По ту сторону прав человека. В защиту свобод

Посвящается Жерару Ландри

Введение

Часто спрашивают, что Европа дала миру, что является ее уникальным вкладом. Возможно, лучший ответ — понятие объективности. Все остальное вытекает из него — идея личности и ее свободы; общее благо, отличное от частных интересов; справедливость как стремление к правде (то есть противоположность мести); этика науки и уважение к эмпирическим данным; философская мысль, которая освобождается от веры и прославляет способность мыслителя мыслить мир и самостоятельно искать истину; дистанцированность и возможность самокритики; способность к диалогу, наконец, само понятие истины.

Универсализм — это разложение объективности. Если объективности можно достичь, отправляясь от частных вещей, то универсализм стремится определить частность, отправляясь от абстрактного и произвольно заданного понятия. Вместо того, чтобы выводить долженствование из бытия, он поступает прямо противоположным образом. Универсализм состоит не в объективном рассмотрении вещей, он предписывает отправляться от всеобщей абстракции, из которой выводится знание о природе вещей. Он представляет собой заблуждение, симметричное по отношению к метафизике субъективности, которая сводит благо к тому, что «хорошо для меня» или «хорошо для нас», истинное — к внутреннему голосу [for intérieur] или к междусобойчику. Европейская традиция всегда говорила, что человеку необходимо бороться со своей непосредственно данной субъективностью. Как утверждает Хайдеггер, вся история современности — это история развития метафизики субъективности.

Субъективизм обязательно приводит к релятивизму (согласно которому, всё равноценно), смыкаясь, таким образом, с эгалитарным выводом универсализма (все равноценны). Релятивизм можно преодолеть лишь за счет произвола моего Я (или произвола нашего коллективного Я): моя точка зрения должна взять верх просто потому, что она моя (или наша). Понятия справедливости и общего блага тут же теряют всякую основу.

Идеология прав человека включает в себя оба этих заблуждения. Она является универсалистской в той мере, в какой намеревается навязать себя везде и всюду, не обращая внимания на сообщества, к которым принадлежат люди, на традиции и контексты. В то же время она является субъективистской, поскольку определяет права в качестве субъективных атрибутов, принадлежащих исключительно индивиду.

«Коронация прав человека, — пишет Марсель Гоше, — является, несомненно, главным идеологическим и политическим фактом последних двадцати лет» (Marcel Gauchet, La démocratie par ellemême, Gallimard–Tel, 2002, p. 326). Права человека, — добавляет он, — стали «идеологическим центром притяжения» всего того, что мы наблюдаем сегодня. Они стремятся стать гегемоном и заменить собой всевозможные политико–социальные дискурсы, которые некогда выстраивались на основе ныне обветшавших или опороченных понятий (традиции, нации, прогресса, революции), то есть их цель — стать единственным компасом для сбившейся с пути эпохи, подарить некую минимальную мораль смятенному миру. Они, как говорит Робер Бадентер, являются «моральным горизонтом нашего времени». Они должны стать «основанием всех обществ», — добавляет Кофи Аннан. В них «в зародыше содержится понятие подлинного мирового правительства», — констатирует Жан Даниэль.

И даже больше того. Основываясь на тезисах, объявленных «очевидными» (уже в американской Декларации независимости США 1776 года можно было прочесть: «we hold these truths to be self–evident» — «мы считаем эти истины самоочевидными»), они представляются в качестве нового Декалога. И как новое основание человеческого порядка, они должны получить священный статус. Соответственно, права человека получили определение в качестве «религии человечества» (Надин Гордимер), «всемирной секулярной религии» (Эли Визель). Они, как пишет Режи Дебре, являются «на данный момент последней из всех наших гражданских религий, душой бездушного мира» (Régis Debray, Que vive la République, Odile Jacob, 1989, p. 173).

Очевидность всегда близка к догматичности, ведь о ней не спорят. Вот почему сегодня критика идеологии прав человека кажется столь же неудобной, святотатственной и скандальной, как некогда сомнения в существовании Бога. Как и всякая религия, дискурс прав человека пытается выдать свои догмы за абсолют, с которыми невозможно спорить, не выставив себя глупцом, бесчестным или злым человеком. Представляя права человека в качестве прав «человеческих» и «всеобщих», их, естественно, ограждают от критики, то есть от права ставить их под вопрос, и в то же время их противников ненароком выталкивают за пределы человеческого рода, поскольку невозможно же выступать против того, кто говорит от лица человечества, и при этом остаться человеком. Наконец, точно так же, как верующие раньше считали своим долгом всеми возможными способами обращать «неверных» и маловерных, сторонники религии прав человека считают, что у них есть мандат на исполнение миссии, требующей насадить принципы этой религии по всему миру. Идеология прав человека, теоретически основывающаяся на принципе терпимости, несет в себе, как выясняется, нетерпимость самого крайнего толка, потенцию абсолютного отвержения. Декларации прав — не столько декларации любви, сколько декларации войны.

Но сегодня целью дискурса прав человека является не только обеспечение суррогатной идеологией, понадобившейся после крушения «больших нарративов». Пытаясь навязать всем людям в мире частную нравственную норму, он стремится восстановить чистую совесть Запада, позволив ему снова предстать в виде образца для подражания и изобличить тех, кто не желает ему следовать, как «варваров». Если обратиться к истории, «права» слишком часто определялись властителями господствующей идеологии. Дискурс прав человека, связанный с расширением рынка, составляет идеологический каркас глобализации. Прежде всего, он является инструментом господства, и должен рассматриваться именно в этом качестве.

У людей должна быть возможность бороться с тиранией и угнетением, где бы они ни жили. Оспаривать идеологию прав человека — это, разумеется, не значит защищать деспотизм, скорее, ставить под вопрос то, что эта идеология является лучшим средством против деспотизма. То есть поднимать вопросы о значимости оснований этой теории, о номологическом статусе этих прав, о возможностях инструментализации, объектом которой они могут стать. И в то же время критика идеологии прав человека означает, что нужно предложить другое решение.

Свобода — кардинальная ценность. Она является самой сущностью истины. Вот почему ее следует вытащить из колеи универсализма и субъективизма. Наверное, неслучайно то, что права человека с такой настойчивостью провозглашаются в обществе, которое все больше дегуманизируются, где люди сами все больше становятся объектами, а коммерциализация социальных отношений постоянно создает новые формы отчуждения. Существует много способов засвидетельствовать людям уважение и солидарность. Вопрос свобод невозможно решить в терминах прав и морали. Прежде всего, это вопрос политический. И решаться он должен политически.

1. Относятся ли права человека к праву?

Идеология прав традиционно определяет «права человека» как врожденные права, присущие самой природе человека, носителем которой выступает каждый индивид в своем «естественном состоянии», то есть до всякого социального отношения. Эти права, как субъективные атрибуты всякого человека, имеющиеся у него, поскольку он вообще является человеком, относятся к изолированному существу, дополитическому и досоциальному, а потому по необходимости являются индивидуальными: они суть те права, которые индивид может использоваться просто по своей воле; они составляют привилегии, которыми может пользоваться обладающий ими агент. Как достояние всех людей, свободное от пространства и времени, имеющее ценность во все времена и во всех местах, независимо от личных условий, политических ситуаций и социально–исторических связей, эти права, кроме того, являются по определению всеобщими и неотчуждаемыми. Ни одно государство не способно создавать их, жаловать их или отменять, поскольку они предшествуют любой социально–политической форме и превосходят ее. Государственные власти могут лишь признавать их, обязываясь гарантировать их и соблюдать. Общая идея, которая выводится из этого определения, состоит в том, что человек не сводится к своему социальному бытию, так что его истинное бытие — в чем–то ином.

Права человека являются антиисторическими, но тем не менее у них есть своя история. Собственно, выражение «jura hominum» появляется не ранее 1537 года. Первый вопрос, который необходимо себе поставить, звучит так: в результате какого процесса стало возможным признать права человека, а потом и «провозгласить» их, и в какой мере их юридическая формулировка представляет собой решение, наследующее традиционным формам права?

Исходно право всегда определяется не в качестве совокупности правил и норм поведения (относящихся к морали), а в качестве дисциплины, нацеленной на выявление лучших средств достижения справедливости в том или ином деле. Для греков справедливость в юридическом смысле этого слова, то есть правосудие, представляет собой правильную пропорцию, то есть справедливое соотношение общих благ и пожертвований. «Jus» классического римского права примерно так же стремится к определению «правильного дележа» между людьми, то есть справедливой доли, которая должна причитаться каждому: «suum cuique tribuere». Так, Цицерон, рассуждая о гражданском праве, говорит, что «его цель — поддерживать среди граждан в разделении благ и взысканий справедливое соотношение, покоящееся на законах и обычаях»[1]. Юрист — тот, кто определяет это справедливое распределение. Справедливость, заключающаяся в честности и прямоте отношений между людьми, нацелена, следовательно, на гармонию группы. Основная сфера права, следовательно, — это сфера распределительной справедливости, то есть справедливости, ставящей граждан в правильное отношение друг с другом или с общим благом. Природа человека выступает ориентиром, но она не привязывается к внутреннему голосу, то есть не мыслится независимой от всякого социального отношения. Она сама является не более, чем элементом иерархической природы, в которой она находит свое место и свою функцию.

