, замерла. Веер выпал из рук.

Браницкая, опережая Попова, бросилась его поднимать.

— Василий Степанович, я должна попрощаться теперь с вами, — едва смогла молвить, выжимая из себя слова, императрица. — Увидимся на неделе.

Испуганные и сочувствующие серые глаза Попова заметались:

— Простите государыня-матушка, коли лишнее сказал.

— Ничего лишнего, Василий Степанович, не беспокойтесь. Ступайте.

Поклонившись, по-русски, в пояс, крайне опечаленный Попов удалился. Ушла, покинув скорым шагом свое окружение и Екатерина.

Записки императрицы:

Оставленный при моем кабинете, Василий Степанович Попов представил Грибовского Андриана Моисеевича. Сей молодой человек, работал в походной канцелярии Потемкина, под началом Попова. Грибовский владеет, по словам Попова, пером, составлял журналы военных действий, по которым составлялись донесения покойного князя Потемкина. Был на Ясском конгресе в обязанности конференц-секретаря. От оного Грибовского, из письма его к Державину, впервые стало известно о смерти Светлейшего князя. В Яссах он сумел заслужить расположение Безбородки и получил от него рекомендательное письмо. Здесь он сошелся с Платоном Александровичем и, переименованный из надворных советников в подполковники Изюмского конного полка, теперь назначен правителем канцелярии Зубова и сделался его правой рукой. Намедни, он назначен мною секретарем по принятию прошений 10 ноября, рескриптом, Александр Васильевич Суворов назначен командующим войсками Екатеринославской губернии и Таврической области.

* * *

Придворное общество заметило не вдруг, что влияние Зубова при дворе усилилось, как никогда ранее, и он, бессомненья, стал первым вельможей империи.

Пиит Державин, став в нынешнем году кабинет-секретарем при государыне Екатерине сие констатировал, особливо, после смерти Потемкина. Он рассказывал об том своему шурину художнику Капнисту. Жена и ее сестра весьма интересовались, чему была причина такового взлета Платона Зубова и он отвечал:

— Сему способствовует, прежде всего то, что Платон Александрович, претендуя на особливую роль в семье Екатерины, разделяет ее недоброжелательство к цесаревичу Павлу, и симпатизирует ее приверженности к любимому внуку Александру.

То же самое Державин говорил и в кругу своих друзей, бывая у них в гостях. Чаще всего они собирались, как всегда, у гостеприимного старика, Ивана Шувалова. Выслушав измышления знаменитого пиита по поводу небывалого взлета Зубова, Иван Иванович скрипучим голосом печально изрек:

— Жаль, рано ушел из жизни князь Потемкин. Жизнь в столице изменилась…

Гаврила Державин, поправив крест на своем красном бархатном камзоле, живо поддержал:

— Вы тоже заметили? Как-то жизнь в нашем Санкт-Петербурге, как бы стала скучнее, хотя, правду сказать, князь Таврический редко здесь бывал в последние годы.

— Да-а-амс, — задумчиво, поведя своими крупными зелеными в крапинку глазами и изрядно набрякшими веками, отозвался его друг, пиит Василий Капнист, — любопытная он была личность, ничего не попишешь! Его не было в городе, но как будто он был среди нас…

Екатерина Романовна, категорически, как естьли бы сей вопрос для нее был давно решеным, заявила:

— Я мыслю, доподлинно, его личность имела какой-то интерес, токмо в свете его связи с государыней Екатериной Алексеевной. Без нее, он был бы известен, пожалуй, токмо в своем полку или в армии.

— Вот уж не думаю так, княгиня! Хотя, вестимо, его связь с императрицей учинила свое дело, — возразил граф Федор Головкин с еще большей категоричностю так, что княгиня взглянула на него растерянными удивленными глазами. Не успела она открыть рот, как Гаврила Державин, сделав успокаивающий жест рукой, поспешил вмешаться:

— Там была не просто связь, господа! Колико я разумею, тамо, вначале, была гораздая любовь между ними, потом, как я заметил, промеж их существовала благородная непоколебимая дружба и согласный политический союз. Я весьма пристально наблюдал за ними в последний приезд князя Таврического и, уверяю вас, так оно и было.

Старик Шувалов, слушая, согласно кивал, засим изрек:

— Верно мыслите, Гаврила Романович: в результате всего оного, их дружба и необычные отношения привели к весьма важным свершениям для России: кто мог доселе побить османов? Никто! А Крым — целиком заслуга князя Григория Потемкина!

Александр Воронцов повел носом, нахмурил побитые сединой брови и возразил:

— Вестимо, надобно отдать должное князю: он взял Очаков и Измаил, поставил на место надменных турок, но сам вел себя сумасбродно, щеголял своей мало ограниченной властью. Разве не так?

Екатерина Романовна кивнув, добавила:

— Императрица многое ему позволяла. Никак не пойму, для чего она так к нему благоволила? Согласна: он был умен, остр на язык. И у меня оба брата умны и остры… Семен Романович около двадцати лет посланником в Лондоне. Александр Романович, — княгиня бросила взгляд на него, — при императрице в Совете, решает дела государственные. Ну, так что же? К ним никакого благоволения.

Брат посмотрел на нее насмешливо:

— Сестрица, я согласен: жаловаться по материи предостаточности ума, мне не приходится. Но где был Потемкин и где я?

— А что?

Граф Воронцов, сделав недовольную мину, неохотно объяснил: — Стало быть, во-первых, он хорош, как мужчина во всех отношениях: и лицом, и статью, стало быть. Ну, а я, обыкновенный сухарь, к тому же — довольно тщедушный. Из опальной, промежду прочим, семьи.

— А я бы сказала в адрес князя: «велик телом, да мал делом». Казнокрад! — парировала княгиня. — Вы думаете, отчего умер его родственник Михаил Потемкин?

Княгиня подождала, когда кто даст ответ, но все молчали.

— Так вот, мыслю, когда он, по приказу императрицы, прибыл в Яссы разбирать бумаги князя, и понял, что он вор, его и разбил апоплексический удар. Бедная его жена, Татьяна Васильевна! Она осталась одна с двумя малыми детьми.

Княгиня победно оглядела всех. Александр Романович, чуть помедлив, нахмурившись, возразил:

— Разве Михаил доехал до Ясс? Сие, княгиня, токмо твои приватные мысли. Известно, что он не доехал даже до Киева.

— Князь Потемкин был вальяжным, красивым, весь в брильянтах…, — молвил с некоторым восхищением Капнист.

— Ах, в брильянтах! — досадливо махнула веером Екатерина Романовна. — Зато сей странный Князь Тьмы, имея толико поклонниц, так и не женился.

Державин не замедлил возразить:

— Мыслю, не женился, понеже всю жизнь любил едино государыню Екатерину Алексеевну.

— Странная у них любовь! Ужели мужчины умеют так любить! — воскликнула Дашкова и осеклась, под взглядом брата.

Воронцов показывал глазами на их дядю, Шувалова. Иван Иванович, поправив свои седые усы, часто помаргивая, смущенно улыбнувшись, молвил:

— Уж не знаю, княгиня, к счастью, али нет, но я вот к таковым отношусь. Не смог я после императрицы Елизаветы Петровны, вновь кого-то полюбить.

Екатерина Романовна, сердито оправляя рукава своего платья, согласилась:

— Разумею вас весьма хорошо, граф, сама из таковых. После своего мужа ни на кого смотреть не имею желания. Вот толико лет и все одна…

— Да-а-а-мс, — молвил граф Федор Гаврилович, — боюсь, и я оным страдаю. Все один, да один… Жена то в Италии, то в Пруссии. Впрочем, Александр Романович и вовсе — холост, — съязвил он, уставившись на Воронцова.

Княгине хотелось сказать: «Зато у меня и графа Семена есть дети!» Но осеклась, понеже с ее собственными детьми она не имела связи уже более полугода.

Гаврила Державин задумчиво промолвил:

— Любопытные мысли иногда обуревают мудрую голову императрицы. Однажды она сказала мне, что не хотела бы умереть раньше, нежели ей удастся прогнать турок из Константинополя, сломать гордыню китайцев и завязать торговые сношения с Индией. К тому же, она желала бы дожить до ста лет, дабы объединить всю Европу под русским скипетром.

Державин гордо всех оглядел, как будто он был Екатериной.

— Каково! — добавил он.

— Да-а-а… С Потемкиным, можливо, мы бы и дошли до Индии, — изрек Шувалов.

Державин, не слыша реплики, продолжал:

— Свершения Светлейшего были, и впрямь, грандиозны, но вот ведь незадача: его завоевания увеличивали славу империи, однако восхищение, кое они вызывали, адресовали императрице, а буде какая неудача, ненависть доставалась князю, а не государыне.

— Да, что уж и говорить… Стало быть, князь Потемкин нашей государыне был «не по хорошу мил, а по милу хорош», — отозвался Василий Капнист.

— То-то и оно, Василий Васильевич! Хоть он и был медлителен в командовании, но был непревзойденным стратегом, как на суше, так и на море: он был одним из первых, кто применил одновременные действия морских и сухопутных сил на огромном театре военных действий, — медленно и глубокомысленно согласился с Капнистом Шувалов.

— Сказывают, Безбородко, приехавший в армию перед переговорами, был удивлен ее организованности, — небрежно заметил Федор Головкин.

Капнист, выразительно посмотрев на него, воскликнул:

— А то, как бы они побили турок? Наши солдаты, возглавляемые Суворовым, били их гораздо сильнее, нежели даже австрийцы, кои всегда считались лучшими воинами в Европе.

— Колико я ведаю, на его счету токмо победы, — отметил Шувалов.

Паки Екатерина Романовна возразила:

— Что ж, Иван Иванович, по-вашему, Суворова, может статься, можливо сравнить с Фридрихом Великим?

Шувалов, пожевав губами, важно изрек:

— Может статься! Касательно князя Потемкина: у него был свой гений, свое величие. А как он заботился о солдатах, и сравнивать ни с кем не надобно!

Дашкова удивилась:

— И вы, дядюшка, доподлинно ведаете об том?

Старый Шувалов мягко посоветовал племяннице:

— А вы полюбопытствуйте, княгиня. Ведь в армии у вас множество родных и близких офицеров, да и сын ваш, Павел Михайлович, тоже служит. Спросите у него.

* * *

Член Российской Академии, автор комедий и трагедий, преподаватель русского языка в Сухопутном шляхетском корпусе, Яков Княжнин, вдруг, сразу после революции во Франции, отдал свою новое рукописное произведение «Вадим Новгородский» директору Академии, княгине Дашковой, понеже пользовался ее особливой благосклонностью. Он не решался отдать свое детище в печать, понеже прекрасно знал, каковую реакцию произвела революция на императрицу Екатерину, и верно полагал, что «Вадим», где речь идет об узурпации власти, не понравится Ея Величеству. Отдав сию пиесу в надежные руки, уже изрядно болезненный писатель, простудившись, вскорости отдал Бугу душу, хотя говорили, умер он на следующий день после, допроса Шешковского. Зато теперь, княгиня Дашкова, будучи паки не в ладах с государыней, издала сие произведение на свой страх и риск и преподнесла его государыне. Прочитав «Вадима» Екатерина разгневалась не на шутку. Вольнодумство трагедии заметила не токмо она. Генерал-прокурор Правительствующего Сената, генерал-поручик Самойлов, прочитав ее, стал одним из самых непримиримых сенаторов, не приемлющих сей литературной трагедии и принимал всяческие меры к ее уничтожению. Несмотря на то, что партия экземпляров книги уже разошлась, Екатерина приказала изъять книги, где возможно: и у читателей, и книгопродавцев.

После заседания, касательно сей трагедии, государыня замешкалась, кого-то, видимо, поджидая. Все вышли и Александр Васильевич Храповицкий, любивший Княжнина, оказавшись на колико минут около императрицы, осмелился посетовать:

— Ваше Величество, не слишком ли уж много внимания со стороны сиятельных сенаторов в отношении трагедии Якова Княжнина?

Екатерина строго взглянула на своего секретаря.

— Книга вредна, сеет смуту, любезный господин Храповицкий! Не нужно сеять смуту! Тем паче, что покойному Княжнину теперь все равно.

Храповицкий, напуганный столь строгим изражениям государыни, выжидающе молчал.

— Естьли вы намекаете на строгость графа Александра Николаевича Самойлова, — продолжила государыня с некоторой категоричностью, — я с ним не ложно согласна и поддерживаю его настойчивое убеждение, что книга вредна!

Императрица пронзительно посмотрела на него, ожидая ответа. Храповицкий храбро пролепетал:

— Я понимаю, но не можно же сбросить с весов все остальное его наследие…

Екатерина перебила его:

— Скажу вам более, того: я весьма довольна графом Самойловым. Он умен, оным похож на своего дядю, князя Потемкина. Граф Александр Николаевич час от часу становится больше по руке. Он видит наперед далеко. Весьма далеко, чего вы, сожалительно, Александр Васильевич не видите, — завершила она с укором.

Таковое резюме государыни о графе Самойлове изрядно удивило Храповицкого, понеже многие его знакомцы отзывались о новом обер-прокуроре далеко не в лучшем свете.

— Ужели князь Александр Андреевич Вяземский не лучше нового генерал-прокурора. Вы так были довольны им, — вырвалось у него.

Екатерина посмотрела на него с явным неудовольствием.

— Стало быть, была довольна. Да. Касательно генерал-прокурора… С прежним у него равное усердие, но нынешний умнее.

— Да, конечно…

Екатерина паки прервала его:

— Ты думаешь, почему он получил Высочайшее соизволение на графство? — спросила, слегка успокоившаяся, многозначительно улыбаясь, государыня. — Просто так, голубчик, Александр Васильевич, ничего не учиняется!

Храповицкий намек понял:

— О, да, Ваше Императорское Величество! — ответствовал он, свято помня, что не далее, как неделю назад, государыня удостоила его сенаторства.

По оному поводу, государыня, изъявляя сие свое решение, говорила ему в день назначения:

«Александр Васильевич, я высоко ценю ваше умение ладить со всеми, поелику я удостаивала вас своими любезными шутками и, согласитесь, большой откровенностию во многих моих совершенно интимных делах».

Храповицкий склонился в поклоне.

— Ничего просто так не учиняется, верно! Для меня, Ваше Императорское Величество, огромное счастие, подарок судьбы, находиться подле вас.

Екатерина, с улыбкой, чуть кивнула и вдруг повела материю на другую сторону:

— Одно не разумею, друг мой, и давно желала спросить вас, отчего такой красивый и умный кавалер не женится? Ведь вам уже давно за сорок.

Храповицкий смутился:

— Есть у меня причина, государыня-матушка, — он, заметно волнуясь, сглотнул и кое-как выдавил:

— Люблю замужнюю женщину, Ваше Величество.

Екатерина, от удивления, приоткрыла рот. Не нашлась, что и сказать, лишь промолвила:

— Не знала, Александр Васильевич.

Про себя подумала: «Сожалительно, однако, что привержен ты, сударь, Бахусу. Даже ко мне умудряешься являться не тверезым. И то Богу благодарение, что любишь одну женщину, и верен ей. Не то, что граф Безбородко, позволяющий себе разгуливать по борделям в поисках женщин, хотя и народил себе детей от разных актерок».

Подошел князь Зубов и государыня изволила уйти с ним.

Храповицкий, глядя им во след, думал о себе: «Да, надобно знать тебе свое место, Александр Васильевич, а то попадешь, как писатель Радищев в Шлиссельбургскую крепость и еще спасибо скажешь, что не пришлось идти по Государевому, или, как теперь говорят, Екатерининскому тракту!»

Записки императрицы:

Писатель Княжнин умер до конфискации его пиесы «Вадим Новгородский», но участь его пьесы послужила причиной распространения в обществе слуха, что он умер не от простуды, как официально извещалось после его смерти, а от пыток в Тайной канцелярии. Ума не приложу, как рассеять сие людское мнение.

* * *

После смерти князя Потемкина, императрица часто болела. Государственные дела одолевали. В конце года, чуть ли не в день подписания Ясского мира, ей пришлось подписать указ, запрещающий евреям селиться за пределами «черты оседлости». Указ давал разрешение евреям на постоянное жительство в Белоруссии, Новороссии, части, вошедшей в Россию, Польши. Им воспрещалась запись в купечество, за исключением купцов первой гильдии в Москве, понеже оное требовали местные купцы, опасаясь конкуренции. Супротив евреев она не имела никакого недоброжелательства: сей указ был продиктован сугубо соображениями не допущения конкуренции со стороны еврейских коммерсантов, из-за чего могли пошатнуться позиции московского купечества. Собственно говоря, ограничение в праве передвижения и свободного избрания жительства существовало для всех, в значительной степени даже для дворян, поелику сей указ, по ее мнению, никак не должон был обидеть еврейское сообщество.

Платон Зубов, в связи с болезненными недугами императрицы, имея больше теперь свободного времени, не редко бывал в доме отца, где собирались все домочадцы. Всех, так или иначе, волновали события последних дней и самочувствие государыни.

— И как же императрица лечится, — любопытствовала Ольга Александровна.

Платон важно отвечал:

— Государыня не доверяет докторам, даже Роджерсону. Главное лечение — вскрытие вены, дабы выпустить, как она говорит: «дурную кровь». На прошлой неделе заметила по оному поводу: «Ну вот, последнюю немецкую каплю крови спустила».

— Ой, ли! — воскликнула Елена Александровна.

— Императрица еще та шутница, — саркастически заметила Ольга Александровна.

Граф Платон сделал вид, что не заметил злоязычия сестер и продолжил:

— Но все же, иногда прислушивается рекомендаций Роджерсона: упражняет тело, делает много прогулок по парку, отказывается от ужина, дабы утихомирить головную боль.

Старший брат, Николай, коий почти не бывал при дворе, вдруг спросил:

— Ужели она до сих пор разговаривает с немецким акцентом?

Платон, удивленно взглянув на него, нахмурившись сказал:

— Никакого акцента я у нее не замечаю. Правда в некоторых словах она умудряется делать ошибки.

Ольга засмеялась:

— К примеру, все знают, что в слове из трех букв «еще», она допускает четыре ошибки. Она говорит «исчо», и так же прописывает оное слово. Сестра так уморительно произнесла сие слово, что все захихикали. Платон, тоже смеясь, подтвердил:

— Да, есть у нее некоторые особенности в речи. Но, на мой взгляд, они токмо украшают ее речь, делают особливой.

Ольга, озадаченная совершенно справедливым ответом брата, не нашлась, что и сказать в ответ.

— Речь у нее, доподлинно, красивая, — изразил свое мнение и Валериан, — слушать ее — одно удовольствие!

Ольга, не отозвалась на слова младшего брата. Видя, что никто ее не поддерживает посплетничать о государыне, она сделала вид, что отвлеклась разговором с матерью.

— Ты бы лучше рассказала нам, что у тебя происходит с аглинским послом Чарльзом Уитвортом, — вдру, г совершенно безапелляционно, обратился к ней старший брат с каверзным вопросом.

Ольга, от негодования поперхнувшись, закашляла. Ни мало не смутившись, она, отдышавшись, дерзко ответствовал брату:

— А тебе то что, братец? Ты что, муж мой допрашивать меня таковым образом?

— А где твой муж? — напирал на нее Николай. — У тебя его как будто и нет. Делаешь все, что тебе заблагорассудится.

Ольга, покраснев, продолжала защищаться:

— А что я таковое делаю? Что худого люди добрые сказывают обо мне?

Отец осторожно вмешался:

— О любой красавице что-нибудь да говорят. А вы, Николай Александрович, поведайте нам, что говорят о вашей сестре?

Граф Николай долго просить себя не заставил:

— Говорят, что с сим аглинским послом махается наша сестра, — выпалил он, тоже изрядно покраснев лицом. Отец Зубов помрачнел.

— Правда сие, дочь моя?

Ольга, некрасиво исказив свое лицо, недовольно, почти яростно накинулась на брата:

— О чем вы изволите говорить, Николаша! Сей посол подходил ко мне колико раз на балу у Нарышкина и Голицыных. Ну и что? Муж мой противу Чарльза ничего не имеет!

— Ты сие брось, Ольга Александровна! — сердито проговорил отец. — Не хватало пересудов на твой счет. И так, со смертью Потемкина, на нас пальцем тычут, что якобы отравлен нами.

— Да, я что, — громко и зло возразила Ольга, — танцовать теперь не могу, когда приглашают?

— Танцуй со своим Жеребцовым. У тебя вполне достойный муж, — заявил Николай Александрович.

— А то боишься, граф Суворов не отдаст за тебя свою благопристойную дочь Машеньку? — ехидно задела та брата.

Отец бросил грозный взгляд на обоих:

— Может статься и не отдаст, коли что прослышит, — отрезал он. — А то мы не знаем сего благочестивого, богобоязненного чудака-генерала! Смотри мне, Ольга, не испорти жизнь своему брату.

— Кстати, когда же свадьба? — полюбопытствовал Платон. — Не назначили еще?

— Еще нет, — ответствовал недовольным тоном граф Николай Александрович.

— Ну, так не беспокойся. Дмитрию я помог, доволен наш оженившийся брат, и за тебя замолвлю слово, дабы ускорить дело, — пообещал он. Когда бы ты хотел сыграть свадьбу с его Суворочкой?

— Чем быстрее, тем лучше, — последовал ответ брата, мгновенно остывшего от жаркой перепалки.

* * *

Екатерина уже более недели не поднималась с постели. По настоянию Протасовой и Перекусихиной, в гости к императрице прибыла графиня Анна Нарышкина. Расцеловав уже выздоравливающую государыню, усевшись в кресле супротив нее, графиня, сняв нарядный чепец и поправив пышные волосы, принялась за расспросы:

— Ну, расскажите, драгоценная моя, матушка-государыня, каковые дела вас нынче беспокоят? Вижу, не сегодня — завтра, ужо порадуете народ выходом в свет после болезни.

Екатерина засмеялась:

— Дел Анна, непочатый край! Уж не знаю, каковыми новостями, али делами тебя и попотчевать.

Перекусихина, умильно взглянув на государыню, предложила:

— А расскажите, матушка-голубушка, об той жалобщице — купчихе, коей вы занимались последние дни перед там, как занедужить.

— И впрямь, Екатерина Алексеевна, расскажите-ка нам еще раз сей анекдот, — попросила и Королева, усаживаясь в ногах больной.

Екатерина паки засмеялась:

— И что вас так потрясло в оной истории? Ужели вы не знаете, что я имею обыкновение сама разбираться со спорными делами, и тщусь выступить справедливым и беспристрастным судией?

— О Боже, в оном никто не сумневается, государыня-матушка! Вы — едино у нас в России — сама справедливость, — заверила ее Королева. — Однако сей случай весьма любопытен, не правда ли Марья Саввишна?

— Правда, поелику и прошу нашу голубушку рассказать Анне Никитичне об том.

Екатерина улыбнулась всем:

— Расскажу, куда деваться? Токмо помогите мне с подушками.

Все три подруги помогли ей удобно устроиться среди больших и малых пуховых подушек.

Играя шелковыми кистями от ночной рубашки, Екатерина принялась за повествование:

— Так вот, однажды, в одной из церквей, я, совершенно случайно, повстречалась с помещицей, подающей жалобу Царице Небесной на Царицу земную, стало быть, на меня.

Анна Нарышкина от удивления открыла рот. Екатерина, видя оное, подтвердительно кивнула и с улыбкой продолжила:

— Мне передал ту записку Митрополит Московский и Коломенский Платон. — В оной записке, положенной пред иконой говорилось о несправедливом решении Сената, одобренного самой императрицей, по которому у помещицы отобрали землю.

— Вот тебе и помещица! — воскликнула с негодованием Нарышкина.

Екатерина, бросив на нее укоризненный взгляд, с упреком изрекла:

— Сама разумеешь, Анна Никитична, просто так никто таковую записку не напишет. Вот я и затребовала ее дело для пересмотра. За три дня я внимательно ознакомилась с ним.

— И что же? — заинтригованно любопытствовала Нарышкина.

— Я выяснила, что Сенат, на сей раз, допустил ошибку.

— И что же?

— Я приватно извинилась перед жалобщицей.

Екатерина замолчала, опять заиграла кистями от рубашки.

Королева, бросая уважительные взгляды на государыню, не выдержав, закончила:

— Той помещице не токмо вернули имение, но и преподнесли ценный подарок!

Никитична рассмеялась:

— Ай да, помещица! Ай да, умница! И каковое же имя у оной жалобщицы?

— Анастасия Болотова, — ответствовала Екатерина, — тридцати пяти лет, помещица весьма приятного вида.

Перекусихина переметнув взгляд от императрицы поочередно на всех, молвила:

— Вот и скажите, что Бога нет! Любит, знать, Бог оную купчиху!

— Надобно же так! — вдруг махнула рукой Нарышкина. — Что я вспомнила!

— Что такое?

— Я скажу вам, сей случай весьма похож на тот, что случился с Петром Великим, — с улыбкой поведала Никитична. — Помните, Ваше Величество, нам рассказывала графиня Мария Александровна Румянцева о том, как царь услышал от своего караульного, что Петр Алексеевич не праведно судит. Оказалось, император Петр подписал бумагу отнять у него деревню, понеже все свидетельства были противу того караульного: так корыстный стряпчий состряпал. Наш Петр Алексеевич затребовал бумаги, выяснил злоупотребление, вернул деревню прежнему владельцу, а стряпчего отправил по Государевой дороге в Сибирь.

Екатерина, тоже вспомнив сей рассказ Румянцевой, заулыбалась:

— Доподлинно сии две истории весьма похожи! — гордо молвила она, удивленно качнув головой.

— Похожи тем, что равнозначно закончены, добро восторжествовало, — заметила довольным тоном Протасова.

— У Великих, все велико, — заключила Перекусихина, поглаживая руку императрицы.

Записки императрицы:

В Санкт-Петербург прибыл граф де Шаузель-Гуфье, бывший посол Франции в Турцию. Надобно подумать о пенсии для него, как и графам Сен-При и Сенак-Мельяну.

* * *

Со смертью Светлейшего князя Таврического, императрица возложила на графа Платона Зубова, по его настоятельным просьбам, многие из тех должностей, которые прежде занимал князь. Граф Зубов был назначен Екатеринославским и Таврическим генерал-убернатором. Екатерина не забывала оделять своего любимца всеми возможными наградами и орденами, так, что их у него было более, нежели у любого другого заслуженного генерала.

Екатерина ведала об том, что должностей и наград у ее любимца с лишком много, но что делать, когда дитятя жаждет всего оного. А кто заслуживает более? Размышляя об этом, Екатерина отмечала как много скользких, бесчестных, мелких людишек вращается подле нее, думающих пуще всего о своем благополучии, нежели о благе отечества. Интриги, доносы, сплетни… Понятно, что «printemps de la vie ne revient jamais». И нет теперь тех, которые, ради нее и славы России, готовы были пойти на любой, даже безрассудный шаг! С ними ей не страшно было взойти на трон, они помогали ей править, выигрывать войны, расширять границы государства. Храбрыми, верными, самоотверженными были Светлейший князь Потемкин — primus inter pares! Князь Орлов и его братья, Захар Чернышев, Петр Панин, князь Волконский, княгиня Дашкова, Иван Бецкой. Слава Богу, живы среди таковых героев фельдмаршалы Суворов-Рымникский, и Румянцев-Задунайский, и Репнин, и адмиралы Орлов-Чесменский, Чичагов, Мордвинов, Круз, генералы Кутузов, молодой Валерьян Зубов. И далеко, но жив еще и Кирилл Разумовский. И в окружение ее есть еще порох в пороховницах: едино Безбородко чего стоит, и Лошкарев, и Морков, и Храповицкий, и Попов и немало других, сидящих наместниками и губернаторами по всей земле русской, а такожде и посланники ее за пределами империи — Воронцов, Голицын, Разумовский, Сиверс и многие другие, все здравомыслящие, преданные ей и отечеству. Хотя есть среди них и бездельники, и отъявленные негодяи. Про них едино можливо сказать:» собой красава, да душа трухлява». Что и говорить: «Autres temps, autres moeurs. — другие времена, другие нравы!»

Однако не может, пожалуй, ни один король на свете, особливо, ее братец, король Густав, похвалиться примерными людьми вокруг себя и все потому, что сам «по бороде Авраам, а по делам Хам».

А Платоша… Что ж: он еще слишком молод. У него все впереди… Надобно токмо помогать и учить его идти в правильном направлении. Хотя, известно, рожденный ползать, все равно не взлетит… Дай-то Бог, чтоб любимец ее не ползал. Хотя, птенцы, воспитанные ею, должны бы не просто летать, а высоко взлетать. Сожалительно, но нет полета у графа Платона Александровича. Ее окружению, конечно, не понять, как страшно их государыне остаться одной, один на один со своими мыслями, когда не с кем ими поделиться даже, с любящими ее, Перекусихиной и Нарышкиной. Разве могут они все понять, когда они — не Потемкин. Есть, конечно, Александр Строганов и Левушка Нарышкин, но у них свои дела, свои семьи, дети. Видит она, что не люб многим Платон Зубов, но она привыкла к нему, с ним она может хоть чем-то делиться. Да, в ней живет один единственный страх — страх одиночества. Она знает, что это такое и пережить его паки, на старости лет, у нее нет никакого желания.

* * *

Наступил первый Новый год без Светлейшего князя Потемкина. У Екатерины не было никакого настроения его праздновать. Но, как всегда, был преподнесен золоченый поднос с редкими фруктами. И паки она удивлялась, кто же мог оное ей послать. Последнее время, она все более склонялась к тому, что сим тайным ее поклонником, все-таки, был Александр Сергеевич Строганов. Но колико раз она не обращалась к нему признаться, что сие дело его рук, тот не признавался. Хотя ненадобно снимать с весов и Нарышкиных, и Барятинского, и Чернышева. Может статься, граф Чернышев шлет гостинец по просьбе почившего брата Захара? Светлейший князь говорил, что не ищет виновника, понеже, может статься, что поднос преподносится именно от него. Конечно же, не от него. Кто за него теперь сегодни принес бы ей сей золоченый поднос?

В начале года она отозвала из Парижу своего посланника, маленького, верткого барона Ивана Симолина, деятельность коего теперь ограничивалась тамо лишь ролью наблюдателя. Он слал депеши о событиях в стране и ходе революции. Накануне отъезда, Иван Матвеевич имел тайную встречу с королем Людовиком и его супругой, кои заявили ему, что единая их надежда — помощь иностранных монархов и, в частности, от русской императрицы. Для нее они передали письмо.

В последней депеше барон сообщал о своем намерении ехать в Вену, дабы передать письма от Марии Антуаннеты для брата — короля Леопольда и канцлера Кауница. Симолин доложил, что Францией управляют теперь якобинцы по названию от основной политической группировки. Король назначил любимого французами маркиза де Лафаейта командиром национальной гвардии — добровольческих сил по охране правопорядка.

Императрица Екатерина Алексеевна, довольная деятельностью Симолина, намеревалась направить его состоять в ведомстве Иностранной коллегии, и вместе с тем возглавить Юстиц-коллегии лифляндских, эстляндских и финляндских дел, понеже сам тайный советник происходил из рода прибалтийских немцев.

По прибытии в Санкт-Петербург, после посещения Вены, где барон Симолин передал письма Марии-Антуаннеты ее брату — австрийскому королю, он сообщил, что в августе французы переименовали Национальное собрание в Учредительное. Сие собрание приняло Декларацию прав человека и гражданина, отменившую феодальные привилегии и утвердившую основные принципы прав человека. Поведал и то, что недавно поползли слухи о замысле короля вернуть к власти аристократию.

Прознав сие, народ хлынул в Версаль, загородную резиденцию короля, и заставил его с семьей вернуться в Париж, где Людовик теперь жил, фактически, под арестом.

Екатерина чуть ли не заболевала от подобных сообщений. Сверх того, несмотря на дипломатический успех, достигнутый в ходе переговоров с представителями Англии и Пруссии, Ея Величеству не давали спокойно спать требования шведского короля о субсидиях и исправлении границы в Финляндии. Екатерина, зная приверженность братца Гу к королевской Франции, через своих агентов сумела подвигнуть Густава Третьего на создание роялистской коалиции направленной против революционной Франции. Сама же решала, откуда взять резервы на оплату обещанных субсидий. Сей вопрос так занимал ее, что она как-то в раздражении сказала Храповицкому:

— Дайте мне кончить с Турками! Договор с ними токмо что заключен. Я еще разбираюсь, как и куда его приложить. Я рада хотя бы тому, что могла на время занять Шведов Французскими делами. Может статься, мы сумеем вызволить короля Людовика из заключения. А уж я не останусь в стороне, помогу, как смогу.

Храповицкий ведал: на самом деле, она уже потратила не один мильон на благое дело спасения королевской семьи.

Записки императрицы:

Австрия и Пруссия заключили военный союз против Франции.

Революционная Франция объявила о конфискации и продаже имущества аристократов-иммигрантов.

Законодательное собрание Франции обявило войну Австрии, союзная ей Пруссия вступила в войну тоже.

* * *

Как раз, в это неспокойное время, Его Высочество Александр Павлович из ребенка превращался в юношу. Екатерина всегда уделяла немало времени и сил, дабы сделать из старшего внука достойного наследника Российского престола. Она продолжала строго следить за работой учителей и педагогов, призванных давать Великим князьям разнообразные научные познания, воспитать в них нравственность и чувство гражданской ответственности.

Важную роль среди превосходных педагогов, несомненно, играл талантливый и широко образованный республиканец и либерал, швейцарский гражданин Фредерик Сезар де Лагарп. Екатерина видела, как к нему привязан ее внук, понеже он оказывал исключительно сильное влияние на Александра, воспитывая в нем чувство справедливости, вольнолюбия и любви к ближним.

Александр, отвечая на вопросы бабушки об его отношении к своим учителям, говорил, что любит Лагарпа и, что тот имеет большое влияние на его образ мыслей, что он ему многим обязан. Екатерина даже ревновала Александра к учителю, понеже видела, как внук искренен и доверчив с ним. Екатерина была довольна Сезаром, понеже Саша рос таковым, каким она желала его видеть. Однако, два года назад, она была примерно удивлена, когда Лагарп принес ей работы обоих внуков на французском языке в виде писем с характеристикой о них самих. Екатерина обратила внимание особливо на сии строчки:

«Вместо того, чтобы себя поощрять и удваивать старания воспользоваться остающимися мне годами учения, я день ото дня становлюсь все более нерадив, я с каждым днем все более приближаюсь ко мне подобным, которые безумно считают себя совершенствами потому токмо, что они принцы. Полный самолюбия и лишенный соревнования, я чрезвычайно нечувствителен ко всему, что не задевает прямо самолюбия. Эгоист, лишь бы мне ни в чем не было недостатка, мне мало дела до других. Тщеславен, мне бы хотелось выказываться и блистать на счет ближнего… Тринадцати лет я такой же ребенок, как в восемь, и чем более я расту, тем более приближаюсь к нулю. Что из меня будет? Ничего…»

Взволнованная Екатерина перешла к письму Константина и нашла в нем не менее удручающие строчки:

«В двенадцать лет я ничего не знаю… Быть грубым, невежливым, дерзким — вот к чему я стремлюсь. Знание мое и прилежание достойны армейского барабанщика. Словом, из меня ничего не выйдет во всю мою жизнь».

Странно, чем же занимается их любимый священнослужитель и духовник Андрей Афанасьевич Самборский? Ведет ли он подобающие душеспасительные беседы? А Михаил Никитич Муравьев, преподающий этику, психологию, русскую словесность и отечественную историю? Она не раз беседовала с профессором Логином Юрьевичем Крафтом, Петером Симоном Паллас — преподавателями физики, математики, естествознания и географии, кои отмечали прекрасные способности мальчиков. Да и почему они должны быть не самыми лучшими? Колико любви и нежности отдает им их бабушка, не каждому таковая судьба выпадает! Колико аттенции к их воспитанию и обучению! Все учителя тщатся отдать им свои знания. Отец Андрей Самборский, к примеру, опричь всего прочего, знакомит их с практикой сельского хозяйства возле Царского Села. На мызе Белозерка, у него есть собственное имение, кое он ведет по последнему слову агрономической науки. Гуляя там с детьми, он заводит их в избы крестьян. И Александр и Константин примеряли на себя лапти, обмотав прежде ноги сермяжным сукном длиной около трех аршин от пальцев ноги до колена. Константин особливо ловко обходился с оными онучами. Примеряли на себя и ребячьи зипуны, и поддевки, и сермяги, и рубахи с косым воротом длинной почти до колен. Не меряли токмо холщевые, али кумачевые из немецкого сукна портки и подштанники.

Ходили Великие княжичи и на огороды, пасеки, в сады, на нивы, на скотные дворы, на луга и пашни, знакомясь с жизнью простого народа. И правильно: будущий царь должон знать образ жизни своего народа изнутри! Побеседовав с Лагарпом, Екатерина сочла оные сочинения внуков, не более, как изражение юношеского недомыслия. По большому счету, развитие у них совершенно нормальное.

К пятнадцати годам Александр превратился в крепкого, стройного и красивого юношу. Он был со всеми ласков и приветлив. Весьма очарователен в обращении с девицами и дамами, ровен в отношениях с друзьями. Однако, в делах с людьми была ему свойственна осторожность, скрытность и, как замечала Екатерина, какая-то двойственность, выработавшаяся в нем из-за постоянных противоречий между нею, его бабушкой, и ее сыном Павлом, его отцом. Екатерина прекрасно оное понимала.

Константин в четырнадцать лет тоже был весьма крепок, и был бы красив, коли не отцовский курносый нос. Все отмечали, что Его Высочество Константин Павлович не в меру дерзок и непослушен, но весьма умен.

Записки императрицы:

Митрополит Платон, чувствуя к себе враждебность со стороны синодального руководства, подал прошение об увольнении от епархиального управления, но его просьбе дан отказ.

С генваря сего 1792 года Иван Андреевич Крылов, владелец типографии, открыл журнал «Зритель». Сказывают у него около двухсот подписчиков. Основное направление — сатира. Прочла его «Каиб, восточная повесть» и «Речь, говоренная повесою в собрании дураков» Сказывают, он часто вступает в полемику с журналом Карамзина «Московский журнал».

Одобрила проект дворца архитектора Джакомо Кварнеги, коему повелела построить оный для Александра Павловича в Александровском парке.

* * *

Императорский двор получил сообщение о смерти Шведского короля Густава Третьего. При сем известии, Екатерина, расширив глаза, медленно осела на диван. И она, и Платон побледнели.

— Убит! Выстрелом в спину финном Якобом Анкарстремом! Во время карневала! — в ужасе вскрикнула Екатерина. — Что же это такое! Французский король арестован, как преступник, шведского убивают, австрийский король умирает своей ли смертью? Кто на очереди?

— Каковой ужас! Каковой ужас! — испуганно изрекал граф Зубов, нервно прохаживаясь от стола к столу.

— Как доложил курьер, король умер через двенадцать дней после предательского выстрела, — продолжал докладывать Безбородко, подавая бумагу и очки императрице.

— А причина? — испросил, пришедший в себя граф, заглядывая через плечо императрицы.

— Об том сам курьер не знает, но я полагаю, что король стал жертвой заговора аристократов, которые не простили Густаву переворот трехлетней давности.

Екатерина, возвращая письмо, уже спокойнее промолвила:

— Я предполагала, что ему тот переворот даром не пройдет. И главное, его дурацкая война с нами, которая ему ничего не принесла.

Помолчав, думая о чем-то, она довершила:

— Его бы еще раньше устранили, естьли бы не последний его отчаянный и победный бой при Рочесальме.

— На самом деле, победа эта была достигнута не талантом Густава, а ошибками нашего командования, особливо, Нассау-Зигена, — хмуро заметил граф Зубов.

Екатерина, задумчиво рассматривавшая бумаги на столе, изволила отозваться:

— Однако надобно отдать королю должное, он много сделал для просвещения страны. Недавно, как я знаю, он отдал Национальной библиотеке почти пятнадцать тысяч книг из своей личной коллекции.

— И он первый, Ваше Величество, начал вести борьбу противу якобинцев, — вмешался со своего места Морков.

— Еще бы! Ведь он так любил королевскую Францию! — заметила не без иронии Екатерина. — Теперь трон Густава займет малолетний сын. Колико ему лет?

Безбородко мгновенно доложил:

— Родился он в семьдесят восьмом, государыня-матушка.

— Хм. Стало быть, править за него будет его дядюшка, герцог Зюдерландманский. Что ж, узрим позже, что с оного выйдет. Qui vivra, verra, — сказала императрица. Засим, по всей видимости, дабы сменить материю разговора, она вдруг обратилась к присутствующим:

— Вы знаете, господа, к чести родственников Потемкина, они не забыли то место в степи, где испустил дух князь Таврический, кое отметил своей пикой казак Головатый. Через год после его смерти, его племянник, нынешний обер-прокурор Самойлов, поставил на том месте обелиск с высеченными на гранях надписями.

— Граф Суворов сказывал, — отозвался Аркадий Морков, — обелиск сей — классической формы. Рисунок его и белый камень, из которого он сделан, так напоминают фонтан в Николаевском дворце, что, скорее всего, проект стелы принадлежал тому же архитектору — Ивану Старову, коий был в большой дружбе со Светлейшим.

— Так оно и есть, — подтвердила императрица.

— А какая там эпитафия? — полюбопытствовал Головкин.

— Нет никакой эпитафии, — ответствовала государыня, — токмо, помню наизусть, со слов Самойлова, написано его имя: Григорий Александрович Потемкин-Таврический, засим год и день рождения, дата смерти. По краям надгробной плиты вылепнено семь позолоченных медальонов с названиями взятых Потемкиным городов и датами.

— Да-а-а, — вздохнул граф Безбородко, — у раки Светлейшего молятся местные жители и приезжие, в их числе бывал и генерал Суворов.

— А вы слышали, граф, как отозвался фельдмаршал граф Румянцев о кончине князя? — испросил Морков.

— Как не слыхивал? Он сказал, что Россия лишилась великого человека, а отечество потеряло сына бессмертного по заслугам своим.

Безбородко нахмурил лицо, видно было, что чувствительный советник императрицы, сдерживает слезы:

— Ему и я многим обязан, — сказал он, склонив голову. — Ведаю такожде, что граф Суворов скорбит об нем. Александр Васильевич ездил не единожды молиться на могилу Светлейшего.

— А как вы, Александр Андреевич, нашли армию, после смерти князя Потемкина? — паки любопытствовал Храповицкий.

Безбородко, на секунду чуть выпятив свои и так непомерно толстые губы и, проведя ладонью по крутому подбородку, одернув камзол и поправив манжет, отвечал с большой печалью в голосе:

— Я, господа, не переставал поражаться удивительному порядку в армии. А естьли и были какие-то огрехи, то ведь нельзя забывать, что при всем том, армия Потемкина побила турок, кои нанесли многочисленные поражения цесарцам. Коль помните, они считались в Европе гораздо лучшими воинами, нежели русские… Я там встретился с его племянником, Львом Энгельгардтом, коий рассказывал мне, что после погребения князя, он говорил с тремя гренадерами, служившими под началом Потемкина.

— И что же? — весьма ревностно изволила испросить государыня.

— Оные гренадеры поведали ему, что он им был, как отец, облегчал их службу, довольствовал их всеми потребности. Все они высказывали сожаление, что они более не будут иметь такого командующего.

У Екатерины сразу покраснели глаза, навернулись слезы.

— Какое двойственное отношение к князю Таврическому! — молвила она дрогнувшим голосом. — Невероятно! Враги обвиняли его в лени, разврате, нерешительности, сумасбродстве, лживости, некомпетентности в военных делах.

Она торопливо смахнула носовым платком слезы.

— Но, даже они, Ваше Величество, — набрался смелости из-разиться Безбородко, — признавали его мощный ум, силу характера, масштабное видение любой ситуации, а такожде смелость, щедрость и великие его достижения.

Екатерина с благодарностью взглянула на него.

— Да, недаром де Линь говорил, — молвила она, успокаиваясь, — что природа создала Потемкина из материала, которого хватило бы на сто человек. Его ум, мужество и энергия, а также многие дарования сделали его достойным места Первого министра Империи. Сей проницательный австриец заметил, что натура князя Таврического так широка, как сама Россия.

Храповицкий, дотоле согласно кивавший, но молчавший, вдруг выдал длинную сентенцию:

— Я мыслю, государыня-матушка, как завоеватель новых земель, Светлейший князь стоит рядом с Петром Великим. Так же, как Петр, он заложил новые города и построил флот, так же, как первый русский император, умер в пятьдесят два года. Но, как мне известно, стало быть, царь Петр бывал иногда весьма жесток и не забывал зла, а князь Потемкин-Таврический был человеколюбив и незлопамятен.

Екатерина кивнув, с грустью молвила:

— Племянница его, Александра Браницкая, удалилась в свои имения. Она построила у себя усыпальницу в память князя Потемкина-Таврического. Недавно Александра Васильевна писала мне, что заказала свой портрет с бюстом дяди на заднем плане. Сказывают, все почтеннейшие дамы, и, даже генеральши, подходят к ней к руке, а она запросто, без всякой надменности, ее подает им.

— Что сказать, — со вздохом молвил Безбородко, — кровь людская — не водица. Есть ей в кого быть: в мать, урожденную Потемкину, коя была сестрой Светлейшего князя Потемкина.

Не успела государыня Екатерина Алексеевна изволить покинуть кабинет, как Федор Головкин тихо, но язвительно заметил Моркову и Храповицкому:

— Воззрите-ка, на нашего обер-прокурора Самойлова… Знать, не забывает, кому обязан своему возвышению: вестимо, вскорости и памятник князю поставит…

Храповицкий возразил:

— Что мне нравится в нашей императрице: она знает, кого возвышать. Колико отличных людей она сумела определить к нужному делу. Она всегда мне говорила, что и искать способных людей не надобно: они под рукой, их токмо надобно поставить к делу, к коему они способны.

Граф Безбородко тоже отозвался:

— А что? При царе Петре были таковые люди, которые и грамоте не знали, а все-таки дело шло вперед. Стало быть, неурожая на людей не бывает, их токмо надобно уметь употребить.

Федоро Головкин ухмыльнился:

— Да-а-а. С Петровских времен много произошло перемен… Хотя, вот, касательно солдат, до сих пор в сутки им так и положено, что два фунта хлеба, два фунта мяса, две чарки вина и один гарнец пива.

— Ты забыл про наваристые щи с мясом, да кашу с маслом.

— Забыл, забыл! — засмеялся Головкин.

Записки императрицы:

Убит Шведский король Густав Третий.

Издатель «Московского журнала», Николай Карамзин, сочинитель «Писем русского путешественника», издал свою книгу «Бедная Лиза», коей зачитываются вся Москва и Петербург.

* * *

Да, много бед наделал, недовольный своей жизнью, народ Франции. Екатерина страшилась, что ее детище, ее любимое «маленькое хозяйство», столь быстро выдвинутое ею на путь благоденствия и славы, останется без всяких гарантий прочного существования. Революционная зараза, проникающая из Франции, заставляла дрожать всех монархов Европы, в том числе и ее. Спасти будущее России могла токмо конституционная монархия, и естьли бы Павел согласился на то, чтобы его власть была не самодержавной, то тогда бы она была спокойна. Однако, известные ей мнения наследника о власти, его вкусы и привычки говорили о том, что он мечтает о самовластии. Можливо ли давать таковую власть человеку с его характером? Ни Боже мой! Но, слава Богу, ее внук, Александр, имеет вполне достойный характер, и он уже взрослый человек. У нее уж заготовлен манифест, коий она обнародует в новом году. Слухи об том вовсю уже гуляют, хотя он готовился секретно. Ничто не можно скрыть при дворе! Поди, найди теперь бессовестных распространителей сих слухов! И результат сей рассекречености на виду: Великий князь Павел стал значительно реже появляться при дворе и все более оказывает пристрастия к своим опруссаченным войскам и всем гатчинским учреждениям. Его не смущает, что русские офицеры смеются над выправкой его солдат, облаченных в темно-зеленое прусское обмундирование, которые явно завидовали светло-зеленым мундирам пехоты, не говоря уже о синих — кавалерийских, красных — артиллерийских и, наконец, белых — флотских, установленных еще Петром Великим.