В этой классической концепции естественного права нет места ни для универсализма, ни для субъективизма, ни для контрактуализма. Субъективное право, то есть право, которое выступает атрибутом субъекта вне всякой социальной жизни, в этом случае немыслимо. «Права» — это просто «доли», которые причитаются тому–то и тому–то, результат дележа, упорядоченного судьей. То есть право никогда не относится к изолированному существу, индивиду как таковому. Также оно не относится к человеку, взятому в своей всеобщности — человек в его родовой сущности остается пустой рамкой. «Грекам, — отмечает Жан–Пьер Верная, — совершенно чужда идея отдельного человека, обладателя всеобщих и неотчуждаемых прав, которая нам кажется само собой разумеющейся»[2], но это, однако же, не помешало им изобрести демократию и поставить во главу угла понятие свободы, в чем они опередили другие народы.

Первый переломный момент наступает вместе с христианством. Христианская религия, по сути, провозглашает уникальную ценность всякого человека, считая его самоценным. Поскольку он обладает душой, которая напрямую связывает его с Богом, человек должен быть носителем абсолютной ценности, которая не может смешиваться ни с его личными качествами, ни с его принадлежностью к тому или иному коллективу. В то же время христианство дает чисто индивидуальное определение свободы, которую оно представляет как имеющуюся у разумного существа способность делать сообразный нравственности выбор между средствами, ведущими к определенной цели (как скажет Фома Аквинский, «Radix libertatis sicut subjectum est voluntas, sed sicut causa est ratio»). В этом акценте на свободе воли неявно заложена идея, согласно которой человек способен освободиться от своих естественных качеств, что он может совершать свой выбор на основе одного только разума и привести таким образом мир в соответствие со своей волей. Исходно эта воля полагается в качестве способности согласия. Высшая жизнь проистекает из преобразования воли, являющегося делом благодати.

Благодаря этим важным антропологическим новшествам христианство создает непреодолимую границу между истоком человека (Богом) и его временным существованием. Оно лишает существование человека, состоящее в отношениях, онтологической привязки, местом которой оказывается исключительно его душа. Связи между людьми, естественно, важны, однако они остаются вторичными — по той простой причине, что общая жизнь этих людей, их совместное бытие более не смешивается с их подлинным бытием. С этой точки зрения, можно признать правоту Гегеля, который пришествие христианства отождествил с субъективизмом.

В основном, именно в августиновской традиции принадлежность неземному граду будет утверждаться в ущерб тем связям, что привязывает человека к ему подобным. «Христианин перестает быть частью политического организма, — пишет Мишель Виллей, — теперь он всё, бесконечность, самоценность. Он сам есть цель, превосходящая конечные цели политики, а его личность трансцендентна по отношению к государству. Вот зародыш современных свобод индивида, которые можно будет противопоставить государству, зародыш будущих, то есть наших “прав человека”»[3]. Провозглашая метафизическое предназначение человека, христианство стремится отвратить человеческое правосудие от его интереса к чувственному миру.

Августин выводит на новый уровень христианскую идею, согласно которой путь к горнему пролегает через внутреннее: «Noli foras ire, in teipsum redi; in interiore homine habitat veritas» («Не выходи вовне, вернись в себя самого; истина живет во внутреннем человеке»). Таким образом, внутренний голос заменяет мир, становясь местом истины. Именно через внутренний голос, место интимной свободы, которое также и вместилище души, можно прийти к Богу. Благодаря этой теме западной мысли прививается склонность к рефлексивности, которая позже превратится в чистую субъективность. Идея, утверждающая, что внутренний голос — это место истины, по сути, предвосхищает современную идею частной сферы, отделенной от публичной сферы и отрезанной от внешних случайностей, а потому выступающей центром индивидуального саморазвития. Декарт подхватит тему августиновской интериорности и задаст ей новое направление, выявив источники нравственности в когито. Подобная, как можно было бы сказать, приватизация и развитие частной сферы, в которой благая жизнь отныне сводится к жизни обычной, начинаются с акцентуации внутреннего голоса.

С другой стороны, вера в единого Бога позволяет представить всех людей без разбора как равных детей Божьих. В тот же момент человечество приобретает моральное значение. Радикализируя тенденцию к универсализации, уже заметную в стоицизме, христианское учение провозглашает нравственное единство человеческого рода. «Бесспорно то, — пишет Оливье Монжен, — что эгалитаризм, поддерживающий естественно право принадлежности к человеческому сообществу, невозможно отделить от его иудео–христианского горизонта и даже от евангельских ценностей»[4].

Христианская любовь (agapé) порой подчеркивает «любовь к ближнему», но она просто по определению никогда не останавливается на ближнем. Даже если она допускает иерархию любви или легитимирует определенные предпочтения, в метафизическом плане она не знает границ. Главное же, что ближнего «любят» не столько самого по себе, сколько в качестве божественного творения. Иначе говоря, его любят только за то, что на фундаментальном уровне он не отличается от других людей, то есть за то, что делает его похожим на других (за факт сотворенности Богом). Пьер Манан хорошо показал то, что у человека есть две возможности почувствовать свою связь с другими людьми. При первой доброжелательность совершенно естественным образом направляется на того, кто больше всего в ней нуждается, например, на того, кто страдает. Тогда связь между людьми опирается на сострадание. Вторая возможность совсем иная: «Отношение в это случае направлено не на видимое и страдающее тело, а на нечто невидимое, если угодно, на душу или, говоря точнее, на достоинство личности»[5]. Это как раз и есть христианская возможность. Христианский универсализм, поскольку он безграничен, содержит в зародыше все последующие стадии развития идеи врожденного равенства. «Agapè» уже предвосхищает современный идеал универсального практического доброжелательства: ко всем людям следует относиться с равным уважением, на которое им дает право их равное достоинство.

Церковь провозглашает всеобщее братство людей во Христе и их равенство перед Богом, но при этом исходно не выводит из этих положений какого–то частного тезиса о социальной организации человечества. Находясь под влиянием Аристотеля, Фома Аквинский продолжает развивать идею упорядоченного космоса, соотнося применение права с общим благом.

Следующий, на этот раз решающий этап будет пройден в результате появления понятия субъективного права. Исторически последнее было связано с развитием в Средние Века номиналистского учения, которое, как реакция на теорию «универсалий», утверждало, что нет никакого бытия помимо бытия единичного, а потому во вселенной существуют только единичные сущности. (Этот тезис был провозглашен Уильямом Оккамом в рамках знаменитого теологического спора о том, как можно оправдать право собственности францисканцев, если последние дали обет нестяжательства). Поскольку существующим признается только индивид, коллектив отныне представляется всего лишь соположением индивидов, а права становятся индивидуальными способностями, легитимными по самой своей природе.

Номинализм, с другой стороны, предполагает, что естественный закон — отражение не столько божественного порядка, сколько божественной воли. Естественный порядок, который сам по себе указывал бы на добро и зло, привел бы, как доказывали сторонники номинализма, к тому, что Бог не смог бы суверенно решать, что является благом. Поскольку же Бог обладает абсолютной свободой, из этого следует, что в природе ничто не является необходимым само по себе, а потому Уильям Оккам заявляет, что право — это не справедливое отношение вещей, а отражение закона, который пожелал установить Бог. Следовательно, универсум уже лишается смысла и оснований, которые были бы ему внутренне присущими.

Затем на сцену выходит испанская схоластика, которая, под влиянием в частности политического августинизма, сведет справедливость и право к нормам, выведенным из нравственного закона. (Можно заметить, что сам термин «justitia» является относительно поздним производным от латинского слова «jus»: только начиная с IV века право стали связывать со «справедливостью», понимаемой как универсальное философское понятие). В XVI веке под влиянием двух главных представителей Саламанкской щколы, Франсиско де Витория и Франсиско Суареса, схоластическая теология переходит от понятия объективного естественного права, основанного на природе вещей, к понятию субъективного естественного права, основанного на индивидуальном разуме. Иезуит Франсиско Суарес, утверждая политическое единство человеческого рода, в то же время заявляет, что факт наличия общества и политики невозможно было бы объяснить только естественной склонностью к общительности — необходим еще и волевой акт людей, соглашение отдельных воль. (Та же идея будет использоваться Пуфендорфом.) Франсиско де Витория добавляет, что «право людей — это то, что естественный разум установил среди людей». В таком случае права становятся синонимом индивидуальной способности, данной нравственным законом, моральной способности к действию. Как отмечает Мишель Виллей, когда появляется субъективное право, индивид становится «центром и источником юридического универсума»[6].

Это развитие, здесь представленное в самых общих чертах, позволяет понять фундаментальное различие между классическим естественным правом и современным естественным правом. Если природа, о которой говорило первое естественное право, была природой космоса, который, выступая внешним принципом, определял объективную перспективу, так что выводившееся из него право и само было объективным, современное естественное право — право субъективное, целиком и полностью выводящееся из субъекта. Заявляемые им принципы, выведенные из разумной природы человека, — это принципы, согласно которым должны жить люди, независимо от существования того или иного конкретного общества.

Таким образом, от космологического натурализма мы сначала перешли к теологическому натурализму. Затем, на втором этапе, оправдания прав ищут уже не в том, что все люди созданы «по образую божию», а в самой их природе. Право стали мыслить не на основе божественного закона, а отправляясь исключительно от человеческой природы, характеризуемой разумом. Такова одновременно философская и методологическая революция, которая в самом скором времени вылилась в прямые политические последствия.