Императрице вполне понятно почему ее, от природы вспыльчивый и горячий сын, раздражен отстранением от престола: он считает трон принадлежит ему по праву. Так оно и есть. Но нужон ли России таковой неуравновешенный и сумасбродный, как и его отец, государь? И куда ему до нее, лучшей правительницы Европы! Так что пусть себе злится, пусть резко порицает правительственную систему матери, которая, конечно, далеко не совершенна и имеет свои изъяны. Однако: «собака лает, караван идет!» Слава Богу, она не собирается умирать и будет учинять все, дабы не узреть плачевного положения в своей империи. Посему государыня строго обошлась с издателем Николаем Новиковым, коий издавал крамольную литературу, заменив ему именным указом смертную казнь на пятнадцатилетнюю ссылку. Трем же его ближайшим помощникам объявила официальный выговор — «внушение» — и сослала по деревням, что вызвало недоумение князя Прозоровского. Он с большой тщательностью готовил процесс и ожидал, что суровый приговор постигнет не менее десятка масонов, связанных с Новиковым. Получив указ Екатерины, он с видимым недоумением на красивом, породистом лице, обратился к Степану Шешковскому:

— Позвольте мне, по дружбе вашего превосходительства ко мне, приватно сказать: я не понимаю конца сего дела, как ближайшие его сообщники, естьли он преступник, то и те преступники! Но до них дело видно не дошло.

— Вы имеете в виду членов сей шайки, яко те: Гамалей, Поздеев, Чулков, Енгалычев, Херасков, Чеботарев и Ключарев?

— Именно! Разве по допросам известной персоны, они не так важны, как сии семеро, правда, что сии более были движители сей материи?

Шешковкий поднял глаза к потолку, нехотя молвив:

— Сие дело государыни. Ей решать, нам исполнять.

Однако князь не унимался: разговаривая на сей счет с графом Федором Головкиным, своим приятелем, он возмущенно делился своими мыслями:

— Я думал, что из дела Новикова и его товарищей, будет большой публичный процесс, где, стало быть, будет имеет место разоблачение зловредных мартинистов — врагов отечества и престола. Ан, вот что случилось: ссылка помощников, а Новикову всего-навсего пятнадцать лет. Почему государыня решила свернуть дело? Может статься…

Не дослушав, Головкин безапелляционно заявил:

— Я разумею так: к концу следствия, государыня Екатерина Алексеевна поняла, что обвинение в масонстве, за которое по закону у нас не преследуют, пришлось бы предъявить половине людей из ее окружения. Вообразите, чем бы все могло закончиться? Не больше, не меньше — большим скандалом. Поелику, вместо публичного суда, Екатерина Алексеевна указом вынесла бессудное решение относительно Новикова, тем тихо завершив его дело. К тому же, Николай Новиков сидит в Шлиссельбурге не один, с ним пошел добровольно, до крайности преданный ему, доктор Михаил Багрянский.

— Добровольно? На пятнадцать лет?

— Бывают и такие люди. Колико я ведаю, Новиков помог ему поехать учиться в Лейден, и тот тамо получил степень доктора. Тоже масон, между прочим. Я слыхивал, он балуется переводом мистической литературы.

Князь Прозоровский, слушавший с аттенцией, сделав недовольную гримасу, изрек:

— Странно сие… Странные промеж них отношения… Да, теперь куда не кинь, всюду клин. Масоны одолели. Многие из них прикидываются дурачками, шутами гороховыми, мол: какой с дурака спрос?

— И заметь, многие из них в ближайшем окружении императрицы: и Елагин, и Репнин, и Морков и… да, что говорить, сказывают, сам Великий князь Павел промеж оных масонов.

Головкин принебрежительно изрек:

— Они умные дурачки. Настоящих глупцов наша императрица на дух не переносит, понеже трудно с полоумными и глупыми иметь дело, как изражается госудрыня: их всякая мелочь останавливает.

Князь усмехнулся:

— Известно: «заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет».

Граф Федор Гаврилович громко расхохотался.

— Что это ты? — хмуро испросил князь Прозоровский.

Отсмеявшись, граф Головкин поделился:

— Про обер-полицмейстера Петербурга, Екатерина Алексеевна часто сказывала, что он известный дурак — celui-ci ge profitera pas. И подлинно, ну и накуролесил сей дурачина!

На лице Прозоровского появилась презрительная улыбка:

— И князя Александра Куракина дураком обозвала, за то, что вошел в питейный откуп, как государыня изволила заметить: «не умея и своим домом управлять». А Матвей Апраксин! Тот тоже не лучше — как же не счесть его сумасшедшим, если он на старости лет просится записать его в третью гильдию.

— А, слыхивал про покойного графа Андрея Шувалова? — спросил граф Головкин.

— Банкира?

— Да, сей директор банка, камергер и надзиратель шпалерной мануфактуру, как раз незадолго до смерти, отпросился в отпуск на четыре месяца из-за болезней, принуждавших его пить железные опилки! Я был там, когда, улыбаясь, государыня Екатерина хоть и отпустила его, но ясно дала разуметь о «разстройке его головы».

И граф, и князь вместе захохотали:

— Это ж надо! Пить опилки! Железные!

Записки императрицы:

11 июля 1792 года родилась пятая дочь Великого князя Павла Петровича и его супруги Марии Федоровны, Ольга Павловна.

13 июля Россия с Австрией заключила военный союз противу Франции.

Ходили смотреть новый парадный портрет тайного советника Безбородки, исполненного И. Б. Лампи. Хорош собой наш советник; любопытно, что в его породистом лице заметна некоторая надменность.

* * *

Екатерина любовно оглядывала внука Александра. Тот с обожанием глядел на нее. Пригладив его волосы, она нежно поцеловала в затылок.

— Хорош ты у меня, Александр, будущий Русский император! В свои пятнадцать лет, ты хоть куда: хоть на трон, хоть в армию генералом.

Внук, целуя ее руки, смеялся и отвечал:

— Слышу слова любящей мамушки, а на самом деле, не дорос еще я ни до чего. — Он покосил веселые глаза на Екатерину Алексеевну. — Да и не перейду же я дорогу Великому князю, отцу своему.

Екатерина приложила палец к его губам:

— Сие — как Бог управит, Сашенька! Никто ничего на белом свете не знает, что будет завтра. А ты учись всему, чему токмо возможно. Вспомни своего Великого прадеда…

— Царя Петра Великого?

— Его самого. Ты, вестимо, ведаешь, что он был горазд умом, мастером на все руки. Видишь, какой памятник ему установила твоя бабушка?

— Знамо дело! Петр Великий — величина! А я тебе установлю, — сказал внук, преданно глядя ей в глаза.

Императрица, мягко улыбнувшись, обняла его.

— Может статься. Но, не так, мой милый, моя слава меня волнует, как твоя. Ты — мое наследство России. Коли будешь следовать праведными путями, станешь таковым. Помни, что добрая слава бежит, а худая — летит. Поелику ставлю тебе в пример Петра Великого.

— А дед, Петр Федорович, твой почивший муж?

Екатерина взглянула на него своим светлым проницательным взглядом, тем самым, который цесаревич любил больше всего: он говорил о том, что разговор будет сугубо конфиденциальным, токмо промеж ними двоими.

— Дитя мое дорогое, твой дед был весьма противуречивым человеком. Как тебе сказать? Не злым, но часто и не добрым, не дурак, но часто глуп, то ли верил в Бога, то ли нет, то ли имел вкус, то ли не имел, не стремился учиться, вникать в государственные дела. Хотел легко и просто прожить свою жизнь. Но разве, сынок, таковое возможно?

Александр, повернув к ней лицо, внимательно слушал. Он любил, когда бабушка называла его сыном.

— Стало быть, может статься, он не любил тебя?

Екатерина грустно молвила:

— Любил, как волк овечку.

Александр обиженно скривил губы:

— Отчего? Ты же такая красивая!

Екатерина, улыбаясь, благодарно поцеловала его.

— Милый мой Сашенька, «не красавица славится, а кто кому нравится». Так вот не по нраву я ему пришлась. Ему полюбилась, моя некрасивая и толстая фрейлина.

Александр, все еще обиженно скривив сжатые губы, недоверчиво взглянул на нее. Екатерина, успокаивая его, провела рукой по спине и продолжила:

— Твоя бабушка, с юности стремилась во всем приближаться, как можно больше к правде, а дед твой, с каждым днем от нее удалялся до тех пор, пока не стал отъявленным лжецом.

Екатерина паки погладила внука по руке и принялась объяснять:

— Он стал хвастливым обманщиком. Сие — отвратительный порок, Сашенька, и, Слава Богу, у тебя его вовсе нет. Так вот, слушай, что пришлось выдержать твоей бабушке, прежде чем она стала императрицей.

И она впервые поведала все, что полагала нужным рассказать повзрослевшему внуку о своем бывшем муже и своей жизни при нем. В конце рассказа, Александр, внимавший с расширенными глазами, выказывающими большой интерес, жалостливо молвил:

— Бедная ты, бедная, моя бабушка! Как же ты сумела все выдержать!

От сей реплики обожаемого внука, Екатерина с трудом сдержала слезы:

— Сама не знаю, сынок! Сумела! Выдержка, терпение и труд все перетрут, мой милый.

Записки императрицы:

Все лето при дворе были заняты выбором состава чрезвычайного посольства в Константинополь для возобновления давно прерванных дипломатических отношений с Турцией. Указом от десятого октября полномочным министром назначен камер-юнкер Виктор Кочубей. Опричь него, в чрезвычайные послы метили сперва Павла Потемкина, но он внезапно тяжело заболел, потом Завадовского. Наконец, остановились на генерал-поручике Михаиле Илларионовиче Кутузове. Он и Кочубей, со всем составом посольства, долженствуют прибыть к первому марта следующего года в приграничное селение Дебоссары, где должны будут встретиться с турецким посольством, двигающимся к Санкт-Петербургу. Посольству, под руководством Кутузова, поручается подробно изучить дорогу, по которой, возможно, в будущем, пройдут русские войска от Дуная до турецкой столицы.

Иван Иванович Бецкой пригрел у себя в доме на Миллионной улице рифмоплета Ивана Крылова. В прошлом году он написал оду на заключение мира со Швецией: весьма посредственное произведение. Последнее время, сказывают, он часто хворает.

* * *

В предрождественские празднования, императрица призвала в свой кабинет посланника Франции, Эдмона Шарля Женэ.

В просторном кабинете находился граф Александр Безбородко, Аркадий Морков и Платон Зубов.

Бледнолицый от природы, изрядно побледневший от волнения, высокий, короткошеий, в светлом парике, поверенный в делах Франции, вошел и, сделав глубокий поклон всем присутствующим, подошел к руке императрицы Екатерины Второй. Посланник присутствовал на аудиенции с русской императрицей в третий раз и, на сей раз, паки отметил про себя ее женскую привлекательность и приветливый располагающий взгляд.

— Господин Женэ, не будете ли вы так любезны изволить поведать, что же происходит у вас во Франции? — обеспокоенно обратилась к нему императрица. На что посланник дрогнувшим голосом ответствовал:

— Короля и королеву заключили в тюрьму в Темпль, Власть перешла к Конвенту. Монархия, Ваше Императорское Величество, пала…

Взволнованный дипломат, сглотнул, голос его пресекся, но он оправился и продолжил:

— Совсем недавно, в декабре прошел суд над королем. Его обвинили в заговоре против свободы нации и в покушении на безопасность государства.

— Король признал свою вину? — спросила, в конец разволновавшаяся, Екатерина.

— Нет, не признал, тем не менее, с перевесом в один голос, был приговорен Конвентом к смертной казни через гильотину. У нас теперь все казни проходят через оную страшную машину.

Екатерина поморщилась: ей еще весной поведали, что собой представляла машина изобретенная неким профессором Жозефом Гильотеном.

— Когда назначена казнь?

— Двадцать первого генваря.

— Боже, неужели никто и ничто не может их спасти?! Что думают остальные Бурбоны? — гневливо испрашивала императрица и, не ожидая ответа, продолжала:

— Разбежались, попрятались и боятся высунуть свои головы! Ужели мне придется слать туда к вам свое войско, дабы спасти их? Не ближний свет, однако, пройти моим солдатам отсель до Франции.

Дипломат, представлявший республиканскую страну, поклонился, почтительно отступил:

— Не ведаю, Ваше Императорское Величество…

Поверенный еще раз склонился в глубоком поклоне. Екатерина паки обратилась к нему:

— Нас не ложно беспокоят события, происходящие во Франции. Мы понимаем, что жизнь не стоит на месте. Надобно учитывать перемены и не следует оставаться глухим к общему крику народа. Мы даже не возражаем противу парламентского правления в помощь монархии. Парламенты — есть великий рычаг, могущий принести огромную пользу, когда умеют направлять его и мудро распорядиться его действиями. Так как очень многие фамилии и лица связаны по своему положению с парламентами, то вот и средство образовать из них многочисленную партию для поддержки монархии. Желание свободы можно тоже удовлетворить добрыми и мудрыми законами… Не так ли, господин Женэ?

— Полагаю, что вы во многом правы, Ваше Императорское Величество!

Екатерина одарила его своим глубоким проникновенным взглядом и продолжила:

— Мы стоим за возвращение королевской власти, какой она была до революции. Однако видим, монархи Европы ничего не предпринимают. Безумная же революция продолжает разворачиваться, демонстрируя всему миру беспримерные бесчинства авантьюиристов и негодяев, захвативших власть.

Екатерина прервала свою речь, обернувшись сначала к Зубову, затем к Безбородке, как бы спрашивая: что бы еще внушить французу касательно возвращения королевской власти? Но те сидели смирно, не поднимая глаз.

Помолчав, Екатерина, изрекла:

Мне поведал наш экс-посол во Франции, барон Симолин, что разговаривал с графом Кауницем по оному поводу, но тот изволил остудить его надежды на поддержку монаршей семьи. Сей министр полагает, что сложившееся положение австрийской дочери, не стоит того, чтобы волновать целую нацию.

Де Женэ, не глядя в глаза, грустно поведал:

— В том-то и вся суть, Ваше Императорское Величество: никто, может статься, справедливо, не желает ввязываться в войну из-за монархов, даже самые близкие родственники королевы. А графу Кауницу, члену венской ложи ордена иллюминатов «У трех канонов», тем паче дела до нее нет.

Екатерина, переглянувшись с Безбородко и Зубовым, многочисленно помолчала, затем, усмехнувшись, молвила с иронией:

— Справедливо? Хм. Что ж, граф Кауниц, известный под масонским именем «Цезарь», тем не менее, много печется о своем монархе и империи. Словом, Кауниц искусный дипломат. Лучше поведайте нам, что вы знаете о господине де Сегюре? Мне докладывали, он был отправлен с верительными грамотами к папе Римскому, но его, якобы, не приняли.

Все еще смущенный, Женэ, поклонившись, сообщил:

Недавно, после его дуэли в Берлине, где граф Луи-Филипп де Сегюр служил послом Франции, ему пришлось уйти в отставку.

Екатерина пытливо посмотрела в глаза поверенного.

— Сказывают, он окружен якобинскими воздыхателями?

— Полагаю оное — наветы французских эмигрантов, Ваше Императорское Величество. Революция лишила его почти всего состояния. Посему, невероятно, чтобы он стал якобинцем.

— Я тоже никогда бы не поверила, что он подался к якобинцам, — молвила императрица. Глаза ее выражали печаль. — При случае, господин Женэ, прошу вас передать ему мои наилучшие пожелания. Я верю, что впереди его ожидает высокая карьера в родном отечестве.

Поверенный паки глубоко склонился пред императрицей.

Передам, Ваше Императорское Величество, с превеликим удовольствием!

* * *

За десять дней до образования Тарговицкой конфедерации, польский патриот Тадеуш Костюшко, недавно прибывший на родину из Америки, где он храбро воевал за ее независимость от Англии, бывший в самых дружеских отношениях с Джоржем Вашингтоном, получил должность командира дивизии под Киевом. Как и все, он узнал о создании Тарговицкой конфедерации, которая объявила конституцию незаконной и требовала теперь отмены всех предыдущих законодательных актов, судебных учреждений и действовавших комиссий. Спустя четыре дня после ее образования, русский посланник, Яков Булгаков, вручил польскому правительству декларацию, в которой указывалось на предыдущую конституцию, как на повод к разрыву между их странами. Декларация Булгакова призывала поляков возвратиться к прежней конституции, вернуть законность и свободу. Вестимо, со стороны России здесь было лицемерие: ее меньше всего заботили законность и свобода сей страны. Опричь того, императрица искренне полагала, что сия нация не способна существовать самостоятельно и, что сия неспособность — природный порок поляков. Она была уверена, что включение их земель к России принесет полякам токмо благо.

Но не одна императрица Екатерина Алексеевна, грешила оным: соседствующие с Речью Посполитой страны, тоже своекорыстно полагали, что новые конституционные реформы ослабят их влияние на внутренние польские дела. Вездесущий и весьма пронырливый польский посланник в России, Антони Августин Деболи, перманентно доносил королю Станиславу о действиях, предпринимаемых против Речи Посполитой. Конфедерация, тоже, как истинные патриоты, среди коих — Игнатий Потоцкий и Коллонтай, было забеспокоились, но из Петербурга их успокоили.

По обнародовании Булгаковым декларации, в тот же день, имея необходимый предлог для вторжения, русские регулярные войска, под командованием генерала-аншефа Каховского и генерала Кречетникова, прошли из Бессарабии через границу Речи Посполитой. Не прошло и полугода после русско-турецкой войны, как началась русско-польская война.

Ни Пруссия, ни Австрия намеренно не предприняли никаких попыток помочь Польше. Опричь того, русские имели большое преимущество в боевом опыте. Тарговицкие конфедераты шли за русской армией, помогая разгромить войска короля Станислава-Августа, на первых порах сопротивлявшегося оккупации своей страны Россией. В скорости были взяты города Вильно и Гродно, понеже польская армия из сорока тысяч не могла противиться стотысячной русской армии. К июню армия генерала Каховского перешла Буг и овладела стратегическим пространством между Бугом и Австрийской границей.

Яков Степанович Булгаков был отозван из Варшавы в Петербург. Его место занял, вызванный из своего поместья, опальный барон Яков Ефимович Сиверс. Посылая в Польшу умного, проверенного соратника, хоть и недавно опального, она, предельно четко изложила ему свое отношение к польскому вопросу в своем к нему рескрипте.

«Не столько заботимся мы сим могущим воспоследовать событием, колико расположением нынешнего пагубного французского учения до такой степени, что в Варшаве развелись клубы, наподобие Якобинских, где сие гнусное учение нагло проповедуется и откуда легко может распространиться до всех краев Польши и, следовательно, коснуться и границ ее соседей. По испытанию прошедшего и по настоящему расположению вещей и умов в Польше, то есть по непостоянству и ветрености сего народа, по доказанной его злобе и ненависти к нашему, и особливо по изъявляющейся в нем наклонности к разврату и неистовствам французским, мы в нем никогда не будем иметь ни спокойного, ни безопасного соседа, иначе, как приведя его в сущее бессилие и немогущество».

Сиверс не хотел заниматься неправедным, на его взгляд, делом. Но, как и когда-то Никита Панин, бывший противу раздела Речи Посполитой, провел его, как и Панин при первом разделе, блестяще.

Записки императрицы:

Сегодни благославила на брак, племянницу покойного князя Григория Потемкина-Таврического, вдову графа Михаила Потемкина — Татьяну Потемкину на брак с князем Николаем Борисовичем Юсуповым, коий недавно вернулся из Италии, где был с посольством.

В возрасте сорока восьми лет умер сочинитель Денис Иванович Фон Визин.

* * *

В самом начале года был осуществлен второй раздел Польши, коий был увержден, созванным Тарговчанами-Гродненским, сеймом. Согласно оному соглашению Россия получила белорусские земли до линии Динабург, Пинск, Збруч, восточную часть Полесья, украинские области Подолье и Волынь.

Зубов, потирая руки, покровительственно оглядывая присутствующих в коллегии чиновников, радостно говорил:

Словом, хорошо начался сей новый год, друзья мои! Подписана вторая конвенция!

Безбородко, собрав брови, молвил:

А первая конвенция, кстати, была подписана двадцать лет назад, в семьдесят втором, токмо тогда ее делили три страны. А новая конвенция заключена теперь без Австрии, промеж России и Пруссии.

Круглолицый и короткий полковник Адриан Грибовский, уже год управлявший канцелярией графа Зубова, полюбопытствовал:

— Легкое ли это было дело, граф?

— Не ведаю. Меня там не было. Сим делом занимался граф Никита Иванович Панин.

Платон Зубов фыркнул:

— Легкое-нелегкое: на сей раз, поляки собрали в Гродно Чрезвычайный Сейм, окружили его плотным кольцом войск, вот Сейм-таки и проголосовал за раздел Польши.

Оглядев всех горящим и, вместе, самодовольным, взглядом, он продолжил:

После первого раздела Польши, Ея Величество, сказывала мне, что не помышляла о последующем ее разделе. Но революция во Франции и бесконечные волнения в Польше, заставили ее по-другому посмотреть на новый раздел, которого упорно добивался, всем нам известный, неуемный в своих амбициях, прусский король Фридрих-Вильгельм. И я, не скрою, настаивал на сем разделе: пора было утихомирить строптивых ляхов!

Аркадий Морков, вступив в разговор, внушительно сообщил: — По последнему разделу Россия получила территорию в двести пятьдесят тысяч квадратных километров — Правобережную Украину и Белоруссию с Минском, а Пруссия присоединила к себе пятьдесят восемь тысяч квадратных километров земли с городами Познань, Гданьск и Торунь. Сие, господа, обширные приобретения!

Николай Новосильцев, новый член коллегии, заинтересованно обратился к Безбородко:

— Отчего императрица так долго терпела их новую конституцию, направленную противу нас?

— Не так-то просто было оное сделать, — принялся разъяснять Безбородко. — Занятая войной с Турцией, она не решилась сразу резко воспротивиться новой польской конституции, принятой в мае девяносто первого года. Она благоразумно направила в Польшу Якова Булгакова для выявления несогласных с конституцией влиятельных лиц, дабы образовать новую конфедерацию, направленную на уничтожение конституции, не признававшей над собой влияния России.

Довольна ли теперь императрица? — паки полюбопытствовал Грибовский.

Зубов, играя золотым брелком от часов, буркнул:

— Государыня почитает оное справедливым, учитывая реакцию Польши и Литвы на кровавую Французскую революцию.

— Ну, да! А кто, опричь нее, отважился бы бросить вызов польским республиканцам, поддерживающих ненавистных парижских якобинцев? — задал вопрос ироническим тоном Аркадий Морков.

Безбородко, паки терпеливо выступил со своими объяснениями:

— Императрица, граф Аркадий Иванович, положила немало труда в подготовке партии польских аристократов, приверженных России и настроенных противу принятых Сеймом решений. Она так устроила, что новая конфедерация долженствовала была обратиться к ней за помощью в восстановлении старой Конституции, гарантом которой, еще при первом разделе, выступала Россия. Формирование сей новой конфедерации началось еще князем Потемкиным, и было завершено, мною, когда я ездил в Яссы. Король Пруссии тоже не дремал, предпринимая все возможное, дабы добиться своей цели — раздела Польши.

Граф Морков, внимавший с аттенцией, испросил:

— И кто же те, кто повел за собой оппозицию?

— Кто возглавил их? — переспросил Безбородко и ответил:

— Магнаты таковые, как Феликс Потоцкий, хорошо известный нам, Ксаверий Браницкий, Северин Ржевуский и генерал Коссаковкий. Они собрались в городке Тарговице, принадлежавшего роду графов Потоцких. Под руководством посланника императрицы — Василия Степановича Попова, они сумели основать таковую конфедерацию.

Грибовский, оглянувшись на графа Зубова, несмело зметил:

— Смею предположить, что императрица вела двойную игру.

Зубов, подняв крутую бровь, язвительно усмехнулся:

— А кто ведет честную политическую игру, желалось бы у вас, господин Грибовский, испросить? Поляки получили то, чего заслужили! Тарговчане приезжали, сами вели переговоры с императрицей. Я там присутствовал. Просили помощи, она им обещала.

— Но ведь не выполнила обещания, — усмехнулся теперь Морков.

— Да, не выполнила, — запальчиво парировал Зубов. — Она устала от бесконечных незадач с оной страной. Да и Фридрих-Вильгельм изрядно давил.

Безбородко поспешил на помощь Зубову:

— Поляки желали восстановить прежнюю шляхетскую вольницу, кою государыня ненавидит всей душой. Вот и получили не то, о чем им мечталось.

Николай Новосильцев, слушая всех, вздохнул:

— Кто же у нас теперь там послом?

— Как кто? — переспросил возмущенно Зубов. — Яков Ефимович Сиверс. Он-то все и устроил.

Дневник императрицы:

Австрийский город Кобленц захвачен французской революционной армией. Армия принцев Конде, д‘Артуа, де Гиза перебрались из Вестфалии в Верону.

В. Каховскому, будущему губернатору Могилевской области, направлено письмо, чтобы с вступлением новых провинций под скипетр наш, в оных польских землях пресекались всякие угнетения, притеснения, несправедливости, разбои, смертоубийства. Словом, чтобы сии провинции ставшие нам покорны силой оружия, чтобы добрым, снисходительным управлением нашим, смогли в скором будущем все сердца людей живущих в оных уездах, почитать их отторжение от анархии Польской Республики за первый шаг к их благоденствию.

До нас дошли вести, что в Японии произошло чудовищное землетрясение на одном из островов, унесшее более пятидесяти тысяч жизней. Остров исчез в водах, пробудив к жизни вулкан.

* * *

После смерти Иосифа Второго, австрийское государство находилось в полном расстройстве из-за войны с турками. Общество было крайне недовольно происходящим и новому королю, младшему брату Иосифа, Леопольду, пришлось приложить немало тщаний, дабы успокоить национальное волнение. Австро-турецкая война закончилась приобретением кое-каких земель. Королю было не до Французской революции и не до сестры, ему неможилось и государственные дела едва двигались. Все-таки прусскому королю Фридриху-Вильгельму удалось, при помощи своего посла Бишоффвердера уговорить его министра, князя Венцеля Кауница, на оборонительно-наступательные действия против Франции. Кстати, почти сразу после оного соглашения, старый дипломат ушел в отставку. Но неожиданно, первого марта, в возрасте сорока четырех лет король Леопольд Второй Габсбург скончался от воспаления легких. На престол взошел его двадцатичетырехлетний сын Франц, унаследовавший, помимо титула императора Священной Римской империи, титулы короля Венгии, Богемии, Хорватии и Славонии, Галиции и Лодомерии. Уже через месяц, в апреле, сей молодой и воинственный король повел свои войска на Францию, угрожая разрушить Париж, в случае, естьли что-нибудь случится с его теткой, Марией-Антуанеттой, или с кем-то из королевской семьи. Оскорбленная Франция сама объявила войну Австрии, войска которой перешли ее границу. В конфликт не замедлили втянуться Англия, Голландия и Испания, образовавшие с Австрией и Пруссией, антифранцузскую коалицию. Народ Франции, в пику нападающим, сплотился вокруг правящей революционной власти, конституцию отменили, создали Национальный конвент, и через четыре месяца, в генваре, наперекор всему миру, казнили самого короля.

Как всем стало известно позже, король Людовик казался безучастным к своей грядущей казни. Весь предыдущий год он беспокоился о своем знаменитом соотечественнике, мореплавателе, графе Жане-Франсуа Лаперузе, корабли коего, последний раз видели в Порт Джексоне, в Австралии, и вот уже три года не было от него никаких известий. Выходя на эшафот, он не показал никаких признаков волнения, токмо спросил сопровождающего его лицо: «От Лаперуза ничего не слышно?»

Нет, от Лаперуза тот ничего не слышал.

Записки императрицы:

21-го генваря 1793 года Людовика Шестнадцатого гильонтинировали, якобы за государственную измену. Сей фактум вызвает у всех ужас. От оного страшного известия я слегла. Страной фактически управляет Комитет общественного спасения, возглавляемый бесчеловечным Максимильеном Робеспьером. Сказывают, якобинский террор достиг своего апогея. Началась гражданская война; теперь против безбожников и цареубийц стали объединяться соседственные страны. Союзная Австро-Прусская армия под командованием герцога Брауншвейгского вторглась во Францию. Вместе с ними в походе участвует и «армия принцев». Здесь и Конде, и д’Артуа, и де Гизы. Венесуэлец Миранда стал жирондистом во Франции. Теперь он в чине бригадного генерала и командует дивизией в Северной армии. В текущем году, французские войска под его руководством взяли Антверпен. И теперь он главнокомандующий всех Бельгийских войск.

Завтра Храповицкий обещает принесть мне почитать «Письма русского путешественника» Карамзина, автора «Бедной Лизы». Сказывают, он якшался с издателем Николаем Новиковым.

Генерал-фельдмаршал Николай Репнин, вернувшись с фронтов турецкой войны, некоторое время провёл в Воронцове в своём имении под Москвой. Намедни получил назначение на должность рижского губернатора.

* * *

Незаметно, как чаще всего случается в жизни, оглянуться не успела императрица, как подоспело время женить уже не сына, а внука, любимейшее ее создание на земле. Екатерина положила, что пора подумать о достойной невесте, поиском коей она доверила заняться посланнику при германских дворах, графу Николаю Петровичу Румянцеву, сыну фельдмаршала графа Петра Румянцева-Задунайского, героя первой войны с турками. Граф, не медля, передал портрет принцессы Луизы Баденской через курьера Коллегии иностранных дел, служившего графу Безбородке, графа Евграфа Комаровского. Екатерине понравилось миловидное лицо девочки, и она, не отодвигая дело в долгий ящик, одобрила кандидатуру дочери наследного Баденского принца Карла Людвига и его супруги Амалии, известной всем своей добродетельностью. Их четыре дочери славились на всю Европу здоровой резвостью, красотой и добрым нравом. Графам Румянцеву и Комаровскому, по указу Екатерины, следовало по-отечески, особливо присмотреться к двум старшим принцессам — Луизе-Августе и Фридерике-Доротее. В случае, естьли, по их разумению, девочки окажутся достойными невестами для Великого князя Александра Павловича, следовало добиться согласия родителей на поездку сестер из их родного Карлсруэ в Санкт-Петербург. Граф Румянцев, бывши в восторге от Луизы Баденской, учинил все, дабы оное случилось.

Как всякая любящая бабушка, Екатерина, беспокоясь, дабы ее любезный внук не ударил лицом в грязь в первую брачную ночь, положила подготовить его к новой жизни, как когда-то она позаботилась и о Павле. Боязнь, что ее отпрыски унаследуют болезнь и страхи своего покойного мужа Петра Федоровича, заставила ее не забыть сию деталь на кануне его брачной жизни. Посоветовавшись с Перекусихиной, они решили сподобить на то молодую вдову, Екатерину Васильевну Торсункову, двадцати лет, урожденную Перекусихину.

Стояла прекрасная, необычно долгая, теплая и весьма тихая осень. Листья на деревьях в Петербурге еще не опали, украшая город золотом и багрянцем. Дождей почти не было. В последний день октября императрица встречала желанных гостей в приготовленных для них роскошных апартаментах Шепелевского дома, коий, специально к оному событию, был перестроен архитектором Старовым. Был изменён фасад, надстроен четвёртый этаж, перепланированы и заново отделаны помещения. Старов устроил в месте соединения лоджий с Шепелевским домом — квадратный двухсветный Мраморный зал.

Вот, наконец, карета с принцессами прибыла. Луиза, не дожидаясь сестры, живо вбежала по лестнице и наткнулась на императрицу Екатерину Алексеевну, коя встретила смущенную принцессу весьма радушно, трижды поцеловав в щеки. По всему было видно, что государыне она сразу пришлась по душе. Выбор, однако оставался за юным Александром. И его избранницей, на радость бабушке, оказалась старшая — Луиза.

Через неделю, по приезде принцесс, императрица спрашивала своего советника Протасова, кавалера и воспитателя Великого князя:

— Александр Яковлевич, как, по вашему разумению, мой внук воспринимает принцессу Луизу?

Александр Протасов с готовностью ответствовал:

— Я полагаю, Ваше Величество, Его Высочество Александр Павлович совсем недавно обходился с старшею принцессою весьма стыдливо, приметна в нем была большая тревога касательно нее. И вот теперь, я полагаю, у него начались первые к ней чувства.

— Стыдливо? — переспросила озадаченная государыня и тут же сама себе пояснила: — Впрочем, Александру пятнадцать и его смущение вполне естественно.

Обсуждая внешность Луизы со своими близкими наперсницами, Екатерина услышала много лестного о юной принцессе.

— Лицо ее весьма приятно и всегда в счастливом настроении, — говорила Королева, привычно пощипывая свои черные усики над губой и пристрастно разглядывая небольшой портрет принцессы, коий императрица держала в спальне.

Анна Никитична, быв сама небольшого роста, изражалась весьма восхищенно:

— Она имеет не ложную величественную приятность, рост большой, все ее движения и привычки имеют нечто особливо привлекательное. И я скажу — избранная цесаревичем невеста, как нарочно для него создана!

Перекусихина отметила самое главное:

— В ней виден разум, скромность и пристойность во всем ее поведении, доброта души ее написана в глазах, равно, как и честность.

— Согласна! Les yeux sont le miroir de l’ame. Хочу верить, что сия девица нашего поля ягода, — молвила довольная императ рица.

Она хорошо видела, что поведение Луизы — Августы выказывало во всем осторожность и благонравие. Екатерине особливо понравилось, что она так умна, что нашлась со всеми, сумела обласкать всех, кто был ей представлен. Государыня увидела в ней себя: ровно такожде, пол века назад она, Цербстская принцесса София-Августа, нашла в себе силы привлечь к себе людей совершенно тогда чуждых ей, не умея даже разговаривать на русском языке.

«При крещении дам ей свое отчество, — подумала она, — пусть станет Елизаветой Алексеевной. А также отдам ей мою любимую умницу — фрейлину Варвару Головину: она, по крайней мере, по возрасту самая молодая из моего окружения. Графиня не даст ее никому в обиду. Кстати, а мужа ее, графа Головина, как Саша оженится, поставлю гофмаршалом их Малого двора».

Не отодвиая сию новость в дальний ящик, она отписала Мельхиору Гримму, что вот-вот оженит Великого князя Александра, а там со временем и коронует его, чем весьма удивила его. Для него мысли императрицы о коронации внука показались странными.

Записки императрицы:

Великий князь Александр Павлович выбрал себе в невесты принцессу Луизу Баденскую, что я весьма приветствую.

В ответ на казнь тридцати восьмилетнего короля Людовика Шестнадцатого имевшего место 21-го генваря сего 1793 года в Париже, российские порты закрылись для французских судов. Разорваны дипломатические отношения, прекращено действие договора, подписанного пять лет назад с послом Франции, графом Луи Филиппом де Сегюром. Поверенный в делах Франции Эдмон Шарль Женэ объявлен persona non grata.

27-го генваря, сенатор, тайный советник Александр Николаевич Зубов и сыновья его, генерал адъютант, генерал поручик Платон, генерал-майор Николай, камер юнкер Дмитрий и генерал-майор Валериан Александрович возведены, с нисходящим их потомством в графское Римской империи достоинство. На принятие означенного титула и пользование им в России готовится Высочайшее соизволение.

По рекомендации графа Безбородки, Дмитрий Трощинский назначен членом Главного почтового управления и возведен в звание статс-секретаря. Граф Безбородко рекомендовал его, как необычайно честного чиновника. Сказывают, однако, что он каким-то боком, потомок гетмана Ивана Мазепы, предавшего Петра Великого и переметнувшегося к Шведскому королю Карлу XII.

* * *

Екатерина задумчиво перебирала инкрустированные янтарные четки — последний подарок Светлейшего. Она ожидала графа Александра Строганова, аудиенция с коим назначена через полчаса и перебирала в памяти, опричь него, оставшихся близких себе людей. Как их мало осталось в ее окружении! Ее обер-шталмейстер Левушка Нарышкин, его брат обер-шенк Александр Нарышкин, Анна Никитична Нарышкина, графиня Анна Матюшкина, дочь коей, Софию Дмитриевну, она недавно помогла выдать за Вильегорского. Анна Протасова, Мария Перекусихина… Кто еще? Есть, конечно, еще старики, но они не в ее окружении и Орловы, и Разумовский. Последний — где-то в Малороссии… Среди ее близкого окружения, Слава Богу, жив и здоров Александр Сергеевич Строганов, коему пришлось почти тридцать лет назад развестись со своей женой, понеже ей не понравилось, что граф приверженец Екатерины, а не, здравствующего тогда, императора Петра Третьего. Скорее всего графиня просто ревновала мужа к ней. И то, что он остался на стороне Екатерины, было для нее, как бы доказательством его измены не императору, а ей, его законной жене. Что ж и таковое бывает… Граф Строганов — брильянт среди ее друзей: он выдающийся коллекционер, через всю жизнь он пронес свою страсть к собиранию прекрасных произведений и разных редкостей в области живописи, скульптуры и литературы. Для сей цели он никогда не жалеет ни средств, ни труда, ни своего времени. Собственно, он ни на что не жалеет своих средств. Совсем недавно он паки продемонстрировал ей новые картины, наиболее знаменитых художников флорентинской, римской, ломбардской, венецианской, испанской, голландской школ. Их у него в галерее находится около девяти десятков. Теперь он занят тем, что лично составляет для издания описание своей коллекции под заглавием: «Catalogue raisonné des tableaux, qui composent la collection du comte A. de Stroganoff. Екатерина с удовольствием любила разглядывать его коллекцию эстампов, камней, медалей и монет, которых у него было свыше шестидесяти тысяч экземпляров. Ни у кого более в России таковой не было!

Как ей приятно, что в ее государстве есть такой разносторонне образованный человек! Таковых еще поискать во всем мире! А какова его библиотека! Она такожде считается лучшей в России. Недавно он поведал ей, что желал бы сделать свою библиотеку публичной, дабы всякий человек имел доступ к сокровищам знаний. Ей нисколько не удивительно, понеже Строганов — печется о своем отечестве. Колико у него ценных и бесценных рукописей! Граф Александр Сергеевич любезно предоставляет пользоваться своим собранием всякому, серьезно интересовавшемуся, той или другой областью искусства или литературы. Да, что там говорить: сам граф — изящный, стройный, красивый, всегда с иголочки одет так, что трудно отвесть глаза, является примером элегантности, которое не затеняет его мужественности. И как могла его вторая жена бросить его за ради Ивана Корсакова? Хотя, конечно, граф Строганов на лет тридцать старше ее, и не таковой писаный красавец, как граф Римский-Корсаков… Сказывают, Корсаков и Строганова, несмотря на то, что не поженились, живут в согласии, и она родила ему и дочь и сына. Для чего же и нет? Строганов отписал ей дом, снабжает деньгами. Сам граф более не женился. Печальная история. Едино радует то, что, пожалуй, граф Александр отнюдь не печалится, всегда в хорошем расположении духа, любезен и обходителен и почти каждый другой день возле своей императрицы. По всему видно, более всего его занимает пристрастие к прекрасному. Вот и дом его, как многие полагают, является средоточием истинного вкуса. Его почитают за честь посетить все видные художниками и писатели. Граф не скупится, когда надобно помочь деньгами молодым художникам. Императрица ведала, что его помощью пользовались художники и Левицкий, и Иванов, и Щукин. Среди писателей пользовались его дружбой и поддержкой — Державин, Гнедич, Богданович, Крылов, скульпторы Мартос, Гальберг, композитор Бортнянский, архитектор Воронихин, вышедший из его дворовых людей. Как не гордиться ей, как монархине, что окроме нее, есть человек, заботящийся о развитии прекрасного вкуса в родном отечестве.

Екатерина, раздумывая о нем, положила, что пора предложить ему построить отдельное здание-музей для всех его собранных сокровищ. Да и давно пора, ввиду исключительной его страсти к произведениям искусства, тонкого понимания в его разнообразных областях и широкой популярности среди художников, назначить президентом академии художеств, почетным членом которой он состоял с самого момента ее основания. Она не сумневается, что он сумеет открыть еще не одно дарование среди русских талантов.

Именно с Александром Строгановым она желала поговорить о прочитанной намедни безобразной книге — памфлете о князе Таврическом, выведенном под другим именем. Не прошло еще и полутора лет после смерти Светлейшего князя, как нашелся бумагомарака, коий, полностью исказив биографию князя Потемкина, имея, вестимо, богатую фантазию, рассказывал о дуэли Пансалвина (князь Потемкин был нарисован под сим именем) с генералом, которого он оскорбил. Противник Пансалвина, якобы случайно задел кончиком обнаженной шпаги ядовитую южную траву и было достаточно пустяковой царапины, чтобы могущественный соправитель знаменитой царицы Миранды (императрицы Екатерины) заболел и скончался. В столицах все еще муссировались слухи о возможном отравлении Светлейшего князя графом Зубовым, и ей, имевшей оного человека в своих любимцах, весьма сие не нравилось, Опричь того, намекалось, что и она была причастна к отравлению. Она! Та, которая оплакивала кончину Потемкина, она, коя нуждалась в нем и считала его своим защитником и соправителем! Своим идолом! Боже, как несправедлив мир!

Хотя, вестимо, люди будут говорить, понеже она не похоронила Светлейшего князя в Санкт-Петербурге. И все, конечно, догадываются — первыми противниками оного были Зубовы. Особливо, противу этого был Платон. Он понимал, что коли его хоронить, то не инако, как почти императора, а ему, любимцу, сие — нож в сердце. Потемкин — чуть ли не император, а он тогда кто? Знать, понимает, далеко ему до Потемкина…

Екатерина погнала от себя сии мысли: «Ах, да ладно, все пройдет, все перемелится».

Дабы забыть обо всем, она потянулась, за лежащими на столе, журналами: «Модное ежемесячное сочинение, или Библиотека для дамского туалета» и «Магазин общеполезный знаний». В течении колико минут она разглядывала модные чепцы и утренние платья. Засим с удовлетворением заметила, что ни о чем более не думает, как об том мауровом чепце с голубыми атласными лентами, на девятой странице журнала. Екатерина положила заказать его, а такожде, осмотрев свои ногти, положила вызвать нохтеделательницу и привести их в порядок.

Сии мысли прервал, входящий в кабинет, граф Строганов. Улыбающаяся Екатерина встретила его стоя.

Записки императрицы:

Агенты Конвента оказались в русской армии, Черноморском флоте и даже в Коллегии иностранных дел. Пронырливы, однако, французы, но, мыслю, недолго им удастся распростронять свою заразу.

Генерал от инфантерии Тимофей Иванович Тутолмин назначен сенатором и генерал-губернатором Минской, Волынской, Брацлавской и Подольской губерниями.

Умер бывший член Иностранной Коллегии, Михаил Дмитриевич Бутурлин в 58 лет, а такожде Михаил Леонтьевич Фалеев, близкий друг покойного князя Потемкина-Таврического.

* * *

В день празднования Ясского мира, второго сентября девяносто третьего года, государыня Екатерина была не совсем здорова. Но праздник сей, не можно было пропустить, поелику она явилась на его торжественную часть во всем своем блеске. Она знала, что одна ее улыбка была способна осчастливить ее подданных, поелику, хотя испытывала колики, она, улыбаясь, как всегда сделала три глубоких поклона на три стороны и, под звуки литавр, прошла вместе со свитой к трону. За ней шествовали графы Платон Зубов, Лев Нарышкин, Александр Строганов, Великий князь с супругой, внуки Александр и Константин, фрейлины, камергеры, камер-юнкеры. Вместе с Александром шла его невеста Луиза Баденская. Воссев на трон, императрица милостиво кивнула, и началось торжество. Турецкое посольство, прибывшее в Петербург с месяц назад (чуть позже, чем русское посольство добралось до Константинополя), разодетое в блестящие одежды и высокие чалмы расположилось в передних рядах, поближе к императрице. Вице-канцлер граф Остерман выступил с короткой речью по поводу мирного договора. В ответ выступил турецкий посол о значение договора и удовлетворенности в его приведении в действие. После обмена поздравлениями, церемониймейстер объявил начало бала.

Екатерина перешла в соседнюю комнату, села за игральный стол. По желанию императрицы, к ней присоединились граф Строганов, князь Репнин и полковник грек Качиони. Играя в карты, Качиони, чрезмерно сериозный, иногда поглядывал на турецкую делегацию. Зеленоватые глаза его темнели, и он с трудом отрывал от них взгляд. Проницательная императрица заметила:

— Толико они вам, господин Качиони, ненавистны, что вам тяжело даже смотреть на турецкие лица.

Лицо Ламбро посветлело, и он улыбнулся, сверкнув отменно белоснежными зубами на смуглом лице.

— Триста лет турецкой кабалы говорят сами за себя, Ваше Императорское Величество! Последняя война так мало дала, нам, грекам.

Екатерина, сожалительно взглянув на него, молвила:

— Не все еще потеряно, господин Качиони. Не токмо вы, но и другие народы ждут своего часа.

Императрица, замолчала, делая карточный ход. Качиони, слушая, не спускал с нее глаз. Засим, Екатерина продолжила:

— Взять молдован: опасаясь преследований со стороны властей Османской империи, значительное число жителей покинуло Молдавское княжество и переселилось за Днепр. Сторонники России из молдавских бояр получили там большие земельные наделы. В Очаковской области были основаны города Григориополь и Тирасполь. Совсем недавно, на берегу Черного моря, основан новый город Одесса. Тысячи греков теперь живут в наших пределах на Тамани и Кубани. Однако мы тоже не удовлетворены достигнутым: дипломатические успехи наши, противу военных, не блестящи, и мы планируем дальнейшие события, особливо, касательно нашего Греческого прожекта.

Екатерина со значением посмотрела на грека и одарила его ободряющей улыбкой. Качиони отвел свой пристальный горячий взгляд. В ответ тихо, но страстно молвил:

— Народ мой отдаст свои последние силы, дабы добиться, с вашей помощью, Всемилостивейшая государыня, освобождение Эллады от турецкого ига.

— Не сумневаюсь! Ваш народ показал себя в последней войне с самой лучшей стороны, господин Качиони. Не правда ли, князь? — обратилась она к Николаю Репнину.

— Несомненно, Ваше Величество! Особливо, на морях грекам равных нет! — торжественно прошептал тот ей в ответ.

Ламбро Качиони паки посмотрел на турок, но тут же перевел глаза на князя Репнина, не желая выпустить ничего из его речи, тем паче, что русский язык Ламбро Качиони был весьма хорош, хоть и не обычен в звучании, понеже имел мягкий греческий акцент. Репнин, обратившись к государыне, полюбопытствовал:

— Как, Ваше Величество, добралось до Константинополя наше посольство во главе с камер-юнкером Виктором Кочубеем и генерал — лейтенантом Михаилом Кутузовым?

Екатерина изволила любезно ответствовать:

— Из их депеш мы узнали, что добрались они благополучно в марте сего года, сделав от местечка Рущук, недалеко от Варны двадцать один переход до турецкой столицы. Одних речек пришлось перейти им уйму. Зато по моему велению, они хорошо изучили все места, по которым проходили. Сие весьма важно!

Воинственный грек, опустив глаза, мрачно молвил:

— Да-а, когда-то Константинополи был нашей столицей.

Князь Николай Васильевич Репнин, склонившись к его уху, ободряюще прошептал:

— Не переживайте, господин Качиони! Мы получили подробное описание пути чрезвычайного и полномочного российского императорского посольства с военными замечаниями о земле, с показанием способа, как провести и продовольствовать от тридцати до сорока тысяч наших войск. Надобно немного подождать. Придет время — побегут турки с насиженных мест! — бодро заявил князь Репнин на греческом языке.

Качиони, бросив незаметно взгляд в сторону турок, удовлетворенно улыбнулся.

— Воитизе мас Кирие ке Панагия! — молвил он, на мгновение, обратив глаза к небесам.

Екатерина, чуть склонившись в его сторону, тихонько испросила:

— Переведите мне, любезный Ламбро, вашу последнюю, такую страстную, сентенцию.

Полковник Качиони, улыбаясь, перевел:

— Господь Бог и Святая Мария, помогите нам!

Екатерина, милостиво кивнув, прошептала:

— Да, полковник, Божья помощь нам весьма надобна!

Празднование мирного с Турками торжества закончилось у графа Безбородки, куда императрица пригласила и Ламбро Качиони. Граф Александр Андреевич устроил богатейший праздник. Всех поразили огромные золотые и серебряные сосуды, уставленные в залах. Сам он был в Андреевской ленте, погоны для сей ленты, пуговицы на кафтане, эфес на шпаге и пряжки на его башмаках были брильянтовые. Белые чулки на сей раз были безукоризненно туго натянуты на толстые икры графа, и сам он был необычно хорош собой. Екатерина водрузила на его голову золотой лавровый венок с брильянатами, чем вызвала возглас восхищения придворных и счастье на лице своего бессменного секретаря. Не особливо был счастлив токмо вечный оппонент Безбородки — Платон Зубов. Сей брильянтовый венок показал ему, что презираемый им сановник, по-прежнему важен императрице.

* * *

В мире происходили всяческие хорошие и, чаще, худые события. В России, в столице ее, начиная с Нового года, все дела и события были связаны с предстоящим крещением принцессы Баденской и ее, с Великим князем Александром, свадьбы. Екатерине хотелось, дабы сия свадьба была всем свадьбам свадьба! Поелику подготовка к ней занимала изрядное количество ее времени.

Через полгода после приезда прелестной принцессы Луизы, девятого мая состоялось ее миропомазание. Ее нарекли Великой Княжной Елизаветой Алексеевной. На следующий день юных жениха и невесту обручили, а в конце сентября сыграли невообразимо пышную свадьбу, на которой, пожалуй, Екатерина была счастлива пуще всех остальных. Глядя на красивую, совсем еще юную пару, она вопрошала свое окружение:

— Не правда ли, они подлинные Психея и Амур?

Ее чернявый любимец, Платон, тоже не спускал с них глаз и соглашался, что сия пара — исключительная.

Счастливый воспитатель цесаревича, Александр Протасов, любуясь ими, говорил Лагарпу с некоторой восторженностью:

— Естьли Александр Павлович и имеет некоторые слабости, таковые, как праздность, медленность и лень, то я имею великую надежду, что хорошие его качества переработают его недостатки, особливо, естьли при нем будет хороший человек. Не сумневаюсь нимало, что Елизавета Алексеевна — как раз тот самый человек!

Лагарп, тоже наблюдавший за Великокняжеской парой, бывший до недавнего времени, в уверенности, что у него было еще, по меньшей мере, два года пребывания рядом с цесаревичем, недовольный скорым с ним расставанием, выбрав минуту, спросил его воспитателя:

— А вы заметили, как Александр Павлович отстал чувствительно от всякого рода упражнений?

— Что вы имеете в виду? — не понял его Александр Протасов.

— Видите ли, пребывание его у невесты и всякие их забавы отвлекли Его Высочество от всякого прочного умствования, к тому же… он прилепился к детским мелочам, а паче военным. Тщится упражняться ружьем. Причина сему — ранняя женитьба и в том, что Его Высочество уверили, будто ему уже можно располагать самому собою.

— Согласен, — простодушно кивнул Протасов, — рано ему еще располагать собой! Колико я твердил, что праздность есть источник всех злых дел, а, между тем, лень и нерадение делают ему вред.

Екатерина, сидя рядом с Львом Нарышкиным, наблюдая за молодыми, думала о своем сыне: как ей не хочется передавать империю в его руки! Как же ей надобно изловчиться, дабы как меньше болезненно для Великого Князя и его сына, все-таки, передать бразды правления в руки Александра… Кто ей в оном поможет? Кто? К кому обратиться? Был бы жив Светлейший князь…

Губы, вдруг сами произнесли:

— Не ведаю, Левушка, ради ково тружусь и мои труды и попеченье и горячею к пользе империи радении, не будут ли тщетны.

Граф Лев Александрович всполошился:

— А что такое, государыня-матушка, для чего таковая печаль?

— Понеже, граф, вижу, что мое умоположение не могу учинить в наследственное. Сам ведаешь, каковой на самом деле «умеренности» мой сын — наследник.

Нарышкин, понятливо с сочувствием глянув на нее, тяжело вздохнул, но ничего утешительного не промолвил.

— Что ты молчишь? — не глядя на него, испросила Екатерина.

— Молчу, знаю каковое решение ты уже вынесла, матушка. И с сим согласен, поверь, не токмо я.

Екатерина, наконец, благодарно взглянула на него.

— Не токмо, Левушка?

Нарышкин улыбнувшись, утвердительно кивнул:

— Не токмо, государыня!

Записки императрицы:

Французские войска, во главе с Жаном Батистом Журданом одержали победу на австро-прусскими войсками при Флерюсе.

Великий князь Александр Павлович и Великая княгиня Елизавета Алексеевна обвенчаны. Свадьба была великолепной. Они прекрасная пара!

* * *

Через три недели после свадьбы Великого князя Александра Павловича, Екатерина вызвала к себе Лагарпа. Прежде поинтересовалась, как он находит своего воспитанника? Тот отвечал, что, все хорошо, но нельзя не пожалеть, что императрица несколько поспешила с браком шестнадцатилетнего внука: вредные последствия этого преждевременного шага не замедлят отозваться на Великом князе, не окончившим еще свое обучение. Екатерина, пропустив мимо ушей сии замечания, исподволь выразила желание, дабы Лагарп должным образом повлиял на Александра касательно вступления его на престол, минуя своего отца. Ея Величество говорила на сей счет, вестимо, не прямо в лоб, а намеками, на что швейцарец, не желая быть марионеткой в ее руках, к тому же, уверенный, что Александр желает одного — избавиться от власти и жить частным человеком, сделал вид, что не понял о чем идет речь. Последствия сей беседы не заставили себя ождать: видя его упорство и нежелание помочь ей, Екатерина, произведя Лагарпа в полковники и дав ему пожизненную пенсию, уволила с должности. В скорости граф Николай Салтыков уведомил его, что с нового года в его услугах более не нуждаются. Фредерик Лагарп долго собирался, наконец, в мае, он был готов отбыть в Швейцарию.

Чтобы проститься с ним, Александр Павлович, живший с женой в Таврическом дворце, тайно навестил своего опального наставника. Расставание было тяжелым. Лагарпу, который искренне любил цесаревича, пришлось собрать все свое мужество, чтобы распрощаться со своим воспитанником. В тот же день он отправил Александру прощальное послание:

«Я покидаю Вас с сокрушенным сердцем, но надеюсь когда-нибудь иметь счастье вновь Вас увидеть и с радостью следить за деяниями Вашими на предназначенном Вам благородном поприще, вступить на кое имели бы Вы право благодаря одному лишь своему возвышенному и великодушному сердцу, не имей Вы этого права по рождению. Станьте однажды для России Титом, Марком Аврелием, Антонием, сделайте счастливыми миллионы людей, которыми Вам предстоит править, это призвание достойно Вашего характера, человеколюбивого и благородного…»

Александр отвечал:

«Прощайте, любезный друг. Чего мне стоит сказать Вам это слово. Помните, что Вы оставляете здесь человека, который Вам предан, который не в состоянии выразить Вам свою признательность, который обязан Вам всем, кроме жизни. Примите от жены, от брата и от меня знаки нашей общей признательности. Будьте счастливы, любезный друг, сие желание человека, любящего Вас, уважающего и почитающего выше всего. Я едва вижу, что пишу. Прощайте в последний раз, лучший мой друг, не забывайте меня».

Отъезд его имел, неожиданно непредвиденные Екатериной, отрицательные последствия для нее и Великих князей. Имея Лагарпа покровителем, заменявшим им отца, с его отъездом, желая взрослого мужского общества, братья сблизились со своим отцом, приезжая в Гатчину четыре раза в неделю. С шести утра они находились там до часу дня, занимаясь экзерцицией, учениями и маневрами. Проходя артиллерийскую практику, от грохота орудий, Александр оглох на левое ухо, и поправить его глухоту никак не могли лучшие лекари. Но как бы то ни было, сыновья Павла Петровича, внуки Петра Федоровича и правнуки Петра Первого полюбили военный дух Гатчины. Им нравился блеск парадов и показательные маневры. Их увлекали четкие механические передвижения многотысячных колонн, которые по единому мановению руки мгновенно перестраиваются в каре, меняют фронт, образуя причудливые квадраты и линии. Прошло некоторое время, кода государыня Екатерина заметила, как крепкие и сильные телом, тренированные, с военной выправкой оба брата выросли в видных и привлекательных, бравых офицеров, кои теперь немало времени проводили в отцовской вотчине — Гатчине и гораздо меньше в Царском Селе или Зимнем дворце со своей бабушкой, что вовсе было ей не по душе.

Дневник императрицы:

Русские войска участвовали в подавлении восстаний крепостных в Кабарде.

* * *

— Удивительно! — проговорила Екатерина, держа в руке какую-то бумагу. Перекусихина настороженно взглянула на государыню:

— Что случилось, голубушка? — испросила она.

— Ничего особливого, Марья Саввишна. Но странное дело касательно моей фамилии. Нас было восемь семей Ангальт-Цербского дома. Вот сей час, я получила донесение, что умер последний из сей ветви по мужской линии. Все: нет более фамилии Ангальт-Цербских! Можешь себе представить?

Перекусихина сочувственно молвила:

— Не жалей, голубушка. Бог все видит. И зачем тебе Цербстские? Ты Романова, притом — давно. И вот уже колико внуков Романовых у тебя.

— Восемь, — улыбаясь ответила Екатерина. — Едино Великий князь Александр чего стоит!

— А каковые принцессы! Все, как одна — красавицы!

Екатерина подняла указательный палец и озорно посмотрела на подругу:

— Главное, каковые умницы! Опять же, какова Елена! Необыкновенного ума девочка! Мальчиковый характер, как мальчик себя ведет. Смелая, находчивая!

Перекусихина укоризненно покачала головой.

— Помнится, ты, голуба, рассказывала, не очень рада была ее рождению.

Екатерина досадливо махнула рукой:

— Дурная была. Мне паче хотелось мальчиков, наследников. У меня их двое, Слава Богу!

— Так кого же ты, матушка, по более любишь? Мне всегда казалось — цесаревича Александра.

Екатерина не задумываясь, как вопрос давно решенный, ответствовала:

— Александр Павлович — «primus inter pares», он вне конкуренции! Елена после него. Представляешь, ныне она так живо интересовалась моей родословной историей, начиная с Петра Первого. Такая дотошная! Весьма удивилась, что дед ее Петр Третий, мой покойный супруг, сын Анны Петровны Романовой и принца Голштинского, приходился мне троюродным братом. — Екатерина выразительно посмотрела на Перекусихину. — Оказывается, императрица Анна Иоанновна Романова, двоюродная сестра Анны Петровны была замужем за герцогом Брауншвейгским. «А кто такой Иоанн», — спросила внучка. Я ей отвечаю, что Иоанн, родной брат Петра Первого по отцу. Матери у них были разные. Дескать, какое-то время оные два брата даже вместе правили Россией. Но Иоанн Алексеевич был слаб здоровьем и вскоре Петр Алексеевич едино взял правление в свои руки.

Перекусихина слушала с отменной аттенцией, для нее самой сии факты были неизвестны. Екатерина увлеченно продолжала:

— Маленькая Елена Павловна, весьма удивилась, что императрица Елизавета Петровна являлась невестой моего, до времени умершего дяди, родного брата моей мамы, Иоанны Елизаветы Гольштейн-Готторпской.

Екатерина, аккуратно разложив на столе бумаги, взглянула на Саввишну. Та не сводила с нее глаз. — И что ты думаешь, Мария Саввишна? Послушай каковые вопросы она изволит задавать мне: «Бабушка, — говорит она, — кругом одни немецкие фамилии. И ты немка. И мама моя немка». Дескать, разве мы не русские?

Перекусихина испуганно смотрела на Екатерину.

— А ты, что же, голубушка моя?

— А я сказываю: «Посмотри на меня, разве похожа я на немку? Правда та, что родилась я в Пруссии, но с четырнадцати лет я — русская душой. Сие самое главное. Во мне Русский Дух». Спрашиваю ее: «А ты себя кем чувствуешь?»

Она эдак глазками сверкнула, молвила гордо: «Русской, вестимо! Мы все твои внуки: русские духом!»

— Ну, как не любить такового ребенка? — умилилась Перекусихина. — Нет, милая, больше всех я люблю Екатерину Павловну, добавила она. — Катенька — милейший ребенок!

— Ну, кто ж Катеньку, может не любить, таковую необычайную красавицу! А узрела, как она ходит? Руки в боки и распоряжается командным тоном. От горшка два вершка! Кстати, мой Александр ее обожает!

— Как не видела? Видела. Ведаю такожде, что Саша весьма ее любит. А и Александра Павловна и Елена Павловна, и Анна Павловна тоже куда как хороши!

Задумавшаяся Екатерина, вдруг изрекла:

— Вот и род Скавронских пресекся. Они же родственники императрицы Екатерины Первой. Недавно, ты ведь ведаешь, умер последний из них — Павел Мартынович Скавронский, муж племянницы князя Потемкина, Екатерины Васильевны.

— Колико я знаю, Екатерина Васильевна не больно его оплакивала, понеже не любила его. Пять годков к нему в Неаполь не хотела выезжать…

— А ведь он ее обожал. Но, быв чудаком, знать, не вызывал к себе любви сей красавицы.

— Сказывают, без музыки жить не мог…

— Сам пел, сам сочинял… Но ничего путного. Слуги ему не смели отвечать инако, как на распев или речетативами. И, едино, каковую землю признавал для жизни, так токмо Италийскую. В Неаполе дипломатом продержался колико лет, токмо благодаря поддержке князя Таврического. Весьма рано умер, в тридцать шесть лет.

— Ну, Слава Богу, хоть двух красавиц дочурок народить успел. Видела я их: сущие ангелицы.

— Успел…

Екатерина нахмурилась, понеже помнила о хождении слухов, что одна из них, а то и обе — от князя Потемкина.

Записки императрицы:

Во Франции открылся для посетителей Луврский дворец.

* * *

Екатерина смотрела через окно на Дворцовую площадь, по которой бежали два подростка в зипуне и поддевке, в лаптях с онучами. Навстречу им шла важная дама в клетчатом салопе с зонтиком, сопровождаемая слугой в полосатых портках и косоворотке. Шел мелкий дождь. У подъезда Зимнего дворца остановился экипаж и из него вышел граф Завадовский, красивый и ухоженный.

Вестимо, Екатерина ведала, что граф Завадовский, счастлив в семейном кругу с любимой молодой женой. Протасова Анна Степановна и Анна Никитична Нарышкина ведали все про всех и обо всем докладывали государыне, коей, вестимо, было печально узнать, что осенью на седьмой год супружеской жизни, за полтора месяца у него умерли дочь и сын.

— Королева, как оное могло случиться? — с испугом, со слезами на глазах, испросила императрица Анну Протасову. — Как сие возможно — потерять подряд в один месяц двоих детей? Протасова сокрушенно развела руками:

— Токмо Господу известно, как таковое могло случиться. Заболели одновременно и один за другим отдали Богу души.

Перекусихина заметила:

— Дети у них рождаются и умирают в младенчестве. Они, слыхивала, ужо пятерых похоронили.

— Ужели, пятерых! Бедный, бедный Петр Васильевич! — молвила императрица, прикрывая глаза ладонью.

Протасова не преминула сообщить и маленькую подробность:

— Еще говорят, что у графини появился полюбовник, красавец — Иван Иванович Барятинский, бывший адъютант князя Таврического.

Императрица, обернувшись к Протасовой, широко открыла глаза.

— В самом деле?

Та пожала плечами:

— Знамо дело… Так говорят в городе… Сказывают он умен и богат…

Перекусихина обмолвилась:

— Видела я где-то его. Хорош! И видела его портрет рисованный Рокотовым: красавец!

Протасова, не слыша Саввишну, завершила свою мысль:

— Поелику Завадовские то сходятся, то расходятся, но Петр Васильевич не разводится окончательно из уважения к ее матери и Кириллу Разумовскому.

Императрица, слушала все оные невеселые новости с немым ужасом. Засим удрученно молвила:

— А ведь граф говорил мне, что в домашнем быту он провождает последний квартал своего века с удовольствием. Жена по сердцу, детьми утешается.

Перекусихина подняла глаза вверх, перекрестилась.

— Лукавит граф. Вот как в жизни бывает!

Протасова заявила безапелляционно:

— Стареет наш былой красавец, оттого и ссоры с молодой женой.

— Несчастный отец, — пожалела его Екатрина, — каково ему!

Дети его теперь единая радость, а они умирают один за другим.

— Не все же, Ваше Величество! У них, кажись, есть еще двое.

Младшему ребенку пол года.

Не ложно расчувствовавшись, Екатерина написала ему соболезнующее письмо. Через день он ответил:

«Я познал, какова радость, какова печаль от детей: пятерых погреб; одна дочь 6-ти месяцев остается, которая не ободрение, а более трепет сердцу наводит. Толико я несчастный отец! Хоть живу, но как громом пораженный; сам не чувствую своей жизни…»

Слезы императрицы размыли несколько слов в письме.

— Господи, — прошептала она, — хоть бы он сам не умер. Tout passé, tout casse, tout lasse.

Записки императрицы:

14-го октября, сего 1793 года, после короткого суда и гнусных обвинений в адрес 37-ней Французской королевы Марии-Антуанетты, ее безжалостно казнили отсечением головы. Сказывают, после прочтения приговора палачь наголо постриг ее, надел оковы на руки. Королева сохраняла гордое самообладание, сама взошла на эшафот, легла под нож гильотины и была обезглавлена.

Россия присоединяется к торговой блокаде Франции.

На Кубани основан город Екатеринодар, долженствующий стать административным центром образованного Черноморского казачьего войска.

* * *

Начало нового девяносто четвертого года было испорчено известием о смерти дочери графа Александра Сергеевича Строганова, Софьи. Красавица дочь умерла во цвете своих восемнадцати лет.

Печальную новость принесла Анна Степановна Протасова. Императрица, вздрогнув, с ужасом посмотрела на нее. Дочь Строганова жила с матерью, коя, оставив мужа, уже много лет жила с ее бывшим фаворитом, Иваном Римским-Корсаковым и даже родила ему внебрачных детей.

— Как? София Александровна Строганова? Не может быть! Отец не мог нарадоваться ей, все время токмо о ней и говорил…

— Да, он очень, сказывают, ее обожал. И она его почитала, часто приезжала к нему, отпросившись у матери.

— Господи! Каковая же хворь ее сгубила?

Протасова пожала плечами:

— Слыхала, скоротечная грудная болезнь…

— Чахотка! Ужас! Где похоронят?

— Сказывают, в селе Марьино, Новгородского уезда, где ее матушка теперь проживает.

Перекусихина горестно качала головой:

— Такая красавица! Такая красавица! Каковая горькая судьба!

— Сказывают, граф, с горя, слег.

Екатерина, сама весьма расстроившись, ездила к графу выразить свои соболезнования. Граф, приняв ее, говорил с трудом и, не стесняясь слез, беззвучно, иногда всхлипывая, плакал. Екатерина приехала от него совсем разбитая. И Перекусихина и Протасова и Браницкая утешали ее, убеждая, что пройдет время и граф успокоится. Но прошло две недели и месяц и два, а он, сериозно занемогши, так и не появлялся на приемах императрицы. Стали поговаривать, что самочувствие его вполне ладное, но вот духом он пал, ничем не хочет заниматься, токмо любуется своими картинами. Екатерина пожелала навестить его с малой свитой. Застали они его с племянником, белолицым, румяным, весьма крупного телосложения полковником Николаем Новосильцевым, незаконнорожденным сыном его сестры Марии, коий был воспитан в доме дяди.

После приветствий, осведомившись о здоровье графа, Екатерина, дабы не затрагивать больную материю о дочери, заговорила с его племянником.

— Поведайте-ка нам, господин Новосильцев, где учились, чем упражняетесь, каковы ваши успехи на новом поприще?

Смущенный молодой кавалер, ответствовал:

— Я закончил Императорский пажеский корпус семь лет назад, Ваше Императорское Величество. Потом был причислен к Коллегии Иностранных дел.

Граф Строганов, с любовью и аттенцией слушал племянника и, перебив его, добавил:

— Воевал, государыня-матушка, верно, знаете, противу шведов, служа адъютантом при главнокомандующем графе Мусине-Пушкине, где и был произведен в полковники.

— Сие ведаю. Что ж, ваш кавалер у вас преуспел во всем! Не то, что некоторые: А ведь известно: «двадцать лет силы нет — и не будет; в тридцать лет ума нет — и не будет; в сорок лет жены нет — и не будет».

— Ну, уж нет, моему Коленьке таковое не грозит, — возразил граф. — И с силой и умом и невестами у него все в порядке. Есть уже на примете, оженим его вскорости.

— И то дело! — весело воскликнула Протасова. — Появятся внучатые племянники у графа Строганова. Там уж не заскучаешь!

Перекусихина, бросив добрый взгляд на молодого кавалера, молвила:

— Анна Степановна тому пример: скучать ей некогда с пятью племянницами и внуки уже появились.

— Ну, что ж, — довершила разговор императрица, — допрежь не сладится дело, не станем спрашивать имя невесты, но пожелаем вам удачного сватовства, господин Новосильцев!

Белолицый полковник, страшно покраснев, учтиво поклонился и подошел к протянутой руке государыни.

Граф Строганов слушал разговор женщин с печальной улыбкой. После обеда, он повел их в свою картинную галерею. Екатерина неустанно восторгалась коллекцией, рассказывала о своих новых картинах и, пожалуй, сумела растормошить Строганова: он, повеселев, обещал непременно быть у нее в Эрмитаже.

Вернувшись в свой кабинет в тот день, Екатерина долго думала о беде графа Строганова. Надобно было его возвращать к жизни. Она наметила сегодни в Эрмитаже разговаривать и развлекать токмо его. Занятая невеселыми мыслями, Екатерина не услышала стук в дверь. Очнулась, когда вошла Перекусихина, спросила разрешения войти Дмитрию Прокофьевичу Трощинскому с докладом.

— Пусть войдет! А что, я не слышала стука в дверь?

— Да с вашими заботами, можливо ли все услышать? — молвила Мария Саввишна, глядя спокойным взглядом на императрицу. — А я на что? Тут — как тут, доложила своей ненаглядной, дескать, человек ждет в приемной.

— Ну, ужо проси его. Небойсь, заждался, — улыбнулась ей в ответ Екатерина.

Вошел помощник Безбородки, Дмитрий Трощинский. Последнее время, он иногда, когда болел его начальник, делал за него доклады в ее кабинете. Екатерине нравился сей красивый, образованный шляхтич с вдумчивыми глазами и давно отметила способного, а главное, усердного коллежского ассесора.

— Паки заболел граф? — испросила императрица, дабы дать время успокоиться, явно волнующемуся докладчику.

— Александр Андреевич сообщил, что телом сегодни горяч, Ваше Величество.

Прослушав его краткий, логически выстроенный доклад, она, зная, что он не имеет достаточно средств, вдруг сказала:

— Я довольна вашей службой и хотела бы сделать для вас что-нибудь вам полезное. Что бы вы пожелали для себя, господин Трощинский?

Вмиг покрасневший и паки побледневший секретарь, благодарно склонившись, смущенно, но смело изъявил свое, видимо давно лелеемое желание:

— Ваше Величество, недалеко от моего хутора продается имение. Я бы купил его, но нет достаточно денег.

— И колико за него просят?

Получив ответ, императрица, что-то написав на листке бумаги и сложив ее, передала ему в руки.

Опьяненный свалившимся счастьем, Трощинский, пролепетав слова благодарности, выскочил за дверь.

Екатерина, улыбаясь, ужо было, занялась своими делами, но через две минуты, побледневший секретарь вернулся в кабинет.

Чуть не дрожа, он молвил:

— Ваше Величество, вы изволили пожаловать мне ко всему еще и триста душ крестьян… Мне не приличны награды, кои вы удостаиваете своих приближенных. Что скажут Орловы, Зубовы?

— Мой друг, — ответствовала Екатерина, — их награждает женщина, а вас — императрица.

Опешивший, не сразу понявший смысл сказанного, бледный, но счастливый Трощинский, паки поклонившийся в пояс, нетвердой походкой покинул кабинет.

Екатерина, глядя ему вслед, подумала:

«Эк разволновался. Что же с ним станется, коли я его изволю сделать кабинет-секретарем, взамен дерзкого и скандального правдолюбца Гаврилы Державина? Пусть себе сей пиит занимается стихотворством. Сие у него лучше получается. Повысим Гаврилу Романовича, дабы сильно не расстраивался, пусть поупражняется в Сенате».

На сей раз, не долго думая, императрица изволила на писать приказ об увольнение одного и принятие на должность другого.

Записки императрицы:

Пиит Гавриил Державин назначен сенатором и произведен в тайные советники.

* * *

Мимо императрицы Екатерины Алексеевны не прошло известие, что французский Конвент издал декрет об уничтожении рабства в своих колониях, а такожде декрет о конфискации имущества у врагов революции и раздачи его неимущим. В апреле были казнены Дантон, Демулен и их сторонники. К чему все это приведет во Франции Екатерина боялась даже думать. Французская революция вызвала всплеск освободительного движение во всей Европе и, естественно, не обошла Польшу. Через год после второго раздела Речи Посполитой, паки вспыхнуло народное восстание под предводительством поляка-патриота, генерал-лейтенанта Тадеуша Костюшко, коий после вынужденной, из-за ввода русских войск, капитуляции короля Станислава-Августа, заболев желтухой, вышел в отставку. Он скрывался от Российских властей в разных городах, зная, что его ждет арест. Скрываясь, генерал Костюшко встречался с политиками, действующими противу России, такими, как Игнацы Дзялынский, Гуго Коллонтай, Игнацы Потоцкий, кои вместе с знаменитым генералом готовили новое восстание. Костюшко, выехав из пределов Польши, и, побывав в Лейпциге, затем в Париже, где он был избран руководством польской эмиграции командующим войсками, провел переговоры с правительством Франции. Обратившись к министру иностранных дел, он передал ему мемориал, в коем изложил план преобразования Речи Посполитой в республику, более смелую, нежели та, кою предлагал Гуго Коллонтай со своими сподвижниками. Французкое правительство выразило сочувствие реформаторским планам, но ничем не помогло. Генерал Костюшко был разочарован, понеже понял, что Польша не интересна Франции. В сентябре, тайно перейдя границу, он встретился с польскими высокопоставленными офицерами, жаждущими отмщения России.

В самом начале весны российские агенты получили сведения о готовящемся революционном восстании. Начались аресты видных польско-литовских политиков. Узнав, что русский гарнизон покинул Краков, генерал Костюшко выступил на Главной площади и объявил «Акт восстания граждан», где пред народом дал присягу на верность восстанию поляков. Генерал объявил, что главной целью Екатерины Второй и Фридриха Вильгельма Второго есть желание господствовать и подавлять свободу соседственных стран. После его выступления началось народное восстание.

Прошло уж два года, как последовал рескрипт о назначении Александра Васильевича Суворова командующим войсками Екатеринославской губернии и Таврической области с ограниченными, однако же, полномочиями и со строжайшим указанием того, чтобы главным своим делом почитал он укрепление южной границы. И, хотя Суворов любое дело творил с полной отдачей сил, он все-таки был не инженером, а полевым командиром. Как он сам говаривал: «Баталия мне лучше, чем лопата извести и пирамида кирпичу». Тем не менее, два года он, вместе с де Рибасом руководил работами по строительству крепостных сооружений и обустраивал там же большую морскую гавань вблизи Хаджибейского и Куяльницкого лиманов. В переименованный Хаджибей на Одессу переехало большинство купеческих контор. Новый портовый русский город Одесса потихоньку становился центром торговли на Черном море. Таможню перевели в Очаков. Город же Херсон, с его неудобным для больших кораблей портом, терял свою значимость и становился обычным провинциальным городом. Но любимый город Светлейшего князя Таврического и его друга Михаила Фалеева, Николаев, становился местом главного управления Черноморского флота и военного судостроения.

Работал генерал Суворов вместе с инженерами — французом Францем Павловичем де Волланом и вездесущим де Рибасом. Выполнив свое задание в Одессе, Суворов отбыл в Подолию для занятия приграничной линии по Днестру. Остановился он в Немирове и отсюда совершал частые наезды на Днестровскую линию. Здесь он и узнал о начале восстания в Польше.

В самом его начале, шестого апреля, восставшие, застигнув врасплох спящих русских солдат и офицеров, а такожде шедший из церкви безоружный батальон Киевского полка, безжалостно перебили всех. Тех, кого взяли в плен, в тот же день растерзала толпа. Русских в тот день было убито более двух тысяч человек.

Граф Николай Александрович Зубов, находился среди защитников штаб-квартиры Главнокомандующего, которая расположилась в Варшаве на улице Медовой. Восставшие наседали и маленький отряд, сдерживающий их непрерывный натиск, ждали решительных действий барона Игельстрема. Подошли к концу боеприпасы. Наконец, на третий день, под давлением своих офицеров, Главнокомандующий, с пятью сотнями оставшихся в живых человек, решился на прорыв через охваченный восстанием и мародерством город. Граф Николай Зубов был одним из двухсот пятидесяти уцелевших, который с боями прорвался в пригород Варшавы под защиту передовых частей прусских союзников. Оттуда он немедленно отправился в Санкт-Петербург и первым сообщил императрице достоверные сведения об оном несчастливом событие.

Государыня не поверила своим ушам, услышав сию новость. Надобно было действовать быстро и целенаправленно. По ее указу, посол и начальник российских войск в Варшаве, генерал Ингельстром, отправил на усмирение восставших отряды генералов Денисова и Тормасова, кои, дав сражение под Рацлавицами, проиграли его. Весть о победе поляков распространилась молниеносно и подняла всю Польшу. Русские гарнизоны в Варшаве и Вильно были ими уничтожены.

В начале июня пруссаки начали активно помогать русским. Польский патриот Тадеуш Костюшко с титулом Генералиссимуса сражался в оборонительной битве при Шчакацинами против русско-прусских сил. Объявив всеобщую мобилизацию, он собрал около семидесяти тысяч повстанцев, кои весьма плохо были вооружены. Варшава же оставалась под контролем польско — литовских воинов. В конце июня варшавяне без суда и следствия казнили епископа Игнатия Масальского и еще шестерых тарговчан. Сей самосуд Костюшко публично осудил. Известие о казни, переполнило чашу терпения императрицы Екатерины. Она отдала приказ фельдмаршалу Румянцеву-Задунайскому, главнокомандующему русскими войсками в Польше, предпринять решительные действия. В начале августа, старый и больной фельдмаршал, положив перепоручить оное дело генерал-поручику Александру Суворову, приказал ему идти к Бресту и затем вступить на территории Подлясского и Троицкого воеводств.

Записки императрицы:

Дочери графа Льва Нарышкина, Мария и Анна собираются замуж: первая — за польского князя Феликса Любомирского, а вторая — за польского князя Понинского. Любопытно, что им около тридцати и замуж собрались, на радость отцу, чуть ли не одновременно, да обе — за поляков, теперь, когда у нас разгорелась смертоносная война с Польшей.

* * *

Получив известие из Лондона о событиях во Франции, как говориться, из первых рук, граф Александр Воронцов и его сестра княгиня Дашкова в срочном порядке пригласили своих близких друзей, дабы обсудить сию неправдоподобную, но долгожданную, новость.

Находясь в большом волнении, хозяин дома, ходил из угла в угол, крупными шагами. Адриан Грибовский, Аркадий Морков, Петр Турчанинов, Екатерина Дашкова вели тихий разговор в ожидании, когда граф соблаговолит сообщить обещанную новость. Наконец, как токмо вошел и расположился в одном из кресел, старик Шувалов, Воронцов, остановившись у круглого стола, совершенно медленно, выговаривая каждое слово, сообщил:

— Невероятно, господа, но Максимиллиан Робеспьер с младшим братом Огюстом, и его соратниками якобинцами — Сен-Жюстом, Кутоном и Филипп Леба казнены! Причем, под радостные возгласы народа!

Произнеся сие, он, непроизвольно всплеснув руками, довершил:

— Как все просто и обыденно! Можливо ли таковое вообразить, господа!

Все повскакивали со своих мест. Старика Шувалова затрясло. Он что-то хотел сказать, но не мог, понеже стал заикаться.

После наступившей небольшой паузы, послышались разнородные, но радостные, почти дикие, восклицания опешивших гостей.

Наконец, поступил первый членораздельный вопрос:

— Как на оное посмотрела императрица?

Испрашивал оное, с пылающими от радости глазами, Адриан Грибовский.

Воронцов отрывисто, занятый впечатлением, произведенным сей новостью на друзей, ответствовал:

— Государыня сначала не поверила. Но новость пришла из Лондона, от нашего посланника, графа Воронцова, стало быть, нашего брата.

— Странно, но из Франции еще не поступило никаких депеш, — отметил Морков.

Екатерина Романовна, гордо улыбнулась:

— Молодец, Семен! Скоро работает! Всегда опережает французов. Воображаю, как государыня Екатерина Алексеевна обрадовалась!

— Как оное могло случиться?! — воскликнул восхищенно Грибовский. — Ничего же не предвещало сей прекрасной но вости!

Граф Александр Романович важно поведал:

— Как сообщил нам Семен Романович в письме, заговор противу якобинцев зрел в глубоком подполье среди избежавших кары дантонистов, депутатов Конвента и других людей. Среди них известны фамилии неких Фрерона, Барраса, Фуше. Главным их организатором был бывший комиссар из Бордо Жан-Ламбер Тальен.

Княгиня перехватила его речь:

— В конце июня, девятого термидора, заговорщики открыто выступили на заседании Конвента противу Робеспьера. С обличительной речью выступил Тальен. Тут же был арестован Робеспьер вместе с братом.

Граф, перебивая, паки заговорил, чуть не взахлеб:

— На их защиту встала Парижская коммуна и арестованных освободили и доставили в Ратушу на Гревской площади. Конвент, в свою очередь объявил арестованных и руководителей Парижской коммуны, вне закона.

Княгиня, не дав ему закончить, довершила:

— Дело кончилось в два часа ночи: войска Конвента ворвались в зал заседаний. Леба с перепугу стрелялся, Огюстен Робеспьер бросился из окна и сломал ногу. Максимиллиана Робеспьера ранили в челюсть. Всего арестовали двадцать два человека и отвезли в тюрьму Консьержери, а в четыре дня их повезли к эшафоту.

— Как! Без суда и следствия? — поразился Турчанинов.

— Без суда и следствия их всех казнили десятого термидора, — ответствовал граф Воронцов. — Паче того, на следующий день были казнены семьдесят один человек из восставшей Коммуны. Вообразите: сей переворот от девятого термидора низверг революционно-демократическую революцию и фактически положил ей конец. Как вам сие нравится?

Граф Морков, от неожиданного, вестимо, известия, вспотевши, отдуваясь и кряхтя сел в кресло, заметив:

— Остается токмо удивляться, как сей Тальен осмелился выступить противу Робеспьера и добиться его ареста!

Граф Воронцов, нахмурив лоб, припоминая одну из причин, сказал:

— Тамо, по словам брата, сыграла свою роль любовница Тальена, маркиза Тереза де Фонтене. Он поклялся ей не струсить, выступить в Конвенте и выручить ее из тюрьмы, куда она была заключена по подозрению в плохом влиянии на Жана Тальена.

— Посмотреть бы на оную маркизу…

— Знать, красавица, не инако! — мечтательно скосив карие глаза, изрек Адриан Грибовский.

Турчанинов пространно изразился:

— Да, вот что делает с людьми любовь: свершаются революции и контрреволюции. Что ж, следует ожидать мира, спокойствия и благоденствия, господа!

— Насчет благоденствия, мыслю, еще придется французам подождать, — усмехнулся Морков.

Тут, старый граф Шувалов, прочистив горло, сообщил:

— У них появился некий Наполеон Боунапарт. Чуть ли не национальный герой.

Круглолицый Адриан Моисеевич, округлив глаза, сразу полюбопытствовал:

— Чем же он прославился?

Граф Александр поспешил опередить сестру:

— Брат пишет, что сей республиканец, сумел отогнать аглинский флот вместе с побежденными французскими роялистами от их Тулона.

— Тулона? — пуще прежнего удивился Грибовский. — Никогда не слышала о нем. Где же он находится?

— Тулон, колико я ведаю, — проскрипел знаток Франции, граф Шувалов, — неприступная крепость и портовый город Франции на берегу Средиземного моря.

Граф Морков присвистнул:

— Вон оно что! Предвижу, что-то будет, что-то нас ожидает… Боунапарт, говорите? Посмотрим-посмотрим…

— А нам-то что? — обронил скептически Воронцов. Франция — далеко. Нам до них дела нет. Им, мыслю, тоже нет дела до нас.

Задумчиво взирая водянисто-голубыми глазами поверх голов присутствующих, Морков, как отрезал:

— Ну, оное еще, так сказать, на воде вилами написано, кому до кого дела нет.

Дневник императрицы:

28 июля сего 1794 года, после бурного заседания в Конвенте и выступления Тальена противу якобинцев, Максимилиан Мари Исидор де Робеспьер и его брат Огюстен и его сторонники Кутон, Сен-Жюст и Леба были арестованы и объявлены Конвентом вне закона. Робеспьер был казнен без суда и следствия на следующий день.

С моего позволения, Алексей Бобринский купил себе имение в Лифляндии, близ города Юрьева.

* * *

Получив приказ от главнокомандующего Румянцева, генерал-аншеф Александр Суворов, с десятитысячным корпусом двинулся с южных рубежей со своими, как он их любовно называл, «чудо-богатырями» на север и, за три недели, проделал пятьсот шестьдесят верст. В самом начале сентября меньше чем за неделю, генерал взял Кобрин, Крупицы и форсировал реку Буг. Утром шестого сентября прусские войска вынужденно отошли от Варшавы для подавления восстания, вспыхнувшего на территориях, кои уже были оккупированы Пруссией.

В восемь часов утра, шестого сентября, Суворов атаковал корпус генерал-майора Юзефа Сераковского, через четыре часа отряды генерал-аншефа обошли Сераковскогов с фланга, но польский генерал в полном порядке отошел в густой лес и сделал тем самым преследование невозможным. Верно предположив, что поляки пойдут в Брест, Суворов двинулся в том же направлении. В час ночи на восьмое сентября Суворов неожиданно для повстанцев подвел войска к окраинам Бреста. Сераковский, узнав об оном, вышел из города и занял сильную позицию у деревни Коршинь, но сие его не спасло. В результате трех мощных атак русской кавалерии и пеших егерей, Сераковкий был разгромлен, сам раненый генерал попал в плен. Засим, Суворов без боя вступил в Брест и в начале октября получил сообщение, что русскими войсками генерал-поручика Ивана Евстафьевича Ферзена и Федора Денисова под Мацеевицами разгромлены главные силы повстанцев, тяжело ранен и захвачен в плен их главнокомандующий, генерал Тадеуш Костюшко.

Суворов тут же приказал генералам Ферзену и Дерфель дену, идти к Варшаве, и выступил туда же сам. Через неделю он соединился с одиннадцатитысячным отрядом Ферзена, вскорости подошел и генерал Дерфельден. Таким образом, под началом у Суворова оказались около двадцати пяти тысяч человек, при восьмидесяти шести орудиях. Армия подошла к предместью Варшавы Праге, лежащему на восточном берегу Вислы и связанному со столицей Польши двумя большими деревянными мостами.

Произведя рекогносцировку и необходимую подготовку к штурму, войска Суворова в пять часов утра двинулись к укреплениям Праги. В десять часов утра, под музыку и барабанный бой, полки: Александрийский, Херсонский гренадерский, Азовский и Смоленский мушкетерские, Черниговский и Глуховский карабинерские, Смоленский драгунский, Мариупольский легкоконный, Ольвиопольские гусары и Переяславские конные егеря, на виду у защитников Праги, заняли исходные позиции, сделав, однако, вид, что они подошли не для немедленного нападения, а для начала длительной осады.

Суворов же, завершив диспозицию штурма, разработанную столь же тщательно и детально, как и при взятии Измаила, в три часа ночи двадцать четвертого октября начал строить батальонные колонны и к пяти часам занял исходные позиции. Затем в пять часов, по ракете, полки северной колонны бросились на штурм Варшавы, коя, после многочасового штурма сдалась, уповая на милость победителя.

Суворов предъявил полякам весьма умеренные требования, кои те почтительно, но твердо попросили смягчить еще более, выпустив из города регулярную армию с оружием и артиллерией. Суворов согласился и на это, настаивая лишь на том, что день вступления русских войск, назначенный им ранее, двадцать девятого октября, изменен быть не может.

Варшавяне после недолгих дебатов согласились. В тот день Суворов вступил в Варшаву. Быв встречен на мосту через Вислу членами городского магистрата, ему поднесли хлеб-соль и ключи от города. На следующий день Суворов с большой торжественностью и пышностью был принят королем Польши Станиславом Августом Понятовским.

В последний октябрьский день, Александр Васильевич Суворов, от имени императрицы, объявил амнистию и «забвение вин» всем повстанцам, которые сложат оружие. Король просил об отпуске одного из плененных. На сию просьбу, Суворов отпустил из плена двести солдат и триста офицеров. Сие послужило весьма благоприятному впечатлению и дало положительный результат, понеже многие патриоты стали покидать свои отряды. Через неделю сдался и сам командующий — граф Фома Вавржецкий, со вступлением в город Суворовым, покинувший Варшаву. Посему, поздней осенью военные действия в Польше были закончены.

* * *

Екатерине нравилась ее необычайно миловидная невестка. Елизавета Алексеевна, жена ее любимого внука Александра Павловича показывала к тому же изрядный ум и такт. Императрица видела в ней себя полсотни лет назад и сие ее весьма умиляло. Великая княгиня всем нравилась. При дворе царедворцы весьма скоро заметили, что Платон Александрович Зубов весьма хорошо относится к жене Великого князя Александра. Екатерина довольно часто оставляла внука с Луизой после приемов и балов просто побеседовать. В такие моменты Зубов более разговаривал с Александром, делая вид, что Елизавета Алексеевна его вовсе не интересует.

На сей раз, положив отдохнуть от дел, Екатерина велела отвезти себя с Перекусихиной в Таврический дворец. Она любила бывать во дворце покойного князя Потемкина. Прогуливаясь с внуком, его женой, с кем-нибудь из свиты, она ностальгически оглядывала каждое помещение дворца, выходила в прилегающий сад и почти ни с кем не разговаривала, думая о своем. Иногда у нее вырывалось:

— Все теперь изменилось. Все теперь не так…

На сей раз, она не застала Александра и разговорилась с Елизаветой Алексеевной, кою нашла в воздушном платье, свежую, румяную и веселую. Екатерина в секунду паки увидела в ней себя молодую. Взглянув умными глазами на государыню, сия краса опустила глаза и, после поклона, подошла к протянутой руке.

— Благополучно ли добралась ваша сестра, Фредерика-Доротея, до Карлсруэ — испросила Екатерина на немецком языке.

— О да, Ваше Величество. Все хорошо, она уже дома, — радостно ответствовала Луиза.

— Скучаешь, наверное?

— Да, немножко, — последовал смущенный ответ невестки.

Разговор пошел обо всем и ни о чем, затем перекинулся на Александра.

— Чем занимается ваш, чаю, преданный и нежный муж, Лизанька?

Порозовев, Великая княгиня скромно ответствовала:

— Сию минуту он с графом Строгановым Павлом, Николаем Новосильцевым и Адамом Чарторыйским.

— Я вижу сии двоюродные братцы, Павел и Николай, частые гости Великого князя? О чем ведут беседу?

— Да, они весьма дружны, Ваше Величество. Александр весьма часто вспоминает своего воспитателя, вот о нем и говорили.

— О Фредерике Лагарпе? Да, он его очень полюбил за одиннадцать-то лет! Степень его привязанности показывают его пылкие слова при прощании с ним.

— О, да! Я свидетель. Он всегда с благоговением говорил о своем наставнике, господине Лагарпе, как о человеке высокой добродетели, истинной мудрости, строгих правил, сильного характера. Он полагает, что ему он обязан всем, что в нем есть хорошего, всем, что он знает. Когда Лагарп уезжал, я даже, Ваше Величество, была удивлена, что, прощаясь с ним, Александр изволил сказать: «Вам я обязан всем, окроме появления на свет». Тогда я даже обернулась на Вас, подумав, что вы можете обидеться на опрометчивые слова: ведь это Вам он всем обязан.

Екатерина легко засмеявшись, обняла за плечи невестку.

— У нас ним родственная любовь. Сие совсем другое чувство. Неизменное. Я последнее время нередко вижу Александра с недавно прибывшим князем Адамом Чарторыйским… Строганов и его двоюродный брат Новосильцев, друзья моего внука с детства, они воспитывались вместе. А как вам Адам, что он за человек, на ваш взгляд?

Великая княгиня смутилась: князь Адам последнее время делал ей настойчивые знаки внимания и она боялась, что сие стало известно императрице.

— Александру нравится князь, — молвила она смущенно, — и они весьма сблизились за короткое время. Они часто разговаривают о серьезных материях. Я слышала, как Адам говорил Александру, как он ненавидит деспотизм повсюду, во всех ее проявлениях, что он любит свободу, на которую имеют право все люди…

— Вот как! — Екатерина ласково улыбнулась. — О чем еще сказывал сей поляк?

— Сказывал, что с живым участием следил за французской революцией, что, осуждая ее крайности, он желает республике успехов и радуется за них.

Елизавета, испугавшись, что наговорила лишнее, запнулась, посмотрев с опаской на государыню. Но та ласково улыбалась.

— Хм. Осуждая крайности… Что же ответствовал оному князю мой Александр? — испросила императрица.

— Он во всем соглашался с князем Адамом…

Екатерина знала о ходивших слухах, что молодой польский князь Чарторыйский плод связи князя Николая Репнина с его матерью Изабеллой Флеминг. Понеже Адам пытался принять участие в восстании Костюшко, теперь Адам и его брат, Константин, находились здесь в качестве заложников, Екатерина приказала конфисковать владения Чарторыйских, но в результате переговоров с оной семьей, согласилась, в качестве наказания, вместо конфискации, на приезд сих молодых заложников. Братья оказались весьма красивыми и образованными молодыми людьми. Екатерина заметила, что Адам весьма заглядывается на ее невестку, но куда ему до ее Александра!

— С кем переписывается наш Александр?

— Я не знаю всех, но вот недавно было письмо от Виктора Кочубея.

Екатерина благосклонно кивнула:

— Виктор Павлович, племянник графа Безбородки, совсем недавно назначен чрезвычайным посланником в Константинополь. Вы с ним знакомы, Елизавета Алексеевна?

— Совсем немного, Ваше Величество.

— Он весьма образованный, умный человек, полагаю, калибра своего дяди, Безбородки.

Елизавета Алексеевна улыбнулась:

— Да, все, Ваше Величество, говорят, что граф Александр Андреевич самый крупный государственный деятель, главный ваш помощник!

— Пожалуй! Совсем недавно, четыре года назад, умер Григорий Потемкин, он единый, был выше государственный человек, чем Безбородко.

— Я много слышала о нем. Я видела его портрет, он весьма красив.

Екатерина, услышав сие замечание, задержала на невестке свой затуманенный взгляд так, что та отвела глаза, поправила на платье свой атласный поясок и снова вопросительно взглянула на государыню.

— Князя Потемкина, — вдруг тихо молвила императрица, — видели еще издалека, понеже был мощного телосложения и выше других на голову. Вы видели его на портрете: орлиный нос, высокое чело, в разлет брови, голубые приятные глаза, прекрасные русые вьющиеся волосы и ослепительной белизны зубы. Не портил его даже больной глаз.

Всю оную тираду императрица произнесла с таким чувством, что Великой княгине стало не по себе, неловко. Понятно было, что сей фаворит был особливо почитаем и любим императрицей.

— Лоб его, — продолжала императрица, — конечно, покрылся глубокими морщинами к пятидесяти годам, он часто болел, бывал угрюмым, но и тогда ходил прямо, с гордо поднятой головой. — Екатерина улыбнулась, своим воспоминаниям. — Я его иногда воспринимала, как греческого царя Агамемнона, окруженного своими соплеменниками.

Елизавета Алексеевна восхищенно взирала на Екатерину.