Первые современные теоретики прав человека, в свою очередь, рассуждают, отправляясь от идеи «естественного состояния», которую можно было найти уже в XVI веке у испанского иезуита Марианы. «Естественное право, — пишет Гоббс в начале XIV главы своего «Левиафана», — есть свобода всякого человека использовать свои собственные силы по своему усмотрению»[7]. Правом, — добавляет Гоббс, — «обозначается не что иное, как свобода для каждого пользоваться своими способностями согласно истинному разуму»[8]. В естественном состоянии право — это способность, которой человек может свободно распоряжаться. И правилом этого права является интерес. По Гоббсу, как и по Локку, человек, в действительности, — это подсчитывающее существо, которое постоянно преследует собственные интересы, ищет выгоды для себя, пользы. И именно потому, что он надеется найти для себя выгоду, он на договорных основаниях входит в отношение с другим (по Локку — чтобы гарантировать свое право собственности, по Гоббсу — чтобы защититься от вражды, царящей в естественном состоянии).

Гоббс, как наследник номинализма, пишет также: «Каков бы ни был объект какого–либо человеческого влечения, или желания, — это именно то, что человек называет для себя добром»[9]. Эта формула тотчас же переворачивается: желание и воля каждого индивида определяет его добро, каждый индивид — это суверенный судья своего собственного счастья.

«В определенном смысле, — уточняет Чарльз Тэйлор, — рассуждение о естественном праве на жизнь не представляется чем–то принципиально новым […]. Это право формулировали и ранее, утверждая, что существует естественный закон, запрещающий покушаться на невинную жизнь. Кажется, что две формулировки запрещают одно и то же. Однако различие заключается не столько в том, что запрещено, сколько в положении субъекта. Закон — это то, чему я должен подчиняться. Он может давать мне определенные преимущества, в данном случае — иммунитет, который гарантирует, что и моя жизнь тоже будет уважаться; но, главное, я сам подчинен закону. Напротив, субъективное право — это то, что может и должен делать его обладатель, чтобы его осуществить»[10].

Первые права, следовательно, являются, прежде всего, правами–свободами. Равенство — не более, чем условие, необходимое для их осуществления. Объясняется этот приоритет свободы просто. Свобода, как выражение чистого бытия–для–себя и воплощение уникальности индивида, определяет природу человека независимо от любой социальной связи. Равенство, конечно, является коррелятом заданной таким образом свободы (если каждый — это свободное и абсолютное желание быть собой, все тождественны друг другу), однако, в отличие от свободы, чтобы у равенства был смысл, ему требуется некий минимум социальной жизни. В некоторых отношениях, как пишет Андре Клэр, оно выполняет «функцию определения и трансформации свободы; посредством этого определения формируется социальная связь»[11].

Поскольку признается, что существование людей предшествует их сосуществованию, необходимо объяснить переход от простого множества индивидов к факту социальности. Традиционный ответ — это договор или рынок. В отличие от союза в библейском смысле, общественный договор — это договор, заключенный равными партнерами. Как и рынок, он проистекает из подсчета интересов. По Локку, цель всякого политического союза является экономической: «великой и главной целью объединения людей в государства и передачи ими себя под власть правительства является сохранение их собственности»[12]. Права, которыми обладают уже по природе, понимаются, однако, по образцу права собственности. Понятно, что в XVII-XVIII веках теория прав стала главным инструментом, используемым буржуазией, чтобы получить политическую роль, соответствующую ее экономическому весу.

Но в то же время политика теряет свой статус причины и становится следствием. Поскольку факт социальности теперь признается не более, чем следствием договора, заключенного частными лицами, власть представляется уже не организатором, а вторичным продуктом общества, надстройкой, которая всегда несет в себе угрозу членам этого общества. (Эта функция надстройки, заметная у всех либеральных авторов, обнаружится и у Маркса.) С другой стороны, политическая связь полностью переопределяется на основе новой юридической нормы, соответствующей субъективным правам индивида. Наконец, гражданское общество отождествляется с частной сферой, то есть с той далекой от политической жизни частью общества, в которой, как считалось, частные лица могут действовать свободно. «Философская ставка современного естественного права, — пишет Марсель Гоше, — […] будет заключаться в переопределении политики с прицелом на субъекта, причем в двойном отношении — на политический элемент, то есть гражданина, понимаемого в качестве субъекта индивидуального права, но также на политическую совокупность, политическое сообщество, понимаемое в качестве коллективного политического субъекта»[13].

Итак, свершилась тройственная революция. С одной стороны, понятие воли заменило собой понятие порядка. С другой, в центр сместился индивид, а право стало атрибутом. Наконец, право было отождествлено со «справедливостью», которая отныне окрашивается в основном в моральные тона. Вместе с Гоббсом и его последователями жизнь в обществе стала пониматься в горизонте пользы, которую каждый находит в том мире, где природа как единое целое более не имеет никакой внутренней ценности, никакого значения или целесообразности. Право теперь — это частная собственность, внутреннее качество субъекта, моральная способность, которая дает разрешение и позволяет действовать. Разум понимается, по существу, как простая способность к расчету. Юридическая сфера сводится теперь не к справедливому решению (dikaion, id quod bonum est), а к совокупности санкционированных норм и форм поведения. Государство и сам закон теперь не более, чем инструменты, которые должны гарантировать индивидуальные права и служить осуществлению тех целей, которые ставят себе стороны договора.

Как пишет Андре Клэр, «Эта трансформация понятия права, которая позволила применить его к человеку, была осуществлена на заре Нового времени лишь благодаря насильственному акту, одновременно коварному и мощному; право стали понимать как качество, наличествующее по самой своей природе в каждом человеке; теперь оно понимается уже не в качестве системы распределения и дележа долей между членами одного общества (как оно первоначально определялось в распределительной справедливости), а как способность каждого индивида абсолютно утверждать себя перед другим, способность, которая должна быть осуществлена, что полностью переворачивает смысл права. Следовательно, любая философия прав человека — это философия субъективности, которая, конечно, считается всеобщей, но первоначально признается в качестве индивидуальной и уникальной»[14].

Если права человека и относятся к области права, последнее, таким образом, уже не имеет ничего общего с тем, что понималось под «правом» тогда, когда оно было основано. Классическое естественное право было заменено современным естественным правом, в котором рассуждение ведется на совершенно иных теоретических основаниях, причем теперь у него нет других противников кроме правового позитивизма, с его очевидным теоретическим бессилием и банальностью.

В действительности, права человека, что доказывают их теологические корни, относятся к праву, зараженному моралью. Но последняя больше не имеет ничего общего с нравственностью древних, поскольку она определяет уже не то, кем хорошо быть, а то, как поступать правильно. Поскольку справедливость ныне предшествует благу и управляет им, мораль больше не интересуется тем, что является самоценным, или тем, что мы должны любить и чем обязаны восхищаться. Теперь она интересуется лишь тем, что можно оправдать с точки зрения разума.

Подобная мораль вытекает из библейского понятия «справедливости». Она выдвигает ту концепцию «справедливости», которая, по определению относясь к царству целей, не могла бы задать частную цель конкретной политической деятельности. Бертран де Жувенель, обсуждая выражение «современное естественное право», отмечал: «Ключевое слово, которое не фигурирует в формулировке, — это “нравственность”, и именно к этому исключенному имени существительному относится прилагательное “естественная”. Когда говорят о естественном праве, перво–наперво подразумевают, что основание позитивного права лежит в нравственности»[15]. Права человека составляют юридический покров морального требования «справедливости»; они выражают юридический способ понимания и описания этой морали. Именно в этом смысле, как говорил Арнольд Гелен, распространение дискурса прав человека проистекает из «тирании моральной гипертрофии»[16].

Мечта о едином человечестве, подчиненном одним и тем же нормам и живущем по одному и тому же закону, составляет фон этого дискурса. Идеология прав человека полагает человечество единым и по факту, и в идеале, то есть и как бытие, и как долженствование, в виде некоей потенциальной истины, которая полностью оправдает себя и предстанет перед нами лишь тогда, когда будет осуществлена. Если принимать эту точку зрения, единственные допустимые различия — это «различия внутри того же самого» (Марсель Гоше). Другие различия отрицаются или отвергаются просто потому, что они приводят к сомнению в тождественности. Ключевая идея тут в том, что люди везде и всюду наделены одними и теми же правами, поскольку на фундаментальном уровне они и сами везде одни и те же. В конечном счете, идеология прав человека нацелена на подчинение всего человечества частному моральному закону, относящему к идеологии Тождественности.

Экскурс: церковь и права человека

Теологические корни идеологии прав человека описывали не раз. Но долгое время, как заметил Жак Маритен, «утверждение прав, которые сами основаны на христианских принципах, представлялось чем–то революционным по отношению к христианской традиции»[17]. Причина хорошо известна. С исторической точки зрения, она заключается в агрессивном рационалистическом характере современной версии этих прав, в антирелигиозной атмосфере, в которой они были провозглашены, а также в антирелигиозных гонениях, последовавших за Французской революцией. Кроме того, с доктринальной точки зрения, католическая критика не могла допустить исключения всякого аспекта трансцендентности, подразумеваемого полной субъективацией прав и стремящегося передать человеку некоторые божественные прерогативы, как не могла она согласиться и с тем, что эта субъективация откроет путь бесконечным притязаниям, которые, поскольку они не основаны ни на каком эталоне, ведут к релятивизму[18].

23 апреля 1791 года папа Пий IV открыто осудил Декларацию прав 1789 года, обвинив составляющие ее статьи в том, что они «противны религии и обществу». Это обвинение будет возобновляться целый век. Например, в 1832 году папа Григорий XVI назвал теорию прав человека «полным бредом», и то же мнение было сформулировано в энциклике «Quanta cura» 1864 года.

Ситуация начинает меняться с энциклики «Rerum novarum» (1891) папы Льва XIII. С этой даты, особенно под влиянием мысли П. Луиджи Тарателли д’Азельо, чье «Теоретическое эссе по естественному праву» (1855) уже использовалось для того, чтобы наделить субъективное право теологическим содержанием (или вернуть ему последнее), понятие прав человека начинает проникать в социальную мысль Церкви.

После Второй мировой войны этот процесс резко ускоряется. В 1963 году в энциклике «Pacem in terris» папа Иоанн XXIII заявляет, что видит во Всеобщей декларации прав человека 1948 года «шаг к установлению политико–юридической организации мирового сообщества» (§ 141). 7 декабря 1965 года в пасторской конституции «Gaudium et spes», принятой на Втором Ватиканском соборе, было заявлено: «Церковь, в силу дарованного Ей Евангелия, провозглашает права человека, признает и всецело ценит динамизм нашего времени, которое, в частности, дает новый толчок развитию этих прав». Через три года Павел VI заявляет: «Говорить о правах человека — значит утверждать общее благо человечества». В 1974 году, выступая перед Генеральной ассамблеей ООН, он уточняет: «Святой престол предоставляет свою полную моральную поддержку идеалу, содержащемуся во Всеобщей декларации, идеалу постепенного развития прав человека, сформулированных в ней». Наконец, папа Иоанн–Павел II в 1979 году заявит: «Всеобщая декларация прав человека — это поворотная веха на длинном и сложном пути человеческого рода»[19].

Традиционалистские католические круги, конечно, интерпретировали этот поворот в качестве одного из знаков «присоединения» Церкви к «современным идеям»[20]. Хотя эта точка зрения в каком–то смысле верна, реальность чуть сложнее. Заявляя о поддержке прав человека, Церковь преследует свою цель — признать свою роль в их генеалогии (и в то же время заставить других тоже ее признать). Тем самым она еще не подписывается под теми пунктами, которые, с ее точки зрения, остаются в современной формулировке этих прав спорными. Иными словами, принципиальное одобрение доктрины прав человека, данное Церковью, относится, прежде всего, к христианской версии этих прав. Как пишет Франсуа Валласаон, «Церковь не за права человека и не против. Она положительно относится к правам человека, когда они толкуются хорошо и справедливо. Но она враждебна к ним, если они толкуются плохо и несправедливо»[21].

2. В поисках основания

Когда Юнеско в 1847 году решила принять новую Всеобщую декларацию прав человека — ту самую, которая потом была торжественно провозглашена 10 декабря 1948 года на Генеральной ассамблее ООН, — руководители организации планировали провести обширный предварительный опрос. По инициативе, в частности, Элеоноры Рузвельт был создан международный комитет, чтобы собрать мнение ряда «моральных авторитетов». Примерно к 150 интеллектуалам разных стран обратились с просьбой определить философское основание новой Декларации прав. Это начинание закончилось полным провалом, и его инициаторы были вынуждены ограничиться констатацией неустранимых различий в полученных ответах. Поскольку никакого согласия достичь не удалось, комиссия по правам человека ООН решила не публиковать результаты этого исследования.

Своим ответом Жак Маритен показал, что у него уже тогда не было никаких иллюзий, — он заявил, что в области прав человека «возможно практическое согласие, [однако] теоретическое согласие разных позиций невозможно». Однако очевидно, что трудно говорить о правах человека без точной концепции человека, который как раз и должен быть носителем этих прав. Но никакого консенсуса по этому вопросу никогда не было. Поскольку достичь согласия не вышло, решили попросту не оправдывать то, что собирались утвердить. Авторы Всеобщей декларации переписали ее текст с точки зрения консенсусной позиции, не соответствующей реальности. «Декларация — констатирует Франсуа Флао, — должна была быть принятой всеми при условии, что никто не будет спрашивать, чем она оправдывается. А это означало, что она будет навязана авторитетом»[22].

Рене Кассен обычно говорил, что права человека опираются на «акт веры в будущее совершенствование и исправление судьбы человека». Подобный «акт веры» должен, следовательно, оправдываться своими целями. «Эти цели, — пишет Жюльен Фройнд, — мы полагаем в качестве норм, то есть мы утверждаем их догматически в качестве ценных и достойных того, чтобы к ним стремиться; они не обладают аподиктическим качеством научного положения»[23]. Отсюда следует, что концепция человека, на которую опирается теория прав, относится не к науке, а к мнению. Уже в силу этого факта эти права, как и религия — ведь всякая вера значит ровно столько, в какой ее разделяют, — могут обладать лишь условной значимостью, то есть они считаются обязательными лишь в той мере, в какой их соглашаются считать таковыми, так что они не обладают никаким иным весом кроме того, что соглашаются им приписать. Жульен Фройнд указывает также: «Всякое последовательное размышление о правах человека может отправляться лишь от следующего фундаментального факта: они были установлены не научно, а догматически»[24]. «Права человека, — добавляет Франсуа Де Смет, — приходится считать идеологическими. И в этом качестве они уязвимы для критики»[25].

Само определение человека, о котором говорит теория прав, не так очевидно, как могло бы показаться. Доказывается это тем, что многие «права человека» лишь постепенно были распространены на женщин и другие категории населения[26]. Можно напомнить об одном символическом обстоятельстве: две западные страны, в которых институт рабства продержался больше, чем в остальных, а именно США и Франция, первыми провозгласили права человека. Многие из составителей американской Декларации прав 1776 года сами были рабовладельцами.

Также не существует доктринального или философского консенсуса по определению прав. «Само понятие фундаментальных прав окружено туманом неясности», — признает юрист Жан Риверо[27]. Когда говорят о «праве человека», что именно хотят сказать? Что это право обладает внутренней ценностью, абсолютной ценностью или же инструментальной? Что оно настолько важно, что его осуществление должно стоять выше любых иных соображений, или же что оно ценно только как одна из необходимых вещей? Что оно дает полномочия или привилегию? Что оно позволяет нечто делать или наделяет иммунитетом? Куча вопросов и множество ответов.

Критики теории прав часто подчеркивали их неопределенность, а также противоречивость. Например, Тэн, рассуждая о Декларации 1789 года, писал: «Большинство статей — не более, чем абстрактные догмы, метафизические определения, более или менее буквальные, то есть более или менее ложные аксиомы, порой смутные и противоречивые, толкуемые в самых разных смыслах, в том числе и противоположных, годные для официальных разглагольствований, но не для действительного применения, попросту ширма, нечто вроде величественной, бестолковой и тяжеловесной вывески…»[28]. Аналогичные высказывания можно найти у всех авторов Контрреволюции.

Невозможно спорить с тем, что всегда были разногласия по значению и содержанию прав человека. Например, во второй статье Декларации 1789 году право на «сопротивление угнетению» представляется одним из естественных и неотъемлемых прав[29]. Кант же, напротив, отрицает существование такого права и даже доказывает обязанность повиноваться диктатуре[30]. Этот отказ от права на сопротивление он оправдывает тем, что право никогда не может и не должно осуществляться иначе, чем правовыми средствами, а это означает, что правовое состояние возможно лишь за счет подчинения законодательной воле государства. (Здесь естественное право внезапно превращается в позитивное.) Декларация 1789 года вслед Локком постулирует также, что право собственности является «неприкосновенным и священным». При составлении Декларации 1948 года было принято решение воздержаться от этой формулировки. Большинство защитников прав человека разделяют народ и государство, что необходимо, если мы хотим защитить права меньшинств. Однако Ганс Кельзен, теоретик правового государства, открыто отрицает это разделение. От принципа отсутствия обратной силы у законов, который в 1789 году считался неотъемлемым правом, отказались, когда стали разбирать «преступления против человечности». Свобода выражения, безусловно гарантируемая в США в качестве одного из прав человека, не имеет такого статуса во Франции, которая тоже является «родиной прав человека», — считается, что некоторые мнения вообще не заслуживают того, чтобы их считали таковыми. Также в США можно продавать свою кровь, тогда как французское право не признает коммерческих контрактов, связанных с каким–либо из продуктов человеческого тела. Можно привести множество иных примеров.

Бывает и так, что права человека вступают в противоречие друг с другом. В целом, достаточно часто права, относящиеся к позитивной свободе, противоречат тем, которые относятся к свободе негативной: например, право на труд может стать препятствием для права собственности или права на свободную инициативу. Французское право с 1975 года гарантирует право на аборт, однако законы по биоэтике, принятые 23 июня 1994 года Национальной ассамблеей, запрещают опыты над эмбрионом, поскольку, как в них указывается, необходимо «уважать человеческое существо с самого начала его жизни». Если считать, что эмбрион еще не является человеком, тогда непонятно, почему следует запрещать эксперименты с ним. Если же считать, что он — человек, тогда не совсем понятно, как оправдать аборт.