— Наверное, он писал стихи…

— И стихи, и поэмы, и сатиры и эпиграммы. Знал греческий язык, говорил и свободно писал по-французски. Словом, трудно сказать, был ли кто образованнее из его ровесников, али нет. Скорее нет. Он был человеком выдающихся дарований, а для меня — незаменимым. Вообразите, Лизанька, такого больше нет в целом царстве-государстве. Посему и дела у нас в стране идут ни шатко, ни валко.

Императрица паки ностальгически задумалась. Загрустила и Великая княгиня. Каждая думала о своем. Екатерина — о том, что более в своей жизни не встретит подобного человека, а Елизавета — о том, что ее красавец-муж не принадлежит ей и, вероятнее всего, так будет всю жизнь.

* * *

Императрица, наконец, озаботилась своей девятнадцатилетней дочерью Елизаветой Григорьевной Темкиной. Со стороны казалось, что она не проявляет никакого интереса к ее судьбе. Но, одно то, что она не спешила выдавать ее замуж, говорило о многом. Екатерина искала ей достойного, доброго и любящего человека.

Лекарь ее внуков, лейб-медик Иван Филлипович Бек, являвшийся последние год опекуном Лизаньки Темкиной, зная о ее происхождении, утверждал, что его высокая и стройная подопечная весьма похожа на своего отца, покойного Светлейшего князя Григория Потемкина. Дочь, однако, далеко не писаная красавица. Екатерина и сама видела оное. Однако: всегда ли красота залог счастливой жизни? Вестимо — нет. Зато лицо ее дочери светилось умом отца, приветливостью матери, очарованием и, что особливо нравилось Екатерине, здоровьем, дай Бог, не в рано умершего отца. Румянец не сходил с нежного лица Лизы, обрамленного густыми золотистого цвета, волосами. Но паче всего покоряла ее скромная и обаятельная улыбка. Рослой Лизаньке Темкиной, не так-то просто было найти кавалера под стать. После долгих раздумий Екатерина положила выдать дочь за секунд-маиора, грека Ивана Христофоровича Калагеорги, коий был одного с ней роста. Иван был товарищем Великих князей, вырос вместе с ними. Екатерина всегда благоволила к людям греческой национальности, особливо, последнее время, когда близко познакомилась с греком, полковником Ламбро Качиони.

Оного кавалера, Ивана Христофоровича Калагеорги, сына греческого дворянина, императрица, можно сказать, сама воспитала вместе с Великим князем Константином Павловичем. Благодаря ему, внук разговаривал на греческом превосходно. Екатерине полюбился сей шустрый и добрый мальчик, коий умел терпеть часто вздорный характер внука.

В день их помолвки Императрица сама надела молодым богатые кольца. Свадьба дочери в доме двоюродного брата Елизаветы Григорьевны, обер-прокурора Александра Николаевича Самойлова, была, на удивление всем, по-царски пышной. Кстати, Екатерина не забыла пригласить на свадьбу и греческого героя — Ламбро Качиони. Вестимо, императрица позаботилась, дабы дочь Потемкина приобрела земли отца в Херсонской губернии, куда молодая семья в скорости и перебралась.

Записки императрицы:

Елизавета Григорьевна Темкина вышла замуж за секунд-майора Калагеорги Ивана Христофоровича.

Печальная новость постигла нас: погиб сын принца де Линя, Шарль, в сражении с французами при вторжении их в Бельгию. Сей кавалер ордена Святого Георгия, два года назад, во время штурма Измаила, командовал частью наших войск, был ранен и по рекомендации графа Суворова представлен награде.

Сей весной 1794 года, когда началось восстание Костюшко, фельдмаршал Николай Репнин формально получил под командование все находившиеся войска в Польше, однако фактически разгром повстанцев был осуществлён Суворовым. Репнин и Суворов не ладят друг с другом и спорят о верховенстве: первый считает второго всего лишь удачливым воякой. Мне по душе изражение Суворова касательно Репнина: «Низок и высок в своё время, но отвратительно повелителен и без наималейшей приятности». Совершенно точное, по моему разумению, определение персоны князя.

Князь Николай Репнин теперь назначен генерал-губернатором виленским и гродненским, состоя в то же время генерал-губернатором эстляндским и курляндским.

Мыслю перевести Архарова из Москвы генерал-губернатором в Петербург.

* * *

Хворая императрица, почти перестала бывать в Эрмитаже. Но, придя немного в себя, решила все же собрать своих приближенных. К тому же в столицу приехала ее стародавняя подруга, бывшая когда-то ее фрейлина, графиня Анна Матвеевна Матюшкина.

Постаревшая, но здоровая, сияя свежей кожей (по примеру императрицы непременно каждое утро натиравшая лицо льдом), она весело всем раскланялась и подошла поближе к императрице. Екатерина Алексеевна, радостно обняв ее, усадила рядом с собой.

— Ну, как наш поляк, Юрий Виельгорский, составил счастье дочери твоей, Софьюшки, али нет? — вопрошала она подругу.

— Не жалуется моя Софья, государыня-матушка. Спаси Господь тебя всегда и во всем, дорогая матушка! Не ты, не знаю, что бы с моей ветреницей бы приключилось, — поверяла свои семейные дела Матюшкина, радостно заглядывая ей в глаза. — Ужо и сына родили, Матвея, прозванного сим именем в честь моего отца!

— Ну, как не порадоваться за тебя, Анна Матвеевна! — глаза императрицы засияли радостью, она паки обняла подругу.

Глаза Матюшкиной налились счастливыми слезами. Она порывисто поцеловала руки Екатерины.

— Ну, буде, буде, Аннушка, — успокаивала ее с улыбкой Екатерина Алексеевна, засим приметила:

— Как ты хорошо сохранилась… И волосы совсем не поседели…

Екатерина и Матюшкина разглядывали друг друга, тепло и искренне улыбаясь. Ея Величество вдруг испросила:

— Отчего теперь тебе не вернуться ко мне? Пусть и муж переезжает в столицу, а ты у меня станешь статс-дамой. Как на сие посмотришь, Анна Матвеевна?

Лицо Матюшкиной раскраснелось. Она не знала, что и сказать.

— Сие, было бы для меня счастием, наконец, выдавила она из себя. Думаю, так может статься, что я и в самом деле, стану жить подле вас, голубушка-матушка!

— Вот и славно! Вот и славно! — Екатерина нежно похлопала ее по плечу. — Время летит, милая моя, можливо и не успеть насмотреться друг на друга. Вон, вчерась, был человек, а сегодни его уж нет. Как, к примеру, господин Фон Визин.

— Ах, как он читал свои сочинения! Можливо было со смеху умереть, — ввернула Протасова.

Мимо проходил Лев Нарышкин, увидев Матюшкину, радостно поприветствовал давнюю подругу императрицы.

— Садись к нам, Лев Александрович, пригласила государыня графа.

Не успел он подсесть, как к ним подошел Строганов Александр, коего императрица с трудом вытащила в свет.

— Давно ж я тебя, свет мой, Александр Сергеевич не видела, — попеняла ему Мария Саввишна. — Нехорошо от людей прятаться…

— Особливо от тех, кто тебя так любит и почитает, — упрекнула его и Екатерина.

Строганов тщился сослаться на свою занятость.

— Ну, кто ж не занят теперь, — заметил Нарышкин. Посмотрите кругом, везде народ упражняется чем-то. Особливо наши столичные чиновники, — молвил он с легким сарказмом. Екатерина, вдруг негромко воскликнула:

— А что, господа! Надобно отдать должное нашим чиновникам. Мыслю, благодаря изданию «Городового положения» и «Устава благочиния» мы достигли уж того, что знатные с простолюдинами совершенно уравнены в обязанностях своих перед городским начальством.

— Ну, вряд ли, матушка, сие так, — усмехнувшись, возразил Левушка Нарышкин.

— Я же говорю тебе, Лев Александрыч, что так, — настаивала императрица, — и если б люди и, даже ты сам, сделаешь какую несправедливость или ослушание полиции, то и тебе спуску не будет.

— А вот завтра узрим, матушка, — сказал Нарышкин, — я завтрева же вечером тебе донесу.

Екатерина насмешливо улыбнулась и разговор пошел о хороших переменах в столице, в котором Нарышкин принимал минимальное участие, и все норовил иронизировать так, что императрица, в конце концов, остановила его строгим взглядом.

Вечером следующего дня, императрица, паки, занемогши, не собиралаь в Эрмитаж и рано ушла к себе в спальню. Мария Саввишна, Анна Степановна и Александра Васильевна Браницкая тихо разговаривали между собою, поджидая Анну Никитичну, обещавшую навестить их ввечеру. Не успела она явиться, все засыпали ее вопросами, для чего у нее таковой веселый вид.

— Шшшш, тихо, — приложила та палец к губам.

— Что такое? Матушка не здорова?

— Отдыхает, не можется ей, — ответствовали фрейлины.

— Ну, тогда слушайте меня, я буду шепотом рассказывать… Видно было, что ее распирало от желания скорее что-то поведать подругам.

Но Екатерина, услышав голос Анны Никитичны, позвала ее к себе. Перекусихина известила государыню, что у Нарышкиной есть что-то веселое рассказать.

— Веселое? Ну, так пусть и расскажет нам всем, — позволила Екатерина. — О чем же, Аннушка?

— А об вчерашнем разговоре со Львом Александровичем помните?

— О чиновниках и о порядке в городе?

Нарышкина нетерпеливо кивнула и, усевшись рядом в кресло, принялась за свой рассказ:

— Так вот, матушка-голубушка, мне оное сегодни в полдень рассказал сам граф Левушка. Вот: стало быть, сим днем, чем свет, надевает граф богатый кафтан со всеми орденами, а сверху накидывает старый, изношенный сюртучишко одного из своих толстых истопников и, нахлобучив дырявую шляпенку, отправляется пешком на площадь, на которой, сами знаете, под навесами продают всякую живность, и Левушка зачинает свой спектакулюм:

«Господин честной купец, — обратился он к первому попавшемуся курятнику, — а по чему продавать цыплят изволишь?

— Живых — по рублю, а битых — по полтине пару, — грубо отвечал молодой продавец, с пренебрежением осматривая бедно одетого Нарышкина.

— Ну, так, голубчик, убей же мне парочки две живых-то.

Купец тотчас же принялся за дело: цыплят ловко перерезал, ощипал, завернул в бумагу и завернул в кулек, а Нарышкин между тем отсчитал ему рубль медными деньгами.

— А у него других не бывает, — прервала Нарышкину Протасова. Ему ж Марина Осиповна более рубля в день не дает…

Нарышкина, согласно кивнув, не отвлекаясь, продолжала:

— Торговец тогда говорит графу: «А разве, барин, с тебя рубль следует? Надобно два.» «А за что ж, голубчик?» — возразил граф. «Как за что? — возмутился торгаш. — За две пары живых цыплят. Ведь я говорил тебе: живые по рублю.»

Делая вид, что ничего не понимает, граф настаивал:

«Хорошо, душенька, но ведь я беру неживых, так за что ж изволишь требовать с меня лишнее?»

Молодец, явно озлившись, напомнил:

«Да ведь они были живые».

«Да и те, которых продаешь ты по полтине за пару, были также живые, ну я и плачу тебе по твоей же цене за битых».

«Ах, ты, калатырник! — взбесившись, завопил купец. — Давай по рублю, не то вот господин полицейский разберет нас!»

«А что у вас за шум?» — спросил тут же расхаживающий, для порядку, полицейский.

«Вот, ваше благородие, извольте рассудить нас, — смиренно отвечает Нарышкин, — сей купец продает цыплят живых по рублю, а битых по полтине за пару. Так, чтоб мне, бедному человеку, не платить лишнего, я и велел перебить их и отдаю ему по полтине».

— Ежели коротко сказывать, — рассказывала Анна Никитична, — полицейский вступился за купца и начал тормошить его, уверяя, что купец прав, что цыплята были точно живые и потому должен заплатить по рублю, а если он не заплатит, так он отведет его в сибирку. Нарышкин откланивался, просил милостивого рассуждения, но решение было неизменно:

«Давай еще рубль, или в сибирку.»

Екатерина и фрейлины затаили дыхание. Нарышкина, перевела дух, и, весело оглядывая их, завершила:

— Ну и вот… Тут Лев Александрович, как будто ненарочно, расстегнул сюртук и явился во всем блеске своих почестей, а полицейский, узрев сие, в ту же секунду вскинулся на продавца:

«Ах ты, мошенник! Сам же говорил живые по рублю, битые по полтине и требует за битых, как за живых! Да знаешь ли, разбойник, что я с тобой сделаю?.. Прикажите, Ваше Превосходительство, я его сейчас же упрячу в доброе место: этот плут узнает у меня как не уважать таких господ и за битых цыплят требовать деньги, как за живых!»

Выслушав сей забавный конец, фрейлины весело рассмеялись. Засмеялась и Никитична, но не императрица. Подруги тоже прервали свой смех, поглядывая на опечаленную государыню.

— Ну, и как они все-таки разошлись? — испросила Екатерина.

— Вестимо, матушка-голубушка, граф Нарышкин заплатил курятнику вчетверо и, поблагодарив полицейского за справедливое решение, отправился домой.

— Представляю, как он все оное рассказывал в лицах, — усмехнулась Екатерина. — Стало быть, прав граф: не все так ладно в Петербурге, как я себе думала, — молвила она.

На что Нарышкина порывисто ответствовала:

— Ну, ужели сие тако печально, голубушка моя, Екатерина Алексеевна? Москва не сразу строилась… Все у нас впереди, с таковой — то государыней!

Екатерина укоризненно улыбнулась:

— Не успокаивай меня, Аннушка! Я давно знаю, колико бы я не делала для нашей империи: все капля в море!

* * *

Суворов хотел послать с донесением к императрице своего боевого, огромного росту неутомимого генерал-лейтенанта Григория Семеновича Волконского, командовавшего второй дивизией армии. Но, все-таки отправил своего племянника, сына сестры, генерал-адъютанта князя Андрея Ивановича Горчакова. Молодой князь не жалел лошадей и прибыл в столицу в кратчайший срок с депешей от генерал-аншефа Суворова о победе, изложенной тремя словами: «Ура! Варшава наша!»

Получив пакет с донесением, Екатерина нетерпеливо его распечатала. Прочитав его, она тут же, присев за стол, написала в ответ еще лаконичнее: «Ура, фельдмаршал!». Однако, она не сразу отпустила князя Горчакова.

— Расскажите, князь Андрей Иванович, подробнее, как все происходило. Особливо, хотелось бы узнать и некоторые детали, кои вам известны. Я много знаю о сентябрьских событиях, но как все происходило в битве, после которой Костюшка попал в плен?

— Да, Ваше Величество, его, под фамилией Шиманского, теперь везут окольными путями в Петропавловскую крепость. Сие-то, что мне было велено передать вам изустно. Вместе с ним везут его близких соратников, Немцевича и Фишера.

— Позвольте узнать, генерал, какими же путями везут его? — поинтересовался, присутствующий в кабинете императрицы, генерал-прокурор Александр Самойлов.

— Через… Киев, Чернигов, Шклов, Витебск, Псков и Новгород.

— Ясно. — Самойлов, повернулся к императрице. — Мне бы хотелось, Ваше Величество, дабы сей вояка, Костюшка, написал на бумаге свою подробную биографию.

Екатерина Алексеевна согласно кивнула:

— Мне тоже любопытны обстоятельства его жизни. Не задерживайте, — государыня обратилась к обер-прокурору, — не задерживайте, Александр Николаевич, со следствием. Надеюсь, к весне вы его завершите.

Государыня, обернувшись теперь к курьеру, предложила ему кресло рядом с собой.

— Ну, а теперь поведайте нам о самом главном сражении, князь.

Разволновавшийся было курьер, удостоенный сидеть рядом с императрицей, успокоился и, сосредоточившись, принялся излагать:

— Костюшка, Ваше Величество, тщился не допустить объединения наших войск, чая разбить их по частям. Для оного, он сначала напал на дивизию Акселя фон Ферзена, но ему не удалось, мало того, он был взят в плен.

— Об том ведаю. Каковы на самом деле наши потери?

— Наших убито восемьсот человек и полторы тысячи ранило. У поляков же убито и ранено шесть тысяч человек, две тысячи у нас в плену.

— Много же они потеряли людей! Однако ведь Суворов предупреждал их, предлагал сдаться?

— Но, они, Ваше Величество, предпочли сражаться и дрались храбро, бились насмерть!

Екатерина посмотрела в глаза генералу серьезным, все понимающим взглядом.

— Про храбрость наших не спрашиваю: таких солдат нет в целом мире! Как же была взята Варшава?

— После битвы под Мацейовицами, генерал-аншеф Суворов соединился с дивизиями Ферзена и Дерфельдена…

Императрица нетерпеливо перебила его:

— Сколько же всего солдат стало после присоединения.

— Двадцать две тысячи, Ваше Величество. Объединенное наше войско дало бой двенадцатого октября близ деревни Кобылки, и разбили неприятеля, а через неделю мы подошли к Праге — укрепленному гораздо у предместья Варшавы. Супротив нас стояло тридцать тысяч человек, не считая ополченцев-варшавян. С их стороны летели ядра, пули, картечь.

Екатерина, перебирая бахрому бордовой бархатной накидки, полюбопытствовала:

— Но «чудо-богатырям» генерала Суворова, тем паче, опосля взятия Измаила, полагаю, оное не было страшно?

Молодой адъютант сурово улыбнулся.

— Так точно, государыня! Помимо того, как сказывал наш генерал-аншеф, успешному штурму способствовал и генерал Вавржецкий, коий бездарно руководил своими солдатами бывших по более наших. Словом, Варшава сдалась и приняла все условия капитуляции. Мы вошли в город под барабанный бой и торжественные звуки труб.

Екатерина улыбнулась.

— Что король Станислав-Август? — испросила она. Генерал-адъютант смешался, слегка пожал плечом.

— Король? Он попросил освободить какого-то одного пленного офицера, а наш командующий освободил их не одну сотню. Наш генерал-аншеф весьма великодушно отнесся к побежденным.

Екатерина согласно кивнув, молвила:

— Александр Васильевич известен своей душевной добротой, приверженностью к нашей православной вере, впрочем, как и наш морской герой, адмирал Федор Федорович Ушаков.

Горчаков по-военному почтительно кивнул, воскликнув:

— Сие чистая правда, Ваше Величество! Она всем известна. Посему Бог завсегда с нами!

— Кто же особливо отличился по вашему беспристрастному разумению?

Генерал-адъютант перечислил длинный список своих товарищей, по его разумению, достойных орденов и других знаков отличия, особливо выделив, князя Волконского Григория Семеновича и Павла Сергеевича Потемкина. Императрица произвела их в следующем году в генерал-аншефы, опричь того, Павел Потемкин получил титул графа.

Записки императрицы:

Митрополит Петербургский Гавриил не нахвалится своим воспитанником в своей Александро-Невской семинарии, Сперанским Михаилом, и хочет оставить его преподавателем в семинарии давать курс физики, красноречия и философии. Сказывает, что двадцатилетний Сперанский пишет стихи, романы и философские трактаты. Вот какая молодежь у нас на Руси пошла!

По постановлению французского Конвента закрыт Якобинский клуб. Вышли из тюрем и вернулись в Конвент жирондийские депутаты.

* * *

Граф Платон Зубов, в новомодном, токмо входившем в моду, фраке с двумя золотыми пуговицами, в благодушном настроении, появился в доме Александра Воронцова, когда уже все собрались разъехаться.

— Ну, что друзья мои, — весело возгласил Платон Зубов, играя тростью со слоновым набалдашником, — нет более Польско-Литовского государства! Вся ее территория, стало быть, вошла в состав трех стран, подписавших в Петербурге два дня назад, конвенцию о последнем разделе Польши.

Молодой Адриан Грибовский, недавно переведенный из канцелярии графа Зубова в статс-секретари императрицы, и назначенный на принятие прошений, выразил свое отношение к сообщению Зубова, весьма прямолинейно:

— Теперь, стало быть, граф, с тринадцатого октября там более нечего делить. Странно: была страна и, вдруг не стало ее. Куда же делся весь ее народ? Где ее шляхта? И как могло таковое случиться? С чего все началось?

Александр Воронцов, поморщившись незнанию нового секретаря императрицы, объяснил:

— Поводом к оному, Адриан Моисеевич, явилось восстание, которым руководил польский республиканец — Тадеуш Костюшко. Не было бы волнений под его водительством, не было бы кончины страны.

Аркадий Морков дополнил:

— Последняя Петербургская конвенция, была третьим и последним договором, завершившим раздел территории Польши между Россией, Пруссией и Австрией. И да! Польша и Литва перестала существовать, как самостоятельное государство.

Граф Платон Зубов, подойдя к карте, повел по ней длинным ногтем мизинца, показывая новые границы:

— По оной конвенции, — комментировал он, — России перешли земли по правому берегу Западного Буга до Немирова, оттуда по прямой линии на север до Гродно и далее по течению Немана до Балтийского моря. Российской империи отошли города Брест, Гродно, Вильно, Ковно и Митава — столица Курляндского герцогства. Не дурно, друзья, не правда ли?

Грибовский, мерно постукивая пальцами о поверхность столешницы, внимательно слушал Зубова, затем спросил его:

— А что досталось Австрии?

— Австрии? — Зубов оглянулся на графа Моркова. Тот подсказал:

— Австриякам достались земли вокруг Кракова, а территория вокруг Варшавы и города Белостока получила Пруссия.

Граф Воронцов, презрительно молвил:

— Теперь поубавится спеси и гордыни у ляхов.

Грибовский, вздохнув, важно отметил:

— Весь успех, господа, в быстром завершении войны, полагаю, принадлежит полностью фельдмаршалу Суворову!

— И за то, — торжественно напомнил Зубов, — он получил от императрицы орден Анны 1-ой степени, Георгия 3-ей степени, орден Святого Александра Невского и чин фельдмаршала.

— А мне жаль их короля, бесславного Станислава-Августа! Каково ему было подписывать акт о сложении полномочий… Сказывают, он отправится доживать свой век в Санкт-Петербург! — вдруг посочувствовал королю Грибовский.

— А мне думается, что, пожалуй, он не станет слишком страдать, — возразил Аркадий Морков. — Понятовский ко всему относится спокойно. Он всегда ухожен, весел, отменно здоров…

— А чем он занимается?

— Вот оного я не ведаю, Адриан Моисеевич! Ведаю токмо, что древний польский трон Пястов находится теперь в Зимнем дворце.

Платон Зубов, подмигнув, понизивши голос, задорно поведал:

— Императрица, по моему совету, собирается употребить его в своей уборной.

Все удивленно переглянулись.

— Как в уборной? — недоверчиво переспросил Воронцов.

— Вот так, в уборной! — беспечно ответил Зубов.

— А что ваш брат, Платон Александрович, — вдруг спросил Грибовский, — слыхивал, тяжело ранен и прибыл в столицу?

Зубов, поморщившись, отвернулся. Явно не по душе пришелся ему сей вопрос. Еще пол года назад до Петербурга дошли слухи о безобразном поведении генерал-маиора графа Валериана Зубова, коий участвовал в усмирении Польши под начальством генерал-аншефа Суворова. Он запятнал себя низким, бесстыдным и возмутительным обращением с некоторыми поляками и их женами. Дабы замять скандал с воеводой Потоцким, понеже его жена понесла от Валериана, ему пришлось жениться на ней. Осенью, при переправе через Западный Буг, Зубов был ранен ядром в ногу, которую не удалось спасти.

— Да, приехал, — неохотно, но все-таки изволил ответствовать Платон Александрович. — Императрица приказала привезти брата в Петербург, выделив ему на дорогу десять тысяч золотых червонцев и триста рублев. Два дни назад Валериан появился перед государыней в кресле на колесах.

— Я видел его в кресле, оно весьма любопытно сконструировано, — сочувственно заметил Аркадий Морков. — Прежде я таковых не видел. Знать где-то в Швейцарии, али Австрии таковые срабатывают.

— Как его встретила государыня? — полюбопытствовал граф Воронцов.

Зубов бросив на него хмурый взгляд, с важностью поведал:

— Увидев его таковым беспомощным, государыня расплакалась. Она подарила ему дом на Миллионной улице, хозяином которого прежде был барон Бирон. Такожде подарила ему двадцать тысяч золотом и выделила ежегодную пенсию в тринадцать тысяч серебром. Собирается наградить чином генерал-поручика, орденами Андрея Первозванного и Святого Георгия и послать лечиться в Швейцарию.

Переглянувшись, все присутствующие поочередно изъявили свое сочувствие к увечному, и выразили согласие, что государыня весьма правильно вознаградила брата Платона, хотя думали, напротив, что незаслуженно много перепало, обесчещенному своими похождениями в Польше, брату фаворита государыни.

Записки императрицы:

Изведала, что «Марсельеза» есть походная песня, ставшая национальным гимном французов. Сказывают, во Франции обстановка стала спокойнее. Теперь тамо управляет Директория с пятью директорами, дабы обезопаситься от появления нового Робеспьера. И двух палатным парламентом, коий избирается по имущественному цензу.

Валериан Зубов весьма плох, мучается ногой. Платон Александрович сказывал, отец его занемог и причина, прежде всего, в Валериане.

Орденом Святого Георгия 3-ей степени награжден полковник Псковского драгунского полка граф Петр Александрович Толстой.

За отличную храбрость, оказанную против польских мятежников, удостоенны орденами Святого Георгия 4-ой степени командир батальона Муромского полка Николай Алексеевич Тучков и капитан, князь Иван Леонтьевич Шаховской.

* * *

Вошел без доклада вальяжной походкой, разряженный в кружева и лиловый бархат, Платон Зубов. После приветствий и короткого разговора, Храповицкий, раскланявшись, удалился.

— Как дела, друг мой? — спросила Екатерина, устремив на него приветливый взгляд. Выглядишь усталым…

Зубов тяжело вздохнул:

— Пришлось поработать нынче.

— В связи с чем?

— Как тебе известно, был на Совете касательно восстановления крепости Владикавказ.

— Весьма важное дело, милый мой! И каково ваше решение?

Но прежде, чем услышать его ответ, она предложила:

— Давай, милый мой, пройдем в яшмовую комнату. Мне там всегда легче думается и хорошо отдыхается.

Платон с удовольствием согласился: он любил сей кабинет, облицованный, веселящими глаз, яшмами разных цветов: и темно красного цвета с зелеными прожилками, и чередующимися узкими полосками красного и зеленого цветов.

Усевшись на диванчик, Екатерина, в который раз за много лет, оглядев комнату, сказала:

— Люблю и зеленый и красный цвет. Они, как будто успокаивают душу.

— Красота всегда радует.

Екатерина одарила его ласковым взглядом:

— Как оно может статься, чтоб красота не радовала, красавец мой?

Платон Александровиж, надменно улыбнушись, склонился над ее рукой. Екатерина привычно пригладила его черные кудри.

— Так каково же ваше решение? — вернулась к расспросам императрица.

Зубов, не мешкая, ответствовал:

— Отправляем войска, будем восстанавливать крепости.

— Браво, Платон Александрович, вы изволили принять отменное решение!

— Стараемся, тщимся на благо отечеству и нашей императрицы, Вашего Величества! Кстати, — Зубов чуть помешкав, с некоторым недоумением полюбопытствовал:

— Известно мне стало, Екатерина Алексеева, вы изволили приказать удалить со двора графа Федора Гавриловича Головина?

— А вы бы оного не желали, Платон Александрович? — спросила, спокойно взглянув ему в глаза, императрица.

Платон, закинув ногу за ногу, поправил шейный платок:

— Мы, вообще-то, приятельствуем, государыня-матушка. Я с ним в весьма знатных отношениях…

— Понимаю, Платон, но ничем помочь сему тщеславному, злоязычному, страстно все критикующему молодцу, не могу. Беспрестанные его вмешательства в чужие дела, споры, выяснения отношений раздражают людей и меня в том числе. Чего ради я должна сподобиться терпеть таковое в собственном дворе. Он видом сокол, а голосом ворона! Пусть поточит свой язык при Неаполитанском дворе, я посылаю его туда посланником на место скончавшегося Павла Мартыновича Скавронского. Сказать правду, от покойного было там мало пользы, вот пусть тамо граф Головкин и покажет свой острый ум в полной мере.

— Жаль! С ним мне всегда было весело.

— Неужто? — Екатерина поправила на рукаве кружева. — Я ведаю одно: с кем поведешься — от того и наберешься. Для чего тебе таковой приятель? Мне мнится, он играет веселость, ведь известно, что «тому тяжело, кто помнит зло». Кстати, можливо, вы не знаете, Платон Александрович, но не успел Павел Скавронский умереть, как твой приятель, Головкин, уже острил, что жена покойного, Екатерина Васильевна, вовсе не станет горевать, живо найдет себе другого, якобы, даже знает кого! Мыслимо ли таковое поведение, таковое злословие? В чужом глазу сучок видит, в своем — бревна не замечает. Ты, чаю, ведаешь: «коли пришла честь — сумей её снесть». Он ее не снес. А ведь приехал гол, как сокол. Я его с братьями приютила, пригрела. Но со стороны сего красавца благодарности не увидела ни на грош! Язык его, враг его!

Зубов смущенно пожал плечом.

— И что же, известно, кто новый поклонник Скавронской? — полюбопытствовал он.

— Я не ведаю. А вы, естьли вас оное занимает, можете у него узнать, — ответила со скрытым сарказмом Екатерина. — Кстати, мне доложили, вы теперь в друзьях с генералом Кутузовым… Весьма одобряю.

— О, да, он — достойный вояка.

— И, заметьте, Кутузов замечательно ладит с людьми, он — настоящий дипломат. Суметь за единый год пребывания покорить сераскера Ахмед — пашу и самого султана Селима Третьего! Сие далеко не каждому дано.

Зубов, согласно кивнул. Вдруг засмеявшись, изрек:

— Он, сказывал, что побывал и в султанском серале и очаровал главную султаншу — Валидэ.

Екатерина улыбнулась:

— Об том ведаю… За оное, в Турции, мужчин карают смертью, но Селим предпочел не заметить дерзости моего посла…

Екатерина, не без гордости, намекала своему любимцу, что его не казнили, понеже он был посланником могущественной Российской императрицы. На что Платон, со смехом заметил:

— Знать, все одноглазые, Ваше Величество, великие дипломаты! Знать, сие у них в крови, понеже умеют покорять окружающих. Не инако!

— Может статься и так! — заулыбалась Екатерина, порадовавшись, что ее смышленый любимец и оное заметил.

— Кстати, — вспомнил граф, — он, как и князь Потемкин, умеет прекрасно подражать людским голосам… и прекрасно готовит для меня турецкое кофе. В Турции он научился его варить на особливый лад.

— Кофе, на особливый лад? — заинтересовалась Екатерина. — Надобно и мне испробовать…

— Непременно, государыня-матушка. Он приходит ко мне за час до моего пробуждения, варит его и приносит мне, когда я еще в постели.

— На виду у всех посетителей?

— А что ему стесняться, матушка?

Екатерина усмехнувшись, ничего не сказала в ответ.

Платон, подойдя к руке и поцеловав в щеку, ушел, а она все еще размышляла о своем вернувшемся из Турции генерал-поручике Михаиле Кутузове.

Записки императрицы:

По рекомендации Мельхиора Гримма, к нам в столицу прибыл маркиз генерал-поручик де Ламбер, состоящий прежде на службе герцога Брауншвейгского. Он эмигрировал после неудачного похода принцев в 1792 году. Теперь я часто встречаюсь с тремя французами: де Ламбером, Эстергази и Шаузелем.

* * *

Императрица Екатерина, занятая по большей части Польскими и Французскими делами, хотя и более не было на свете князя Потемкина, все-таки не оставляла свои планы касательно «Греческого прожекта» и возрождения Византии. Послав в Константинополь Михаила Кутузова вместе с Виктором Кочубеем, племянником действительного тайного советника, графа Александра Безбородко, можливо сказать, не особо надеялась на их дипломатические таланты. Однако через некоторое время с удивлением узнала, что Кутузов оказался прекрасным посланником, сумевшим за полгода очаровать весь турецкий двор, который был удивлен тому, что человек столь ужасный в баталиях, мог быть столь любезен в обществе. Теперь Кутузов пребывал еще в отпуске, ожидая нового назначение. Императрица Екатерина Алексеевна положила назначить его директором Сухопутного шляхетского кадетского корпуса, а такожде командующим и инспектором войск в Финляндии.

Мысли Екатерины оборатились к ее любимцу, понеже сегодни граф Платон Зубов, быв в настроении, поговорил с нею весьма ладно, что случалось последнее время не часто. Зачастую он куксился, часто болел, был не в настроении. Екатерина тщилась обхаживать его, но безрезультатно. Причина оного обозначилась довольно скоро и весьма неожиданно для императрицы. Все дело оказалось в скандальной влюбленности Платона Александровича в Великую княгиню Елизавету Алексеевну. Влюбившись в жену Великого князя и не получив ответных чувств, Платон Зубов, с расстройства, заставляя играть для себя флейтиста, целыми днями лежал на мягком, обитом золотой тканью, диване. Прекрасные звуки музыки, соответствуя его настроению, сжимали сердце, наводили на него тоску и горькое сожаление о безответной любви.

Преследование Елизаветы Алексеевны со стороны любимца государыни заметили царедворцы, и оная новость передавалась из уст в уста. Узнали об том и Адам Чарторыйский, тоже весьма настойчивый поклонник Ея Высочества, и Николай Новосильцев, и Великий князь Константин Павлович. Дошло и до Александра Павловича, коий был весьма тем шокинирован. Он не знал, что и делать. Сказать напрямую императрице, означало огорчить любимую бабушку, как женщину. К тому же вызывать скандал ему отнюдь не хотелось, ведь всемогущая бабушка, любя его, могла весьма круто обойтись с сим неудачливым поклонником Елизаветы Алексеевны. С расстройства Александр написал другу Виктору Кочубею в Константинополь откровенное письмо, отмечая:

«Вот уже год и несколько месяцев граф Зубов влюблен в мою жену. Посудите, в каком затруднительном положении находится моя жена, которая воистину ведет себя, как ангел». Великий князь положил подождать, когда, остуженный безответной любовью кавалер, придет в себя и оставит его жену в покое. Луизе же оставалось токмо остерегаться графа Зубова и прятаться от его преследований.

Великая княгиня Елизавета Алексеевна и действительно вела себя ангельски. Любя Александра Павловича, она не имела возможности с кем-то, опричь искренне любящей ее, гоф-мейстерины Варвары Головиной, поделиться своими тайнами. Ласковая и внимательная к ней Головина, оберегала ее от Зубова, как могла. Она стала утешительницей для Великой княгини, тем паче, что хитрая интриганка, старая гофмейстерина Екатерина Шувалова, обожавшая Платона Зубова, тщась рассорить Александра Павловича с Елизаветой Алексеевной, токмо тем была и занята, что указывала Великой княгине на ошибки и промахи ее супруга. Елизавета часто писала своей матери. Юный Александр, легкомысленно увлеченный разными молодыми красавицами, уделял ей мало времени, принося ей, тем самым, немало боли. Зная о его любовных приключениях, в одном из писем своей матушке, Луиза писала: «Счастье моей жизни в его руках, естьли он перестанет любить меня, то я буду несчастной навсегда. Я перенесу все-все, но не это».

Записки императрицы:

Наш величавый бывший посланник в Польше Отто Магнус Штакельберг изрядно надоел двору, без коего, пожалуй, он жить не в состоянии. Однако все заметили кое-какие признаки, указывающие на то, что он выжил из ума. Сказывают, что он воображает себя двадцатипятилетним соблазнителем, важничает, каверзничает, уверяет всех, что все оные прихоти у него из желания улучшить и обеспечить судьбу своих троих детей. Недавно здесь, при дворе с ним приключился параличный припадок, в коем он не хотел сознаваться и доказывает, что он просто ослабел.

Француз Жан Пьер Бланшар совершил первый полет на воздушном шаре над Америкой. Он поднялся на высоту 5800 футов. Среди зрителей, сказывают, были президент Джорж Вашингтон и Томас Джефферсон.

* * *

Рано утром, императрица Екатерина Алексеевна медленным шагом ступала по Царскосельскому осеннему парку. Левретка Джуля, спущенная с поводка, пробежала вперед и скрылась за кустами. Екатерина остановилась, огляделась. Ни души. Парк дышал свежестью, красно-желтыми красками и звенящей тишиной. Хотела позвать назад свою любимицу, да раздумала: пусть порезвиться. В скорости надобно будет возвращаться в Зимний дворец, там нет такового простора.

Восходящее яркое солнце освещало ряды скульптур в парке и осеннюю лесную красоту. У подножья деревьев собрались пышные ворохи разноцветных сухих листьев, непрерывно пополняемых сверху. Впрочем, некоторые из них шевелили своими кудрявыми кронами с уже увядающей, но еще не опавшей листвой. Дул легкий ветерок, слегка вздымая бархатный салоп государыни. Дышалось легко, и Екатерине Алексеевна чувствовала себя, как давно когда-то: здоровой и счастливой, как естьли бы ей было чуть более сорока лет и где-то здесь ее ожидал Светлейший князь Потемкин-Таврический. Когда-то он, и в самом деле, нетерпеливо поджидал ее, сидя на лавке под раскидистым дубом. Надобно пройти совсем немного, до того места, на следующей аллее, всего несколько шагов. Сердце забилось. Она прижала руку к груди, остановилась, глубоко вздохнула. Задыхаясь, слегка пошатнулась и скорей оперлась спиной о крепкую березку. Нет, никто ее не ждет… Никто. Но, что это было? Давным-давно так странно не билось ее сердце. Набежали неожиданные слезы.

— Как мне тебя не хватает, Гришенька! — прошептала она. Екатерина знала, отчего у нее мысли о Светлейшем: сегодни было тридцатое сентября, день его рождения. Как же хорошо она помнит все праздники, связанные с его днем! Она погладила крону дерева и, роняя слезы, хотела уже идти назад. Вдруг на соседней аллее появился Великий князь Александр Павлович, её красавец — внук, её безграничная любовь! Материнская любовь. Любовь такой силы, каковой она не испытывала ни к кому. Александр ускорил шаг, направляясь к бабушке. Рядом с ним бежала Джуля. Печально сомкнутые губы императрицы непроизвольно тронула улыбка. Она скорее смахнула слезы.

— Ваше Величество, бабушка! — радостно воскликнул, просиявший лицом, внук. — Я знал, что встречу вас здесь!

Подошедши и склонившись, он с чувством поцеловал ей руку. Она, в ответ, крепко обняла и поцеловала в лоб.

Оглядев его, полюбовавшись на его русые локоны, яркие голубые глаза, свежее румяное лицо, она ласково спросила:

— У тебя какое-то дело ко мне?

Александр, как-то игриво, возможно, дабы скрыть смущение, ответствовал:

— Нет, бабушка, с сегодняшнего дня я положил совершить прогулку пораньше, дабы провести время с вами.

— Какой ты у меня молодец! Решился на оное во вред сладкому утреннему сну?

— Вы же сами говорили, бабушка, утренняя прогулка полезна, особливо, молодому организму.

— Красавец ты мой! Безусловно! Хорошее здоровье тебе весьма к лицу. Кровь с молоком! Богатырь мой! Как у тебя дела в твоем Семеновском полку?

— Отлично, Ваше Величество!

— Оставь, Саша! В приватной беседе называй меня просто бабушкой, колико раз тебя просила!

Она паки крепко обняла внука. — Али я не любимая бабушка?

— Я так тебя люблю, бабушка, — говорил внук, целуя поочередно обе ее руки, — что боюсь хоть как-то не показать тебе свое глубокое почтение.

— Ах, ты, мое милое, родное дитя! Какую бы глупость ты не совершил касательно меня, ты все равно мой самый дорогой и любимый сынок. То есть внучок, — поправилась она, обнимая его. — Но, — отстранившись, она одарила его своим проникновенным взглядом, — без глупостей, конечно, гораздо сподручнее и легче нам с тобой вместе идти по жизни. Не правда ли, свет моих очей? — испросила она, беря его под руку.

— Вестимо, бабушка! Разве я грешил когда глупостью?

— Ну, что ты, милый мой! Такового случая, Слава Богу, не припомню!

Александр, улыбаясь, взглянул на ее и удовлетворенно хмыкнул.

Екатерина, паки, оглядев внука снизу доверху, шутливо молвила:

— Ты, mon ami, новых друзей наживай, а старых, к примеру, свою бабушку — не теряй.

— Как можно, Ваше Величество! Бабушка! — искренне возмутился Александр, вновь целуя ей руку и отдельно мизинчик.

Александр сам по себе чувствовал себя превосходно токмо там, где находилась его великолепная, всемогущая бабушка, царица Всероссийская. Ее глаза всегда находили его и озаряли дополнительным теплом и любовью, в коей он купался с самого рождения. И то, что отец с матерью были к нему довольно равнодушны, не особливо беспокоило его. У него была самая лучшая бабушка на свете! Она, вестимо, любила и всех остальных внуков, но далеко не так, как его, старшего из них, Александра Павловича. И он был горд и счастлив своим положением в сердце бабушки-государыни.

— Как твоя семейная жизнь? — испросила Екатерина, паки, ласково оглядывая его всего, одетого в камзол серо-голубого бархата. Ей хотелось спросить, как у него с женой, но не стала задавать вопрос в лоб. У них ужо был разговор около года назад касательно того, отчего Великая княгиня Елизавета не осчастливит бабушку рождением правнука. Ответ тогда прозвучал невнятно.

— Ты имеешь в виду, не ждет ли жена моя наследника, бабушка? Нет, не ждет, — беспечно ответствовал внук и на сей раз. — Лекари говорят, что нет видимых причин беспокоиться. Все-равно, в течение пяти лет, родит. Так что, бабушка, все будет хорошо! — сказал он веселым тоном, осторожно ведя ее под руку.

— Я и не сумневаюсь в том, радость моя: у моего внука инако быть не может!

Рослый Александр, отклонив длинную ветку березы, весело, но с некоторой горечью в голосе, отозвался:

— Я тоже не сумневаюсь, государыня-бабушка. Вот, естьли бы еще граф Платон Александрович так настойчиво не домогался аттенции моей супруги…

Екатерина остановилась. Развернула к себе внука и внимательно на него посмотрела.

Глаза Александра выражали упрек. «Вот причина его ранней прогулки», — подумалось ей. Опустив глаза, Екатерина токмо и промолвила:

— Я все уразумела, Саша. Проводи меня, пожалуй, назад.

Екатерина круто развернулась, желая вернуться во дворец.

— А я-то думала, — делилась она, чтобы не молчать, по дороге назад, — что граф Зубов тоскует по своему другу, Федору Головкину, коего я отослала в Неаполь. Он всегда радуется каждому его письму из Италии. Сей Головкин, однако, и там не угомонился: вмешивается в придворные интриги, спорные ситуации, совершает бездушные, и неосмотрительные поступки, примыкает то к одной, то к другой партии.

Екатерина, специально говорила о посторонних вещах, дабы остыть от неприятнейшей новости, полученной от внука. У входа во дворец, она, взяв его обе ладони, крепко сжала их.

— Стало быть, не беспокойся, Сашенька, все будет у тебя знатно. Зубов забудет даже смотреть в сторону Елизаветы Алексеевны, — пообещала она.

Паки, поцеловав в лоб, склонившегося в три погибели внука, она в крайнем беспокойстве вошла в дверь Зимнего дворца.

Естьли молодой и неопытный Александр Павлович не сразу разобрался в происходящем, то Екатерина мгновенно все оценила и положила решительно остановить ухаживания Зубова за Великой княгиней Елизаветой так, чтобы Платон, придя в себя, забыл о своих чувствах к юной жене Александра. Не хватало токмо, чтоб за оное взялся, естьли прознает, ее вспыльчивый и неуправляемый сын Павел!

* * *

Сначала, пойманный врасплох, граф Зубов отпирался, но уже на третий, прямой вопрос Екатерины, он не мог отвертеться и, скукожившись, тщился, как можливо глубже спрятаться в широком бархатном кресле.

— Платон Александрович, не хотите ли вы сказать, что теперь вы оказались в роли Александра Мамонова, коий, влюбившись в Дарью Щербатову, целый год морочил мне голову, и токмо потом признался мне об том. — Она помедлила, и, взглянув ему прямо в глаза, молвила:

— Ведь, как не крути, а шила в мешке не утаишь!

— Ничего подобного я не хочу сказать, — последовал ответ, притом, что глаза «Чернявого» тщились смотреть на императрицу самым честным образом. Екатерина, как бы, не слыша его, продолжила:

— Кстати, вы ведь, небось, слыхивали, что уже через некоторое время сей Дон Гуан, Мамонов, просился назад ко мне, но получил отказ. Стало быть, «была у него честь, да не умел её снесть!» И теперь, всем известно, он токмо тем и занимается, что изводит свою несчастную жену, пеняя ей, что из-за нее, он все потерял и теперь в опале.

Платон Александрович молчал. Екатерина, не глядя на него, продолжала:

— Как вы понимаете, он легко отделался за свою измену. Выслан, всего лишь, в Москву. Вы же, граф, позволили себе искать любви у жены моего наследника, моего любимого внука, будущего императора империи!

Сжимая руки в кулаки, прижимая их к груди, Зубов, плаксивым голосом бормотал:

— Не искал я любви, поверьте же мне, государыня-матушка. Я люблю токмо Вас…

— Когда дело касается меня, — продолжала, с трудом сдерживая себя, Екатерина, — я милостива, и не злопамятна, но за своего любезного внука, я могу примерно наказать любого, посягнувшего на его честь, наказать, как преступника, преступившего все правила приличия.

Голова Платона все более сжималась к плечам, глаза все более расширялись и он, в конце концов, на трясущихся ногах, поднявшись с кресла, бросился на колени к ногам императрицы и прыгающими губами, поклялся, что ничего дурного не сделал и не сделает по отношению к царственной семье.

Екатерина могла поднять его, распластавшегося у ее ног, целующего ее платье, но, она, отдернув его, скорым шагом вышла из кабинета.

«Пусть подумает, дурачок, что такое знатно и что такое худо», — думала она, направляясь к себе. — Однако, правы те, кои за глаза тебя называют «дуралеюшкой». Ишь, чего удумал! Разбить жизнь моего любимого внука! Да, нет на тебя князя Потемкина!»

Пройдя в спальню, она опустила огромное зеркало между их постелями. Прилегла, опустила голову на подушку. Вспомнила поговорку: «бояться себя заставишь, а любить не принудишь» Подумала с горечью: «от козла ни шерсти, ни молока» и не прогонишь, что ужо лукавить — привязана она к оному «Чернявому» козлу изрядно. Да и возраст уж совсем не тот, чтоб указав ему на порог, поменять на кого-то другого.

* * *

— Вы не представляете себе, что вытворил вчерась наш старик Елагин, — весело, бросая насмешливые взгляды, поведала, токмо прибывшая в гости к подругам, графиня Анна Никитична, усаживаясь супротив них и, бывшей с ними, графини Браницкой.

Мария Саввишна и Анна Степановна воззрили на нее своими любопытными глазами. Но та, будто занятая поиском чего-то в своей маленькой бархатной сумочке, тянула со своим сообщением.

— Ну, не тяни кота за хвост, говори, — подстегнула ее Протасова.

Нарышкина, картинно вздохнув, поведала:

— Мне об том поведал граф Александр Андреевич. — Графиня задорно оглядела всех: — Вот так, дорогие мои подруги: хоть и говорит наша государыня Екатерина Алексеевна, что наш главный директор придворной музыки и театра, Иван Перфильевич хорош без пристрастия, однако он еще тот ловелас!

— Кто об оном не знает! — фыркнула Королева. — Старый, а все туда же!

— И что с ним приключилось? — настороженно испросила Перекусихина.

— А вот что! Иван Перфильевич, посетил свою последнюю пассию, какую-то актерочку, и так воспарил в небеса, что вздумал делать пируэты перед зеркалом, и так допрыгался, что вывихнул себе ногу!

Перекусихина расширила глаза.

— Бедный граф! Так он сам все оное поведал?

— Вестимо, бедный! — фырнула Нарышкиина. — Так вывихнул, что теперь не ложно прихрамывает.

— Как! Теперь, не ходит? — обеспокоилась Перекусихина.

Протасова охладила ее:

— Видела его. Ходит с палочкой. Теперь понятно отчего охромел, старый хрыч!