Как в подобных условиях отделить «истинные» права от «ложных»? Как сделать так, чтобы «права человека» не стали расхожим выражением, «пустым звуком», у которого лишь тот вечно меняющийся смысл, который приписывают ему в тех или иных обстоятельствах? Жан Риверо, со своей стороны, отмечает, что «главный парадокс истории прав человека в два последних столетия состоял, несомненно, в контрасте между отмиранием их идеологических корней и развитием их содержания и юрисдикции на всемирном уровне»[31]. Иначе говоря, чем больше распространяется дискурс прав человека, тем больше неопределенность их природы и оснований.

В наши дни вопрос об этих основаниях ставиться с особой остротой. Как говорит Марсель Гоше, только в относительно недавнее время проблематика прав человека «наконец вышла за пределы книг, чтобы войти в историю»[32]. Начиная с XIX века мода на теорию прав человека несколько спадает и даже угасает, поскольку появляются влиятельные историцистские теории, а затем и революционные учения. Мыслить в горизонте исторического движения, прогресса — значит непременно релятивизировать значение права. В то же время появление понятия исторического времени вызвало определенное недоверие к абстрактному вневременному характеру «естественного состояния», из которого якобы вытекают права. Падение тоталитарных режимов, затухание революционных надежд, кризис всевозможных представлений о будущем и особенно идеи прогресса, — все это вполне логично совпало с восстановлением идеологии прав.

Исторически, начиная с 1970 г. права человека сначала противопоставляли советской системе. После падения последней (замечательное совпадение: Берлинская стена пала ровно на двухсотлетие Декларации прав человека и гражданина 1789 года) их то так, то эдак применяли для обличения различных режимов и практик, особенно в Третьем мире, а также в качестве образца для новых национальных и международных политических программ. Европейский Союз выделил им первостепенное место[33]. В то же время такие авторы, как Ролз, Хабермас, Дворкин и многие другие много лет заняты попытками правового обоснования политического сообщества. Поэтому вопрос прав человека ставится сегодня заново[34].

В своей канонической версии — у Локка и Гоббса — теория прав «работает благодаря мифической рационализации начала. Она выносит в абстрактное прошлое, то есть прошлое естественного состояния, выведенного за пределы истории, поиски первичной нормы формирования политического тела, которая сама должна быть вневременной»[35]. Этот ход можно назвать конгитивно–дескриптивным. Если придерживаться такого подхода, права — это все то, чем, как признается, люди «обладают» уже потому, что они люди. Индивид получает свои неотъемлемые права от «естественного состояния» — как ряд атрибутов, составляющих само его бытие. Это классическая легитимация через природу человека.

Эта легитимация четко прослеживается в великих основополагающих текстах. В Американской декларации независимости утверждается, что все люди «созданы равными» и наделены (endowed) Творцом определенными неотчуждаемыми правами. Всеобщая декларация 1948 года уже в своей первой статье заявляет: «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах. Они наделены разумом и совестью». Именно потому, что права являются естественными и врожденными, они неотчуждаемы и неотъемлемы.

Многие защитники идеологии прав и сегодня все еще придерживаются этой логики. Например, Фрэнсис Фукуяма утверждает, что «любое серьезное обсуждение прав человека должно в конечном счете основываться на представлении о целях или задачах человеческого существования, которое, в свою очередь, должно всегда основываться на той или иной концепции природы человека»[36]. По его мнению, только «наличие уникальной природы человека, присущей всем жителям мира, может предоставить, по крайней мере в теории, общую почву для основания всеобщих прав человека»[37]. Вот почему он остается защитником языка прав (rights talk), ведь последний является «более универсальным и более понятным». Он также считает, что дискурс прав имеет значение, поскольку у всех людей одни и те же предпочтения, а этим доказывается, что они «в конечном счете одни и те же»[38]. Такое же рассуждение локковского типа мы обнаруживаем у других авторов консервативного направления — Тибора Р. Мэкана[39], Эрика Мака, Дугласа Расмуссена или Дугласа Дж. Ден Уйла, который также поддерживает либертарианский объективизм Айн Рэнд.

Этот подход сталкивается с весьма серьезными затруднениями, начиная с того, что не существует консенсуса относительно «природы человека». На протяжении истории само понятие «природы» получало самые разные, в том числе и противоречащие друг другу определения. С точки зрения античности, природа человека подчиняет индивидов общему благу. С точки зрения Нового времени, она легитимирует их право преследовать какую угодно цель, так что, по сути, общим для них является только это право. Кроме того, даже если доказать, что существует природа человека, этим еще не доказывается то, что из нее вытекает наличие у человека некоторых прав в том смысле, в каком их понимает доктрина прав человека.

Гегель отмечал, что трудно привлечь «природу» для подтверждения вывода о равенстве людей: «Необходимо сказать, что по природе люди, скорее, являются именно что неравными»[40]. Науки о жизни не опровергли эту точку зрения. Исследование биологической природы человека, постоянно развивавшееся в последние десятилетия, показывает, что «природа» далека от идеала эгалитаризма, и главное, что не индивид является основой коллективного существования, а, наоборот, коллективность задает основу для индивидуального бытия: для Дарвина, как и для Аристотеля, человек — это, прежде всего, общественное существо. В статье, наделавшей немало шума, Роберт Фок писал, что из исследования биологической природы человека можно было бы извлечь выводы, которые прямо противоречат идеологии прав человека, например, легитимацию убийства, мести, кумовства, брака по расчету или изнасилования: «В “законах природы” нет ничего такого, что говорило бы нам о том, что у группы генетически родственных индивидов нет права всеми способами пытаться максимизировать репродуктивную успешность своих членов»[41]. Фокс делает такой вывод: «естественные права», о которых говорит идеология прав, либо противоречат тому, что, собственно, наблюдается в природе, либо относятся к вещам, о которых природа, строго говоря, вообще не может ничего сказать. Похожий вывод мы находим и у Пола Эрлиха[42]. Бодлер, впрочем, утверждал нечто еще более радикальное: «Природа может посоветовать лишь преступление».

Еще одно затруднение связано со значением выводов из фактической констатации. Либеральная англо–саксонская традиция вслед за Давидом Юмом, Дж. Э. Муром, P. М. Хэаром и другими авторами всегда утверждала, что из бытия невозможно вывести долженствование: ошибка «натурализма» (naturalistic fallacy) состоит, соответственно, в мысли, будто природа может дать философское оправдание морали или права. Это утверждение весьма спорно, но в причины этой спорности мы здесь углубляться не будем. С либеральной точки зрения, оно вступает в противоречие с идеей, будто основание прав человека следует искать в природе человека. Даже если предположить, что человек и в самом деле когда–то в «естественном состоянии» имел характеристики, которые приписывает ему идеология прав, если из бытия невозможно вывести долженствование, если нельзя перейти от констатации к императивному предписанию, непонятно, как констатация «прав» могла бы оправдать требование их сохранения. Именно в этом заключался аргумент Иеремии Бентама против прав человека: поскольку между фактом и правом пролегает пропасть, даже если природа человека такова, как утверждают защитники прав, из этого невозможно вывести никакого предписания. То же самое рассуждение мы обнаруживаем у Ганса Кельзена и Карла Поппера[43]. Позднее оно было воспроизведено у Эрнеста ван ден Хаага[44].

Наконец, идея «естественного состояния», предшествующего всякой форме общественной жизни, сегодня представляется все менее убедительной. Некоторые защитники прав человека открыто признают это. Юрген Хабермас, например, не боится заявить, что «концепция прав человека должна быть освобождена от метафизического груза, состоящего в гипотезе индивида, данного до всякой социализации и приходящего в каком–то смысле в мир вместе со своими врожденными правами»[45]. Поэтому изолированного индивида обычно мыслят как необходимую рациональную гипотезу или полезный вымысел. Руссо уже упоминал естественное состояние, «которое быть может никогда не существовало» и «о котором все же нужно иметь правильное представление» («Рассуждение о происхождении неравенства»). Естественное состояние в таком случае оказывается «необходимым вымыслом», позволяющим представить, каково было бы положение людей до того, как они вступили в ту или иную форму подчинения, то есть до общественного отношения. Из этого состояния выводят то, что они должны были быть «свободными и равными». Это, очевидно, чистая спекуляция. «Конечно, — пишет Раймон Арон, — формулировки вроде “люди рождаются свободными и равными в правах” не выдерживают анализа: выражение “родиться равными” в собственном смысле вообще ничего не значит»[46].

То есть возвращающийся сегодня дискурс прав человека намного проблематичнее того, что получил распространение в эпоху Просвещения. «Если мы и видим возвращение права, — отмечает Марсель Гоше, — то это право без природы. У нас есть содержание субъективного права без опоры, которая раньше позволяла его разрабатывать»[47]. Если природа человека не такова, как думали в XVIII веке, на чем же основывать учение естественных прав? Если формирование общества более не представляется выходом из «естественного состояния», какое дать ему объяснение, которое все же совмещалось бы с теорией прав, сфокусированной на индивиде?

Некоторые авторы, такие как Джеймс Уотсон, полагают, что лучше было бы вообще перестать рассуждать в терминах «прав» человека и ограничиться обсуждением «потребностей» и «человеческих интересов». Но это предложение, которое в конечном счете заменяет моральный подход утилитаристским или консеквенционалистским, сталкивается с тем, что невозможно достичь никакого консенсуса по содержанию «интересов» или по иерархии «потребностей», поскольку эти понятия по своему характеру являются предельно субъективными и внутренне конфликтными. Кроме того, интересы всегда по определению могут быть предметом сделки, в противоположность ценностям и правам (право на свободу не сводится к стремлению индивида быть свободным, которое у него может быть или не быть). Наконец, утилитаризм не мог бы основать права человека, поскольку он, в принципе, полагает, что всегда можно законно пожертвовать определенными людьми, если эта жертва позволяет увеличить «величину счастья» некоего более значительного числа людей[48].

Более амбициозная альтернатива представлена кантианской философией, которая провозглашает мораль, основанную на независимости воли. Истинный нравственный выбор, утверждает Кант, предполагает свободу воли, то есть свободное воление, которое само определяет себя, освобождаясь от всякой природной причинности. Определяя в качестве справедливого любое действие, совершаемое так, «чтобы свободное проявление твоего произволения было совместимо со свободой каждого, сообразной со всеобщим законом»[49], Кант представляет свободу в качестве «изначального права, которое принадлежит всякому человеку в силу его человеческой природы». С этой точки зрения, чистая сущность права заключается в правах человека, но последние основываются уже не на природе человека, а на достоинстве (Würde). Уважать достоинство человека — значит уважать нравственный закон, который он носит в себе. Кант пишет: «Принадлежность к роду человеческому само уже достоинство; ибо ни один человек не может пользоваться другим человеком (и даже самим собой) как средством, он всегда должен в то же время быть целью, и именно в этом состоит его достоинство (личность), благодаря которому он стоит выше всех остальных живых существ — не людей, — которыми все же можно пользоваться, стало быть, выше всех вещей»[50].

По сравнению с предшествующими теоретиками прав человека это радикальное изменение перспективы. «Исходно, — напоминает нам Пьер Манан, — права человека являются естественными правами человека, вписанными в его элементарную природу […]. Тогда как достоинство состоит, по Канту, в радикальном или сущностном отстранении от потребностей и желаний его природы»[51]. То есть моральная теория Канта — это деонтологическая теория, поскольку она не зависит ни от какого содержательного тезиса касательно природы человека или целей человека, которые бы вытекали из этой природы. И сам разум получает у него не содержательное определение, а чисто процедурное, то есть рациональный характер субъекта проверятся его способом рассуждать, тем, как он достигает определенного результата, а не тем, что результат его рассуждения содержательно точен в смысле соответствия внешнему порядку. Нравственный закон, проистекая из одной только воли, выражает статус рационального субъекта. Это, по сути, продолжение картезианской теории о «ясной и отчетливой» мысли, которая сама происходит от августиновской концепции интериорности. Для Канта решающей процедурой разума является универсализация.

Поэтому права теперь не только не выводятся из природы человека, но и в определенном смысле противопоставляются ей. Поступать нравственно — значит поступать по долгу, а не по естественной наклонности. Нравственный закон более не навязывается извне, он предписывается одним только разумом. Естественный порядок более не определяет наших целей и нормативных задач, теперь мы должны самостоятельно порождать наш собственный нравственный закон. Вот почему Кант рекомендует не сообразовываться больше с природой, а конструировать образ вещей, следуя канонам рационального мышления. Свобода у Канта — это не наклонность или атрибут природы человека, а сама сущность человеческой воли — абсолютизированная, отделенная от всяких эмпирических обстоятельств способность, позволяющая отвлекаться от любой формы детерминизма, так что ее единственный критерий — принадлежность к нравственному универсуму абстрактного гуманизма. (Эта идея достаточно близка к кальвинистскому учению: природа человека греховна, нравственная позиция состоит, следовательно, в освобождении от всякого желания или природной склонности. Такую идею можно было найти уже у Платона.) Абстракция прав человека, доведенная до предела, выводит, таким образом, природу из игры. В конечном счете человечество определяется как способность освободиться от природы, эмансипироваться от всякой природной необходимости, поскольку всякая детерминация, определяющая самость человека, противоречит независимости воли.

Против этой теории, которую мы находим у Джона Ролза[52] и многих других либеральных авторов, можно выдвинуть хорошо известное возражение: поскольку ее принципы полагаются априорно, как можно быть уверенным в том, что они применимы к эмпирической реальности? И как примирить выведение из игры природы человека с достижениями наук о жизни, которые все убедительнее говорят о ее реальности[53]?

Уже Гегель подчеркивал то, что кантовский универсализм, поскольку он не может принять в расчет укорененную в обществе нравственность (Sittlichkeit), то есть совокупность моральных обязательств перед сообществом, к которому принадлежит тот или иной человек, обязательств, проистекающих из самого факта принадлежности и основанных, по большей части, на обычаях и устоявшихся практиках, не способен предложить конкретные нормы для поступков. Поскольку ему не удается определить содержание долга и выделить положительные в нравственном плане действия, он так и не освобождается от формального субъективизма. Нравственная автономия покупается, таким образом, ценой пустоты: идеал отделенности отсылает к свободе, которую ищут ради нее самой, то есть свободы без содержания. И в то же время такой идеал отсылает к определенному этноцентризму, поскольку не может быть формальных и процедурных прав, которые не предполагали бы некое материальное содержание, пусть и замаскированное. «Декларация права — это также утверждение ценности» (Чарльз Тэйлор). Либеральные этические системы обычно характеризуются поиском формального, аксиологически нейтрального принципа, который мог бы стать универсализируемым критерием. Эта аксиологическая нейтральность всегда остается искусственной.

Что касается разума, он также всегда молчит о своих собственных основаниях. Аласдер Макинтайр показал, что разум никогда не является нейтральным или вневременным, что он всегда связан с культурным и социально–историческим контекстом[54]. Кантовский разум полагает, что может познать всеобщий закон, то есть мир, который был бы ему внешен, тогда как он никогда не может произвести такой закон, если исходит из себя самого. Разум, всегда зависящий от своих конкретных воплощений, неотделим от множественности традиций.

Понятие достоинства не менее двусмысленно. Известно, что современные теоретики прав человека, даже когда они не ссылаются открыто на философию Канта, всегда в значительной мере опираются на нее[55]. Слово «достоинство», которого нет в Декларации прав 1789 года, фигурирует в преамбуле Всеобщей декларации 1948 года, в которой специально упоминается «достоинство, присущее всем членам человеческой семьи». Это достоинство, очевидно, является качеством абстрактного человечества. Оно, как пишет Питер Бергер[56], «всегда привязано к внутренней человеческой природе, освобожденной от всякого правила или нормы, навязанной социально». Известно, что исторически достоинство, приписанное всем, пришло на смену чести, которой обладали лишь некоторые.

В своем сегодняшнем значении термин «достоинство» включает в себя некоторые религиозные мотивы. Идея равного достоинства каждого человека, в действительности, принадлежит не юридическому языку и не политическому, а моральному. В библейской традиции у достоинства точный смысл: оно ставит человека выше всего остального творения, удостаивая его особым статусом. Оно возносит его, как единственного обладателя души, существенно выше всех остальных живых существ[57]. Также у него есть эгалитарное значение, поскольку ни одного человека нельзя считать более или менее достойным в сравнении с другим. Это означает, что достоинство не имеет ничего общего с заслугами или же качествами, свойственными каждому, то есть оно уже составляет атрибут природы человека. Это равенство соотносится с существованием единого Бога: все люди — «братья», поскольку у них один и тот же Отец (Малахия 2, 10), поскольку все они были созданы «по образу Божию» (Бытие 9, 6). Мишна говорит: «Человек был создан по единому образцу, чтобы ни один не говорил другому: мой отец выше твоего» (Санхедрин 4, 5). Христианство, делая больший упор на любви, а не справедливости, использует, однако, ту же идею: достоинство, прежде всего, — это титул, благодаря которому человек может по праву стать господином неодушевленной природы, центром творения.

У Декарта утверждение достоинства человека проводится на основе превознесения интериорности как места самодостаточности, места автономной силы разума. У авторов Нового времени достоинство — это всегда атрибут, но это уже не атрибут, полученный от Бога, а характерная черта, которой человек обладает уже по своей природе. Наконец, у Канта достоинство прямо связывается с нравственным уважением. «Можно было бы сказать, — пишет Пьер Манан, — что кантовская концепция является радикализацией и, следовательно, трансформацией христианской концепции, которая особенное развитие получила у св. Фомы Аквинского. Если, по Фоме, достоинство человека состоит в свободном повиновении естественному и божественному закону, по Канту, оно заключается в повиновении закону, который человек дает самому себе»[58].