— Ужо, вестимо, сие событие доведено до сведения императрицы? — улыбаясь, полюбопытствовала графиня Браницкая.

Анна Никитична с важностью сообщила:

— Екатерина Алексеевна, позволила ему приезжать во дворец с тростью. Вчерась, при первой встречи с ним не токмо объявила, что знает причину его несчастья, но приказала даже сидеть в ее присутствии.

— А что можливо было ожидать от нашей жалостливой императрицы? Теперь сей сластолюбец будет всегда при ней сидеть. Так уважить старичка…

Последние слова Нарышкина произнесла с некоторой завистью. Протасова, перебив ее, не замедлила дать свое определение сему случаю:

— А что ж? Заслужил… Ведь он был сослан из столицы государыней Елизаветой Петровной за его дружбу с молодой Великой княгиней Екатериной Алексеевной. С первых дней царствования нашей императрицы, он был сразу возвращен из ссылки. Засим стал ее первым секретарем. Это уж теперь он эдакий важный, благодаря милостей государыни! Заслужил!

— Заслужил, старый ловелас!

* * *

На сей раз, фельдмаршал, граф Александр Васильевич Суворов, прибывший из Варшавы в Санкт-Петербург, был встречен Северной Пальмирой необычайно торжественно. На встречу своего непобедимого полководца в Стрельну выслана была императорская карета, в которой выехали к нему три генерала. Северная Семирамида — императрица Екатерина ожидала его, дабы обласкать, как умела делать оное токмо она одна.

В кабинет вошел фельдмаршал Александр Суворов и сделал три низких поясных поклона перед, находящейся в правом углу, иконой Казанской Божьей Матери. Засим еще раз низко склонился перед государыней Екатериной Алексеевной. Императрица хорошо знала, как она обожаема своим фельдмаршалом, она и сама любила и гордилась им. Екатерина поспешно подошла к нему и, поднимая за руки, с укором молвила:

— Ну, как вам не стыдно Александр Васильевич, зачем вы делаете мне такие поклоны. Я почитаю вас ровней, учитывая ваши заслуги перед Отечеством. Их у вас поболее моих!

Фельдмаршал, стоя по швам, выслушав, принялся, как всегда горячо, своим четким чуть крикливым голосом категорически возражать:

— Нет уж, матушка-государыня! Каковое может быть равенство промеж нас? Я руковожу лишь армией, коя принадлежит вам и коей вы милостиво позволили мне командовать. А вы, управляете целым огромным государством. Мыслимо ли таковое даже сравнивать?

Стоя перед своей благодетельницей, он, не мигая, не спускал с нее преданных глаз.

Улыбаясь, Екатерина Алексеевна, мягко взяла его под руку и повела к креслам. В кабинете находились обер-прокурор Самойлов, советник Безбородко, Платон Зубов, камер-фрау и камер-юнгфера Марья Саввишна Перекусихина. Раскланявшись друг другу, все расселись вокруг императрицы. Приветливо заглядывая ему в лицо, Екатерина поблагодарила его:

— Спасибо, дорогой Александр Васильевич, спасибо! Ведаем, как ты почитаешь свою государыню…

Говоря сие, она переглянулась с Самойловым.

— Однако для чего-то не хотите поведать, что отдаете дочь Марию Александровну замуж…

Граф Суворов вздернул бровь, дернул головой так, что слабый кок волос надо лбом взметнулся и тут же улегся на место.

— Велите не казнить, а миловать, Ваше Величество! Отдаю мою сердешную, единственную мою кровиночку за графа Николая Зубова.

Екатерина сменила свой шутливый тон на серьезный. Бросив взгляд на своего улыбающегося любимца, Платона, Екатерина сердечно молвила:

— Ну, что вы, граф! Мы рады вашему достойному выбору. Граф Николай Зубов известен нам токмо с лучшей стороны. Вы должны быть покойны касательно жениха, понеже нам ваше спокойствие и счастье, дороже всего! Инако, кто ж будет нам добывать победы, подвластные токмо вам. Ведь ни одной битвы вы за всю жизнь не проиграли! Есть ли таковые еще среди русских? Колико героев вы воспитали! Опричь того, вы сумели выкроить время и написать таковую нужную книгу, как «Наука побеждать». Честь вам и хвала!

Смущенный фельдмаршал почтительно склонил голову:

— Благодарствую, государыня-матушка. Книгу еще дописываю. А героев, вы правы, как же нет, государыня! Есть и немало!

Екатерина заинтересованно испросила:

— Кто же они сии первые храбрецы?

— Их много, Ваше Величество!

— Так назовите хоть с десяток. Разве не должно мне узнать их из ваших уст, фельдмаршал?

Суворов, легко согнулся паки в поклоне:

— Вы, Ваше Величество, самолично наградили многих из них: Кутузова, Павла Потемкина, Волконского, Платова, Голицына, Иловайского и многих донских казаков.

Императрица Екатерина Алексеевна, желая польстить ему, восхитилась:

— У вас отменная память. Они стали героями благодаря своему главнокомандующему!

Суворов скромно ответствовал:

— Придет и их время, государыня-матушка, мыслю, многие из моих учеников станут командовать не хуже меня. Вы знаете русский народ и русский дух!

Паки, не ложно довольная своим военачальником, Екатерина изрекла:

— Я счастлива, фельдмаршал, что вы познали русский дух в полной мере. Я знаю, вам принадлежать прекрасные слова: «Мы русские — какой восторг!»

Суворов без ложной скромности, подняв подбородок, гордо возгласил:

— Да, государыня-матушка, сии слова — суть мои. Я никогда не перестану восхищаться своим народом!

— Спаси вас Бог, Александр Васильевич! — ответствовала Екатерина Алексеевна. — Россия обязана вам вовеки воспитанию в солдатах сего неистребимого русского духа.

Она с искренней признательностью пожала ему руку. Разрумянившийся, от похвалы, фельдмаршал, благоговейно поцеловал ей руку.

Екатерина знала, что он называет ее своей кормилицей, считая себя обязанным ей всем, что имеет и желала отблагодарить его за отменную службу в полной мере.

На следующий день, покоритель Варшавы, фельдмаршал Александр Васильевич Суворов имел торжественных прием во дворце. Все в великом почтении стояли, исключая Елагина, коий, желая показать фельдмаршалу свою важность, воспользовался своим правом не вставать при императрице. Суворов бросил на него любопытствующий взгляд, коий не ускользнул от проницательной императрицы.

— Не удивляйтесь, — обратилась она фельдмаршалу, — Иван Перфильевич встречает вас сидя: он ранен, токмо не на войне, а у актрисы, делая прыжки!

Слышавшие сию реплику государыни, многие окружающие, не удержавшись, прыснули со смеху. Елагин, густо покраснев и оттого изрядно смутившись, сидя, поклонился фельдмаршалу.

Понеже Великий князь Александр Павлович с супругой переехали в новый, отстроенный для них дворец, императрица положила разместить фельдмаршала в Таврическом дворце с большим количеством обслуги, дабы заслуженный и постаревший фельдмаршал отдыхал в бывшей резиденции Потемкина. Екатерина желала, чтоб он видел ее заботу и внимание, понеже началась другая война — карикатурная, где главным героем были фельдмаршал Суворов и императрица. Проигравши в войне, касательно «очаковского кризиса» карикатуристы всей Европы принялись теперь упражняться в оном жанре в полную силу после войны в Польше. Выставлялось на европейский суд «русское зверство» с полководцем Александром Суворовым, подавившем польское восстание. Художники, тщились в карикатурах показать картинки, где «бесчеловечные казаки» расстреливают мирных жителей, или, где Суворов, подошедший к трону, протягивает Екатерине головы польских женщин и детей со словами:

«Итак, моя Царственная Госпожа, я в полной мере исполнил ваше ласковое материнское поручение к заблудшему народу Польши, и принес Вам Сбор Десяти Тысяч Голов, заботливо отделенных от их заблудших тел на следующий день после Капитуляции.»

Или, еще, к примеру: за Суворовым стоят трое солдат, несущих в корзинах головы несчастных полек. Его изображали с широко открытым, как зев, ртом, пожирающего армии. Знать, таким образом, поляки тщились создать образ кровопийцы, пожиравшего польскую армию. На подобное уничижение фельдмаршала работали десятки газет и журналов, более полутора сотен художников карикатуристов и сотни издательств. Таковые сатирические листы выходили ежедневно, тщась, вестимо, показать весь ужас, исходящий от страшной Российской империи. Суворов посмеивался над сим издевательством, но, конечно, действовали они на него не самым лучшим образом.

Записки императрицы:

Долго беседовала с фельдмаршалом Суворовым. Он истинный патриот, много знает из гистории России, самолично проехал по ней изрядно. Был во всех городах, основанных князем Потемкиным: и в Екатеринославе, основанном восемь лет назад, и в Николаеве, любимом городе Светлейшего, и Севастополе основаном в 1783, на месте крепости построенным самим Суворовым, и годом позже в Симферополе, коий построен на месте военного лагеря Суворова, рядом с татарским поселением. Бывал он и в Мариуполе, основанный одновременно с Екатеринославом и Херсоном, куда князь Таврический переселил греков из Крыма. Много рассказывал о Чернигове: сей древнейший русский город был разрушен в 1611 поляками, но в 1654 вернулся к России. Много говорили и об новом портовом городе Одессе, строящийся на на месте крепости построенной чуть раньше Суворовым. Словом, граф Суворов, был везде, где был князь Потемкин.

10-го декабря в Петербург доставлены плененные: Т. Костюшко, коего поместили в доме коменданта Петропавловской крепости. Немцевич и Фишер, заключены в одиночные камеры. Лицо генералиссимуса Костюшко мужественно, но необычайно курносое.

* * *

Невероятно быстро пролетел девяносто четвертый год! С чем это было связано Екатерина ведала: продолжающиеся страшные события во Франции, бесконечные дипломатические переговоры, встречи с посланниками, не говоря уже о войне в Польше и ее разделе.

Новогодние праздники прошли для Екатерины как-то кисло, понеже граф Платон Зубов боялся лишний раз поднять на неё глаза, хотя ее спальню посещал перманентно. Странно, но он, и в самом деле полюбил её с новой страстью, тщась показать, что его влюбленность в Елизавету Алексеевну была всего лишь невинной блажью. Хитрый Платон находил слова таковые убедительные, что Екатерина не раз подумывала: «вот тебе и дуралеюшка!» Однако он удивлял ее не токмо в умении хитрить, но и по части мужской силы: естьли раньше весьма страстный любимец посещал ее спальню часто, то теперь пореже, но насколько качественней стала его сила! Пожалуй, она была сравнима с Потемкинской. Екатерина, анализируя их отношения, решила, что таковые перемены связаны с возрастом. Платоша просто повзрослел. Однако, разве можливо сравнить его с обаянием, умом, дальновидностью, мужской притягательностью Светлейшего князя? Не было у него той харизмы, что имел князь Потемкин! Собственно, все оное, теперь её не особо беспокоило или волновало. Вестимо, сия её уравновешенность тоже была связана с ее возрастом, не инако. Все в этом мире изменилось, все не так, как прежде… Пуще прежнего ее волновали дела государственные и придворные, но не сердечные.

В семье её появилось пополнение: бывшая на сносях Великая княгиня паки родила девочку. Все ждали благополучного разрешения сыном, но на свет появилась шестая дочь — Великая княжна Анна Павловна, названная в честь пробабки Анны Петровны, дочери Великого Петра Первого. Ожидая мальчика, родители, пожалуй, её рождению были не рады. Императрица благодарила Бога, что хотя бы первые дети ее сына рождены мальчиками. На сей раз, получив известие о рождении внучки, она проворчала, что с лишком много девиц народилось в Великокняжеской семье, и может статься, что не всех удастся выдать замуж.

Екатерина встала из-за стола, нервно прошлась. Присела на маленький округлый, с позолоченными ножками диванчик. Задумчиво накручивая на палец цепь от медальона, она перебирала в уме образы своих детей и внуков. Щемящее чувство любви к Александру и Константину, резко перешло к младшему внебрачному сыну, коего она с детства видела крайне редко и, поелику очень жалела. Алексей Бобринский. Он живет в Ревеле, в столицу ему дорога закрыта. Как он там? Сие дитя любви её и графа Орлова, как ей известно, никогда не откровенничало ни с кем. Вот кому трудно! Вот кто должон быть недовольным положением никому не известного внебрачного сына, а не брат его, вечно страдающий Павел, Великий князь, у коего все есть, опричь любви к матери.

Мысли о младшем сыне углубились до воспоминания о моменте его рождения. Ее верный слуга Шкурин… Его бесхитростная искренняя любовь к приемному сыну. Алексей, сказывают, горько плакал, когда не стало его покровителя. Екатерина была рада, что сразу после совершеннолетия Алексея, изыскала время на оформление бумаг, пожаловав ему герб, коий она обдумала много лет назад: двуглавый орел, зверек бобер и графская корона. На гербе, который он допрежь не имеет, надпись: «Богу — слава, жизнь — тебе». Возмужавший сын, Алексей Григорьевич Бобринский надумал выйти в отставку в чине бригадира. Екатерина все еще не решалась вернуть его в столицу, после непозволительного поведения в Европе, где он кутил и постоянно участвовал в карточных играх. Естьли в нем так бурно течет кровь неугомонного покойного князя Григория Орлова, то опасения ее совершенно не беспочвенны. Пущай еще посидит в Ревеле.

Раньше, Екатерина полагала: как токмо он решит остепениться и женится, как она того желала, на немецкой принцессе Фредерике Баденской, сестре Великой княгини Елизаветы, тогда и столица будет для него открыта. Годы летят, ему уж тридцать, а он еще все не живет самостоятельной жизнью. Сказывают, между тем, что он сериозно увлечен баронессой Анной Унгерн-Штенберг, дочерью коменданта Ревеля. Он даже написал, что желает на ней жениться. И хотя она противу оного брака, он настаивает на нем. Что же, пусть женится по любви! Алексей собирается жениться в середине января нового года. Она пригласила его после свадьбы приехать вместе с женой к ней на прием. Стало быть, вскорости сия встреча состоится.

Екатерина гордилась, что ее красавец — сын с охотой интересовался многими науками: зоологией, ботаникой, химией. Его занимало и военное дело. Не чужда ему и поэзия, сказывают, на вечерах у коменданта Ревельской крепости, барона Унгерна-Штернберга, каждый вечер Алексей читает стихи французских пиитов. Два года назад он с ее высочайшего позволения купил себе имение в Лифляндии, замок Овер-Пален.

Екатерина подумала, какие все-таки разные ее сыновья: мягкий и обходительный Алексей и резкий, категоричный Павел, коий, пожалуй, ждет — не дождется ее смерти. Екатерина вздрогнула от сей мысли. Подумала, а что естьли Павел захочет приложить свою руку к раннему её уходу из жизни? Ведь он её ненавидит, стало быть, желает смерти. При этой мысли полное тело царицы легко вскочило с дивана. Схватив со стола золотой колокольчик, она позвонила. Высокие белые с позолотой двери бесшумно растворились.

— Просить графа Самойлова, — приказала она сдержанно, — жду его через полчаса. Двери закрылись, и Екатерина нервно прошла к окну.

Записки императрицы:

Стало известно, что граф Федор Гаврилович Головкин, в Неаполе, проработав там всего лишь год, показывает себя не в лучшем свете, ведет себя непотребным образом, входя в интриги, оскорбляющие королеву Каролину. Отдан приказ о его отзыве, пусть в изгнании, в лифляндской крепости Пернов, подумает о своем поведении. Что за человек? Ни уму, ни сердцу! От такового козла ни шерсти, ни молока. В двух словах — друг Платона.

По воле моей, выкуплен дворец покойного тайного советника Андрея Шувалова на Мойке и пожалован статс-даме графине Браницкой в вечное потомственное пользование.

Через неделю после рождения Великой княжы Анны Павловны, умерла ее сестра Ольга Павловна — двух лет: вдруг у нее в течении осьмнадцати недель открылся великий аппетит и полезли все коренные зубы.

* * *

Петра Ивановича Турчанинова, члена Академии государыня Екатерина особливо привечала. Когда-то, бывши управителем канцелярии князя Потемкина, рекомендованный им, теперь он стал незаменим и, как кабинет-секретарь и, как статс-секретарь по военным делам. Турчанинов отличался способностию все на свете узреть раньше других. По-прежнему, привечала его и директор Академии, княгиня Екатерина Дашкова. Нередко они встречались в доме ее брата, сенатора и тайного советника, графа Александра Романовича Воронцова. Обедая с ними и их друзьями за столом, запивая красным вином кусок ветчины, Турчанинов вдруг поведал:

— Да-а-а-а, отец-то графа Зубова при смерти, дни его сочтены.

Княгиня Дашкова дернулась:

— К чему это вы, Петр Иванович за столом таковые новости разглашаете?

Турчанинов, поморщившись, лукаво улыбаясь, вежливо изволил молвить:

— Прошу прощения, любезная княгиня. Да, вы правы, лучше говорить не о смерти, а о рождении. Вот вам другая новость: знаете ли вы, что дочь покойного Светлейшего князя Таврического, Елизавета Григорьевна, родила сына?

— Ужо? — воскликнула княгиня Екатерина Романовна.

Турчанинов поспешил добавить:

— Так год после свадьбы прошел!

— Как она поживает с сим греком, как его? Кажется, Калагеорги? — полюбопытствовала княгиня.

Турчанинов уточнил:

— Николай Калагероги. Сказывают, живут они в согласии и любви.

Аркадий Морков, прожевав и проглотив очередной большой кусок нежной телятины, вмешался в разговор:

— Я заметил, что все дети государыни живут в согласии со своими супругами: и Павел Петрович, и Алексей Григорьевич Бобринский, и Елизавета Григорьевна Калагеорги, Слава Богу!

Екатерина Романовна с ревностью и обидой подумала о себе: у нее-то, напротив, дети в браке несчастны и никакого пока потомства.

— Слыхивал, Великая княгиня Мария Федоровна в тягости девятым? — обратился к княгине полувопросительно кабинет-секретарь.

— А когда она не в тягости? — отвлекшись от своих горьких мыслей, иронически заметила Дашкова.

— Да и вот еще что… Оное вы навряд ли знаете: в Зимнем дворце скоро будет две свадьбы.

Дашкова удивленно исподлобья посмотрела на Турчанинова. — И у кого, коли не секрет?

Турчанинов, прожевывая соленый огурец, заметил:

— Александре Протасовой, племяннице Анны Степановны, уже двадцать и ей уже прочат жениха — Алексея Андреевича Голицына.

— Вот как! Так быстро? Еще вчера ни слова не было слышно о свадьбе… Как, однако, быстро вершатся дела при дворе! — молвила, заметно удрученная своей неосведомленностью, Дашкова.

— Голубушка, я и сам удивляюсь! Тем паче, что и вторая, самая красивая из них, тоже уже при женихе. Камер-юнкер Федор Васильевич Ростопчин за ней сватается. — Кстати, в Петербурге, верно, немало будет свадеб в нынешнем году.

— А кто собирается? — вяло полюбопытствовал, едва поднимая тяжелые веки, дородный Василий Капнист.

— Знамо кто! Коли помните, генерал-адмирал Иван Чернышев не дал своей дочери, фрейлине императрицы, Екатерина Ивановне, выйти за Александра Борисовича Куракина, так теперь она выходит за Федора Вадковского, фаворита Великого князя Павла. Сей фаворит, вестимо, вы ведаете, даже ездил с Их Высочествами по Европам. А сестра ее, Анна, выходит за Алексея Плещеева…

Турчанинов, взяв разгон, токмо собирался поведать еще что-то новое, но княгиня перебила его. Поджав пухлые губы, она испросила его:

— А что же бедный князь Александр Куракин?

Екатерине Романовне даже больно было произносить его имя, понеже, сей князь желал жениться на ее дочери Анастасии, но тетка его, Аграфена Александровна Куракина не одобрила его выбор, и свадьба не состоялась. Какие планы строила тогда она, радуясь красавцу и богачу Куракину! Как сей час жизнь шла бы по другому пути у дочери! А с ее мужем — шалопаем Андреем Щербининым, все навыворот!

— А Куракин тоже не растерялся, он сватается за Головиной, — сообщил Турчанинов. Теперь, откушав, он сидел с довольным видом, откинувшись на высокую спинку стула, попивая вино.

— За Натальей Ивановной? Слыхивала, она композитор?

— Да, знатная музыканша.

— Сии молодые сударыни, сестры Дарья и Наталья Головины и их подруга Маргарита Кушелева, собираются, музицируют. У них бывает поклонник сестер, молодой стихотворец Юрий Нелединский-Мелецкий, — сообщил Адриан Грибовский.

Дашкова с удивлением воззрела на него:

— Нелединский? Так, сказывают, он женится на Хованской Екатерине.

— Хованской? Не той ли, что на портрете Левицкого вместе с Екатериной Нелидовой? — заинтересовался ее брат, граф Александр.

— Той самой! — с готовностью, радостно подтвердил Турчанинов.

— Сказывают, сей пиит хорош собой, умен, знает колико языков?

— Знамо дело! — отозвался Морков. — Инако, не отправила бы его императрица Екатерина Алексеевна после первой турецкой войны сопровождать Николая Репнина в Константинополь. И, по возвращении, не поставила бы его директором Главного народного училища в Москве.

— Я слышала, он давно дружен с Екатериной Ивановной Нелидовой.

Турчанинов, со знанием дела, подтвердил:

— Давно. Он ее обожает.

Княгиня недовольным тоном заметила:

— Господи, все ее обожают, а она не выходит замуж… Не понять мне оного.

Турчанинов, паки со знанием дела, пояснил:

— Нелединский обожает Нелидову. А она обожает Великого князя. Что тут не понятного? И хоть у них платоническая любовь, она не желает оставлять Его Высочество.

Дашкова, сделав гримасу, токмо и промолвила:

— Ах, вот оно что! Кто бы мог подумать! L’amour ne se commande pas!

Записки императрицы:

Отец графа Платона Александровича умер 2-го февраля, сего 1795 года.

Для графа Платона Зубова готовятся бумаги дабы получить ему титул князя.

* * *

Во время антракта в Большом театре, семейство Наршкиных, при встрече с старой «усатой» княгиней, Натальей Петровной Голицыной, поклонились ей и получили в ответ надменный, едва заметный кивок, что весьма задело графиню Марину Осиповну.

— Боже мой, каковая сия статс-дама, княгиня Голицына гоношистая! — возмутилась она. — Не поклонится, как человек. Сказывают, с ней разговаривать надобно оглядываясь, понеже она к любому слову может придраться.

Графиня Анна Никитична усмехнулась:

— Умна, что и говорить! Всё пляшет под ее дудку. Сумела расстроенное мужнино хозяйство привести в порядок и даже значительно увеличила его. Князь Владимир, муж ее, весьма красив, но слабохарактерен и простоват.

Дочь Нарышкиных, Наталья, заметила:

— Зато для нашей Натальи Петровны нет никакой другой почтенной фамилии, опричь Голицыных. Вообразите, сказывают, княгиня хвалила Иисуса Христа своей внучке, а та ее и спрашивает: «Не из фамилии ли Голицыных Иисус Христос?».

Граф Лев рассмеялся:

— Это ж надо, как она заморочила голову ребенку! А ведь сама урожденная Чернышева, тоже весьма знаменитая фамилия. Отец ее, дипломат Петр Григорьевич Чернышев, много лет жил в Англии, там Наталья и получила хорошее образование. А вот дед ее, Григорий, был деньщиком самого Петра Великого, который и оженил его на своей полюбовнице Евдокие Ржевской. Так что, дорогая Никитична, Наталья, как ни крути, внучка Великого Петра! Оттого, знать, и гоношится.

— Слыхивала я, что-то сказывали про ее происхождение… То-то, зрю, смела… Видать, в деда пошла. Хотя, другой дед, по материнской линии, Андрей Иванович Ушаков, был при Петре Первом главой тайной розыскной канцелярии, славился тоже своей жестокостью.

Лев Александрович согласился:

— Ну, что ж теперь удивляться, что она имеет крутой, надменный нрав? Высокомерная Наталья с детства требовала, чтоб ее называли по имени и отчеству. Можливо себе таковое вообразить?

— Да-а-а-мс. Хм.

Граф Лев обратился к брату:

— Ты же ведаешь, что свой дом княгиня Голицына превратила в великосветский салон для французской эмиграции?

— А как на то смотрит государыня?

— Благосклонно, — насмешливо ответствовал граф, — понеже полагает таковое общество за оплот престола противу вольнодумства. Екатерина Алексеевна весьма почитает ее, понеже княгиня сажает картофель во всех своих поместьях, а такожде расширяет и пользует новые машины, закупленные в соседственных странах, на своих фабриках.

Графиня Наталья Львовна фыркнула:

— Все так её почитают! У нее кругом и всюду родственники кто по крови, кто по бракам.

Марина Осиповна молвила с некоторой завистью:

— Слыхивала, уже взрослых детей своих она держит в ежовых руковицах. Не то, что мы…

Муж ее, усмехнулся:

— И что же? У нас прекрасные дети! Вот слыхивал, когда княгиня Голицына со своим семейством жила в Париже, муж ее проигрался в карты и она вынуждена была обратиться к известному магу Сен-Жермену. Но тот денег не дал, а выдал ей тайну трех карт, благодаря чему ее муж сумел отыграться.

— Вот как! Вот почему они так богаты! — воскликнула, расширив глаза, Анна Нарышкина.

Граф Лев, иронично рассеял догадку невестки:

— Поверьте, Анна Никитична, совсем не потому, что муж теперь выигрывает. Условием было, что он никогда не сядет за карточный стол. Отыгрался и будь здоров!

— А каковые же то были три карты? — полюбопытствовал граф Александр Львович.

— Кажется, тройка, туз и пиковая дама.

— Пиковая дама? — мрачно отозвался граф. — То-то я все думаю, кого же мне княгиня Наталья Петровна напоминает…

— Кого же?

— Кого! Пиковую даму и напоминает…

— Хм. Никому не молви, понеже могут статься неприятности, — посоветовал брату Лев Александрович.

— И в самом деле, — отозвалась Анна Никитична, — она — натуральная «пиковая дама». И отрывистый характерный смех ее на то указывает. Сказывают, она стала скупой. Вы заметили какие черные усики выросли у сей чванливой дамы?

— Наподобие, как у нашей статс-дамы Протасовой, — подтвердила Наталья Львовна.

— Вот-вот… Как она сумела себя поставить, что ее осыпают почестями? — выразила свое недовольство сим, графиня Анна. — В день ее рождения, весь город приезжает ее поздравить. Даже, сказывают, жена Великого князя Александра бывает тамо.

— Сие еще что! После представления ко двору, каждую молодую девушку везут к ней на поклон, а гвардейские офицеры, токмо надевшие эполеты, приезжают к ней, как к главнокомандующему.

— Чудеса, да и токмо! — отметила Марина Осиповна, оглядываясь, боясь, как бы ее кто не подслушал и не донес бы княгине Голицыной.

Записки императрицы:

Сим 1795-м годом, на реке Лугань основан город Луганск, где построен чугунолитейный завод. Работники для него направляются из северных и некоторых других губерний России.

Читаю стихи немецкого пиита Иоганна Вольфганга Гете. Доставлена книга аглинского ученого Эразма Дарвина «Зоономия, или Законы органической жизни»

* * *

Средь бела дня, в последний день лета, пришло сообщение, что на девяносто втором году жизни умер бывший Президент Императорской Академии искусств — Иван Иванович Бецкой.

— Пришло и его время, — констатировал, доведший до сведения императрицы о его кончине, граф Безбородко. Императрица, взглянув на Перекусихину, с трудом сдержавшись, не заплакала.

— Что ж, пора было и ему на небеса, — заявил Платон Зубов, — до таковых лет дожить, редко кому удается.

Безбородко подхватил:

— Стало быть: пожил, уж пожил, что и говорить… Кстати, ужо известно, что, своей воспитаннице — Анастасии Соколовой, он завещал восемьдесят тысяч серебром, и сорок тысяч ассигнациями.

— А дома на Дворцовой набережной? — испросил Платон Зубов.

— Тоже ей.

— Совсем не дурно! — безразлично отметил Платон и вдруг подхватился уходить:

— Спешу, государыня-матушка, ждет меня Михаил Грабовский, буду скоро назад.

— Ступай, — разрешила государыня, не глядя на него. Глаза у нее покраснели, губы опустились, она не хотела, чтоб он видел ее в слезах. Как токмо Зубов скрылся за дверью, она молвила, обращаясь к Безбородке, Моркову и Трощинскому:

— Колико же сей человек сделал для России! Как Бецкой был прав, утверждая, что человек от природы не зол, а добр, и душа ребенка подобна воску, на котором можно писать, что угодно. Я убедилась в том на своих внуках.

Трощинский согласно кивнул:

— Что и говорить: кто бы позаботился об образовании безродных детей, детей низшего класса…

— Кто теперь займет когда-нибудь его место? — посетовал Морков.

— Надобно, как он — любить свое дело. Как любил свое дело, к примеру, князь Потемкин. А то все токмо завидовать горазды, — вдруг изволила заявить недовольным тоном Екатерина. — До того люди дошли в своей злой зависти, что дальше некуда, — говорила она с возмущением, обращаясь к Безбородке. — Помните, граф, какой-то саксонец, Георг фон Гельбиг, коий сам не участвовал в нашей поездке в Крым, посмел очернить имя Светлейшего князя Таврического!

— И откуда у людей таковое воображение, — вторил ей советник. — Потемкинские деревни! Дескать, все деревни, что мы видели своими глазами, на самом деле «ложная видимость». Какая наглость! Стало быть, и вы, и я, и тысячи других не имели глаз.

— У меня, как раз, очень хорошее зрение, чем я страдаю, так дальнозоркостью. Поелику, все, что вдали я прекрасно различаю.

— Я не страдаю глазами, но прекрасно видел, что деревни оные не были бутафорскими, как сей негодный фон Гельбиг смеет утверждать. Нет на него князя Потемкина, он бы его из под земли достал и носом ткнул куда надо.

— Нет, как можливо было таковое токмо подумать, подлый пруссак! Сказать, что одни и те же стада перегонялись ночью по берегам Днепра, одни и те же селяне выходили приветствовать нас… Как земля носит таких лжецов, а еще и посланник… — раскрасневшееся лицо императрицы исказилось.

Екатерина, перебирая свои кисейные оборки, продолжала нервно изражаться:

— Мне в Киеве все уши прожужжали, что князь и то не сделал, и се скрыл. Потому я рвалась скорее в Крым посмотреть так ли это?

— Боже, сам Римский император Иосиф Второй не мог скрыть своего восхищения от дел рук его, — с не ложным удовольствием вспомнил Безбородко.

— Никто и ногтя не стоит Таврического князя! Царство ему небесное! Одним словом: «всякий родится, да не всякий в люди годится», как сей саксонец Гельбиг! — завершила свою гневную тираду государыня Екатерина Алексеевна и перекрестилась. За ней торопливо осенили себя крестом и Безбородко и остальные.

— Александр Андреевич, на самом деле, — не могла успокоиться Екатерина, — ужели возможно такие массы крестьян и животных переместить со скоростью движения флотилии?

— Тем более по ночам! — сверкнул заплывшими глазами секретарь.

— Вот-вот! По ночам. И ведь верят токмо потому, что от зависти головы застилает ненависть.

— Бог им судья, государыня! Мы-то с вами знаем правду.

Императрица паки не удержалась:

— Сей пройдоха и враль, изволил утверждать, что народ сгоняли, чтоб приветствовать меня.

Граф Морков хмыкнул:

— Безродный саксонец не ведает, государыня, что наш народ не надобно сгонять. Его, напротив, не удержать было бы, даже, ежели не пускали вас увидеть. Ведь со времен Петра Первого, ни один царь не удостаивал южную Россию своим посещением. Кто же не поспешил бы увидеть императрицу? — Токмо ленивый. Вспомните, Ваше Величество, когда мы были три дня в Смоленске: народ стекался за сотни верст, чтобы посмотреть на вас хоть издалече.

Екатерина, немного успокоившись, благодарно посмотрела на своих секретарей. Повеселев, она испросила Безбородку:

— Думаете, Александр Андреевич, потомки не станут плохо думать о князе Таврическом?

— Ни в коем случае, государыня!

Екатерина неуверенно кивнула:

— Хотелось бы мне, чтоб все знали, что он был «и велик телом, да и не мал делом!»

— Честное слово, хочется послать какого-нибудь смельчака, дабы он научил сего проходимца, как обходиться с именем Потемкина, — вдруг изрек Морков.

— А таковые есть, — робко вступил в разговор Трощинский. Екатерина не замедлила вскинуть на него удивленные глаза: — Кто же?

— А хотя бы молодой конногвардеец подпоручик Саблуков, честный и прямой малый. Рыцарь без страха и упрека, из богатой семьи Саблуковых. Образован, знает четыре языка. Не имея покровителей, он пользуется уважением и благосклонностью даже Великого князя…

— Да, — подхватил Морков, — я тоже заметил, сей Саблуков всегда спокойно смотрит в глаза Павлу Петровичу и умеет сдерживать порывы такой вспыльчивой натуры, как Великий князь Константин.

Императрица, слушавшая с аттенцией, недоверчиво промолвила:

— Неужто Великий князь так относится к оному Саблукову? — она помолчала. — Помню-помню сего красивого конногвардейца. Пришлось мне с ним и говорить. Отец его стоял во главе государственного казначейства, и в его обязанности, между прочим, входило выдавать нашим Высочествам их жалованье и лично принимать от них расписку в счетную книгу казначейства.

Екатерина ласково посмотрела на Трощинского, коий сразу залившись румянцем, опустил глаза. Екатерина прошлась по свободному месту между столом и диваном к окну и назад.

— Во время поездок, — продолжила она, — кои он совершал, для сей цели, в Гатчину и Павловск, с отцом бывал и юный Саблуков. Помнится, на мой вопрос, что ему нравится в Гатчине, где, как вы знаете, выстроен форштадт, как в мелких германских городах, имеются заставы, казармы, конюшни и строения точь такие, как в Пруссии, сей отрок ответствовал, что все там так, как бы в другом государстве. Что касается войск, здесь расположенных, то отпрыск Саблукова был готов побиться об заклад, что они токмо пришли из Берлина.

— Занятный малый…, — заметил граф Морков.

— Для чего же, сей рыцарь досель не представлен мне? — вдруг испросила государыня.

Граф Александр Андреевич поспешил заверить:

— Естьли прикажете, Ваше Величество, завтрева же Николай Саблуков будет здесь!

Екатерина, подумав, изволила изречь:

— Завтрева бал в честь дня рождения Его Высочества. Кстати, тамо должон быть и любимец покойного Светлейшего князя.

Екатерина замолчала. Безбородко не дождавшись, испросил: — Кто же сей человек?

— Представьте себе, граф, тот самый Качиони, грек, флотоводец, отправивший на тот свет множество османов во второй турецкой войне. Не захотел подчиниться Ясскому мирному договору и самостоятельно воевал на наших кораблях с турками. Те подступали к нему с большими деньгами, предлагали служить султану, якобы тот обещал простить ему прежние победы, но грек не согласился. Тогда, естественно, турки и французы устроили ему ловушку, из которой он с трудом с товарищами ушел. Сказывают, он скитался потом года два без гроша.

— Колико же ему лет? — полюбопытствовал Морков.

Екатерина, чуть подумав, ответствовала:

— Начинал он служить еще в первую турецкую. Было ему семнадцать. Теперь ему за сорок, мыслю.

Записки императрицы:

Граф Никита Петрович Панин, племянник покойного Никиты Панина, участник военных действий в Финляндии при наследнике Павле Петровиче, в свои 25 лет, человек крутой, прямолинейный, с непомерно развитым честолюбием, с ледяной внешностью, холодным взглядом — единственный наследник сей фамилии, направлен губернатором в город Гродно. Его сухая фигура с неподвижным лицом, вызывает антипатию, кажется, он никого не любит. Хотя сказывают, женился в 19 лет по большой любви на красавице графине Орловой Софье Владимировне, дочери младшего брата графа Григория Орлова.

* * *

Бал в честь дня торжества рождения Великого князя Павла Петровича был в разгаре, когда государыне представили молодого кавалера Николая Александровича Саблукова. Екатерине он сразу понравился: прямой спокойный взгляд вдумчивых глаз, достоинство, воспитанность, наконец, мужественная красота, не могли оставить равнодушной императрицу. Она даже подумала, что ее любимец, несмотря на красивое лицо, сильно проигрывает рядом с сим дворянином, понеже взгляд Платона был всегда пристальным и тяжелым. Екатрина пригласила Саблукова в Малый Эрмитаж на следующей неделе. Не успела она поговорить с ним, как к ее руке подошел старик Василий Яковлевич Чичагов. И тут, императрица не успела сказать ему и пары слов, как подошел с поклоном в сопровождении старшего по дежурству, камергера князя Александра Кольцова-Масальского, полковник Ламбро Качиони.

Бальный зал так и замер, наблюдая сию картину, понеже фигура морского полковника была довольно необычной: крепкого сложения, с роскошными усами на смуглым красивом лице, в кителе белого цвета, с головным убором в виде фески, на котором была вышита серебром женская рука с надписью — «Под рукой Екатерины». Близко подошел Великий князь Константин, коему Екатерина еще вчера сообщила о прибытие героя-грека. Константину весьма хотелось послушать, а паче всего, поговорить на греческом языке с известным борцом противу турок. Императрица милостиво подала полковнику Качиони руку:

— О! Еще один герой морских сражений! — воскликнула она. — Василий Яковлевич, не уходите, — обратилась она к Чичагову, — я познакомлю вас с знаменитым греком — патриотом — Ламбро Дмитриевичем Качиони, вашим коллегой по морскому флотоводству.

Старик Чичагов, вестимо, был наслышан о герое-греке, и был рад встрече с Средиземноморским флотоводцем.

— Много, много наслышан, господин Качиони о ваших геройских сражениях с нашим общим врагом, — говорил, пожимая ему руку, адмирал. Качиони, гордо склонив голову, не остался в долгу:

— Мои подвиги, господин адмирал, не могут сравниться с вашими, благодаря коим, вы сумели защитить столицу и саму императрицу Екатерину Алексеевну!

Екатерина радостно подхватила:

— Вы, господа, оба гордость Российского флота. Я счастлива иметь честь быть с вами знакомой. Кстати, — обернулась она к Качиони, — каковы планы адмирала Чичагова я знаю, а что планируете вы, господин Ламбро, на будущее?

Поклонившись, грек ответствовал, что желал бы после войны обосноваться в Петербурге, что весьма порадовало императрицу, впрочем, как и Чичагова, и юного цесаревича Константина.

Екатерина пригласила их и Платона Зубова пройти в соседнюю комнату за стол.

— Очень бы хотелось нам всем, — Екатерина ласково обвела всех взглядом, — услышать от вас, господин полковник, о вашем победном плавании в Средиземноморских водах.

— Ну, что сказать, — начал, пряча улыбку в усах, полковник Качиони, — как токмо началась война, турки, с самого начала стали особливо притеснять и запугивать греческое население. Вот я и создал отряд из моих соплеменников недалеко от Хаджибея, нынешней Одессы. Используя свои лодки, мы сначала захватили турецкое судно, кое переименовали в «Князь Потемкин-Таврический».

Позже князь Потемкин подготовил для нашей команды двадцать крейсеров, и поставил меня во главе сей флотилии.

— Высоко оценил вас, Светлейший князь! — отметила императрица. — Не правда ли, адмирал?

Чичагов согласно кивнул:

— Коли доверил толико кораблей, — стало быть, доверял!

— Мы воевали под Андреевским флагом и ждали Балтийский флот, — продолжал полковник Качиони, — под командованием Семуэля Грейга.

— Да, но тут началась война со Шведами, — дерзко, без разрешения, вступил в разговор юный Великий князь Константин. — И флот, Слава Богу, не успевший уйти к вам, защитил наш город.

Качиони согласно кивнул:

— Посему, нашей задачей было восполнить отсутствие Балтийского флота на Средиземном море. Мне пришлось отравиться в австрийский порт Триест и купить американский трехмачтовый корабль. Оснастили мы его двадцатью восьмью пушками, переименовали его в «Северную Минерву», — при оных словах, грек взглянул на императрицу блеснувшими черными глазами, на что Екатерина ответила благодарной улыбкой.

Паки вступил в разговор Великий князь Константин:

— Нам известно, что вы купили еще два корабля у греческого острова Кефалиния с шестнадцатью пушками, тоже переименовали в «Князь Потемкин-Таврический» и «Граф Александр Безбородко».

Екатерина, услышав такие сведения от внука, одарила его одобрительным взглядом.

Качиони паки кивнув, хотел продолжить, но его перебил Чичагов:

— Откуда же, господин полковник, вы взяли команды?

— О, в оном не было отбою, — улыбнулся грек, — команды были укомплектованы греческими торговыми моряками и волонтерами из греческой общины Триеста.

— Говорят из самого Триеста и начался ваш победный марш? — испросила императрица.

Полковник Качиони, скромно улыбнулся и с видимым удовольствием продолжил свое повествование:

— Мы сразу захватили два турецких судна в Ионическом море. Потом, обогнув Пелопонес, в Эгейском море мы захватили пять турецких кораблей.

Екатерина выказала свое удивление:

— Так, с десятью кораблями вы гоняли ненавистных турок по всем морям?

Полковник почтительно склонился пред ней:

— Получается так, Ваше Императорское Величество.

Восхищенный адмирал Чичагов, одобрительно качнул головой.

Екатерина, видя оное, обратилась к нему:

— Видите, адмирал, как греки умеют воевать! Французский посол на Родосе даже прозвал его новым Фемистоклом, достойным потомком древних греческих героев!

От сих слов, Качиони порозовев, скромно опустил глаза. Чичагов явно ничего не слыхивал о Фемистокле, но он, дружески взглянув в глаза полковнику, сказал:

— Греки, славные мореходы! Они, вестимо, ненавидят, как и мы, турок. И вы, и мы православные народы, посему, нам, стало быть, вместе должно защищать наше православие, не так ли, полковник?

— Без сомнения, адмирал! Скажу вам больше: русского флота в Греческом Архипелаге нет, а по всей Турции гуляют слухи, что моря наполнены русскими судами. Ну, что оставалось нам делать? Стало быть, мы и переименовала свой небольшой флот во флотилию Российской империи.

Екатерина в благодарном порыве поднялась и обняла его. Тоже сделал и Чичагов, и долго потом тряс ему руку. Константин, радостно улыбаясь во весь рот, обнажив крепкие крупные зубы, с интересом наблюдал сию картину.

Записки императрицы:

Я была бы виновата перед потомством естьли б дала усилиться польским бунтовщикам: разврат французский разлился бы по лицу России и наводнил бы весь север.

Генерал-поручик маркиз де Ламбер отправлен в Пруссию с сериозной миссией: воздействовать на герцога Брауншвейгского, дабы тот повлиял на прусского короля и убедил его не подписывать мир с Францией.

Наш тайный советник, граф Александр Андреевич Безбородко, сей, на вид, малоразвитый человек, тем не менее, является усердным покровителем наук и искусств. Сим летом он купил целую массу нарядов, ценных скульптурных произведений, собранных во время революции графом Головкиным. Среди прочих имеется Амур работы Фальконе, изваянный им для мадам де Помпадур.

У постаревшей княгини Натальи Голицыной выросли черные усы и она стремительно теряет зрение.

* * *

Императрица вошла и села в свое любимое кресло в спальне. Оглядев подруг-фрейлин, она заявила:

— Сегодня я поздравляла нашего обер-шталмейстера Льва Александровича с помолвкой его младшего сына, Дмитрия Львовича, с княжной Марией Антоновной Святополк-Четвертинской. Скоро свадьба!

Подруги-фрейлины разом заохали и заахали.

— Каковая пара будет! Наш обер-егермейстер сам примерно хорош, а уж о ней и говорить нечего! — Одно воспитание чего стоит!

— Вестимо, сия сиротка воспитывалась при дворе, на глазах нашей государыни!

— Да, красивей сей барышни я никого не видела, она даже краше Екатерины Долгоруковой, Марии Нарышкиной и всех других, кои записаны в красавицы, — категорически утверждала Анна Никитична. Жаль токмо: уж слишком просто она оде вается.

Государыня Екатерина изразила свое мнение:

— Чего уж! Вестимо, сия Четвертинская знает, что «на красавице всякая тряпка — шелк». Она прекрасно знает о своей редкой красоте. Таковое впечатление, что она, зная об том, не желая привлекать к себе внимание, по большей части не поднимает глаз и предпочитает ни с кем не разговаривать.

— Что и говорить: чрезмерно молчалива, — согласилась Перекусихина.

— Красота ее настолько ослепительна, что кажется противоестественной. Не единожды я видела молодых кавалеров, стоящих в театре пред ее ложей, кои, разиня рот, дивились ее красоте, — утверждала графиня Нарышкина.

Протасова вторила:

— В нее все влюблены. И даже одноглазый Кутузов. А старик Державин так и куплеты про нее написал, наизусть знаю:

«Всех Аспазия милей

Черными очей огнями,

Грудью пышною своей…

Она чувствует, вздыхает,

Нежная видна душа;

И сама того не знает,

Чем всех боле хороша».

— Да-а-а-а, — задумчиво протянула императрица, — померкнет теперь пред ней красота старшей невестки обер-шталмейстера, Марии Алексеевны, урожденной Сенявиной.

Перекусихина, обращаясь к государыне Екатерине Алексеевне, отметила:

— Слава Богу, граф Левушка, кажись, всех своих дочерей выдал замуж. Вот и младший граф женится. Осталась, самая младшенькая, но она таковая слабенькая, чуть ветер подует, сразу в постельку.

— Дай Бог Дмитрию и его нареченной счастья! — от всего сердца пожелала императрица. Она, зная, что на красавицу Святополк-Четвертинскую заглядывается ее внук Александр, была весьма рада, что она относительно исчезнет с его поля зрения. Желая переменить материю беседы, Екатерина попросила Саввишну поднести ей ящик с каменьями. Разглядывая их, она вдруг спросила:

— A что ныне примечательного происходит в нашей столице?

Анна Никитична оживилась:

— Намедни, ко мне племянница, графинюшка Ольга Петровна Алейникова изволила приехать. Так она мне такую новость поведала, — сказала она, широко раскрыв свои жгуче-черные глаза. Анна Протасова, сидящая за пяльцами, вяло вышивающая алую розу, тут же отложила работу и обратила всю свою аттенцию на рассказчицу.

В предвкушении своего рассказа, Никитична расправила складки своего платья, выпрямилась, зорко оглядев государыню, Анну Степановну и Марию Саввишну, удостоверившись, что они в нетерпении ожидают ее рассказа, обратившись к государыне, таинственно понизив голос, принялась излагать свою новость:

— Люди говорят, появился, якобы, в городе некий провидец Авель, на вроде, как пророк.

— Стало быть, пророк? Старый или молодой? — усмехнувшись, нетерпеливо полюбопытствовала государыня.

Нарышкина собралась было продолжить, глубокомысленно собрав морщины на лбу, понеже вопрос императрицы, на мгновенье, сбил ее с толку, но она быстрехонько собралась:

— Доподлинно не знаю, матушка-государыня, — Анна Никитична паки сморщила лоб, — сдается мне — не старый, а лет эдак тридцати пяти, может статься и старше.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Государыня опять поторопила ее:

— Ну, что ж сей прорицатель? Кто он, откуда? Может статься, крестьянин, благородный, али монах какой?

— Похоже — монах, али схимник, как я уразумела из рассказа племянницы.

— И что же он?

— Так вот, — паки оживилась Никитична, — стало быть, сказывают, он знает всю правду былых лет, что нынче происходит и все, что с нами будет наперед. Кто бы к нему не обратился, с каковым вопросом, он им отвечает, а они бледнеют и удивляются диву-дивному, понеже он все человеческие тайны ведает!

Саввишна, Королева и Екатерина переглянулись.

— И что же? Не говорил, как мы турок проучим, греков освободим?

— Ведаю, говорил, что нас, русских, никому не победить.

Довольная Екатерина улыбнулась:

— Одно время, помнится, в столице жила блаженная Ксения, дворянского происхождения, — вспомнила она. — Сия Ксения, еще при императрице Елизавете Петровне, предсказывала всякие катаклизмы в России, море крови, и другие бытовые мелочи прорицала простому народу. Где она, жива ли?

Глаза графини округлились, виновато сжав губы, молвила:

— Об том не ведаю, государыня матушка.

— Стало быть, надобно испросить Анну Степановну, она все на свете знает, — обратила Екатерина глаза на Протасову. — Оным всезнанием, она напоминает мне Прасковью Никитичну Владиславову, мою служанку в мои молодые годы. Где ныне Владиславова, где Блаженная Ксения? Умерли ли? — спросила она шутливо подругу.

Протасова, живо встрепенувшись, откликнулась:

— Блаженная Ксения-то? Жива, жива! Сказывают, совсем старенькая, в чем душа держится, а жива, как же! В народе ее любят…

— Все пророчествует?

— Сказывают, премного предсказывает людям. Правда, всегда ходит в каком-то тряпье. Любит свою старую красную юбку. У людей денег не берет, опричь копейки с образом Георгия Победоносца. Сказывают, по ночам много молится. Слыхала, помоложе была, так кирпичи ночами таскала, на какой-то строящийся монастырь.

— Для чего это?

— Чаю, помогала, дабы скорее построили его…

Екатерина Алексеевна задумалась, засим со смущением промолвила:

— И откуда у людей таковой дар провидения?

— Королева пожав плечами, молвила:

— Бог всемогущ, государыня-матушка! Стало быть, «Suum cuique — каждому свое». Кесарю — кесарево, а Богу — Богово, Ксении и, вестимо, монаху Авелю, — дар прорицания! А мне, матушка, служить вам, что мне весьма отрадно!

Екатерина одобрительно посмотрела на нее:

— Верно глаголешь, Королева, — похвалила она Протасову, — Suum suique!

Продолжая задумчиво рассматривать камеи, она вдруг молвила:

— Надобно и мне бы сего Авеля увидеть да послушать. Токмо о чем же спрашивать его?

Перекусихина, участливо заглядывая ей в глаза, посоветовала: — Испроси, миленькая, колико лет проживешь-процарствуешь. Чего знатного и худого ожидать тебе и государству нашему. Что еще? Не ведаю, голубушка…

— Что будет с Россией-матушкой, как будет править мой наследник, на что горазд он, — подсказала сама себе Екатерина.

— Да, да, — оживилось простое лицо Перекусихина, — не нападут ли на нас паки бусурманы, али непутевые шведы.

— Что ж, — промолвила императрица, — осталось самое малое: найти оного Авеля.

Записки императрицы:

Прибыл из Любека в Петербург польский магнат Станислав Щенсны Потоцкий, коий просит развода с женой, моей статс-дамой Юзефиной Потоцкой. С Юзефом де Виттом желает развестись София де Витт с тем, чтобы выйти замуж за оного Потоцкого.

В ответ на вторжение в сентябре иранских войск в Картлию и Кахетию 19 декабря русский отряд из пяти батальонов пехоты при шести орудиях, одного эскадрона драгун, четырехсот казаков и двухсот пятидесяти калмыков, во главе с генерал майором Савельевым выступил из Кизляра в поход на Дербент.

* * *

О монахе Авеле императрице такожде поведал, увлекающийся мистикой, друг Великого князя Александра, низкорослый, но веселый и умный князь Александр Николаевич Голицын. Круглый сирота, он оказался при дворе и рос вместе с Великими князьями, благодаря Марии Саввишне, коя полюбила маленького и верткого мальчика, коий не намного был старше внуков императрицы. Екатерина тоже благоволила к князю за умение подражать людским голосам, точь в точь, как когда-то князь Потемкин. Сообщение князя Голицина о странствующем монахе, утверждающего, что он посланник будущего и знает, что произойдет с Россией в следующем веке, государыня слушала с недоверием. Присутствующая при разговоре Перкусихина, тоже сомневалась: Господи, как можно верить такому? Знать что будет в следующем веке! Кто, окроме Всевышнего, может оное знать? Государыня Екатерина Алексеевна не хотела видеть и слышать подобных «пророков». Кругом обман и измена. Ради чего? Конечно же — денег и положения. Чего желает сей человечек? Вестимо, того же самого. И зачем она все же позволила ему явиться пред её очи?

Монаха все-таки, нашли и привели в ее кабинет. Весьма благообразного вида, облаченный в опрятный черный подрясник, высокого роста инок предстал пред ней и сразу же повалился в ноги. Екатерина велела ему подняться и приказала всем присутствующим оставить их одних.

— Стало быть, имя твое Василий и фамилия — Васильев, а родился в деревне Акулово, Московской губернии? Так ли?

— Тако, государыня-матушка, — глядя светлыми голубыми глазами ей в глаза, ответствовал монах.

— Колико же тебе лет, какого ты года?

— Родился я в одна тысяча семьсот пятьдесят седьмом году, Ваше Императорское Величество, — отвечал тот ровным голосом.

— Откуда же у тебя таковой дар прорицания?

— Не знаю, государыня-матушка. Сдается мне, случилось оное, может статься, опосля долгой и тяжелой болезни. До того я плотничал в Кременчуге и Херсоне. Лет десять назад, по настоянию батюшки и матушки, женился, троих детей нажил. Ушел, оставив их, в Валаамский монастырь, и принял там постриг.

— Аль не жаль было детушек? Монах повинно свесил голову:

— Не мог я инако, государыня, не мог. Хотел в монастырь, много думал…

— А не знаешь ли такую Блаженную Ксению, коя тоже бродяжничает, предсказывает людям будущее. Теперь она весьма стара…

— Нет, не знаю, государыня, но слышал, люди говорили промеж собой о ней.

Екатерина внимательно посмотрела ему в глаза.

— Отчего ж бросил ты стены монастыря?

— Стало быть, матушка-государыня, были видения у меня, должон я был странствовать. Вот и дошел до Николо-Бабаевского монастыря, где книгу написал об моих видениях.

Грамотная и ясная речь инока позволила Екатерине поверить, что он мог и в самом деле написать книгу.

— Есть ли у тебя сия книга с собой?

Монах с располагающей готовностью ответил:

— Холщевую котомку мою велели оставить за дверью.

Государыня звякнула в колокольчик, явился камердинер Тюльпин.

— Принесите, Иван Владимирович, котомку, кою мой гость оставил в приемной.

Получив свою потрепанную суму, монах, порывшись, вынул ей маленькую книжицу. Екатерина, приняв ее, сказала:

— Мы встретимся дня через два, чаю, к тому времени я книгу прочту. Вместе и обсудим.

Монах, почтительно, низко кланяясь, попятился к дверям, на кои жестом указала ему императрица.

Прочитав книгу, Екатерина пришла в негодование: мало того, что сей бродяга назначил ей умереть через восемь месяцев, он еще накропал всяческую несуразицу про будущее Российской империи, коей доподлинно, по его предсказанию, осталось существовать чуть более сотни лет. Сулил одни войны, гибель императорской фамилии, исчезновение Романовых. Правильно епископ Галицкий и Костромской Павел, прочитав сию книгу, хотел отправить его в острог. И зачем князю Голицыну надобно было отправлять к ней сего монаха? Как будто дел у нее более никаких нет, как выслушивать всяческие бредни! Насмешил! Она умрет через восемь месяцев! Ужели она должна забыть, как настоящий прорицатель, еще в далекой юности, напророчил ей дожить до восьмидесяти лет. До коих ей еще жить да жить! Екатерина фыркнула. Поведав кое-что об их с Авелем разговоре со своими близким фрейлинам, она вместе с ними весело посмеялась. Монаха же они посоветовали казнить за его ереси. Однако, слегка поколебавшись, императрица приказала посадить Авеля в Шлиссельбургскую крепость.

Вечером того дня, императрица почему-то много размышляла о его предсказаниях, о своей судьбе, жизни двора и прочем. Вдохнув, она опустила голову. Екатерина не могла отогнать от себя мысли, которые поневоле владели ею последнее время, и, кои особливо засверлили в её мозгу, после последней встречи с сим ненормальным монахом, называющим себя провидцем, посланным самим Богом. Размышляла об отношениях с сыном Павлом Петровичем. У нее закрадывались мысли: а не замыслил ли Великий князь какой-нибудь противу нее крамолы? Можливо, она и умрет раньше времени из-за покушения на ее жизнь?

Отношения императрицы Екатерины и Павла Петровича обострились настолько, что императрица предложила Великой княгине подписать акт, устранявший Павла Петровича от престола в пользу старшего внука, Александра, но получила отказ. Мария Федоровна bene placito не смогла пойти противу мужа. Сам же налаживать обстановку Павел Петрович не желал, Екатерина напрасно ждала его шагов к примирению. Оставалась еще надежда, на имевшую над Павлом Петровичем власть, Нелидову, коя не знала, что императрица готова отдать корону не сыну, а внуку. Но, как раз в те дни, Нелидова была в ссоре с Павлом, и не появлялась при дворе. Тем временем, приближенные Великого князя — Иван Кутайсов, и его друзья, суетились, дабы представить ему молоденькую красавицу, Наталью Веригину, недавнюю выпускницу Смольного. Бывший цирюльник Великого князя, Кутайсов, по происхождению не то турок, не то грузин, был в большом фаворе у Павла Петровича. Кутайсову, вестимо, не нравилось, что опричь него, есть еще Екатерина Нелидова, которая могла как-то влиять на Великого князя. Екатерине Ивановне было уже тридцать семь лет, здоровье слабело. Узнав о появлении соперницы в лице Веригиной, она окончательно стала затворницей, и, получивши приглашение Павла Петровича в Гатчину, ответила отказом.

Записки императрицы:

Грамотой римского императора Франца Второго, от 22-го мая 1796 года, граф Римской империи Платон Александрович Зубов возведен, с нисходящим его потомством, в княжеское Римской империи достоинством с титулом светлости. Андрей Кириллович Разумовский, хлопотавший по оному делу в Вене, выбрал для Платона Зубова девиз: «meritis crescent honores».

* * *

Великая театралка, Анна Никитична Нарышкина, сообщила Екатерине, что граф Николай Петрович Шереметьев оставил свое имение Кусково и переехал в Останкино, где выстроил себе новый дом.

Императрица, не поверив, переспросила:

— Что? Переехал вместе с актерами, актерками, музыкантами и слугами при театре?

— Да, государыня-матушка, Екатерина Алексеевна! Всех изволил перевезти! И построил тамо прекрасный новый театр.

Екатерина от удивления открыла рот:

— Но ведь в Кусково у него был таковой театр, такая замечательная сцена! Восемь лет назад я даже отметила, что мой театр в Эрмитаже уступает Кусковскому.

— А что ему, Ваше Величество, с его несметным состоянием? Одних мужиков у него двести тысяч, можно позволить себе построить не один, а несколько театров. Я слышала, что он обожает свою приму Прасковью Жемчугову, и ради того, чтоб не плелись сплетни об их отношениях, он перевез ее подальше от Кусково.

Брови Екатерины поползли вверх. Засим она понятливо кивнула.

— Что ж удивляться? — молвила она. — Таковую певунью и красавицу и не полюбить было бы странно! Я сама, токмо услышала ее пение и увидела ее неподражаемую игру, сразу ее и полюбила.

— Ах, государыня, я ее первая почитательница! Все представления с ее участием пересмотрела. Уж колико подарков я ей от всего сердца подарила! И тот, что вы привезли из поездки в Крыму тоже преподнесла. Вскорости, она будет петь новую оперу в новом театре, не поедете ли со мной, государыня-матушка?

— Что за опера?

— Героическая опера «Взятие Измаила», матушка!

Удивившись, что в Останкино ставят таковую оперу, Екатерина радостно кивнула:

— С превеликим удовольствием…, ежели ничто не помешает, Анна Никитична, уж не обессудь.

Императрица весело взглянув на подругу, вдуг полюбопытствовала:

— Полагаю, она все также хороша и голосиста?

— Извольте вообразить, государыня, можно подумать, что за прошедшие восемь лет, она токмо молодеет и хорошеет. Граф глаз с нее не сводит, и всегда рядом с ней.

Нарышкина понизила голос:

— До чего дошло, матушка! Мне доложили, что когда он перевез ее в новый дворец, показал все дворцовые покои, то спросил, как, мол, тебе новое место проживания? А она изволила ответствовать, что все ей нравится, но вот, ежели бы перед дворцом был пруд и рыбки бы там плавали, то тогда все было бы, как в сказке.

— Любопытно, — заметила императрица, она даже отставила в сторону пяльцы с вышивкой. — И что же далее?

— И что вы думаете? — Нарышкина нарочно глубокомысленно вздохнула, таинственно подмигнула, чуть помолчала, загадочно улыбаясь, и доложила:

— Наутро она встала, глядь в окно, а перед ней обширный пруд.

Екатерина, в удивлении, заломила бровь, недоверчиво взглянула на Нарышкину. Подруги уставились друг в друга.

— Вестимо, — продолжала увлеченно рассказывать Никитична, — глазам своим Прасковья Ивановна не поверила. Наскоро, сказывают, накинув на себя салоп, она выбежала на крыльцо. Там ее поджидали объятья графа Николая Петровича, коий сообщил ей, что и рыбки там плавают. Можливо себе таковое вообразить?

— Что же, — не поверила императрица, — за одну ночь вырыли огромный пруд?

— За одну ночь, матушка! Граф согнал половину своих крепостных, и вот они ночь, стараясь не шуметь, вырыли его, заполнили водой и рыбок запустили туда.

— И она не проснулась? Как-никак без шума было не обойтись…

— Люди сказывают, ночью, было проснулась, но граф, якобы, сказал, что приказал строить ночью конюшню новую. Она и успокоилась.

— Екатерина прикусив нижнюю губу, посмотрела на подругу:

— Вот это любовь так любовь! Не знаю, как тебе, но мне таковой любви, пожалуй, не пришлось вкусить.

Нарышкина вздохнула, печально покосилась на императрицу, молвила со значением:

— Слава Богу, государыня-матушка, что хоть у других она бывает такая. Есть на кого полюбоваться.

«Да, красивая у них любовь, — подумала Екатерина и вспомнила Сашу Ланского. Подумала: «И у меня была, пусть не такая, но все-таки прекрасная любовь».

Она с грустью взглянула на подругу.

— Да, Анюта, таковой любви не стыдно и позавидовать!

Помолчав немного, она решительно изрекла:

— Думаю, ничто мне не помешает попасть на новую оперу с ее участием.

Нарышкина благодарно кивнув, в радостном порыве, крепко обняла ее. Через минуту, Анна Никитична, усевшись за стол, вдруг вспомнив что-то, обратилась к Екатерине.

— Однако, скажу я вам, дорогая матушка моя, не все хорошо в нашем царстве-государстве.

Екатерина, озадаченная сим заявлением, замерла на месте:

— Что такое, Никитична?

Нарышкина, изогнув бровь, поведала:

— Сказывают, помещик Николай Струйский, владелец имения Раззуваевка, слывет самодуром.

— Любопытно…

— Сей Струйский, любитель театра, кажный день изволит одеваться в одежды разных времен и народов. Он, вооброзите, пишет стихи, но пуще всего обожает сочинять пиесы, где есть обвиняемый и свидетель из крестьян. А он сам, стало быть, в роли судьи. По его пиесе, он выносит приговор, но наказание между тем — настоящее. На его счету немало жертв.

Екатерина побледнела:

— Как же таковое может статься в наше время! Надобно казнить оного изверга! — изразилась она сурово. Графиня Нарышкина хмыкнула:

— То ли я еще знаю, государыня!

— Боже праведный, откуда у тебя таковые сведения, Анна Никитична?

— Да, вот, любовь моя ненасытная к театру, дорогая голубка моя. Все мне все про то и докладывают.

— Что же на сей раз, — испросила, хмурясь, Екатерина. Нарышкина, пристально посмотрев на нее, молвила:

— Можливо, не надобно вам оное и знать, голубка моя?

— Нет ужо, докладывай!

Вздохнув, Никитична принялась рассказывать:

— Сказывают, владелец имений в Тульской и Рязанской губерниях, кавалерийский генерал Лев Дмитриевич Измайлов, имеет две страсти: собаки и юные девушки. Собак он почитает выше людей, у каждой из семисот собак своя комната и едят они отборную еду. Ежели ему понравится какой щенок, он тут же предлагает обмен в любом количестве крепостных. Девочек же у него целый гарем, до тридцати и самым молоденьким двенадцать лет. Держит их как пленниц, выпускает токмо в баню, а коли у него важный гость, присылает ему одну из них на ночь.

Екатерина нервно подскочив, позвонила. Появившейся Перекусихиной было приказано призвать Храповицкого. Тот появился через три минуты. Екатерина приказала ему вызвать Шешковского.

Записки императрицы:

16-го генваря сего 1796-го года Алексей Григорьевич Бобринский женился на баронессе Анне Унгерн-Штернберг, дочери коменданта крепости Ревель. Собирается приехать повидаться со мной. Все говорят, что он весьма схож лицом со мной.

* * *

Вошел обер-прокурор граф Александр Николаевич Самойлов, правая рука императрицы Екатерины Алексеевны, коий получил графское Римской империи достоинство с нисходящим его потомством два года назад, на что императрица, чуть позже, дала свое Высочайшее соизволение на принятие означенного достоинства в России. Граф был так предан ей, что в оном превзошел своего предшественника, упокоившегося, уже более двух лет назад, князя Александра Алексеевича Вяземского. Екатерина вспомнила, как четыре года назад, человек отменной храбрости и чести, полковник граф Александр Самойлов получивший орден Святого Георгия 2-й степени, приехал во дворец и ожидал в приемной ее выхода. Однако его оттеснила толпа придворных и генералов, впереди которых ему, полковнику, стоять было не по чину. Когда же она вышла, то заметив его, обратилась к нему со словами:

«Граф Александр Николаевич! Ваше место — здесь, впереди, как и на войне!»

Все тогда почтительно расступились, пропустив его к ней. Екатерина назначила его обер-прокурором Правительствующего сената, как токмо Вяземский, по болезни, ушел в отставку. И вот теперь она не нарадуется на толкового и преданного прокурора.

Сегодни, пройдя вместе с графом Самойловым в кабинет, она поговорила с ним о военных событиях, действиях, предпринимаемых князем Платоном Зубовым, обсудила некоторые дела Сената. Засим Екатерина вдруг испросила:

— Что же граф Петр Александрович Румянцев?

— Как вы знаете, Ваше Величество, два года назад, он подал прошение об отставке. Получив его, удалился в свое малороссийское имение Ташань.

— Ташань? У него же дворцы и в Гомеле, и в Качановке, Вишенках, еще пара — тройка где-то еще.

Граф усмехнулся:

— Богат фельдмаршал, ничего не скажешь! Зато держит в черном теле своих троих сыновей. Поелику они, вестимо, и не женятся. Всем за сорок, а все — холостяки.

Екатерина иронически заметила: — Стало быть, скадерный старик.

— Может статься. Обижен весьма на покойного князя Потемкина.

— Отчего же?

— Фельдмаршал жаловался, что князь не давал ему ни войск, ни провианта, ни боевых припасов, ни случая сражаться, хотя Румянцев до отставки числился командиром второй армии при главнокомандующем князе Потемкине.

— Чего ж так непочтительно обходился с ним Светлейший князь?

— Бог его знает! Румянцев-то не в меру растолстел, стал малоподвижен. Да и без него Суворов везде поспевал.

— Да-а-а-а. Как тут не обидеться Румянцеву, ведь он был в свое время героем. Однако, сказывают, он был весьма опечален смертью князя Таврического…

Обер-прокурор почтительно поклонился:

— Да, Ваше Величество, сие известный факт: смерть Светлейшего князя была весьма прискорбна для него, он изразил мысль, что Россия потеряла великого сына.

Глаза Екатерины мгновенно покраснели. Она отвернулась, нервно побарабанила пальцами по столу. Засим испросила:

— Что ж граф Румянцев теперь делает в своем Ташане?

— Сказывают, там у него дворец в виде крепости. Так вот он заперся в одной комнате и никогда из нее не выходит. Мало того, он делает вид, что не узнает собственных детей и других родных, кои посещали его. Теперь в его поместье никто и не заглядывает.

— Никогда не выходит? Не узнает родных! Может статься, у него что-то не в порядке с головой?

— Не знаю, не ведаю. Может статься.

Екатерина покачала головой:

— А ведь правильно о нем написал Державин в своем «Водопаде»:

«Блажен, когда стремясь за славой

Он пользу общую хранил

Был милосерд в войне кровавой

И самых жизнь врагов щадил;

Благословен средь поздних веков

Да будет друг сей человеков.»

Процитировав отрывок из оды, паки, сокрушенно качнув головой, государыня молвила:

— Это ведь надобно придумать: самому себя заключить в собственный острог! В то время как другие мечтают оттуда выбраться.

Екатерина помолчала, засим снова обратилась к Самойлову: — Вам, господин обер-прокурор, известно, что наш с вами век называют «Золотым», и мы оному обязаны и сему Румянцеву, и Потемкину, и Суворову, и Репнину, и…

— Главным образом Вам, Ваше Величество, — подобострастно, не побоявшись прервать императрицу, продолжил граф.

Екатерина благосклонно взглянула на него.

— Может статься, вы и правы, граф. Но я мыслю: сему я обязана французским философам: я желала реализовать их теорию просвещенного абсолютизма на практике, здесь, в России, но…

Екатерина, подняла указательный палец и улыбнувшись, паки затарабанила пальцами по столу.

— Знаете, что меня отрезвило? — спросила она.

— Полагаю, Французская революция?

— Именно! Пугачевское восстание и Французская революция! Оказалось, что учения Вольтера, Руссо и других философов не столь безобидны для монархии.

Обер-прокурор с воодушевлением подхватил:

— К тому же, их теория, государыня, может статься, пригодна для Франции, между тем, как между ней и нашим отечеством существует огромная дистанция во многих отношениях…

— То-то и оно, — промолвила Екатерина, окинув Самойлова критическим, полувопросительным взглядом. — Полагаю, что предоставление свободы всему обществу чревато неуправляемым хаосом… Вы, я зрю, много в оном понимаете, граф. Как вы думаете, что особливо повлияло на вольнодумство таковых, как Новиков, Княжнин, Радищев и им подобных?

Обер-прокурор, поднял глаза, как бы вопрошая Всевышнего, закинул руки за спину, засим, опустив голову, изрек:

— Думаю, все оное идет с того момента, когда десять лет назад вы, государыня-матушка, изволили разрешить открывать типографии всем желающим.

Екатерина, посмотрев на него с особливой аттенцией, усмехнулась:

— Да. И для сего надобно было токмо лишь поставить в известность полицию.

— На нынешний день, Ваше Величество, я вам докладывал, открылось по одиннадцати типографий в обеих столицах и примерно толико же в провинции.

— Сказывают, даже в Тобольске имеется одна?

— В том то и дело! Свобода слова и вольнолюбие кругом и всюду по России, Ваше Величество. Я бы просил Ваше Императорское Величество ввести строгую цензуру на без меры словоохотливых вольнолюбцев.

Екатерина, покосившись на него, отвела глаза, засим спокойно отреагировала:

— Цензуру говоришь? Строгую?

Обер-прокурор, порозовев от волнения, подтвердил:

— Строгую, Ваше Величество!

Екатерина с минуту смотрела как бы сквозь него, засим задумчиво промолвила:

— Что ж, над сим следует поразмыслить, господин обер-прокурор.

Помедлив, Екатерина продолжила:

— Но разве можливо будет знать, чем дышат вольнолюбцы, али, к примеру, мои взрослые внуки, али их отец — Великий князь Павел?

Обер-прокурор, мгновенно поняв, куда клонит императрица, ответствовал:

— Сие не просто, Ваше Величество, но можливо. «Tempus consilium dabet». Не беспокойтесь на сей счет, я позабочусь об оном.

Записки императрицы:

Известный художник — портретист Боровиковский, коий был приглашен в столицу восемь лет назад, в бытность нашего посещения Тавриды, заслуженно получил за свои изумительные портреты звание академика. Колико прекрасных художников теперь в России! И Левицкий, и Лосенко, и Саблуков, и Рокотов, и Боровиковский, и Аргунов, и Тропинин, и Христинек, и Антропов. И колико прекрасных архитекторов! Среди них Воронихин, Львов, Баженов, Старов, Козаков, а колико на подходе молодых, пока неизвестных, учащихся в Италии и во Франции! А ведь в начале моего царствования таковых по пальцам можливо было перечесть.

* * *

В знаменательный день открытия публичной библиотеки, коя состояла токмо из обширной коллекции книг, собранной графом Строгановым, на обеде, данном им в честь оного события, императрице была представлена молодая французская художница, госпожа Мари Виже-Лебрен. Александр Строганов, знавший ее еще в бытность долгого пребывания во Франции, восторженно отзывался об отменно хорошенькой художнице, к тому же, бывшей наперстнице Марии-Антуанетты. Она показала несколько небольших портретов, написанных ею недавно. Портрет Нассау-Зигена был великолепен, и Екатерина положила, что можно ей доверить написать еще один свой портрет. Пусть потомство будет знать, какова она была в старости.

Позировать сей художнице ее подвигло, прежде всего, то, что Виже-Лебрен хорошо знала покойную французскую королеву и написала не один ее портрет.

Во время первого сеанса, чуть ли ни первый вопрос императрицы к художнице был задан касательно королевы:

— Как вы познакомились с Марией-Антуанеттой, госпожа Лебрен?

Мари подняла свои небесной голубизны глаза:

— Так случилось, что я оказалась под покровительством двух богатейших дам Франции: мадам де Верден и принцессы Марии-Аделиады де Бурбон-Пентьевр, супруги герцога Шартрского. Думаю, они рекомендовали меня королеве и я была приглашена в Лувр.

— Как вам показалась королева Франции?

Мари, не прерывая свои мазки на полотне, тепло улыбнулась: вестимо, ей нравилась Антуанетта.

— Она, Ваше Величество, была очень красивой и приятной в разговоре дамой. Первые ее два портрета я нарисовала более двенадцати лет назад. Мы с ней одногодки и мы подружились. Она хороший человек и все глупости, которые про нее распространяли недоброжелатели — сущая ложь.

Екатерина согласно кивнула:

— Я в оном не сумневалась, особливо касательно гнусного обвинения в инцесте. Когда умер мой Первый министр, князь Потемкин, о нем стали сочинять самые невероятные истории. Могу вообразить, что будут говорить обо мне…

— Да. Мир жесток. Но Мария-Антуанетта оказалась мужественной женщиной, ничем не уронила королевского достоинства. Ее вывели к эшафоту одетой в простую белую пикейную рубашку, с белым муслиновым платком на плечах, с чепчиком на остриженной голове и туфлях лилового цвета. Вы знаете, некоторые мужчины теряют самообладание на эшафоте, плачут, падают в обморок. Антуанетта же сама легла под нож.

Екатерину передернуло. Она обхватила себя руками, как естьли бы ей вдруг стало холодно. Беспокойно посмотрела на художницу, ей не хотелось, чтобы она видела ее дрожащую. Кажется, Мари была занята красками. Приняв прежнюю позу, императрица спросила ровным голосом:

— Известно ли, где сейчас находится дофин, ее маленький сын?

Мари Виже-Лебрен, сокрушенно ответствовала:

— Этого я не знаю, Ваше Величество… Не знаю.

Обе замолчали, занятые своими мыслями. Мари подошла, поправила платье Екатерины Алексеевны. Раздумывая о событиях во Франции и Польше, Екатерина вдруг проронила:

— Польша исчезла с карты мира… Вы ведь знаете бывшего польского короля? Он теперь обосновался в Петербурге.

Мари, паки, подняв от холста глаза, с готовностью ответствовала:

— О да, я видела его! Он приглашал меня к себе во дворец. Я собираюсь написать еще один его портрет…

— Как он вам показался, госпожа Виже-Лебрен?

— Как показался?

Художница слегка нахмурила лоб, сузила глаза. Как будто вспомнив, оживилась, глаза проницательно взглянули на императрицу.

— Как художница, могу сказать: он красивый, крупный мужчина. Лицо его всегда имеет мягкое, доброжелательное выражение, голос красивый и проникновенный, поступь, показывающее совершенное ощущение собственного достоинства, без малейшей рисовки.

Екатерина слушала, слегка отвернувшись к окну. Виже-Лебрен замолчала, и она паки обратила на нее глаза.

— А как он показался вам в беседах, каковы его устремления?

Лебрен понимающе кивнула.

— Не могу сказать Ваше Императорское Величество. Не ведаю. Знаю, что король обладает, на мой взгляд, глубокими познаниями в литературе. Любовь же к искусствам столь велика, что еще в Варшаве, он постоянно посещал лучших художников. Я думаю, он будет посещать мастерские и русских известных мастеров: Рокотова, и Аргунова, и Левицкого.

Императрица грустно улыбнулась и отвела глаза. Последние дни, почему-то ее преследовало чувство вины перед неприкаянным Понятовским, соотечественники которого, вестимо, ненавидели его, а почти все остальные — презирали.

У Екатерины с утра побаливала голова, а теперь совсем стало невмоготу.

— Извините меня, голубушка, — сказала она, — но сегодня у меня срочные дела, отложим нашу встречу до следующего понедельника.

— Как угодно Вам, Ваше Величество…

Тяжело поднявшись, императрица, сопровождаемая пристальным взглядом художницы, медленно прошла к двери.

Ей хотелось отвлечься от своих печальных дум, поелику она прямым ходом направилась в спальню новорожденного внука Николая, к коему она прониклась всей душой с первого дня. Он привлекал ee особенным богатырским ростом: недаром невоздержанный и сумасбродный внук, Константин, однажды, находясь среди придворных, указывая, на изрядно округлившуюся мать, пальцем, с издевкой заявил: «У нее в животе, вестимо, не один, а трое младенцев!». Так и есть, сие дитя имеет вес троих младенцев. Императрица восхищалась десятидневным Николаем, коий уже ел жидку кашку, понеже все время кричал от нехватки грудного молока.

Головная боль не проходила, но она провела с новорожденным около часу. Засим ее окружили внучки. Самая смелая из них, восьмилетняя Екатерина, обвив ее шею своими тоненькими ручками, так и просидела рядышком, добрых полчаса. Екатерине Алексеевне было весьма неловко так сидеть, но она сама, обняв ее рукой, прижала к себе. Как ни странно, боль, пожалуй, почти исчезла. Расцеловав внучек, бабушка удалилась в свои покои.

Ночью Екатерине снился младший сын, Алексей Григорьевич, коего она не видела последние семь лет. Скоро он приедет с молодой женой. Как они встретятся? Она, вестимо, приложит все старания, дабы обласкать его. Но он, взрослый человек… Пожалуй, Алеша будет холоден к ней, как обычно холоден его старший брат, Павел. Пришло время подарить Алексею Бобринскому графство, Богородицкую и Бобринскую волости, а такожде прекрасный дворец, в основание коего заложен первый камень его матерью, императрицей Екатериной. Сей дворец, построенный двадцать два года назад на месте старой крепости под руководством молодого архитектора Ивана Старова, есть весьма солидный подарок. Нет, не должон держать большую обиду на нее младший сын.

Екатерине вспомнился изнуренный, на вид неопределенного возраста человек, в черной круглой шапочке и сутане, коий утверждал, что теперешний, её пятьдесят второй год пребывания в России не много не мало-последний. Как оное следует понимать?! Что? Пора ей на погост? С какой стати? С какой стати, коли она чувствует себя вполне в силе, работу по управлению огромным государством выполняет добросовестно и, пуще того, как ей кажется, вполне мудро и успешно. Екатерина прикрыла глаза пухлыми пальцами и вдруг ей представились горящие голубые глаза монаха. Этот безумец утверждал, что после неё непременно будет править Павел, ее нелюбимый сын. А как же Александр, любезный внук, коего она пестовала с колыбели? Да она никогда не допустит оного! Оставит манифест, по которому красавец и умница Александр будет провозглашен царём. Нечего делать на троне необузданному и вечно недовольному Павлу! Пусть и дальше сидит себе в Павловске или Гатчине.

Записки императрицы:

25 июня 1796 года в Царском Селе родился еще один мой внук — Николай Павлович, третий сын Великого князя Павла Петровича и его жены Марии Федоровны. Отписала Мельхиору Гримму, что мальчик родился огромнейший. Голос у него — бас, и кричит он удивительно; длиною он аршин без двух вершков, а руки немного поменьше моих. В жизнь мою в первый раз вижу такого рыцаря.

Мне нравится изражение пиита Александра Сумарокова: «Петр дал нам Бытие, Екатерина — душу».

Генерал-поручик П. И. Турчанинов назначен управляющим Конторы строений Ея Императорского Величества домов и садов, не оставляя должность при собственных делах Е. И. В. принятия прошений.

* * *

— Платоша, дорогое мое дитя! — убеждала возбужденного фаворита государыня Екатерина Алексеевна. — Я понимаю, как тебе хочется удружить родному брату! Я верю тебе: генерал-аншеф, граф Валериан Зубов — настоящий воин! О том он не раз ревностно доказывал, и верю, ему можно доверить солдат.

— Матушка, государыня моя! — продолжал настаивать князь Зубов, целуя ей руки. — Ему можно и должно доверить целую армию! Ведь вы же не раскаиваетесь, что доверили мне государственные дела, вы же согласны, что я справляюсь со всеми своими обязанностями? И Светлейший князь Потемкин хвалил меня. Доверьтесь же Валериану Александровичу, как мне, государыня-матушка! Бог свидетель, я за него поручусь!

Екатерина Алексеевна оборотила на него укоризненный взгляд. Помолав некоторое время, паки бросив на любимца пытливый взгляд, она, наконец, уступила:

— Ну, что ж, граф Платон Александрович, ваша взяла! Быть посему! Передайте графу Валериану мое благословение, и пусть тотчас собирается. Пять дней ему сроку и, стало быть, и немедля пусть выдвигается с войском через Грузию.

Зубов, выражая свою неподдельную радость, кинулся ей в ноги.

— А ты, любезный сердцу моему, — молвила она, потрепав чудесные кудри Платона, — подготовь мне на подпись все письма к грузинскому царю и сам приказ для Валериана.

Лицо Зубова, просиявшее от благословения брату, приняло серьезный вид, и он встал:

— Непременно, милостивая государыня, сейчас же примусь за дело. Поверьте, государыня, вы никогда не пожалеете, что доверили армию моему брату.

Счастливый фаворит, паки склонился, горячо и, многократно целуя руку, подобострастно смотрел, на благосклонно улыбающуюся, царицу.

— Ну, ну! Все-все! — мягко остановила она его. — Беги, займись делами. Сегодни вечером увидимся, доложишь обо всем.

Платон наигранно благоговейно отступил. Сделав три шага назад спиной, не отрывая от нее счастливых глаз, Платон ловко выскользнул за дверь, аккуратно прикрыв ее за собой.

За высокой белой с позолотой дверью, он быстро отдышался, понеже не был с самого начала уверен получить добро от императрицы, полагая, что она все еще не забыла его увлечение Великой княгиней Елизаветой Алексеевной. Чуть ли не подпрыгивая, он весело промчался через все анфилады дворца к выходу. Запрыгнув в свою карету, он приказал гнать изо всех сил.

Весть о желанном назначении зело обрадовала графа Валериана. Наконец-то его честолюбивые мечты приобретали реальные очертания. Он еще покажет, на что способен род Зубовых! Пусть узнает народ, что не токмо в спальне императрицы, они способны завоевать себе славу!

Генерал-маиор граф Валериан Зубов строил планы в голове, комбинируя и так и эдак. Двадцать тысяч войск — что еще нужно настоящему воину! Он разгромит сначала Персию, потом Турцию. Вот тебе и вожделенный «Греческий прожект» императрицы завершен. И твое имя прославится в веках. А что взамен победителю, опричь всех наград? Конечно же — стать правой рукой наместника императрицы, первым помощником Великого князя Константина Павловича. Мечта править Византией, почти наравне с Великим князем, чрезмерно грело честолюбие молодого генерала. Прекрасное настроение не покидало его вплоть до выхода его с войсками из Петербурга. Сама Екатерина с Платоном приехали его проводить. От таких почестей, правду говоря, Валериану иногда хотелось ущипнуть себя, до того все происходящее казалось не доподлинным. Одно худо: пришлось пожертвовать ногой по пути к таковому успеху… Так ведь жизнь так устроена, что наперед не узнаешь, где найдешь, а где потеряешь. Зато — на героя и слава бежит! Может статься, он станет славнее самого фельдмаршала Суворова.

* * *

Великий князь Константин не раз испытывал терпение своей бабушки-императрицы. Вот уж коли кровь неспокойная, никакое воспитание не в состоянии унять ее. Сей молодой, необычайно вспыльчивый и неуемный юный кавалер, никому не давал покоя. А ведь бабушка не раз объясняла ему значение поговорки «береги честь смолоду, а платье снову». Однажды внук даже осмелился сказать поперек, дескать, у него нет нужды беречь платье.

Последнее время ко всему вздумал преследовать своим вниманием жену брата Александра. Екатерина ведала, что на третий год брака с Великой княгиней Елизаветой, воображение Великого князя Александра Павловича стала занимать редкостная красавица Мария Святополк-Четвертинская.

По всему было видно, Александру жаль свою, покинутую его вниманием, нежную жену Луизу, но сделать с собой он ничего не мог. Посему, Великому князю даже было по душе, что его самый близкий друг, которому он доверял все свои секреты, польский князь, камергер императрицы, Адам Чарторыйский, явно влюбленный в его жену, настойчиво преследовал ее. Пусть себе развлекаются, лишь бы не мешали его связи с Марией Четвертинской. В связи с этим Екатерине ярко припомнились дни, когда то же самое проделывал ее муж, Великий князь Петр Федорович, сводя ее с графом Станиславом Понятовским, дабы ничто и никто ему не мешал встречаться с его полюбовницей Елизаветой Воронцовой. Говорят же, «яблоко от яблони далеко не падает», даже через поколение. Не удивительно ли, что и поклонник Великой княгини, такожде, как Понятовский — поляк! Мистика каковая-то!

Стало быть, и Константин, видя, что брату не до жены, положил воспользоваться оным. Екатерина везде имела глаза и уши, поелику, проведав о сих неправедных устремлениях второго внука, положила, что «volens nolens» — пришло время оженить его. На сей раз императрице приглянулись девицы из семейства герцогов Кобургских. Послать в Кобург она решила одного из воспитателей своих внуков, барона из остзейского дворянского рода, Андрея Яковлевича Будберга. Выбрала она его, понеже ее неуправляемый внук Константин уважал и даже любил своего требовательного и строгого воспитателя. Отправившись в Кобург с богатыми подарками, Будберг весьма удачно провел переговоры и в начале осени девяносто пятого года уговорил герцогиню Кобургскую прибыть в Россию с тремя дочерьми.

Императрица с камер-юнгферой Перекусихиной наблюдали из окна, как юные претендентки в невесты Великого князя выходят из кареты. Первая из них, выходя из нее, запуталась в юбке.

— Ах, неумеха, — изрекла государыня, — не подойдет!

Вторая, не желая, как сестра неприятности с платьем, выходила чрезмерно осторожно, а посему — долго.

— Господи! Капуша! — сказала удрученно Перекусихина.

— Тоже не годится в невесты, — досадливо молвила императрица.

Третья сестра, подобрав аккуратно юбку, выпрыгнула, налету, ловко расправив платье.

— Вот эта подойдет, — резонно заметила Екатерина и направилась встречать сестер.

Константину пришлась по душе та самая, проворная старшая дочь герцогини — Юлианна.

Пока решались все вопросы касательно брака Константина Павловича ему отвели покои брата Александра Павловича в Зимнем дворце. В октябре, герцогиня с двумя дочерьми, распрощавшись с Юлианной и Константином, и, в сопровождении барона Андрея Будберга, вернулась назад.

Обручение Великого князя Константина с Юлианной-Генриеттой-Ульрикой Саксен-Кобург-Заальфельд произошло на следующий год, в самом начале феврале. Приняв православие, принцесса стала зваться Великой княжной Анной Федоровной, с титулом Ее Императорского Высочества. Императрица подписала указ об отпуске Анне Федоровне на расходы по тридцать тысяч в год. В середине февраля юная пятнадцатилетняя Анна и семнадцатилетний Константин были обвенчаны. Высокий, яркий блондин — жених, красоту коего портил едино курносый нос, и белокурая красавица — невеста выглядели весьма привлекательной парой. Екатерина молилась, чтобы ее непредсказуемый внук стал бы хорошим мужем для юной Анны. Но не прошло и месяца, как ей доложили, что Константин ведет себя с женой, как мальчишка: то нежен, то груб, то весел, то мрачен. Однажды, посадив ее в огромную вазу, он стал по ней стрелять, как по мишени. Таковые странные выходки приводили к слезам и жалобам молодой жены своей свекрови — Марии Федоровне. Свекр, Великий князь Павел Петрович, не жаловал ни Анну Федоровну, ни Елизавету Алексеевну, понеже их выбирала для его сыновей императрица, а не он — их отец. Поелику, государыня видела, несмотря на частые ее материнские увещевания внуку, выносить выходки Константина жене его, Анне Федоровне, становилось все труднее.

Екатерина ставила ему в пример старшего брата, но Константин токмо смеялся, указывая на то, что его брат ничем не лучше, понеже тот бегает за каждой юбкой.

* * *

Переодевшись, выйдя из спальни, Екатерина повернула налево к соседней двери и вошла в брильянтовую комнату. Она любила поразмыслить, любуясь на камни. Помнится, князь Потемкин любил отдыхать, рассматривая драгоценные камни. Они успокаивали Светлейшего так же, как музыка. Он садился к столу с ювелирной пилкой, прутком серебра и шкатулкой с камнями. Иногда ей случалось видеть, как князь играл с камнями, пересыпал их из руки в руку, выкладывал из них узоры и рисунки. Она взяла в руки красивую брильянтовую брошь, подаренную ей князем в день рождения их дочери. Полюбовавшись на сияющую красоту, она отложила ее. Пришли мысли о князе Таврическом, о незавершенности их мечтаний, касательно «Греческого прожекта». Ужели она так и не сможет осуществить их план возрождения Византии? Ужели не найдется тот смельчак, коий поможет ей взять Константинополь? Для чего же нет, когда жив фельдмаршал Суворов, генерал-аншеф Николай Репнин! Когда есть таковые смельчаки, как Валериан Зубов, Михаил Кутузов, да и многие другие! Екатерина убеждена, что у нее еще достаточно времени впереди. Французская страшная эпопея закончится, и она, со своей стороны, сделает для оного все возможное. Ее голос звучит теперь в европейском мире весьма внушительно: не одна их пушка не смеет выстрелить без ее на то разрешения. Она сумеет призвать соседственные страны к новой коалиции, понеже обещает послать армию в сто пятьдесят тысяч человек в очаг заразы. Через своих посланников, Екатерина грозно предупреждает, что при малейшей попытке пойти на соглашение с Францией, она закроет свои границы и порвет дипломатические отношения со всей Европой. Она чувствует себя достаточно могущественной, чтобы бросить вызов всем на свете. По крайней мере, никто не мог ей помешать, вместе с уничтожением Польши, решить и курляндский вопрос, понеже Курляндия являлась до той поры владением Польши. Теперь она в составе России, потому как сын покойного Бирона, понимал: чтобы свергнуть его, достаточно токмо одного императорского полка. Все сии территориальные присоединения не обошлись, разумеется, без сложных переговоров с соседственными державами — Пруссией и Австрией. Теперь она имеет все, что она когда-то возжелала, опричь Константинополя. Но, даст Бог ей поболее пожить, она осуществит и оную мечту. По крайней мере, отдыхать она не намерена. Жизнь осуществляла до сих пор все ее желания. Ей кажется, что она не может умереть до тех пор, пока у нее еще есть неисполненные желания. После своих бесчисленных успехов она уверена, что ее мечта о возрождении Византии тоже осуществится.

Екатерина подошла к окну, выглянула со второго этажа во внутренний дворик. Слегка припорошенный снегом, он был наполнен экипажами, слугами, военными и гражданскими чинами. Одни спешили, другие чинно разговаривали, третьи просто кого-то поджидали. Как говорится, жизнь идет своим чередом. Екатерина прошла в соседнюю комнату, выходящую на Дворцовую площадь, некоторое время понаблюдала из окна за происходящим. Там тоже было весьма оживленно. Как прекрасно! Екатерину радовала мысль, что она яляется той главной пружиной, коя заводит механизм жизни не токмо здесь, но и во всей ее империи. И так будет еще долго. Так долго, допрежь она будет жива. Она ненавидит смерть и не желает думать о ней. Она обладает способностью воспринимать всем своим существом богатство и красоту жизни, и любит эту жизнь. Она живет активной жизнью, справляется с некоторыми проявлениями старости, преодолевает свое нездоровье. Ее некогда тонкая фигура становится бесформенной, массивное тело давит на стройные щиколотки, вызывая опухоль в ногах, от легкой походки ничего не осталось, зато лицо ее все еще сохраняет следы былой красоты. Когда она говорит, ее глаза сверкают прежним блеском, а когда она улыбается, ее очаровательная любезность одерживает победу над неумолимо приближающейся старостью. И так будет всегда!

Она знает, как бороться со старостью. Напряженная повседневная работа является одним из этих способов. Вторым является веселость. Тот, кто умел ее рассмешить, всегда являлся для нее желанным, ценным человеком. Таковому, она могла простить даже всяческие прегрешения, как, к примеру, Левушке Нарышкину. У нее здоровый, красивый и звонкий смех. Поводов для того, чтобы вдоволь посмеяться представляются ей отнюдь не редко. К примеру, на Малых собраниях в Эрмитаже, которые устраиваются в последние годы чуть ли не ежедневно, участники переодеваются, играют в фанты: проигравший должон отыгрываться вполне невинно: выпить залпом большой стакан воды, или продекламировать несколько строф из «Телемахиды», или громко зевнуть. Иногда ей самой приходится сесть на пол, чтобы выкупить свой фант. И над всем оным она в состоянии вместе со всеми искренно похохотать.

Она обожает руководить своим «маленьким хозяйством». Несмотря на годы, ее день все такожде начинается в шесть часов утра. С той поры, как ей стало нелегко нагибаться и становиться на колени, Екатерина теперь не растапливает печь, но все еще проводит первые утренние часы одна за своим письменным столом и с увлечением пишет, допрежь руку не начинает сводить судорога, или допрежь не притупятся, изготовляемые для нее ежедневно, два гусиных пера. Она пишет письма своим заграничным друзьям, дипломатам, губернаторам. С удовольствием упражняется сочинением комедий, написанием политических статей и писем во все концы России и Европы. Настоящая же работа начинается по окончании сей «графомании». Появляются с докладами ее секретари, министры, генералы. Она принимает посетителей в накинутой поверх шлафрока широкой кофте, с чепчиком на голове и очками на носу. Она приглашает каждого из них сесть, находит для каждого ласковое слово. Она всегда занята, но никого не заставляет дожидаться, не суетится, никогда не пеняет на перегруженность работой.

Работает она с короткими перерывами до двух часов дня. Во второй половине дня она читает поступившие депеши и иногда лично напутствует командируемых курьеров. В промежутках она находит время для того, чтобы переодеться в изысканные одежды, дать себя причесать, поговорить с близким окружением, побеседовать с внуками, почитать книжку, сыграть на бильярде.

Чем взрослее становится она, тем более страстно любит детей, притом совершенно ей посторонних, как, к примеру, Александра Рибопьера и Валентина Эстергази. Все они находятся в непосредственной близости к ней так, что она может в любой момент прервать свою работу и в течение некоторого времени заниматься ими. Они оживляют ее жизнь, привносят много радости.

Она любит животных, особливо, собак. В свое время она получила в подарок от своего аглинского доктора Димсдейла пару борзых, потомки коих живут в ее комнате. Она лично о них заботится, ухаживает за ними, поднимается из-за письменного стола, чтобы открыть дверь и выпустить в сад, по утрам гуляет с ними по парку Царского Села.

Она воспитывает белочку-альбиноса, кормит ее орехами, искренне восторгается всеми движениями подаренного ей Потемкиным, веселого и ласкового кота, такожде, как и ужимками Платошиной обезьянки. Каждое утро, в десять часов, императрица раскрывает окно, и кормит сотни полуголодных ворон крошками хлеба.

А как она обожает яркие цветы! Каждую весну ею овладевает «плантомания», и она со страстным увлечением сажает новые сорта и разновидности цветов.