Достоинство, какой бы смысл ему ни приписывать, становится проблематичным, как только его полагают в качестве абсолюта. Понятно, что значит быть «достойным чего–то», если речь о той или иной вещи, но что значит быть «достойным» в себе? Чем именно является достоинство в том смысле, в каком его представляет теория прав, — правом или фактом? Качеством природы или разума? В Риме «dignitas» (достоинство) было тесно связано с отношением сравнения, необходимым, чтобы определить качества, благодаря которым некто чего–то заслуживал, то есть был чего–либо достоин. Цицерон: «Dignitas est alicujus honesta et cultu et honore et verecundia digna auctoritas»[59]. С этой точки зрения, достоинство, очевидно, не могло представляться так, словно бы каждый обладает им в равной степени[60]. Тогда как современное достоинство — это атрибут, которого не может быть больше или меньше, поскольку это факт, характеризующий всех и каждого. Человек, который достоин, более не противопоставляется недостойному человеку, а «достоинство человека» становится плеоназмом, поскольку именно тот факт, что ты человек, кем бы ты ни был, делает тебя достойным. Однако, если человека следует уважать за его достоинство, а последнее основывается именно его правом на уважение, тогда в рассуждении явно намечается круг[61]. Наконец, если все достойны, это все равно, что никто не достоин: признаки отличия в таком случае неизбежно приходится искать в чем–то ином.

Осознавая затруднения, которые порождает легитимация прав человека природой человека, современные наследники Канта[62] отказываются от любого когнитивистского подхода, чтобы перейти к подходу прескриптивистскому. Но в таком случае права, которые они защищают, если говорить строго, более не являются правами. Это просто моральные требования, «человеческие идеалы», которые представляют в лучшем случае лишь то, что нужно полагать в качестве прав, чтобы прийти к социальному положению, которое считается, пусть даже обоснованно, желательным или лучшим. Тогда они теряют всякую принудительную силу, поскольку идеалы сами по себе не дают нам никакого права[63].

Другой способ обосновать права человека состоит в том, что они должны опираться на принадлежность к человеческому виду. Человечество тогда, как в Библии, представляется в качестве «большой семьи», все члены которой становятся братьями. Сторонники этого подхода обращают внимание на то, что все люди родственны друг другу, поскольку все они вместе принадлежат человеческому виду. Затем они утверждают, что на основе этого родства необходимо приписать им или признать за ними одни и те же права. Так, Андре Клэр предлагает обосновывать права человека не равенством или свободой, а «третьим правом» братства. В результате тотчас обезвреживается индивидуалистический заряд классической теории прав: «Если братство мыслить в связи с родством, мы вступает в новую проблематику, уже не прав человека в обычном (субъективном) смысле, а укорененности в определенной линии наследования или традиции»[64].

Этот подход интересен, но он также сталкивается с непреодолимыми сложностями. Прежде всего, он прямо противоречит учению, согласно которому права человека — это, по сути, индивидуальные права, поскольку источник этих прав — это индивид, взятый сам по себе, а не в зависимости от своей истории, своей принадлежности или генеалогии. При этом из принадлежности к виду как таковой, очевидно, проще вывести коллективные права, а не права индивида. К этому противоречию добавляется и другое, поскольку братство определяется прежде всего не как право, а как обязанность, которая понимается лишь в нормативном модусе отношения к другому: говорить, что все люди — братья, значит просто иметь в виду, что они должны относиться друг к другу как братья.

Идеологическая догма прав человека открыто заявляет, что права, о которых она говорит, — это права человека самого по себе, то есть человека, лишенного всякой принадлежности к той или иной группе. Отсюда следует, что моральный статус (права как таковые) никогда не может зависеть от принадлежности к определенной группе. Но ведь человечество составляет как раз такую группу. Вопрос тогда в том, почему мы признаем за этой группой моральную ценность, которую отрицаем за другими внутривидовыми группами, почему утверждаем, что все формы принадлежности должны быть отвергнуты, но при этом считаем одну из них, а именно принадлежность к человечеству, решающей. Дженни Тейхман, одна из авторов, которые пытаются обосновать права принадлежностью к человеческому виду, пишет, что «для стадных существ естественно предпочитать членов своего собственного вида, и люди не составляют никакого исключения из этого правила»[65]. Но почему тогда это легитимное на уровне вида предпочтение не является легитимным и на других уровнях? Если за моральными субъектами признается право на предпочтительное отношение, основывающееся на относительной близости, созданной общей принадлежностью к одной группе или же особым типом вытекающих из нее отношений, почему эту позицию нельзя обобщить? Конечно, можно ответить тем, что принадлежность к виду важнее всех остальных форм принадлежности, поскольку она является наиболее обширной и включает в себя все остальные. Но этим не объясняется, почему все возможные виды принадлежности должны быть делегетимированы в пользу той, в которую они включены на правах подклассов, и почему то, что верно на одном уровне, перестает быть таковым на другом.

Кроме того, биологическое определение человека как члена человеческого вида столь же условно или произвольно, как и любые другие: оно опирается исключительно на критерий плодовитости потомства при внутривидовом скрещивании. Однако эволюция законодательства по вопросам аборта привела к признанию того, что эмбрион является человеком лишь в потенции, а не актуально. За этим скрывается мысль, что определение человека одними лишь биологическими факторами не является достаточными. Конечно, попытались пойти дальше, подчеркнув то, что люди отличаются от всех остальных живых существ не только тем, что они принадлежат к другому виду, но и, главное, тем, что они обладают определенной совокупностью качеств и характеристик, которых нет ни у кого другого. Неудобство этой позиции в том, что, какое бы качество и какую бы характеристику ни брать, маловероятно, что они будут наличествовать у каждого. Например, определять принадлежность к человеческому виду самосознанием или способностью представлять себя в качестве правового субъекта — значит тут же ставить проблему статуса малолетних детей, стариков, больным старческим слабоумием или же инвалидов с глубокими нарушениями психики.

Именно этим двойным противоречием не преминули воспользоваться те, кто борются за «права животных» и даже за предоставление прав человека большим обезьянам. Разоблачая «специзм» или видовую дискриминацию, то есть учение, согласно которому только люди должны быть признаны в качестве обладателей прав, они полагают, что нет ничего нравственного в наделении особым нравственным статусом живых существ исключительно на основе принадлежности к группе, в данном случае — к человеческому виду. С другой стороны, они утверждают, что большие обезьяны принадлежат к «моральному сообществу», поскольку они обладают, по крайней мере в рудиментарной форме, характеристиками (самосознанием, моральным чувством, элементарным языком и когнитивным рассудком), которыми некоторые «непарадигматические» люди (инвалиды с серьезными нарушениями, умственно отсталые, больные старческим слабоумием и т. д.) не обладают — или больше не обладают. Иными словами, они обращают против защитников классической теории прав человека аргумент, используемый последними для дискредитации принадлежности к различным внутривидовым группам.

«Наделять особой ценностью и особыми правами членов человеческого вида по той лишь причине, что они его члены, — пишет Эльвио Баккарини, — это позиция морального произвола, которая не отличается от сексизма, расизма или этноцентризма»[66]. «Готовы ли мы, — добавляет Паола Кавальери, — сказать, что генетическое родство, предполагаемое принадлежностью к одной и той же расе, оправдывает наделение особым моральным статусом других членов той же расы? Ответ, очевидно отрицательный, приводит к тому, что мы должны отказаться от защиты гуманизма, основанного на родстве»[67].

Классический ответ на аргументы такого типа, опирающиеся на деконструкцию понятия человечества за счет идеи о биологической преемственности живых организмов, состоит в том, что животные могут быть объектами права (то есть у нас могут быть по отношению к ним обязанности), но не субъектами права. Другой ответ состоит в углублении понятия специфики человеческого вида, а третий — в доведении этого рассуждения до абсурда: с какой стати останавливаться на больших обезьянах и не наделить теми же «правами» кошек, млекопитающих, насекомых и инфузорий? На самом деле, этот спор не может не зайти в тупик, поскольку проблема выписывается в терминах «прав».

Папа Иоанн–Павел II в энциклике «Evangelium vitæ», в свою очередь, утверждает, что все люди и только люди являются обладателями прав, поскольку только они способны признать и почитать своего Творца. Это утверждение, кроме того, что оно опирается на веру, которую мы не обязаны разделять, наталкивается на уже упоминавшееся возражение: совершенно очевидно, что ни новорожденные, ни старики, страдающие болезнью Альцгеймера, ни взрослые, больные психическими болезнями, не способны «признать и почитать» Бога.

Некоторые авторы, тем не менее, считают необходимым признать то, что фон идеологии прав человека всегда остается религиозным. Например, Майкл Перри пишет, что нет никакой положительной причины защищать права человека, если в то же время не утверждать, что человеческая жизнь сама является «священной»[68]. Такое утверждение святости человеческой жизни вызывает недоумение, когда его, что бывает нередко, делают открытые атеисты. Ален Рено смеялся, и не без причины, над теми теоретиками, которые, издав указ о «смерти человека», все же продолжают защищать права человека, то есть права того, чье исчезновение они же сами и провозгласили. Не менее забавно наблюдать за теми, кто проповедует «священный» характер прав человека, гордясь тем, что они лишили общественную жизнь всего «священного», что в ней было.