Да, она любить жизнь! И не беда, что у нее часто болят голова и ноги. Кто бы сказал ей, двадцатилетней, что в старости она все еще будет хотеть быть счастливой и желанной? Она бы посчитала бы оное за нонсенс, но, теперь она должна признать, что это так. Что ж, она должна согласиться со знаменитой Нинон де Ланкло, коя утверждала, что когда женщине исполнится тридцать, первое, что она начинает забывать, так это свой возраст; а в сорок он уже совершенно изглаживается из ее памяти. Как же права, эта француженка еще и тем умозаключением, что чем меньше страсти выказываешь, тем большую страсть возбуждаешь! Как жаль, что она не знала об том в пору своей безумной любви к Григорию Потемкину… Слава Богу, со страстью покончено. Она, пожалуй, испытывает паче привязанности к Платону, нежели он к ней. Привязанность их сродни более материнской с ее стороны и сыновьей с его. Однако она ему благодарна, что он позволяет ей не забывать, что она весьма чувствительная женщина.

Всем известно: она умеет быть благодарной. Князю Зубову давно не надобны подарки. Он требует власть и влияние на все дела, он требует всего того, чем обладал Потемкин, и даже больше того. И все, чего он хочет, Екатерина ему дает, понеже ей хочется покоя, хочется верить, что ее фаворит стоит всех сих чинов и регалий. Теперь он — князь. Князь Зубов совмещает тринадцать ответственных постов. Не приняв участия ни в одном сражении, не будучи даже когда-либо участником похода, он состоит генерал-инспектором всей армии, не имея представления о вновь приобретенных русских провинциях, он состоит их губернатором, не обладая ни опытом, ни надлежащими познаниями, ни подготовкой, он управляет всевозможными сложнейшими делами, убирает и назначает министров…

Она не слепая и видит, что он не хуже и не лучше других: обычный офицер, в каковой-то степени умеющий вести государственные дела при помощи сведущих помощников. Дабы подбодрить своего любимца, Екатерина намеренно льстит ему, говоря о его гораздых способностях в таковом молодом возрасте. Пусть поверит в оное и, может статься, станет таковым. Все его недостатки она знает. А кто осмелится сказать о них ей в открытую? Для кого репутация императрицы и благо государства стоят выше личной выгоды? Уж давно, все те немногие, кои решились выступить против Светлейшего князя Зубова, лишены своих должностей и удалены от двора.

Едино сожалительно то, что те, кто верит в лучшее будущее отечества, объединились вокруг Великого князя Павла. Она же окружена людьми, которые, частью, чтобы угодить Зубову, частью любовно щадя ее покой, беспрестанно заверяют ее, что в России все обстоит лучше, чем когда бы то ни было. Но она знает, все совсем не так.

Она не желает заводить разговоров касательно баснословных расходов фаворита, кои он за семь лет потратил более, нежели Светлейший князь за двадцать лет. Для чего? Все-равно концов не найти. Вестимо, естьли б она захотела, она могла бы испросить, к примеру, как можливо чиновникам, получающим несколько сот рублев жалованья в месяц, строить себе в Петербурге великолепные дома. Но она не спрашивает. Не желает спрашивать. Ей надобно поберечь себя, понеже заметно сдала последнее время. Она радуется заметному росту населения в своей столице, приветствует строительство великолепной красоты зданий и усматривает в оном признаки улучшения жизни ее поданных. Пусть все идет, как идет. Россия должна быть благодарна ей за то, что она сделала для нее.

Екатерина прошла через кабинет в турецкую комнату. Туда она приказала Перекусихиной принести фрукты. Разместившись вместе с Саввишной на низкой тахте, она завела с ней разговор о завтрашней поездке в Кусково, к графу Шереметьеву.

* * *

Александр Романович Воронцов, беспокойно вышагивая вокруг длинного стола в своем приемном зале, говорил, обращаясь к узкому кругу друзей:

— Ведаете ли вы, господа, что наш одноногий граф Валериан Зубов, недавно произведен в генерал-аншефы, паче того, назначен Главнокомандующим войск и направляется на Кавказ для приведения в исполнение химерического проекта своего братца, князя Платона Зубова.

Князь Куракин хихикнул:

— Вы имеете в виду безрассудный план завоевания Передней Азии до самого Тибету?

— Таковое безумие, — заметил брат Александра Куракина, Иван, — могло зародиться токмо в воспаленном мозгу Платоши Зубова.

Иван Иванович Шувалов, после недельной болезни, не слышавший о сей новости, покраснев лицом, изрек:

— Мыслимое ли сие дело, воевать теперь с Персией, когда у нас, после четырехлетней войны с турками, а следом, с поляками так истощились силы и казна!

— А Зубовым-то что? Они на коне! Даже колченогий Валериан… — Воронцов сделал паузу и обратился с объяснением к своему дяде — старику Шувалову:

— Думаю не всем известно, что после двухлетнего лечения его оторванной ноги на казенные деньги, аглинские врачи сумели сделать ему отменный протез, таковой, что сей генерал, Валериан Зубов, теперь может держаться весьма свободно на своем коне, подаренном графом Алексеем Орловым. Императрица осыпает его своими милостями. Как же: потерял ногу! Герой! Отличился в турецкую и польскую войны!

— Стало быть, отличился! Сказывают не трус, сей молодой красавец, — изрекла княгиня Дашкова.

— Согласен. Но и низок душой. Всем известны и его охальные похождения с полячками.

— Вот Бог и наказал: теперь без ноги… Несподручно ему теперь подолы задирать…

— «Без греха веку не проживешь, без стыда лицо не износишь», — скептически заметил Аркадий Морков.

Дашкова пристально взглянула на некрасивое лицо Моркова, подумала: уж твое лицо смолоду изношено…

— Оное его не останавливает, — заявила она. — Недавно у него родилась внебрачная дочь. Жену свою, Марианну Потоцкую, он ни во что не ставит.

Адриан Грибовский обратил их аттенцию на грузинского генерала:

— Однако, как ни странно, всем известно, что храбрый генерал-маиор, грузинский князь Павел Дмитриевич Цицианов, отличает оного Валериана, они в друзьях. Кстати, сей Цицианов едет в Персию вместе с ним. Как вам оное нравится?

— А кому оное по душе? — отозвался князь Александр Борисович. — Слышал, Великий князь Павел Петрович в большом неудовольствии, насмешничает над безногим генерал-аншефом.

— Не удивительно, — усмехнулся граф Морков. — Ведь он недоволен едва ли ни каждым шагом своей матери-императрицы.

Грибовский, резонно возразил:

— Однако надобно отдать должное, что на сей раз гнев его вполне праведен.

Граф Александр Воронцов, задумчиво изрек:

— Наш Великий князь Павел Петрович не удался ростом, но зело умен и проницателен, сего у него не отнимешь.

— Говорят же: мал золотник, да дорог!

— Бог его знает! Касательно Валериана: можливо, он — русский Наполеон Боунапарт? Али Юлий Цезарь. Ведь как и они, брат Платона так и метит «прийти, увидеть и победить».

Воронцов, усмешливо ухмыльнувшись, поспешил возразить: — Нет, друзья, скажу вам по сердцу: как ни умна, ни дальновидна наша государыня, знать, ей стали изменять разум, воля и чувство меры, — заявил он. — Ведь раньше ей тоже предлагали прожект завоевания Индии и Северной Америки, но она ответствовала, что у нас достаточно земель и мы не имеем нужды отправляться завоевывать Индию, а про Америку сказала, что у России немало своих забот и лучше оставить индейцев Америки их собственной судьбе. А что теперь? Увы!

Княгиня Дашкова, слушавшая с надменным видом, глубокомысленно изрекла:

— Справедливы твои слова: нет ничего хорошего от постыдного господства братьев Зубовых при дворе! Опричь того, всем известно, что князь Платон Зубов немало повлиял на государыню при подавлении польского восстания, такожде, как на борьбу с масонами и гонениями на Новикова и Радищева.

— Жаль, — сожалительно молвил Аркадий Морков, — жаль, но государыня наша сей час, как я зрю, изрядно постарела. Всем известно, что даже у самого опытного и умного политика неизбежно тускнеет имевшийся талант, вместе с изношенным здоровьем, теряется острый ум, подкрадывается неизбежная кончина, то бишь, я хочу сказать, не за горами и смерть. Всех нас оное ожидает. «Sic transit gloria mundi — так проходит земная слава»…

Княгиня Екатерина Романовна, усмехнувшись, недовольным тоном возразила:

— Что-то рано вы заговорили о смерти, господа! Императрица наша, Слава Богу, вполне себе в здравии. Не хороните ее раньше времени! К тому же, я уверена, лучше ее управительницы, не скоро появится на Российском троне.

Бросив на Моркова уничтожающий взгляд, она категорически заявила:

— Я бы сказала: и вовсе, может статься, не появится.

Граф Морков, никогда никому не дававший спуску, бросился в атаку:

— Согласен, может статься! Но не станете же вы отрицать, любезная княгиня, что императрица, как будто поглупела, пригрев оного приспособленца Зубова и все его семейство!

Екатерина Романовна, демонстративно отвернувшись, не стала ответствовать.

— И смею вас заверить, — пламенно продолжал наступать Морков, — по мере утраты государынею силы и гения, сей хлыщ все больше будет приобретать могущество и богатство.

Княгиня, помолчав, изразилась:

— Да мне самой противно наблюдать, как каждое утро толпы льстецов осаждают его двери, наполняя прихожую и приемную. Среди них старые генералы, под началом коих он начинал служить сержантом, таковые, как Долгорукие, Голицыны, Салтыковы. А сей баловень судьбы, глупец, стало быть, задерживает прием токмо потому, что забавляется своей обезьянкой.

Хозяин дома, граф Воронцов паки вставил свое мнение:

— Не таковой уж он и глупец, сей красавчик! Паче того, умеет создавать вид умника. Хотите, услышать его теперешний титул? — испросил Воронцов и, получив разрешение, зачитал:

«Светлейший князь Римской империи, генерал-фельдцехмейстер, над фортификациями генерал-директор, Главнокомандующий флотом Черноморским и Азовским и Воскресенскою легкою конницею и Черноморским казачьим войском генерал — от инфантерии, генерал-адъютант, шеф Кавалергардского корпуса, Екатеринославской, Вознесенской и Таврической губерний генерал-губернатор, член государственной Военной коллегии, почетный благотворитель императорского Воспитательного дома, любитель Академии художеств».

Закончив, Воронцов, отстранив бумагу, подняв брови, вопросительно посмотрел на присутствующих, кои колико мгновений переваривали услышанное. Рассмеялись все почти одновременно, засим принялись язвительно разбирать каждый фрагмент титула Платона Зубова.

Записки императрицы:

Куда-то подевался наш новый задорный пиит Иван Андреевич Крылов. Кого не спрошу, где сей занятный стихотворец, никто не знает где он, и что он. Сказывают, он непомерно растолстел и не любит появляться на людях.

* * *

Платон Зубов, находясь в кабинете императрицы, докладывал:

— Отряд генерал-маиора Ивана Дмитриевича Савельева осадил Дербент с гарнизоном в десять тысяч человек при двадцати восьми орудиях во главе с Ших-али-ханом.

Красуясь пред императрицей, в новом модном камзоле золотистого цвета, поминутно поправляя белоснежный шейный платок, он медленно прохаживался по ее кабинету.

— Каковы же его планы на следующие действия? — испросила императрица. Откинувшись на спинку кресла, в розовато-кремовом шелковом платье, опершись одной рукой о стол, другой играя золотой цепочкой, свисавшей почти до пояса, она слушала его с аттенцией.

Князь Зубов, чуть прервавшись, ответствовал:

— Доденже он о своих последующих планах не сообщал, Ваше Величество. А в настоящее время к Дербенту направляется Каспийский корпус из восьми батальонов пехоты при двадцати орудиях, опричь того — две драгунские бригады и семь казачьих полков.

— Под командованием Валериана Александровича?

— Валериана и Войкса Тарковского Магомед-хана, уцмия Кайрага Рустам-хана и табасаранского Рустем кадия.

Екатерина кивнула:

— Каково их общее число?

— Общее число — около тридцати пяти тысяч человек.

В сей момент, в дверь постучали и Храповицкий доложил о прибытии Завадовского, вернувшегося из Украины намедни. Обрадованная императрица приказала звать его.

Граф Петр Завадовский, при полном параде, излучая радость и благополучие, войдя, глубоко поклонился императрице и князю Зубову. Екатерина, подав ему руку, приветливо испросила:

— Как поездка, Петр Васильевич? Чаю, задалась?

Завадовский, заулыбавшись, паки поклонился:

— Мыслю, задалась, государыня-матушка! — ответствовал он бодро.

Екатерина жестом пригласила его присесть противу себя.

Граф Завадовский, как прилежный студент, присел на край маленького дивана, устремив всю свою аттенцию на императрицу.

Екатерина, взглянув в его радостное, вестимо, от встречи с ней, лицо, спросила:

— Здоровы ли дети, жена?

Завадовский, обернувшись к иконе Спасителя, перекрестившись, молвил:

— Слава Богу, здоровы!

— Рада слышать. Виделись с графом Кириллом Разумовским? Тот кивнул:

— Навестил. Граф, Ваше Величество, перенес свой дом из Киева в Яготин.

Екатерина, переглянувшись с Зубовым, с интересом переспросила:

— Вот как? И как сие ему удалось? Не слыхивала, чтоб дома переносили…

— Он у него деревянный, — пояснил граф. — Как он мне объяснил: по бревнышку разобрали и такожде собрали.

Екатерина пожала плечами:

— Чудеса, да и токмо!

— Да, «tempora mutantur et nos mutamur in illis!» A граф еще тот кудесник! К примеру, в прошлом году он выписал из Испании тонкорунных овец, развел в своем Яготине шелковицу. Теперь он вплотную занят развитием шелководства и совершенствует свою суконную и свечную фабрики в Батурине. Везде насадил пирамидальные тополя. Крестьяне его искренне почитают, понеже принимают его, как хозяина строгого, но справедливого.

Екатерина с аттенцией внимала Петру Васильевичу. Тот, закончив, вопросительно взирал на императрицу. Она, помолчав, полюбопытствовала:

— Не вспоминает Петербург?

— Как же, Ваше Величество! За столом много расспрашивал меня о дворе, о вас, милостивая государыня, и даже передал чрез меня для вас письмо.

С этими словами он вынул из кармана камзола запечатанное сургучем письмо.

Раскрыв его, Екатерина пробежала по нему глазами. Губы дрогнули в улыбке:

— Узнаю стиль разговора графа, он у него заметен даже на письме.

Завадовский радостно согласился:

— Да, Ваше Величество, с ним не можно соскучиться. Славный старик!

Екатерина продолжала смотреть в письмо, и, видимо, кое какие строчки перечитывала.

— Как он выглядит? Изменился? — спросила она, все еще занятая чтением.

— Раздобрел изрядно. Посему у него на сей почве появилась одышка. Опричь того, какие-то болячки на ногах.

Екатерина перестала улыбаться.

— Весьма печально. Видно его постигло то, что и меня последнее время мучает. Что? Много ест?

— Граф говорит, что ест в меру, однако весит изрядно.

Екатерина грустно усмехнулась:

— Знать, не одна я к оному подвержена. Много не ем, а становлюсь все тяжелее. И раны открываются на ногах.

Завадовский соболезнующе вздохнул. Екатерина, помолчав некоторое время, спросила:

— К нам не собирается?

— Нет, Ваше Величество. Сказывает, ему хорошо на своей вотчине.

Понизив голос, чуть пригнувшись, граф добавил: — Да и метресса его, графиня Апраксина, и слышать об отъезде не желает. Там, рядом с ней, все каковой-то моложавый дворянин обретается.

Екатерина с любопытством, взглянув прямо в лицо Завадовскому, сразу же отвела глаза.

— Ну, что сказать: каждому свое, — молвила она, поднимаясь. — Хорошему же человеку везде хорошо, а худому везде худо.

Завадовский и Зубов тут же встали тоже.

— Пойду к себе, — молвила государыня, — надобно написать графу Разумовскому ответное письмо. Благосклонно всем кивнув, Екатерина Алексеевна направилась к дверям.

Она ушла вместе с Зубовым, а Завадовский с Безбородкой еще долго говорили о графе Кирилле Разумовском и его семье.

Записки императрицы:

Дворец для Великого князя Александра Павловича, построенный Кварнеги готов. Повелела токмо прибавить места в почивальне, в бане вынуть из купола стекла, в уборной вставить зеркало в трюмо, на колоннаде устроить решетку, для Екатерины Шуваловой сделать особую лестницу в садик, с тем, чтобы к началу лета Александр с женой мог ужо въехать в Новый дворец.

* * *

Хоть и ворчала Екатерина, что Великая княгиня Мария Федоровна произвела на свет слишком много девиц, однако, по мере их взросления, она, видя, каковые они красавицы и умницы, положила с их помощью укрепить родственные связи, как можливо с большим количеством соседственных стран. Тем самым, она полагала укрепить международное политическое положение Российской империи. Первой на выданье, естественно, была старшая внучка, Александра. Еще в десятилетнем возрасте, усадив ее себе на колени, показывая ей портреты юных принцев, Екатерина испросила, кто из них ей более нравится. Маленькая Александра, долго не думая, ткнула пальчиком в двенадцатилетнего шведского принца Густава. Что ж, почему и нет? Ничего, что он сын бестолкового братца Густава, бывает же «добрая овца и от беспутного отца». Позже, императрица поняла, что весьма ошибалась на сей счет.

Теперь, по достижении тринадцати лет, Александра превратилась в скромную, прекрасную белокурую красавицу. Екатерина, поразмыслив, из всех потенциальных женихов, выбрала для нее самого завидного — токмо восшедшего на Шведский престол, молодого и красивого короля Густава Четвертого. Она направила в Швецию своего посла Будберга Андрея Яковлевича, коему весьма доверяла, понеже он весьма удачно справился с поручением, касательно женитьбы Великого князя Константина Павловича. Андрей Яковлевич токмо успел сопроводить назад мать жены Константина, и оттуда, сразу направился в Стокгольм на переговоры с герцогом Зюндерманладским относительно брака Великой княжны и короля. Переговоры шли тяжело: юный король был уже помолвлен с герцогиней Луизой Шарлоттой Мекленбург-Шверинской. Будберегу пришлось вернуться в Петербург. Екатерина, весьма уязвленная провалом сватовства, возмущенно говорила Храповицкому:

— Пусть плюгавый герцог Зюдерманладский ненавидит меня, пусть ищет случая и обмануть — в добрый час! — но зачем он женит своего племянника на безобразной дурнушке?

— Дабы токмо сделать что-то по-своему…

— Да, но чем юный король заслужил таковое жестокое наказание, тогда, когда он думал жениться на невесте, о красоте коей все говорят в один голос? Ne fait pas a autrui ce que tu ne voudrais pas qu’on te fasse!»

Безбородко хотел вставить свое слово:

— Естьли бы Карл был умнее…

Екатерина резко прервала:

— Естьли бы да кабы, да во рту росли бобы — был бы не рот, а огород.

Недолго думая, императрица, в устрашение Швеции, послала фельдмаршала Суворова на границу с Финляндией, положив начать военные приготовления. Шведское общество, зная о непобедимости фельдмаршала, проявило касательно оного недовольство, посему герцог Карл поспешил направить императрице Екатерине письмо с просьбой вернуть Будберга и продолжить переговоры о сватовстве. На сей раз российскому послу удалось добиться соглашения с Швецией на условиях восстановления последнего трактата со статьей о субсидии, проведении границ согласно трактату и взаимной поддержке на случай войны или каких-либо других осложнений. Будберг такожде уладил весьма важное для Екатерины дело о вероисповедании Великой княжны: стокгольмская консистория согласилась на сохранение православия будущей королевы.

Через два месяца в Санкт Петербург прибыл герцог Карл Зюндерманладский со своим семнадцатилетним, весьма приятной внешности, племянником — королем Швеции Густавом Четвертым Вазой. Оба визитера скрывались под другими титулами. Герцог Зюдерманландский назывался графом Гаагским, а король — графом Вазой. Они приехали по дипломатическим делам и для возможного сватовства юной Великой княжны Александры Павловны за короля Швеции. Жених и его дядя были приняты с превеликим почетом и пышностью: не токмо императрица, но и первые вельможи государства — Безбородко, Остерман, Строганов и другие — давали в их честь один бал за другим.

На приеме у обер-прокурора графа Александра Самойлова, отличился бестактностью Великий князь Константин Павлович. Разговаривая с ровесником, юным королем Густавом, он развязно испросил его:

— Знаете у кого вы в гостях?

Густав заинтересованно оглянулся на обер-прокурора и был шокинирован аттестацией его Великим князем, коий небрежно бросил:

— Вы в гостях у самого большого пердуна в городе.

Императрице тут же передали его слова и, выведенная из терпения беспримерно наглым поведением внука, Екатерина велела арестовать его и посадить под домашний арест. Est modus in rebus! Во все время пребывания короля, впервые так сериозно наказанный, Великий князь Константин, сидел дома. Сначала он стучал в двери, кричал, требовал выпустить его, на третий день, испуганный, он просил прощения, однако, он оставался взаперти, пока шведская делегация пребывала в Санкт-Петербурге.

Среди нескончаемых празднеств, начались переговоры по поводу брака короля Густава с юной Великою Княжною Александрой Павловной. Екатерина видела, что король пленен красотой и умом княжны, и сам удостоился ее расположения. Его Величество все чаще танцовал с Ея Высочеством и разговор меж ними не прерывался. Цесаревна Александра более не чуралась Густава и уже не имела прежнего смущенного вида.

Шведы были в восхищении и от приема, и от невесты. Через несколько дней они официально попросили руки Великой княжны Александры Павловны у ее родителей и бабушки-императрицы. Переговоры вели графы Платон Зубов и Аркадий Морков.

Казалось, что все препятствия были устранены, и в скорости должно было иметь место их обручение в Зимнем дворце. Помолвка была назначена на десятое сентября, но к тому времени, юный король, видевший каждый день супругу Великого князя Александра, красавицу Елизавету Алексеевну, окончательно влюбился в нее. После того, как представилась возможность, он, впервые поговорив с ней в течение четверти часа, искренне поведал ей о своей влюбленности. Юная жена Александра Павловича встретила признания, потерявшего голову юного короля, весьма сдержанно:

— Ваше Величество, — сказала она, убрав с лица улыбку, — я замужем и люблю своего мужа.

Опечаленный Густав отвернулся к окну. Помолчав, он испросил:

— Я знаю, у вас есть сестра. Похожа ли она на вас?

— Да, Ваше Величество, моя младшая сестра, Фредерика, весьма похожа на меня.

Глаза Густава загорелись:

— Ваше Высочество, Елизавета Алексеевна! Неужто есть на свете повторение такового божества, каковым являетесь вы? — не поверил он.

— Мне кажется, она лучше, нежели я, — ответствовала Великая княгиня. — Но не забывайте, Ваше Величество, вы жених прекрасной Александры Павловны.

Густав невесело повесил голову:

— Она хороша. Но сердце не лежит к ней, тем паче, что она желает оставаться православной. Почему-то вам императрица не позволила остаться лютеранкой.

Луиза грустно отвела глаза.

— Да, Ваше Величество… Но вы знаете, я полюбила православие. Коли любишь мужа, то и вероисповедание, и обычаи, и все его окружение будешь любить. Les mariages sont ecrits le ciel.

— В том-то и дело! Получается так, что меня так не любят, как вы любите своего супруга!

Густав, распрощавшись, удалился в грустном раздумье. После того разговора с женой Великого князя Александра, он паки встречался на приемах с Александрой Павловной колико раз, разговаривал с ней, но далеко не так искренне. Великая княжна несомненно была красавицей и умницей и, кажется, она не ложно расположена к нему… Но нет, токмо Елизавета Алексеевна или подобная ей, есть то, о чем он мечтает! Чем он хуже русского цесаревича Александра? Ничем! Стало быть, решено! Женой его станет всенепременно Фредерика Баденская!

* * *

Отпраздновав Новогодние и рождественские праздники при дворе Зимнего, в середине генваря девяносто шестого года, Александр Васильевич Суворов был отправлен на дней десять в Финляндию осмотреть, возведенные им там колико лет назад, укрепления. Что он и учинил с удовольствием, при этом изрядно напугав шведов. Возвратившись, после инспекции финских границ, в Санкт-Петербург, фельдмаршал окунулся в беспокойную военную атмосферу. Токмо и было слышно, что вот-вот начнется война с Францией. В городе, и при дворе часто звучало имя бригадного генерала Наполеона Боунапарта, которое стало известно еще три года назад, когда он, артиллерийский капитан, штурмом взял захваченный роялистами Тулон, за что сразу же был произведен в генералы. В скорости о нем заговорили, как о кровавом чудовище, расстрелявшем из пушек мятежников-роялистов прямо в центре Парижа, покрыв площадь перед папертью церкви Святого Роха телами погибших. Теперь же Боунапарт, направленный в Италию, уже главнокомандующим армией, с первых же шагов стал громить австрийцев и их союзников.

В то самое время Суворова назначили главнокомандующим армией в Новороссию, с тем, чтобы фельдмаршал примерно подготовил солдат и офицеров к походу на безбожных санкюлотов — французских буржуа. В середине марта фельдмаршалу Александру Васильевичу Суворову было назначено ехать в город Тульчин, где стоял штаб его армии. Выехал он туда с своим адъютантом, генералом Волконским, коий, шутя, говаривал:

— Может статься, сей Тульчин, станет для меня Тулоном, как для Наполеона?

— Может статься… Стало быть, давай, дерзай, — посмеивался в ответ граф Суворов.

Прибыв на место, фельдмаршал занялся интенсивной боевой подготовкой войск. Так увлеченно он занимался обучением солдат тридцать лет назад, еще в Суздали, в начале своей военной карьеры. В свои шестьдесят пять лет, накопив разнообразный, богатый боевой и жизненный опыт, какой едва ли имелся у кого-нибудь из известных ему генералов, он продолжал работать над книгой о военном деле, не забывая пристально следить, как движется по Италии Боунапарт. В восхищении от его успехов, он даже отписал своему племяннику генералу князю Алексею Ивановичу Горчакову письмо, в котором сетовал касательно молодого французского генерала:

«О, как шагает сей юный Бонапарт! Он герой, он чудо-богатырь, он колдун! Он побеждает и природу, и людей; он обошел Альпы, как будто их не было вовсе… Казалось, что неприятель токмо тогда замечал его солдат, когда он устремлял, словно Юпитер, свою молнию, сея повсюду страх и поражая рассеянные толпы австрийцев и пьемонтцев… Не заботясь о числе, он везде нападает на неприятеля и разбивает его начисто. Ему ведома неодолимая сила натиска — более не надобно. В действиях свободен он, как воздух, которым дышит; он движет полки свои, бьется и побеждает по воле своей.

Меж тем, покуда мир европейский и тактика обновляются, я цепенею в постыдном бездействии: я изнемогаю под бременем жизни праздной и бесполезной».

Екатерине было известно, что фельдмаршал скучал и рвался вести войска в бой, поелику, ею был заготовлен рескрипт о назначении Суворова главнокомандующим действующей армией, но сие назначение фельдмаршал не успел получить.

* * *

Десятого сентября, в торжественном Тронном зале дворца собрался весь двор, все сановники и генералы первых четырех классов, все иностранные резиденты. Под звуки фанфар вошла величественная и неотразимая императрица Екатерина Алексеевна в бархатном голубом платье с широким серебряным поясом, в короне и мантии и, поклонившись, как всегда, на три стороны, прошла сквозь ряды склоненных перед ней гостей. Сев на золоченный с красной обивкой трон, она обратила глаза в сторону внучки, судьба коей решалась в этот час. Взволнованная хрупкая красавица — невеста, Александра Павловна, отделившись от родителей, сестер и братьев, стоявших чуть поотдаль от трона, подошла и встала рядом с императрицей. Екатерина, милостиво улыбнувшись, кивнула ей.

Официально двор был приглашен токмо к балу. Однако, собравшийся двор пребывал в ожидании важного события. Ждали жениха, но он почему-то не появлялся. Устав ждать, в нетерпении, Екатерина послала Платона Зубова и графа Моркова в апартаменты Густава. Они вернулись через час, но без жениха. Оказалось, что юный король, запершись в своей комнате, категорически потребовал перехода Александры Павловны в протестантство, в противном же случае, объявлял свое сватовство недействительным. И даже его дядя, герцог Карл, ничего не мог поделать с упрямым племянником. Когда князь Зубов тихо докладывал на ухо императрице, что обручение не может состояться, от удивления, Ея Величество некоторое время оставалась с полуоткрытым ртом и неподвижным взглядом, не в состоянии выговорить ни единого слова, допрежь камердинер Захар Зотов не поднес ей стакан воды. Граф Аркадий Морков, подойдя к Великому князю, тоже сообщил ему на ухо о случившемся. Отец невесты, Павел Петрович, сильно побледнев, приказал сыновьям увести Александру Павловну, коя еще ничего не ведала.

Бал начался, но Екатерина, покинув Тронный зал, под руку с Платоном Зубовым, едва дошла до своей постели. За Роджерсоном уже послали.

В своих покоях Екатерина, выпроводив всех придворных и даже Платона Александровича, грузно откинувшись на подушки, потрогала онемевшую щеку. Устало, отяжелевшей рукой, сняла с себя диадему. Хмуро оглядела спальню: она ей показалась огромной, такожде, как и две кровати, поставленные в глубокой нише, как бы отделенной от всей остальной части спальной комнаты. Взгляд паки упал на календарь. Да, сегодни понедельник, десятое сентября, обычный вечер. Вчера был прекрасный день, она вместе с любезным Платоном выстояла в Церкви заутреню, засим поехали в Царское село, где отобедали. Вечером, по его приглашению, прогулялись по зелёным аллеям добрых два часа. Екатерина не уставала умиляться, глядя на молодую мужественную красоту своего фаворита, ну и, соответственно, впитывала в себя его учтивость и всякие любезности. Екатерина, в раздумье, потерла переносицу. И почему его недолюбливает челядь, да и многие царедворцы? Екатерина сама себе поразилась: для чего это она думает о таковых пустяках, когда надобно думать об ужасе сотворенным сегодни королем Густавом? Какой позор! И зачем она настаивала на оном браке!? В голову пришла мысль, что здесь, знать, не правильно повел переговоры князь Зубов. К чему было настаивать на православии? Сей вопрос можливо было решить позже. Как же не гибок ее фаворит! Однако, что теперь думать об таком провале: что сделано, то сделано… Бедная Александра! Каково ей! И как зол, вестимо, ее отец!

Вошел озабоченный и весьма побледневший лицом, доктор Роджерсон. После тщательного осмотра, он объявил ей, что хворь ее — ни что иное, как не сильный удар, приведший к маленькому параличу лица. Словом, Екатерина слегла. Заботами медиков, сей удар удалось излечить в три дни. Заболела и несчастная невеста, считая себя опозоренной. В первый же день после выздоровления, Екатерина, понимая состояние внучки, провела с ней беседу, дабы успокоить ее и заверить, что любой здравомыслящий принц любого государства будет счастлив стать ее мужем.

— Сашенька, поверь мне: все шведские Карлы и Густавы, небольшого ума. И поступок Густава глуп, внученька! Подумаешь, не устроило его наше православие! Сие — не инако, как мелкая месть побежденного нами государства, внученька моя! — ласково говорила Екатерина, нежно обнимая и поглаживая белокурые волосы своей внучки.

— Отчего Вы так полагаете, бабушка, — опустив свои крупные, ярко-голубые глаза, грустно вопрошала Александра.

— И полагать мне нечего! Его дядя, герцог Карл Зюдерманландский, желая захватить Санкт-Петербург, не выиграл ни одной морской битвы с нами на Балтийском море, хотя у него были исправные, хорошо оснащенные корабли и обученные матросы. Ничего он не мог сделать с моими адмиралами: ни с Грейгом, ни с Крузом, ни с Чичаговым. Я уверена, что он нашептывает молодому королю, всякие глупости, дабы народ со временем сверг племянника, а поставил бы его, Карла, на его место. Бесславен сей герцог! Les peres ont mange des raisins verts et les enfants ont eu mal aux dents. Кстати, знаешь, как наш простой народ прозвал дядьку Густава?

— Не ведаю, бабушка.

— Его называют или герцогом Сёдерманландским или Сидором Ермолаевичем.

— А что? — дрогнули в грустной улыбке пухлые губы Александры Павловны. — Звучит весьма похоже на Зюдерманландскую фамилию.

Екатерина, подмигнув, засмеялась:

— Не знаю никакого народа, кто бы так метко мог дать прозвище лучше, нежели русские! — проговорила она с гордостью. — Так что, Сашенька, пусть себе завидуют нам! Не видать им счастья! А у нас оно будет в полной мере, поверь, девонька моя! На хорошего человека не вдруг наткнешься, Александра Павловна, но я выдам тебя токмо за того, кого полюбишь, душа моя!

Ее внучка сидела, печально склонив белокурую головку. Екатерина порывисто обняла и поцеловала ее.

— Подожди, милая, печаль твоя уйдет, — ласково увещевала она ее. — В этом мире надобно быть сильным. Ты ведь ведаешь: «буря токмо рощу валит, а кусты к земле гнёт». Мы с тобой можем и согнуться, но не сломаться. Ты ведь на меня характером похожа, радость моя.

Екатерина паки крепко обняла внучку. Так они и сидели в обнимку некоторое время, пока не вошла Перекусихина.

Екатерина и сама не заметила, что, задетое ее самолюбие в бессчастный день, ожидаемой помолвки внучки со Шведским королем, сериозно подточил ее здоровье, и возбудило в душе разноречивые мысли. К тому же, испытав крайне неприятные ощущения, связанные с ударом, она поняла, что сие, в ее возрасте, может повториться, и тогда возможен полный паралич, или даже смерть. Поелику, в связи с оными сложившимися обстоятельствами, Екатерина положила, не медля, продумать еще раз свои намерения относительно изменения порядка престолонаследия с тем, дабы после нее на престол взошел ее внук Александр.

Записки императрицы:

Павел Петрович демонстрирует свою неприязнь ко мне, мыслю, из-за неудавшейся помолвки Александры.

Великому Князю Константину Павловичу пожалован Мраморный дворец, выкупленный у Орловых.

* * *

Государыня Екатерина Алексеевна готовилась всенародно объявить свое решение о престолонаследии. «Alea est jacta. Cui bono? — жребий брошен, но кому на пользу?» Тайна из Зимнего дворца давно уже проникла в общество, и все знали, кого Екатерина желала видеть своим преемником. В Петербурге начали распространяться слухи, что в конце ноября, в день тезоименитства императрицы, а по другим известиям — в Новый 1797 год, последуют важные перемены. Екатерина была занята подготовкой манифеста о назначении Великого князя Александра наследником престола, коий был подписан государственными сановниками: графами Безбородкой, Суворовым, Чернышевым, князем Зубовым и митрополитом Гавриилом.

С отбытием юного Шведского короля, императрица, оправившись от удара, в середине сентября имела разговор с Его Высочеством Александром и, впервые, вручив ему все документы, необходимые для объявления его наследником престола, откровенно объявила свое желание передать ему трон. Она не знала, как отнесется к оному разговору ее девятнадцатилетний внук, но чаяла, что они поймут друг друга. Она не ведала, что Александр Павлович, не занятый ничем, ведший праздную жизнь, весьма сблизился с князем Адамом Чарторыйским. Изливая ему душу, он искренне доверял свои мысли единственно ему. Не знала Екатерина, что, с некоторых пор, внук не разделяет ее способ управления государством. Не догадывалась, что Александр, отнюдь не оправдывает политики и поведения своей царственной бабушки. Не ведала, что он симпатизирует Польше, и, что Тадеуш Костюшко в его глазах, есть доблестный воин и великий человек.

Все оное знал князь Адам Чарторыйский, коего весьма поражали сии признания Великого князя, и, естественно, воодушевляли его мечты, что в обозримом будущем его любимая Польша вернет себе свободу.

Когда императрица Екатерина сообщила внуку о своем желании видеть его своим прямым наследником, она не увидела радостного озарения на лице Александра. Он молчал. Qui tacet, consentire videtur? Молчание — знак согласия? Екатерина, ожидая его реакции, наблюдала за ним. Великий князь, чуть помедлив, ответил, что будет счастлив стать ее наследником. Подойдя к ее руке и приложившись, он двигался как-то замедленно, в явном замешательстве. Екатерина отнесла сие к тому, что сей сериознейший разговор был слишком неожиданным для него.

— Рад ли ты, Александр Павлович, моему решению? — ласково обратилась к нему Екатерина, не спуская с него глаз. — Изволь ответствовать мне без обиняков, мой мальчик! Я прииму любой твой ответ.

Александр, как естьли бы очнулся от своих мыслей, виновато улыбнувшись, кротко ответствовал:

— Вестимо, я рад, государыня-бабушка! Как может статься инако? Обещаю: любящий внук тебя не подведет!

Екатерина подошла к нему и обняла. Крепкое ответное объятие было заверением его любви и преданности. Он ушел с бумагами, дабы внимательно прочесть их. Екатерина беспокойно прошлась по комнате. Ее Александр не всегда был откровенен даже с ней. Она понимала, что ее умному внуку пришлось стать скрытным из-за непримиримости между нею и его отцом. Сожалительно, но вот они — издержки ее нелюбви к собственному сыну!

— «Haberne regnum casus est, virtus dare» — сказала она ему, уже в дверях кабинета. Александр согласно кивнул.

Получив пакет документов, и прочитав их у себя дома с аттенцией, Великий князь Александр, быв в гораздой растерянности, обратился за советом к своему верному дядьке Протасову. Прямой и честный Протасов изрек коротко и ясно:

— Надобно обо всем доложить Его Императорскому Высочеству, батюшке вашему.

И Александр, не желавший изменять своим юношеским мечтам и обещанию Лагарпу — чтить отцовское право на престол, попросил Протасова помочь ему сообщить Великому князю о предложении императрицы.

Что же мог предпринять Великик князь Павел Петрович? Он потребовал от своих сыновей присягнуть ему на верность, взяв с них слово, сохранить сам факт присяги в тайне. Сыну же посоветовал письменно заверить Екатерину, что во всем согласен с ней. Великий князь Александр понимал, что проявляет тем самым двуличие, но, как избежать сего, он придумать не смог. Через день государыня Екатерина Алексеевна получила от него письмо:

«Ваше Императорское Величество!

Я никогда не буду в состоянии достаточно выразить свою благодарность за то доверие, которым Ваше Величество соблаговолили почтить меня, и за ту доброту, с которой изволили дать собственноручное пояснение к остальным бумагам. Я надеюсь, что Ваше Величество убедитесь, по усердию моему заслужить неоцененное благоволение ваше, что я вполне чувствую все значение оказанной милости. Действительно, даже своей кровью я не в состоянии отплатить за все то, что вы соблаговолили уже и еще желаете сделать для меня.

Эти бумаги с полною очевидностью подтверждают все соображения, которые Вашему Величеству благоугодно было недавно сообщить мне, и которые, если мне позволено будет высказать это, как нельзя более справедливы.

Еще раз повергая к стопам Вашего Императорского Величества чувства моей живейшей благодарности, осмеливаюсь быть с глубочайшим благоговением и самою неизменною преданностью,

Вашего Императорского Величества,

всенижайший, всепокорнейший

подданный и внук

Александр.

24-го сентября 1796 года»

Токмо теперь, по прочтении письма, Екатерина, наконец, успокоилась: стало быть, зря ее терзали сумнения, что внук ее не хочет обойти отца. Однако, она все-таки не была уверенна в его искренности: до нее доходили слухи, о желании Александра, якобы, уклониться от восхождения на трон, что он не рожден для высокого сана, который предопределен ему в будущем. Якобы он писал своему любимому Лагарпу, что он будет счастлив просто уехать со своей женой в Америку, дабы не помешать царствовать отцу. Якобы он охотно уступит свое звание за ферму подле фермы своего воспитателя.

Екатерина чувствовала, что такие сентенции возможны со стороны ее внука, однако положила не обращать на то внимание: что не скажет молодая чистая душа, когда она еще так не опытна и глупа! Не завтра же Александру надобно будет взойти на трон!

Le temps, est un grand maitre! И она сама еще в силе. Есть еще время, за которое он успеет возмужать, понять всю ответственность своего происхождения, такожде, как понять нежелание бабки видеть на троне его отца и, конечно же, взойти на престол и порадеть за родное Отечество. Она ругала себя, что после женитьбы, Великий князь был предоставлен сам себе, вместо того, чтобы упражняться каковым-нибудь не пустяшным делом. Был единый случай, когда, она, тщась заинтересовать военными делами, предложила ему поехать вместе с генералом Кутузовым к финским границам, но Александр не обнаружил никакого рвения на то. Она же, любя его, и, не желая делать что-либо противу его воли, не стала настаивать. В результате, он и его брат ездят верхом в Павловск, где они оба были командирами части «потешных» войск Павла Петровича. Теперь у них было занятие, придававшее им значение, льстившая их самолюбию и удовлетворявшее их юношеское устремление к активной жизни. Екатерина была весьма недовольна собой, что не сумела ни овладеть воображением своих внуков касательно каких либо государственных прожектов, ни занять их достойными упражнениями, ни разнообразить их время, а их отцу оное весьма удалось.

Записки императрицы:

Долго собеседовала с Великим князем Александром Павловичем.

* * *

В ночь, после разговора с Александром, императрице приснился странный сон. Вечером вместе с князем Платоном она улеглась в обычное время. Когда он удалился в свои покои, Екатерина не могла заснуть еще с полчаса. Стараясь отогнать все мысли запрудившие ее голову, она как будто задремала. Вдруг она услышала каковые-то звуки, шаги, восклицания и, открыв глаза, как оказалось, тоже во сне, позвонила прислуге. Появилась Мария Саввишна с Анной Степановной, кои, дрожа, сообщили ей, что в тронном зале с зажженной свечей ходит какая-то женщина, весьма похожая на нее. В удивлении, Екатерина приказала наскоро одеть себя и вместе с ними отправилась в зал. И действительно, на троне сидела женщина, ее двойник. Екатерина почувствовала, как подкашиваются ее ноги, и, успев выкрикнуть, чтоб стража стреляла в сей призрак, упала в обморок. Сон был долог и мучителен, с каковым-то продолжением, где она лежала в постели, и над ней стоял Роджерсон. Проснувшись рано утром, она и в самом деле увидела над собой Роджерсона и Перекусихину, которые сообщили ей, что всю ночь она стонала и вскрикивала. Роджерсон пояснил ей, что все события связанные с неудачной помолвкой Великой княжны подействовали на нее так сильно, что с ней, во сне, случился еще один легкий удар. Екатерина подумала, что естьли к тому же прибавить последний разговор с Александром Павловичем и странный сон, то не мудрено ей было получить сей удар во второй раз. Роджерсон массировал ей лицо и руки так, что в короткий срок все сумел привести в надлежащий вид, хотя последствия все-таки были: она недомогала, ложилась в постель среди дня, чего раньше с ней почти никогда не случалось.

В воскресенье второго ноября состоялся большой парадный обед, на котором Екатерина показалась всем нездоровой и утомленной. Следующие два дни она не выходила из своих покоев, а еще через три дни, вечером собрала вокруг себя в своей спальне самых близких людей. Екатерина была весела и попеняла графу Льву Нарышкину, недавно похоронившего брата, графа Александра, на то, что тот боится разговоров о смерти, сама же стала в шутливом тоне рассказывать о недавней кончине короля Сардинии, чем паки вызвала у Левушки гримасу ужаса. Проводив довольно скоро гостей, императрица, тяжело ступая из-за того, что в последние дни ноги ее сильно распухли, улеглась пораньше в постель. Перед сном, она, детально перебрав свои и чужие разговоры, определила, что они, в основном, пустые. Последнее время она часто размышляла о том, что все весьма сильно изменилось вокруг нее. Жизнь, при дворе и в городе, текла не деятельно, а заметно медленно, как бы, повторяя вчерашний день. Понятно, что она далеко не молода, но отчего ж она не видит бурлящую деятельность среди молодых, к примеру у князя Зубова, его братьев, своих секретарей, сына Дашковой, Павла, взрослых сыновей Разумовского и других? Кстати, большая часть ее сподвижников, просто-напросто не имели сыновей, а некоторые были и вовсе бездетны. Бывая часто в Таврическом дворце со своими внуками и близкими друзьями, коих осталось совсем мало, а главное, среди них не было князя Потемкина, она размышляла о том, что все уже совсем не то, что было раньше. Однажды она даже изразилась вслух пред своим внуком Александром:

— «Le temps perdu ne se rattrape jamais».

На что тот сочувственно сжал ее руку, заметив ей:

— «Chaque chose en son temps».

Александр прав: всему свое время…

На следующее утро, она проснулась бодрой и веселой. Сегодни Ламбро Качиони должон был прийти с его морской водой. Будет лечить ее ноги, стало быть — будет с ним приятная беседа. На вопрос Марии Саввишны, как она почивала, Екатерина ответствовала, что давно так приятственно не спала. Приведя себя в порядок, она выпила поданный кофе, засим вышла в свою уборную, где никогда не задерживалась более десяти минут…

Резкая боль в области затылка пронзила Екатерину. Глаза застила темнота. Дыханье так перехватило, что она и пикнуть не могла. На голову, как будто упала огромная тяжесть. Ни поднять ee, ни глаза открыть она не могла. Тело в секунду одеревенело, и она упала, совершенно неловко: правая нога впереди, а левая — сзади, сама же завалилась чуть набок.

«Где же моя Мария Саввишна? — мелькнуло у нее в голове, — помоги, спаси меня, Саввишна!» Но шло время, ей казалось: уже и час прошел, но никто не появлялся. Голове как будто, стало чуть легче, и она попыталась открыть глаза. Все было, как во сне. Она с трудом приподняла веки и, вдруг, пред ней явились лица князя Потемкина и графа Ланского.

Оба улыбались и манили ее идти за собой. Они как будто разговаривали глазами, как будто она слышала слова князя: «Не бойся, ты недолго будешь мучиться, вскорости ты будешь с нами на небесах». «На небесах? — удивилась Екатерина. — Как на небесах?»

Снова тяжесть навалилась ей на голову с новой силой, и с новой силой пронзила боль в голове и в боку. Она паки потеряла сознание.

Вдруг она ощутила необыкновенную легкость, таковую, что, как пушинка взлетела, к своему вящему удивлению, к высокому потолку. Как таковое могло случиться? Екатерина не могла того понять. С высоты она увидела свое, некрасиво завалившееся, тело. Ему было худо, а она оного, находясь под потолком, не ощущала. Прямо около себя она увидела лицо Святого, которое она нередко рассматривала, спускаясь или поднимаясь по лестницам Зимнего дворца. Теперь оно было на расстоянии каких-то двух пядей. Святой печально, с укором всматривался в нее. Сердце Екатерины похолодело, она повернула голову в другую сторону и совсем рядом увидела святых, ангелов, архангелов, кои смотрели на нее, как бы приветствуя и ободряя. Сразу же на душе потеплело.

В это самое время, когда императрица лежала без сознания в своем туалете, ее второй камердинер Иван Владимирович Тюльпин, забеспокоился ее долгому отсутствию:

— Что-то императрица задерживается. Может, она куда вышла, — спросил он Перекусихину и Протасову.

Перекусихина настороженно посмотрела вокруг. Встала, выглянула в одну, затем другую дверь. Протасова все еще сидя в кресле, беспокойно спросила:

— Нет ее? Где ж она может быть?

Она, не на шутку заволновавшись, тоже встала и подошла к окну, выглянула на заснеженную улицу, как будто тамо могла быть государыня.

— В клозете она задерживается не более десяти минут, — напомнил камердинер Захар Зотов.

— Может статься, она надела шубу и вышла подышать воздухом? — спросила Перекусихина, заплетающимся языком. В глазах у нее стоял страх.

Протасова махнула на нее рукой:

— Что с тобой, голубушка? Ничего страшного не произошло. Сей же час ее найдем!

На Зотове тоже не было лица. Помрачнев, он тихо молвил:

— Пойду, посмотрю шкаф с ее шубами.

Все направились к шкафу, но все шубы и муфты были на месте.

Зотов метнулся к уборной. Постучав и не получив ответа, он осторожно приоткрыл дверь, но она полностью не открылась, что-то мешало. С трудом просунув голову и заглянув внутрь, Захар Константинович увидел, что дверь подпирает тело императрицы, сама она без чувств: лицо багрового цвета, глаза закрыты, из горла шел хрип.

Сверху Екатерина видела, что она очнулась, когда в лицо дунул легкий ветерок. Это ее верный Захар открыл клозет и звал на помощь. Дверь молниеносно сбили с петель.

Сразу несколько мужчин ухватились за тело императрицы, но сдвинуть ее бренное тело не смогли, понеже оно как будто одеревенело. Еще несколько человек присоединились и кое-как поволокли ее в спальню. Они не смогли, как не тщились, поднять ее на кровать. Поелику государыню положили на сафьяновый тюфяк, коий подстелила проворная Саввишна. Она же принесла стопку полотенец, чтобы оттирать какую-то темную жидкость, коя шла у нее горлом. Екатерина видела сверху, как ее тело с трудом дышало, боялось захлебнуться.

Сознание периодически покидало ее. Глаза больше не открывались. Какие-то темные тени, похожие на демонов перемежались со светлыми тенями, похожими на ангелов. Голоса людей, столпившихся вокруг нее, как будто вбивали толстые гвозди в ее голову, хотя все разговаривали тихо. Запыхавшись, в комнату вошли два лекаря. Почти следом, вбежал граф Платон Александрович. Испуганно взглянув на императрицу, он стал трясти ее тело, пытаясь привести в чувство. Один из лекарей отстранил его. Разрезали платье и стали осматривать так некрасиво расплывшееся тело. Перекусихина тут же накрыла ее розовым тонким расшитым покрывалом. Екатерины видела, как собственное ее лицо то краснело, то бледнело. Лекари спорили, пустить ли ей кровь, или надобно подождать доктора Роджерсона, коего, по разговорам окружающих, не оказалось дома. Напуганный, совершенно потерянный, Платон не разрешал пускать кровь.

Екатерине не хотелось, чтобы ее спасали. С высоты потолка, который она даже потрогала, но не ощутила, ей было легко и знатно. Куда-то уплыли все тяготы, она даже и не вспоминала о них. Она с любопытством всех разглядывала. У Платоши пересохли губы, глаза выражали страх и ужас. «Бедный, — подумала она, — что же его теперь ожидает?» Конечно, ему страшно, каковое теперь будет он занимать положение. Мысленно, Екатерина обратилась к нему: «Дурачок. Не бойся. Мой внучок, Александр, не станет обижать тебя. Он ведь совсем не похож на своего отца. Слава Богу, я успела написать завещание в его пользу. Царствовать будет он, а не его вздорный родитель!»

Прибыл Роджерсон. Пустили кровь, но было, как он сказал, поздно. Приложили к ногам шпанские мухи. Роджерсон определил, что удар последовал в голову и он смертельный.

Сдавленно плачущие и охающие, Перекусихина и Протасова, не отходили от болящей, постоянно оттирая полотенцами какую-то темную, мокрую, густую материю с ее губ.

Нет, Екатерина не хотела оживать. Комната, где лежало ее тело, наполнялось людьми. Вбежала, с лицом белее снега, с испуганными и неподвижными глазами, графиня Анна Нарышкина. Кинувшись к телу, она схватила ее руки, прижала их к лицу и забилась в плаче и причитаниях. Протасова и Перекусихина оттащили ее. Почти все присутствующие, кто громко, кто тихо заплакали. Екатерина в печали заглядывала почти каждому в лицо, не выдержав их скорби, она вылетела из комнаты. Вдруг она увидела насмешливого и умного адмирала Александра Семеновича Шишкова, управляющего канцелярией Черноморского флота. Она любила его, понеже тот, как и она, не любил французов. Шишков возненавидел их, как он сказывал, за то, что они испоганили надписями новейшие греческие часовни, притом, что даже турки не делали таковых безобразий. Быв подчиненным Платону Зубову, и имевший привилегию входить во одну из трех его комнат в Зимнем дворце, он имел удрученный вид, понеже почувствовал, что в покоях императрицы происходит что — то необычное. В сей момент из кабинета Платона вышел грек Ламбро Качиони. При нем, как всегда в последнее время, был бидон с морской водой, которой он лечил ее, покрытые ранами, ноги. Екатерина видела, что смертельно бледный Ламбро двигался, как каковой-то механизм, никого не замечая перед собой. Узнав о тяжелом состоянии своей покровительницы, он явно был не в себе. Мысли его путались, и он был близок к обмороку. Было отчего! У них сложились самые теплые отношения, как токмо после войны он поселился в Петербурге. Качиони пользовался ее особым покровительством. Находясь при дворе, он предпринимал попытки сформировать подразделение из архипелагских греков, осевших в Одессе, сходственные с Балаклавским греческим батальоном, но тщетно: оные попытки, сожалительно, но не увенчались успехом. Поелику одесские греки были переведены в Балаклаву, где Ламбро Качиони возглавлял греческое войско. Екатерина хорошо помнила, колико раз, на просьбы грека Качиони, она отзывалась с доброжелательством. Как было не идти навстречу ему и всему греческому народу, живущему в пределах ее империи? Екатерину радовало, что большие отряды греков продолжали службу на Российском флоте, постоянно демонстрируя смелость, героизм и преданность новой Родине. Опричь того, Балаклавские греки несли кордонную службу на побережье и поддерживали порядок на полуострове. И вот теперь, сей друг, так близко принял к сердцу ее тяжелое предсмертное состояние. Она была уверена, что он сей час думает не о том, что теряет без нее многие ее милости, но думает о ней, как ей сию минуту худо. И, конечно же, он молится о ее выздоровлении. Екатерина услышала вопрос адмирала Шишкова:

— А что случилось, полковник?

Но Ламбро Качиони, погруженный в свои печальные мысли, явно ничего не слышал, ничего не понимал и ничего не ответствовал.

— Посмотри в зеркало, чудак человек: на тебе лица нет! — бросил ему Шишков. Но Качиони паки никак не отреагировал. Шишков беспомощно оглянулся, хотел подойти к кому-нибудь, расспросить в чем дело, но все бежали или быстро сновали мимо него. Екатерина видела, что проходящий мимо взлохмаченный секретарь, Адриан Грибовский, хотел что-то сказать адмиралу, но, с перепугу, не мог собраться и разомкнуть рта, точно так, как Шишков, вдруг невольно объятый непонятным ему самому страхом, не мог и слова молвить, дабы что-то спросить.

Екатерина оставила их, и глазами принялась разыскивать своего любимого внука. Где же он? Ведь она договорилась с графом Николаем Салтыковым, что естьли что сериозное случится с ней, он сразу пошлет за Александром Павловичем, а уж он, вестимо, знает, как поступить далее. Она полетела вниз над парадной Иорданской лестницей, засим взлетела под самый потолок длинной и величественной Лоджии Рафаэля. Как ей когда-то хотелось близко разглядеть ее росписи и вот — пожалуйте: все они перед ее глазами! Каковые прекрасные копии фресок из Ватиканского дворца! Она посмотрела направо и налево. Ах, каковой прекрасный вид на Зимнюю канавку и Эрмитажный театр! На секунду она все же заглянула в внутрь Эрмитажа, где прошли тысячи Больших и Малых собраний с малознакомыми и приближенными людьми. Колико разнородных сцен имевших место здесь пролетело пред ее глазами! Глаза задержались на одной из картин Рубенса, где одна из изображенных женщин всегда напоминала ей её собственный образ. Она перевела глаза на «Святое семейство», подумала: у нее никогда никакого семейства не было, а как желала она его!

* * *

Однако надобно было отыскать любимого Александра. Екатерина, заглянув напоследок в Тронный зал, положила лететь к дому Марии Нарышкиной, фаворитки своего внука: скорее всего он там. Скользнув мимо портика с атлантами, она полетела вдоль Невы, и почти сразу увидела его, прогуливающегося по набережной вместе с князем Константином Чарторыйским. Оживленно разговаривая, они направлялись к дому, занимаемому братьями Чарторыйскими. Через минуту к ним присоединился брат Константина, князь Адам. Теперь они, втроем, беседуя, пошли по улице. Екатерина хотела подлететь поближе, послушать, о чем они говорят, но в сей момент подбежал дворцовый скороход, сообщивший Великому князю, что граф Николай Салтыков требует его немедленно к себе. Александр, попрощавшись с друзьями, поспешил в Зимний дворец, явно ничего не подозревая о причине сего вызова. Екатерина полетела рядом с ним, заглядывая в его озабоченное лицо. Ей было жаль его: вестимо, сей час, увидев ее, умирающей, он закручинится и горько заплачет. Ей хотелось сказать: не печалься, мой милый, мне хорошо, а ты — лучше займись восхождением на трон. Созови моих орлов и своих друзей, скорей вскрой известный тебе конверт, стань императором и возьми в руки бразды правления Российской империи!

Сложилось поначалу, как она и предполагала: подойдя к ее телу, лежащему на сафьяновом матраце, на полу, он с горьким сдавленным плачем бросился на коленях к ее изголовью. Роджерсон сообщил ему, что императрица Екатерина смертельно поражена апоплексическим ударом. Екатерина наблюдала, как ее собственное лицо становилось то багровым, меняя ее лицо до неузнаваемости, то принимало естественный румяный цвет. Из горла шел булькающий хрип, изо рта продолжала идти какая-то неприятная вязкая масса желтого цвета. У ee изголовья находились, беззвучно плачущие, Анна Нарышкина, Анна Протасова и ее племянница, Екатерина Ростопчина. Перекусихина не плакала, лицо ее приняло форму испуганной маски. Мария Саввишна ни минуты не стояла на месте. Она, как будто ожидая, что вот-вот ее любимая государыня очнется — то поправляла ей руки, то укладывала удобней на подушке голову, то покрывала ей ноги, то несла новые полотенца, дабы оттирать ей материю, текущей изо рта. Ошеломленный сей картиной, как будто не в себе, Великий князь, со слезами, еле сдерживаемыми рыданиями, вышел из спальни и пошел по коридору. Екатерина за ним. Она была уверенна: сей час он, вместе с Безбородкой, распечатают конверт и объявят ее волеизъявление о престолонаследии. Но, к великому ее удивлению, Александр подошел к находившемуся во дворце, бригадиру Федору Васильевичу Ростопчину, фавориту Великого князя Павла Петровича, коего она, за какой-то промах, прозвала «сумасшедшим Федькой». Александр поручил Ростопчину немедленно отправиться в Гатчину, дабы известить отца о безнадежно тяжелом состоянии императрицы. Он знал, что князь Платон Зубов успел уже отправить с оным поручением своего брата, Николая Зубова, но, желая показать отцу, что он его почитает теперь законным государем, тоже послал гонца в лице Ростопчина.

Удивлению Екатерины не было предела. Почему он не сделал то, что должон был? Ужели струсил ее внук? Но, может статься, допрежь едут сообщать его отцу, он успеет еще сделать свое дело? Однако, Александр, не сдерживая более рыданий, вбежал в свою комнату и бросился на кровать. Присев к нему, Екатерина, бесплотной рукой провела по его волосам. Он, как бы почувствовав ее присутствие, всхлипывая, срывающимся, стонущим голосом, вскрикнул:

— Бабушка, зачем ты так рано ушла, зачем ты оставила меня одного?

— Я не хотела, мой мальчик, так случилось, — ответила она. Но, внук ее не слышал. Он, приподнявшись на кровати, крикнул:

— Степан, вели послать за моим братом, Константином!

В комнату влетел камердинер, поклонившись, молвил:

— Сию минуту, Ваше Императорское Высочество!

— Найди брата как можливо скорее, — приказал Александр, не глядя на него. Камердинер побежал выполнять приказ.

Александр закрыл мокрые от слез глаза, закрыл лицо руками и вдруг неожиданно заснул. Екатерина знала, с ним таковое случалось в моменты сильных переживаний. Вестимо, как ему не страдать, когда из жизни уходит всемогущая императрица, любящая его всем сердцем и душой…

Екатерина, окинув глазами его спальню, вспомнила о Платоне. Что он и как? Она, еще раз, проведя рукой по голове и лицу внука, выскользнула из комнаты и полетела искать своего фаворита. Не найдя князя Зубова в апартаментах, Екатерина принялась высматривать его среди, заполнивших прилегающие комнаты, людей. Однако как их много! И кого тут токмо не было! Вот плачущие ее гениальный Безбородко с прилежным Завадовским, вот одеревеневший верный Строганов, вот, сбившиеся в кучу, племянники и племянницы князя Потемкина, а это — сын покойного адмирала Семена Мордвинова, вот рыцарь без страха и упрека, подпоручик Николай Саблуков, вот и ее плачущие старшие красавицы — внучки. А кто тот сгорбившийся человек в темном камзоле с пышными белыми кружевами? Ужели — Платоша? Екатерина приблизилась к нему и с сочувствием теперь смотрела на него. Платон Александрович был явно не в себе. Он морщил губы, при этом все лицо его перекашивалось в некрасивой гримасе. Глаза его то бегали, то надолго застывали. Вид у него был совершенно потерянный, он поминутно облизывал сухие губы и просил стакана воды. Но все те, кто ранее искали его взгляда и улыбки, кланялись и готовы были целовать ему руки, теперь делали вид, что не слышат его. Наконец, сжалившись, стакан воды преподнес ему ее камердинер Тюльпин. Вдруг, вскочив, Платон побежал в комнату, где лежало ее умирающее тело. Роняя слезы, он постоял у изголовья, затем подошел к Роджерсону, спросил:

— Как она?

Тот, качнув головой, ответил:

— Все то же, князь.

Зубов, бросив еще раз отчаянный взгляд, на лежащую без памяти императрицу, повесив голову, сжимая руки и ломая пальцы, медленно вышел из спальни. Екатерине очень хотелось пожалеть его и посоветовать словами ее любимой поговорки: «перестань о том тужить, чему нельзя пособить», но он бы все-равно ее не услышал. В сей момент, ей пришла мысль о ее сыне.

«Надо же, — подумала она, — о нем я вспомнила в последнюю очередь».

* * *

Тот день, пятое ноября, сын ее, Великий князь Павел Петрович провел обычным образом. Утром он катался в санях по уже хорошо заснеженной дороге. Засим прошел в манеж, где одному из батальонов его войск произведено было обычным порядком ученье и вахтпарад. В первом часу, вместе с женой и со свитой, он отправился на гатчинскую мельницу к обеденному столу. С ними обедали его ближнее окружение: Кутайсов, Плещеев, Кушелев, граф Виельгорский и камергер Бибиков. Павел Петрович рассказал им странный сон, коий посетил его и жену в прошедшую ночь. Им обоим снилось как будто какая-то неведомая сверхъестественная сила поднимала их троекратно вверх. Оба просыпались от полученного странного ощущения и паки засыпали. Проснувшись во второй раз, и, заметив, что жена не спит, Великий князь рассказал ей свой сон и был в вящем удивлении, когда она поведала ему, что и ей снится похожий сон.

После обеда, они уже собирались возвращаться во дворец, когда Великому князю доложили о прибытии в Гатчину графа Николая Зубова. Зная за собой нелицеприятные высказывания по отношению к матери-императрице, Павел Петрович со страхом высказал предположение жене, что, вестимо, граф приехал его арестовать и посадить в крепость, о чем давно ходили слухи. На что Великая княгиня заметила, что, можливо, прислали сообщить положительное решение Шведского короля о женитьбе на Александре Павловне. Когда же, прибыв в Гатчину, Павел Петрович узнал об истинной, радостной для него, причине появления графа Зубова, то чуть было не потерял сознание. Состояние его было таково, что камердинер Иван Кутайсов настаивал на том, чтобы ему пустили кровь. Его Высочество не стал расспрашивать посланного к нему брата Платона Зубова. Ему было понятно, что фаворит императрицы, боясь грядущего царствования, решил еще до кончины своей повелительницы показать ему свою приверженность, рассчитывая на милость нового императора. Великий князь, не медля ни минуты, тотчас же выехал в Санкт-Петербург. За ним потянулся длинный хвост возков, карет и открытых экипажей.

В дороге он встретил Федора Ростопчина, посланного Великим князем Александром. Вслед за ним появилась целая кавалькада курьеров. Ея Высочество Мария Федоровна с удивлением отметила, что не было ни одного сановника, коий бы не послал своего человека с известием о близкой смерти Екатерины. Среди нарочных с вестью о ее близкой смерти были посланы люди даже от дворцового повара и дворцового лакея.

Токмо теперь Великий князь подробно расспросил Ростопчина о происшествии сего дня и приказал ему следовать за собой. Проехав Чесменский дворец, чрезмерно взволнованный Павел Петрович вышел из кареты подышать. Ночь была лунная, не холодная. Почти безоблачное небо, освещали яркие звезды. Павел Петрович смотрел на них и молчал. В глазах его стояли слезы. Камер-юнкер Фодор Ростопчин, радуясь за него, восторженно промолвил:

— Ах, Ваше Величество, каков момент для Вас!

Великий князь, пожав ему руку, изволил изразиться на французском языке:

— Обождите мой дорогой. Обождите… — Павел Петрович сжал губы, тщась сдержать чувства. — Я прожил сорок два года. Господь меня поддержал; возможно, он даст мне силы и разум, чтобы выполнить предназначение Им мне уготованную. Будем надеяться на его милость. Homo proponit, sed Deus disponit!

Он милостиво улыбнулся Федору Ростопчину. Еще раз, взглянув на светила, вздохнув, он паки сел в карету, дабы продолжить путь к столице.

В девятом часу вечера пятого ноября Их Высочества Павел Петрович и Мария Федоровна прибыли в Зимний дворец, перед которым стояли тысячи петербуржцев всякого звания. Екатерина находилась под самым потолком своей спальни и наблюдала, как сын с невесткой прошли сначала в свои покои. Она отметила себе, что люди встречали Великого князя не как наследника, а уже как императора. Надо отдать должное, Павел оказывал всем вид ласковый и учтивый. Дворец все пополнялся людьми, подавленных от горестного известия, с трепетом и страхом ожидавших кончины своей государыни. Екатерина читала их мысли: у всех была одна дума: что теперь настанет за пора в государстве с таким неуравновешенным императором, как Павел Петрович? Внуки ее, Великие князья Александр и Константин, встретившие Павла Петровича в гатчинских мундирах своих батальонов, изрядно побаивавшиеся своего гневливого отца, понимали, что для них наступает не лучшее время.

Великий князь вместе с супругой и сыновьями, с опечаленными лицами, прошли в опочивальню государыни Екатерины Алексеевны. Павел Петрович подошел к постели своей матери, находящейся в беспамятстве. Мария Перекусихина, Анна Протасова и Анна Нарышкина, ухаживавшие за ней, отошли в сторону, уступив им место у изголовья императрицы. Великий князь, прослезившись (чем весьма удивил Екатерину), осведомился у медиков о состоянии матери на данный момент. Узнав, что жить императрице осталось считанные часы, он прошел с Великой княгиней в угловой кабинет. Екатерина положила посмотреть, что же будет делать ее сын. Понятно: не Александр, а он, нелюбимый сын, заступит на престол вместо нее. Не хватило духа у ее любимого внука перейти дорогу своему отцу. Что ж, оного следовало ожидать: в столь нежном возрасте нелегко делать решительные шаги. Не каждому дано! Знать, не предначертано ему Богом стать императором так рано. Что же будет с ее бедной империей? Что успеет натворить ее несдержанный сын, так похожий на своего отца! Слава Богу, что он хоть верит в Бога, не в пример Петру Федоровичу! Вдруг вкралась неприятная мысль: неужто ей придется встретиться с бывшим мужем на небесах? Как бы не хотелось! Но тут же пришла и приятная мысль: так ведь, вестимо, она может встретиться и со своей двухлетней дочерью Анной, и с матерью, и с любимым отцом!

* * *

Выйдя из угловой комнаты, Павел Петрович столкнулся в коридоре с племянником своей фаворитки, Екатерины Нелидовой, с коей не виделся несколько месяцев, по причине ссоры между ней и его женой. Пока он расспрашивал о его тетке, Федор Ростопчин отошел на минуту и к нему сразу обратился, плачущий по императрице, граф Безбородко, страшно переживавшего за свою будущую судьбу и своего протеже, Дмитрия Трощинского. В минуту граф поведал камер-юнкеру все свои переживания.

Коротко поговорив с Нелидовым, Павел Петрович позвал Федора Ростопчина, и вместе с ним направился в кабинет императрицы, где принял среди прочих, неприятную Екатерине личность — Алексея Аракчеева, прискакавшего, по его приказанию, вслед за ним из Гатчины. Он поведал Павлу, что мчался в фельдъегерской тележке, без шинели, в одном мундире, и ехал столь быстро, что даже рубашка его оказалась забрызганной грязным снегом. Благосклонно выслушав его, Павел Петрович, обняв его за плечи, сказал ему:

— Смотри, Алексей Андреевич, служи мне верно, как и прежде!

Засим, он велел пригласить Великого князя Александра Павловича. При его появлении, Павел заявил ему, показывая на Аракчеева:

— Сей дворянин, Аракчеев Алексей Андреевич, необыкновенно преданный и трудолюбивый человек.

Говоря сии слова, он соединил их руки, и сказал торжественно и проникновенно:

— Будьте друзьями и помогайте мне!

Екатерина видела, как некрасивое лицо Аракчеева с шишковатым лбом, глубокими глазницами, тонкими губами, раскраснелось от удовольствия.

Ее добрый мальчик, внук Александр, увидев забрызганную грязным снегом рубашку Аракчеева, отвел его к себе в покои и дал ему свою чистую рубашку. Благодарный Аракчеев обещал, что будет хранить ее вечно.

Первым распоряжением Павла Петровича было собрать и запечатать бумаги, находящиеся в кабинете императрицы. Екатерина видела, колико сие для него было важно потому, как он сам принялся собирать оные со столов прежде всех.

Федора Ростопчина он не отпускал от себя и уже сделал первое назначение: быть Федору Васильевичу его генерал-адъютантом, хотя тот просил его о должности по принятию прошений. Павел Петрович несколько раз справлялся, о чем говорят во дворце, и Ростопчин сообщал ему последние известия, среди коих поведал ему о страданиях Безбородки. Великий князь приказал позвать его и успокоил, что у того все будет в порядке. Безбородко сразу прекратил лить слезы. Таким же образом он, призвав, успокоил и страдающего неизвестностью Платона Зубова. Екатерина видела, как растерянный, убитый горем князь Зубов сразу же воспрял духом и заговорил, с подошедшим к нему, старшим братом, коий тоже весьма оживился и повеселел.

Между тем работа по сбору документов продолжалась уже в присутствии Безбородки и Зубовых. Набралось их уже несколько узлов из скатертей заполненных государственными и иными бумагами. Павел Петрович внимательно разглядывал, запечатывал или сразу бросал в камин, ненужные ему бумаги. Особливо усердно, понятно, он обыскал секретер, где Екатерина хранила важные документы, где, как он догадывался, скорее всего, находились бумаги, касательные престолонаследия. Обнаружив там большой конверт с печатями, он обратил глаза к Безбородке. Тот предательским кивком показал, что сие есть тот самый пакет, от которого следует избавиться. Екатерина вздохнула: правильно сделал Александр Андреевич: теперь уже все равно ничего невозможно было изменить в пользу ее внука Александра. Ничего!

Не распечатывая его, Павел Петрович бросил его в огонь. Потерев ладони, глубоко и облегченно вздохнув, он продолжил обыскивать секретер. По поводу нескольких документов он задал вопросы графу Безбородке и был не ложно удивлен точности и верности его ответов. Федору Ростопчину он тихонько заметил: — Он для меня Божий дар!

Узлы с бумагами положили в огромный сундук и запечатали. Уже поздней ночью наследник отдал приказ, дабы обер-гофмаршал Барятинский Федор Сергеевич ехал домой, вместо него он назначил графа Николая Шереметева, а в помощь ему, гофмаршалами назначил графов Тизенгаузена и Виельгорского.

Так, между распотрошенным кабинетом и опочивальней умирающей императрицы Екатерины Алексеевны, Павел Петро вич провел ту последнюю ночь в жизни своей матери. Ни он, ни его жена и их старшие дети, ни переутомленные медики, ни близкое окружение императрицы всю ночь не сомкнули глаз. Не спали сотни придворных, дворцовых служителей, офицеров, генералов армии и гвардии, на глазах у которых нервный, возбужденный Павел то входил, то выходил из комнаты, где лежала в беспамятстве Российская государыня, его мать. Сие для окружающих казалось неловким и недопустимым.

Наступило утро, и наследник снова отправился к телу матери. Он испросил:

— Есть ли каковая-нибудь надежда на выздоровление?

Медики опустили головы. Роджерсон ответил за всех:

— Никакой надежды нет.

Отешед от постели матери, Павел Петрович приказал:

— Позвать преосвященного Гавриила с духовенством читать глухую исповедь и причастить императрицу Святых Тайн.

* * *

Стойкий организм Екатерины продолжал еще бороться со смертью до вечера следующего дня. Наконец, как токмо ее сын, Павел Петрович, вышел в последний раз — в три четверти десятого часа, страдания Ея Величества окончились. После мучительной агонии, продолжавшейся полторы суток без перерыва, к великому горю верноподданных, Императрица и Самодержица Всероссийская, Московская, Киевская, Владимирская, Новгородская, Царица Казанская, Царица Астраханская, Царица Сибирская, Государыня Псковская, Великая Княгиня Смоленская, Княгиня Эстляндская, Лифляндская, Корельская, Тверская, Югорская, Пермская, Вятская, Болгарская и иных, Государыня и Великая княгиня Новагорода Низовския земли, Черниговская, Рязанская, Ростовская, Ярославская, Белозерская, Удорская, Обдорская, Кондийская и всея Северныя страны, Повелительница и Государыня Иверская земли, Карталинских и Грузинских царей и Кабардинския земли, Черкасских и Горских князей и иных наследная Государыня и Обладательница, Екатерина Вторая Алексеевна скончалась.

В сей момент Екатерина, увидев с высоты свое помертвевшее тело, ощутила себя теперь не от Мира Сего. Ничего Земное ее более не волновало, ей захотелось умчаться в дальние дали, в неизведанное. Послышались каковые-то необычные звуки, ей показалось, трубы затрубили где-то во дворце. Она увидела, как тотчас вышел ее личный медик, Роджерсон, и трясущимися губами, объявил:

— Все кончено! Императрица умерла от апоплексического удара.

Сразу же к присутствующим придворным, отделившись от большой группы своих родственников, вышел обер-прокурор граф Александр Самойлов и торжественно, несколько важным видом сообщил:

— Господа! Императрица скончалась, и Его Величество Павел Петрович соблаговолил взойти на престол всея Руси!

Павел повернулся на каблуках на пороге дверей, надел огромную шляпу треуголки и, держа по форме в правой руке трость, вместе со своими сыновьями, в сопровождении высших сановников прошел в церковь, чтобы принять там от них присягу на верность.

Священник, поставив аналой, положил на него Евангелие и крест. Первой он привел к присяге императрицу Марию Федоровну, коя хотела кинуться в ноги императору, но он удержал ее. После нее присягал цесаревич Александр. Когда слова присяги были произнесены полностью, Павел подошел к Александру и велел добавить к присяге слова:

— И еще клянусь не посягать на жизнь государя и родителя моего.

В сей момент какая-то неведомая сила неожиданно потянула Екатерину вверх из здания дворца и сию минуту ей в голову пришла последняя мысль: «Какой же у моего сына иезуитский характер!» Она успела услышать, как побледневший Александр, онемевшими губами, повторил за отцом требуемые слова.

* * *

Время для нового Императора двигалось необычайно медленно. Наконец, со смертью матери, он принял присяги своих детей. В Зимнем дворце был отслужен благодарственный молебен. К ужасу присутствующих, в гробовой тишине протодьякон провозгласил:

— Благочестивейшему самодержавнейшему великому государю нашему императору Александру Павловичу… — и тут токмо, заметив роковую ошибку, голос его оборвался. Тишина стояла звенящая. Павел стремительно подлетел к нему со словами:

— Сумневаюсь, отец Иоанн, чтобы ты дожил до торжественного поминания императора Александра.

Оному инциденту новый государь Павел Петрович положил не давать никакой аттенции, хотя многие ожидали обратное. Утром, седьмого ноября им были учреждены два Анненских ордена, на шею и в петельку кресты. Поздно вечером ему сообщили, что протодьякон Иоанн, перепутавший на молебне его имя с именем Александра, вестимо, от страха за свою ошибку, умер, на что Павел выразил сожаление. С наступлением ночи ему присягнули полки гвардии. Совершенно усталый, перед тем, как пойти почивать, он паки подозвал к себе Федора Ростопчина, и, извиняясь, приказал:

— Я понимаю, что вы теперь весьма устали, но я попрошу вас, вместе с Архаровым съездить к поместью графа Алексея Орлова, с тем, чтобы он принял присягу на верность мне.

— Будет исполнено, — с готовностью ответил Федор Ростопчин и, попрощавшись, бросился искать обер-полицмейстера Николая Архарова. Он знал, что почившая императрица Екатерина Алексеевна весьма почитала талант своего обер-полицмейстера в деле расследования преступлений. Не раз она призывала его вести наиболее запутанные криминальные дела, и он почти всегда с честью выполнял ее задания. Теперь, когда они вдвоем, верхом на конях, мчались к графу Алексею Григорьевичу Орлову-Чесменскому, Ростопчин с удивлением выслушивал высказывания сего служаки, у коего, оказывается, были сплошные обиды к покойной государыне. К тому же, не жаловал он и героя Чесмы, Алексея Орлова. Ему явно хотелось понаблюдать его унижение.

— Сей час уже поздно, вестимо, граф ужо спит. Но мы его разбудим, и присягу будем брать в ближайшей церкви.

— Ни к чему сие, — возразил Ростопчин. — У меня есть бумага с присягой. Он ее подпишет и того достаточно. У нас нет причины не доверять ему.

— Как же нет! Он из тех, кто убивал отца нынешнего императора Павла Петровича!

Ростопчин на сей раз весьма резко возразил:

— Нет никаких доказательств, что убивал его Орлов!

Остаток дороги они ехали молча. И в самом деле, оказалось, что во дворце Орлова все уже спали. Разбудили камердинера и тот, поотпиравшись, не желая будить хворавшего уже неделю, хозяина, все-таки поднялся к нему наверх. Через колико минут граф появился в полушубке, накинутом на богатырские плечи. Хорошо сохранившийся, несмотря на свой шестидесятилетний возраст, граф, сдвинув брови, испросил:

— Чем обязан вашему, столь позднему, посещению, господа?

Узнав о смерти императрицы, он, побледнев и прослезившись, обратился к образам и истово трижды перекрестился. Сняв со стены икону, он, сетуя на то, что зря новый император засомневался в его верности трону, дал клятву и поставил свою подпись на бумаге.

Назад Ростопчин и Архаров ехали к своим домам каждый своей дорогой.

Поутру, восьмого ноября, Ростопчин доложил Павлу Петровичу о визите к графу Алексею Орлову. К тому времени императору присягнули все присутственные места. Он пожаловал сыновей в полковники: Александра — Семеновского, Константина — Измайловского, младенца Николая — Конно-Гвардейского, сам же остался полковником токмо Преображенского полка. К вечеру закончили анатомировать тело почившей императрицы. В ее желудке нашли два камня чрезвычайной величины, при вскрытие черепа обнаружили большую лопнувшую жилу, приведшую к апоплексическому удару.

* * *

В доме Зубовых было не спокойно. Все семейство, во главе с князем Платоном Александровичем, возглавившем дом после смерти отца, собралось обсудить положение их дел. Разодетая с большим вкусом Ольга Жеребцова, последнее время, чуть ли не открыто встречавшаяся со своим любовником, английским дипломатом Чарльзом Уитвортом, важно восседала возле своей матери и сестер. Граф Николай Александрович ходил из угла в угол, монотонно приговаривая: «пришла беда, открывай ворота». Бледный и потерянный Платон Зубов сидел в углу, нахохлившись, полубольной, с тяжелым взглядом.

— Наш новый-то, маленький император, все теперь делает навыворот, супротив покойной императрицы, — морща красивый носик, желчно заметила Ольга Александровна. — Всех Екатерининских орлов и их птенцов, он безжалостно отправляет в отставку, а тех, кои были в острогах, али в изгнании, приближает к себе. Сказывают, вернул Радищева и Новикова, дал графское достоинство своему брату Бобринскому. Уитворт и все иностранные дипломаты поражаются его показной бесстыдной ненависти к покойной матери.

Граф Николай сухо сообщил:

— Два дни назад, новый император ввел полк своих черноногих солдат и поздравил их в Гвардию. Жаловал всех орденами Святой Анны. Намедни дал им гвардейские чины. Андреевскую ленту с брильянтовой звездой вручил митрополиту Гавриилу, а архиерею Казанскому — Александровскую ленту.

Слушавший и глядевший тяжелым взглядом исподтишка, то на одного, то на другого члена своей семьи Платон, глухим, срывающимся голосом заметил:

— Зато изволил приказать опечатать дела вашего брата, Светлейшего князя Зубова Платона. И неизвестно, как поступит с вашим младшим братом Валерианом. Сказывают, Павел пожелал вернуть его назад с войском. Притом, оставил его без адъютантов в таком положении, что его могли бы просто убить. Благо, генерал Гудович ослушался приказу императора и остался со своим окружением при Валериане. Теперь неизвестно как оное обернется на карьере Гудовича.

Граф Дмитрий Александрович, дабы поддержать брата, подмигнул и, дружески похлопав Платона по плечу, заметил:

— Быть бы живу, а остальное, Платон Александрович, можливо пережить. Авось с Валерианом, героем двух войн, ничего не случится.

Старший брат, Николай, дабы немного разрядить обстановку, обратился к Платону:

— Слыхал, что безобразник, граф Федор Гаврилович Головкин, кстати, твой Платоша, бывший первый друг, открыто компрометировавший королеву Неаполя, тоже извлечен из ссылки в Лифляндии.

Платон никак не среагировал, токмо досадливо отвернул голову. Дмитрий Александрович насмешливо заметил:

— Бедный, красавчик, князь Федор! Так рвался из Перно! Вот и осуществилась его мечта!

— Посмотрим, как долго его будет терпеть наш необузданный Павел. У Федора-то, язык без костей, — заметил Николай Александрович.

— Он и сам про себя сказывал: «язык мой — враг мой: прежде ума рыщет, беды ищет», — вяло отреагировал Платон.

Граф Николай Александрович, мрачно поделился еще одним известием:

— Наш герой, Петр Румянцев, сказывают, слег и не встает, когда узнал, что умерла государыня, а на престол взошел Павел. Ведь он, такожде, как и Николай Репнин, и Безбородко, и наш Платон, подписывал документ о восхождении Александра, а не Павла.

— Думаешь, с испугу слег? — спросила Ольга.

— Мыслю: от переживаний. Он тоже не хотел для России Павла.

— А кто его хотел, опричь неотесанного солдафона Аракчеева? — с мрачной иронией переспросил граф Николай.

— Весь город и вся Россия плачет по государыне, — молвил Платон. — А адмирал Шишков так и сказал: «Российское солнце погасло».

— Однако есть и всякие мерзкие пасквили на ее счет, кои распространяются в народе, — заметила Ольга.

Платон вспыхнул:

— Ты о жеребцах и польском карлике?

Николай, сделав гримасу, ответствовал:

— Успокойся, Платон: кто из нормальных людей поверит сему? К тому же, — добавил он со смехом, — уверен, ты едино стоишь двух жеребцов.

Сестры засмеялись. Платон, осердившись, покрутил пальцем у виска. Все замолчали.

Граф Дмитрий, слыша их диалог, усмехнулся:

— Она была поистине солнцем, — заметил он. — Я бы назвал годы ее правления — Золотым веком России!

— Поистине — золотым! — живо поддержала Ольга так, что все удивились, понеже она весьма редко отзывалась о ком-то сердечно.

— А вы слыхивали, что сказал другой известный старик? — обратился ко всем Платон.

— Кто?

— Граф Кирилл Разумовский. На вопрос нашего Завадовского, что бы он хотел передать новому императору, граф ответил: «Скажите ему, что я умер». Каково?

Все Зубовы, кто скептически, кто язвительно, захихикали.

— Да многие хотели бы умереть, токмо бы не видеть оного дерганного заморыша! Чует мое сердце, — не долго ему править, — изразился за всех граф Николай Александрович.

— Может и таковое статься, — заметил Дмитрий. — Сказывают, все Петербургские казармы плакали, когда узнали, что государыня умерла. А они — сила!

Николай, сделав недовольную гримасу, изрек:

— Вот Павел и лютует теперь: заставил солдат русских вернуться к прусской форме, косичкам, пудре и тому подобное! Смешно сказать: требует носить токмо треуголки, а круглые шляпы запретил.

Ольга Александровна фыркнула:

— Ужас! К прусской форме… Потемкин в гробу перевернулся!

— Все потихоньку ненавидят императора, — тихонько молвила одна из сестер.

Ольга Александровна возразила ей:

— Ну как же, все? А Екатерина Нелидова? А опричь нее — Мария Васильевна Шкурина, бывшая фрейлина императрицы? Они Павла всю жизнь обожали и обожают. Бедняга Шкурина мечется, не знает, к каковому берегу пристать.

— Сказывают, не ужилась с Мамоновым и Щербатовой, ушла в монастырь, хочет постричься, но император не позволяет.

— Да-а-амс, что тут скажешь… Говорят и в той обители Шкурина не ужилась, переехала в другую.

* * *

Finis coronat opus. Сорок дней дух Екатерины витал во дворце и столице империи. Внезапно умер граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский, принесший славу России и ей, Великой императрице. Говорили, что государыня заскучала там, на небесах и забрала к себе своего сподвижника. Но все понимали, что граф был весьма хворым долгое время, и пришло его время уйти в мир иной.

Государыня Екатерина Алексеевна снилась подругам, близкому окружению и совершенно посторонним людям, кои, не зная ее лично, глубоко и искренне почитали ее. Она снилась своим внукам и внучкам, их матери — Марии Федоровне, Платону Зубову и всему зубовскому семейству, Александру Суворову, Орловым, Ивану Чернышеву, Екатерине Дашковой, Марии Перекусихиной, Анне Протасовой, Анне и Льву Нарышкиным, Василию Чичагову, Александру Безбородке, Гавриилу Державину, Михаилу Хераскову, Михаилу Щербатову, Федору Ушакову, Василию Баженову, Николаю Львову, Сергею Львову, племянницам князя Потемкина, Софии де Витт, Якову Сиверсу, Якову Булгакову, Василию Попову, Петру Завадовскому, Станиславу Понятовскому, Николаю Архарову, Ивану Васильчикову, Семену Зоричу, Александру Мамонову, Ивану Корсакову и даже Шешковскому, Волконским, Прозоровским, Голицыным, сотням другим, знавшим ее близко, тысячам едва знавшим ее и миллионам никогда не видевшим ее, но любивших свою императрицу за ее добрые дела. Собираясь, люди токмо и говорили, что о своей любимой усопшей государыне. Не снилась она токмо своему сыну, новому императору Павлу Петровичу.

Всех поразило решение императора Павла Первого извлечь прах своего отца из места захоронения в Александро-Невской Лавре, короновать и перезахоронить в Петропавловской крепости вместе с матерью. (Знал бы он, что Екатерина давно венчана с другим человеком)! Хотя всем было известно, что, не венчанный на царство, император Петр Третий сам написал и подписал свое отречение от трона. Что ж: «quod licet Jovi, non licet bovi». По всему было видно, что император Павел Петрович, еще будучи Великим князем, в деталях обдумал, как он проведет похороны матери, так сказать, — поставит ее на место, хотя бы в гробу, рядом с гробом не любимого мужа. Не забыл он и всех тех, кто хоть как-то был причастен к гибели его отца, уволив их от службы и отправив в ссылку в их поместья.

Он затребовал к себе во дворец Алексея Григорьевича Орлова, дабы он лично нес корону отца за гробом Петра Федоровича. Барятинский был отставлен от двора и отослан в свое поместье. И как бы его дочь, Екатерина Долгорукова, не писала, прося за опального отца, ответа не было. Наконец, от императора пришло короткое письмо: «У меня тоже был отец, сударыня».

Пятого декабря оба тела Их Императорских Величеств были перенесены из дворца в Петропавловскую крепость: сначала ввезли гроб Государыни без короны, засим — государя Петра Третьего с короною на крышке гроба.

В теплый зимний день, восемнадцатого декабря, их отпели после обедни и опустили гробы с телами Их Императорских Величеств, в присутствии Государя и всей фамилии, без всякой малейшей церемонии. У всех внучек был поникший, печальный вид. Старший внук упокоившейся императрицы, Александр, стоял в обнимку с плачущей любимой девятилетней сестрой Екатериной. Так, бренное тело Императрицы Екатерины Второй Алексеевны, обрело покой среди императорских гробов, в стенах Петропавловской крепости.

* * *

Прошло много времени. Вырос, возмужал и уже постарел тот самый маленький красивый мальчик Саша Рибопьер, который с детства часто бывал в гостях у самой императрицы. Он оставил свои мемуары о ней. Среди прочего он писал:

«Ах, славное то было время, и как глупо старались время это впоследствии унизить. Каждый чувствовал себя на своем месте. Высшее общество далеко было не то, каким оно сделалось впоследствии. Все крепко держались друг за друга. Нелегко было в общество попасть: нужна была для этого особенная милость Государыни или особенныя личные качества… В былые времена, чтобы принадлежать ко двору, нужно было быть именитого рода, нужно было быть хорошо воспитану и, наконец, иметь состояние. От этого число придворных было крайне ограничено. Кроме первых и вторых чинов, было всего 12 действительных камергеров в чине генерал-майоров и 12 камер-юнкеров в чине бригадиров или статских советников. Они постоянно дежурили при Государыне и Наследнике, составляя их ежедневное общество. Благодаря этому, их хорошо узнавали, оценивали и могли каждаго назначить в гражданские сановники, военачальники: ибо, чтобы быть в числе придворных, никто не покидал того поприща, к которому готовился. Принадлежность ко двору, носить красные каблуки и иметь свободный доступ к Государыне считалось выше всего. Граф Валентин Платонович Мусин-Пушкин уже в чине генерал-аншефа, был крайне польщен, получив камергерский ключ. Граф Александр Андреевич Безбородко, министр и Андреевский кавалер, принял звание гофмейстера (а это токмо второй чин двора) как величайшую милость. Фрейлин было тоже всего 12. Получить шифр Императрицы было блаженством целой семьи…

Милость Екатерины вела к успехам, богатству, чинам, одним словом, к Фортуне. Сколько блестящих положений в свете она создала! Завоеваниями своими она обогатила тех, кто верно служил ей; в завоеваниях этих она черпала средства для вознаграждения усердия и талантов и не могла сделать из них более благороднаго употребления. Новая Россия, отторгнутая у Турок, была голою степью; Императрица, раздав земли в том краю, обратила его в одну из самых прекрасных областей Империи.

Лицо, облеченное милостью Государыни, выводило из ничтожества всю свою родню, которой уже тогда принадлежали по праву и богатства, и места, и знаки отличия, и общее уважение. Обожание Монархини было до того сильно развито в то время, что милость ея давали лицам, ею облеченным, неоспоримыя права на внимание и почет общества. Разумеется, бывали злоупотребления, но где их не бывает? К многочисленным качествам Екатерины надо присоединить редкий, и едва ли не самый полезный для подданных, в государстве самодержавном, талант избирать и находить достойных сотрудников. Никакое царствование не представляло так много замечательных людей по всем отраслям государственной деятельности. Екатерина имела редкую способность выбирать людей, и история оправдала почти все ея выборы Перечесть всех нет возможности… Бывали и при ней более или менее храбрые фрондеры, но, тем не менее, человек облеченный ея милостью, был полновластен. Кто не жил в то время, не может составить понятия о том, каково было положение князя Потемкина, или даже князя Зубова. Перед ними преклонялись не из подлости, а по уважению к выбору Государыни, по той религиозной привязанности, которую все к ней ощущали.

Екатерина, столь могущественная, столь любимая, столь восхваляемая при жизни, была непростительно поругана по смерти. Дерзкие сочинения, ядовитые памфлеты распространяли на ея счет ложь и клевету… Вскоре вошло в моду позорить ту, которую принц Де-Линь так метко прозвал Екатериной Великим. Долг каждого Русского, даже каждого человека любящего правду — не токмо защищать память ея против ругательств, на нее направленных, но еще громко воздать хвалу, подобающую ея высоким качествам. Если даже она не вполне свободна от упреков, все же, как женщина, как Монархиня, она вполне достойна удивления. Славу прекрасного ея царствования не мог затмить ни один из новейших Монархов. Чтобы в этом убедиться, стоит токмо сравнить, чем была Россия в ту минуту, когда она вступила на престол, с тем, чем стала она, когда верховная власть перешла в руки Павла I. Предводительствуя воинственным народом, она была победительницей всегда и везде, на море и на суше. Она присоединила к Империи богатейшие области на Юге и Западе. Как законодательница, она начертала мудрые и справедливые законы, очистив наше древнее уложение от всего устарелого. Она почитала, охраняла и утверждала права всех народов, подчиненных ея власти. Она смягчала нравы и всюду распространяла просвещение. Вполне православная, она, однако, признала первым догматом полнейшую веротерпимость: все вероисповедания были ею чтимы, и законы, по этому случаю изданные ею до сих пор в силе. Одним словом, она кротко и спокойно закончила то, что Петр Великий принужден был учреждать насильственно…

Красивейшие здания Петербурга построены ею. Эрмитаж с богатейшими его коллекциями, Академия Художеств, Банк, гранитныя набережныя, гранитныя облицовка Петропавловской крепости, памятник Петру Великому, решетка Летняго Сада и прочее — все это дела ее рук. Если судить о Екатерине, как о женщине, то и тут надо признаться, что ни одна женщина не соединила в себе толико превосходных качеств. Возвышенный ум, чувствительное и сострадательное сердце, мужественная твердость характера, увлекательная прелесть, тихий и ровный нрав, благородство, изящное обращение, внушающая и в тоже время чарующая наружность. Меня не ослепляют ни мое к ней уважение, ни глубокое чувство признательности, и не токмо я не отвергаю огулом все то, в чем ее упрекают, но даже в иных случаях и сам нахожу, что она была неправа.

…Что касается до окончательного раздела Польши, Екатерина в нем гораздо менее виновата, чем Пруссия и Австрия, которыя не имели ни малейшего повода к неудовольствиям, тогда как Императрица, не упоминая уже о старинных спорах между Польшею и Россиею, должна была требовать удовлетворения за Варшавския убийства.

…Ее упрекают в том, что она лишила сына престола и всю жизнь содержала в опеке. Но Павлу не было и семи лет, когда умер его отец. Регентство повлекло бы за собою смуты, которых следовало всячески избегнуть. Екатерина мудро поступила, приняв венец, который ей предлагали, и вся Россия заликовала, узнав об том. Сев на престол, она уже не могла его покинуть. Быть может, ей следовало отречься от престола при совершеннолетии сына; но кто из Русских посмеет ее в этом упрекнуть? Краткое царствование Павла слишком оправдало опасения Екатерины в этом отношении. Любимою мечтою ея было передать верховную власть внуку своему Александру Павловичу, воспитанием которого она сама занималась. Государственная польза, которая всегда руководила всеми действиями Екатерины, на этот раз не вполне ее оправдывает…

Хотя любимцев Екатерины знал каждый, однако ничего в обращении ея с ними не могло оскорбить общественное мнение. Она себя держала, даже во внутренних покоях, необыкновенно прилично и достойно. Никто в присутствии ея не осмеливался сделать какой-нибудь намек или сказать двусмысленное слово. Тем менее она была на это способна сама. Двор ея был не токмо величав и великолепен, он был еще образцом хорошего вкуса и самаго изысканного тона. Всякий старался угодить ей по мере сил своих. Угодливость эту она вполне заслуживала, ибо постоянно была занята тем, чтобы угодить другим. Это было безпрестанное излияние с ея стороны царского величия, не терявшего никогда своего достоинства и безпредельной благости, а со стороны подданных такой же безпредельной любви».

Content

София Волгина
Екатерина Великая. Завершение Золотого века