Другие авторы, занимающие прямо противоположный фланг, полагают, что защита прав человека не нуждается в метафизическом или моральном основании. Так, с точки зрения Майкла Игнатьеффа, бесполезно искать в природе человека оправдание прав, и точно так же нет нужды говорить, что эти права «священны»[69]. Достаточно учитывать то, что индивиды в целом считают справедливым. Уильям Ф. Шульц, исполнительный директор «Amnesty International», также уверяет, что права человека — не что иное, как то, что люди объявляют правами[70]. А. Дж. М. Милн, занимающий близкую позицию, пытается обосновать права человека «минимальным стандартом», определенным некоторыми нравственными требованиями, свойственными любой общественной жизни[71]. Рик Джонстоун пишет, что «права человека “выигрывают” не потому, что они “истинные”, а потому что большинство людей поняли то, что они лучше остальных»[72]. Эти скромные прагматические тезисы малоубедительны. Считать, что права — попросту то, что люди считают правами, — значит думать, будто права обладают исключительно процедурной природой. Тогда велик риск того, что определение прав будет колебаться в зависимости от субъективных мнений каждого. И в то же время это будет означать превращение естественных прав в смутные идеалы или позитивные права. А позитивные права еще менее «универсальны», чем естественные, поскольку часто именно ради какого–то частного позитивного права отвергают дискурс прав человека.

Гуидо Калогеро полагает, что от идеи обоснования прав человека следует отказаться ради идеи аргументативного оправдания[73]. Но он сам допускает, что это предложение не может в полной мере удовлетворить, поскольку оно ставит «истину» прав человека в зависимость исключительно от способности собеседников к аргументации, которая всегда остается привязанной к возможному появлению новых доводов. Поиск оправдания прав человека сводится тогда к аргументативному поиску интерсубъективного консенсуса, который всегда обязательно будет временным, — такая позиция в какой–то мере напоминает коммуникативную этику Юргена Хабермаса[74].

Наконец, Норберто Боббио считает, что философское или аргументативное обоснование прав человека попросту невозможно, а кроме того и бесполезно[75]. Свое мнение он объясняет тем, что права человека, не образуя какого–то четкого и согласованного ансамбля, на протяжении истории имели разное содержание. Он также допускает, что некоторые из этих прав могут противоречить друг другу и что теория прав человека наталкивается на все апории концепции обоснования убеждений теми или иными незыблемыми мнениями или данными, поскольку невозможно достичь какого–либо консенсуса по поводу исходных постулатов. Достаточно близкая точка зрения высказывалась и Хаимом Перельманом.

К чему бы ни обращаться — к природе человека или разуму, достоинству человека или его принадлежности к человеческому виду, — трудности обоснования прав человека оказываются, таким образом, непреодолимыми. Но если права человека на самом деле ничем не обоснованы, их значение неизбежно ограничивается. Они — не более, чем «следствия без посылок», как сказал бы Спиноза. В конечном счете, теория сводится к тому, что предпочтительно не испытывать угнетения, что свобода лучше тирании, что плохо причинять зло людям и что людей следует считать личностями, а не предметами, — и все эти тезисы невозможно оспорить. Но стоило ли делать столь длинный крюк, чтобы придти к ним?

3. Права человека и разнообразие культур

Права человека являются всеобщими только в том случае, если они включают право не верить в догму всеобщности прав

Джулиано Феррара (Giuliano Ferrara, Il Foglio, 23 декабря 2002).

Теория прав человека выдает себя на теорию, подходящую для любого времени и любого места, то есть за теорию всеобщую. Всеобщность, которая считается внутренне присущей каждому индивиду, полагаемому в качестве субъекта, представляется здесь мерилом, применимым ко всякой эмпирической реальности. При таком подходе, говорить, что права являются «всеобщими», — значит просто утверждать, что они абсолютно истинны. В то же время, каждый знает, что идеология прав человека является плодом Просвещения и что сама идея прав человека относится к специфическому горизонту западной современности. Тогда встает вопрос о том, не опровергаются ли, пусть и неявно, ее претензии на всеобщность ее собственным, вполне конкретными корнями. Поскольку всякая Декларация прав имеет историческую дату, нет ли здесь некоторого напряжения и даже противоречия между историческим контекстом, который определял ее разработку, и требованием всеобщности, которое она намеревается утвердить?

Ясно, что, с точки зрения любой из культур человечества, теория прав представляет собой скорее исключение, чем правило, и при этом является исключение даже внутри европейской культуры, поскольку появилась она лишь в определенный, относительно поздний момент истории этой культуры. Если права были «всегда», присутствовали с самого начала в самой природе человека, удивительно, что лишь небольшая часть человечества заметила это, да и то лишь по прошествии немалого периода времени. Как объяснить то, что всеобщий характер прав стал «очевидностью» лишь в определенном обществе? И как можно думать, будто общество могло бы провозгласить всеобщий характер этих прав, не заявив в то же время претензию на историческую монополию, то есть не возносясь над теми, которые не признали такой всеобщности? Само понятие всеобщности уже порождает проблемы. Когда мы говорим о всеобщности прав, о какой именно всеобщности идет речь? Географической, философской или моральной? Впрочем, всеобщность прав сталкивается с еще одним вопросом, однажды поставленным Раймундо Паниккаром: «Есть ли смысл спрашивать себя о том, выполнены ли условия всеобщности, если сам вопрос о всеобщности ни в коем смысле не является всеобщим?»[76].

Говорить, что все люди обладают одними и теми же правами — одно дело. И совсем другое — утверждать, что эти права должны быть всюду признаны в той форме, которой наделяет их идеология прав. Этим, в действительности, ставится вопрос о том, у кого есть авторитет, позволяющий навязать эту точку зрения, какова природа этого авторитета и что гарантирует обоснованность его дискурса. Иными словами: кто решает, что должно быть так и не иначе?

Всякий универсализм тяготеет к игнорированию или стиранию различий. В своей канонической формулировке теория прав, судя по всему, мало расположена признавать разнообразие культур, и причин тому две: с одной стороны, ее глубинный индивидуализм, в высшей степени абстрактный характер субъекта, права которого она провозглашает; с другой — ее устойчивые исторические связи с западной культурой или, по крайней мере, с одной из основных традиций этой культуры. Прекрасной иллюстрацией действия этих причин стала Французская революция, во время которой заявили, что необходимо «отказать евреям как нации во всем, но наделить их всем как индивидов» (Клермон–Тоннер), то есть эмансипация евреев связывалась с разрушением связей в их собственном сообществе. С тех пор дискурс прав человека неизменно наталкивался на многообразие человечества, которое выражается в множественности политических систем, религиозных традиций и культурных ценностей. Должен ли этот дискурс стереть все эти различия или же включить их в себя, рискуя, однако, тем, что и сам растворится в них? Совместим ли он с этими различиями или же он может лишь стремиться к их устранению?

Все эти вопросы, которые породили немало научных исследований[77], приводят, в конечном счете, к простой альтернативе: либо мы считаем, что основные понятия идеологии прав человека являются, несмотря на их западное происхождение, действительно всеобщими понятиями, и в таком случае надо просто это доказать. Либо мы отказываемся от их всеобщности, что подрывает все систему: действительно, если понятие прав человека является всего лишь западным, их универсализация в планетарном масштабе представляет собой, и это совершенно очевидно, навязывание чего–то внешнего, кружной способ обратить других в свою веру и подчинить их, то есть выступает продолжением колониального синдрома.

Первое затруднение обнаруживается уже на уровне языка. Вплоть до Средних Веков ни в одном европейском языке — как и в арабском, еврейском, китайском или японском, — нельзя было найти термин, который бы обозначал отдельное право как субъективный атрибут лица, отличный в таковом смысле от юридической дисциплины (права в целом). А это означает, что до относительно позднего периода не существовало слова для обозначения прав, которые считались бы принадлежащими людям в силу самой их человеческой природы. По мнению Аласдера Макинтайра, уже этот факт заставляет усомниться в их обоснованности[78].

Само понятие права ни в коем смысле нельзя считать всеобщим. В индийском языке для его выражения существуют лишь приблизительные эквиваленты, такие как yukta и ucita («надлежащее»), nyayata («справедливое»), а также dharma («обязанность»). В китайском «право» переводится соединением двух слов, chuan li, обозначающих власть и интерес. В арабском слово haqq, «право», прежде всего, обозначает «истину»[79].

Теория прав человека, с другой стороны, постулирует наличие всеобщей природы человека, не зависящей от эпохи и региона, природы, которую якобы можно познать посредством разума. Она дает частную интерпретацию этого утверждения, принадлежащего не только этой теории и самого по себе совершенно бесспорного, предполагая тройное разделение: между человеком и другими живыми существами (человек — единственный обладатель естественных прав), между человеком и обществом (человек в своей основе — это индивид, а факт социальности не имеет решающего значения в познании его природы), между человеком и космосом в целом (природа человека ничем не обязана общему порядку вещей). Но этого тройного разделения нет в подавляющем большинстве незападных культур, включая, разумеется, и те культуры, которые признают существование природы человека.

Особенно заметной проблемой становится индивидуализм. В большинстве культур, да и, не будем забывать об этом, в изначальной западной культуре, индивид сам по себе просто немыслим. Он никогда не понимался в качестве монады, отрезанной от того, что связывает его не только с его ближними, но и с сообществом живых существ и с универсумом в целом. Понятия порядка, справедливости и гармонии разрабатывались не на основе индивида или уникального места, занимаемого человеком в мире, а на основе группы, традиции, социальных связей или целокупности всей деятельности. Нет никакого смысла говорить о свободе индивида как такового в культурах, которые в своих основах остались холистскими и отказываются мыслить человека в качестве самодостаточного атома. В этих культурах нет понятия субъективных прав, но при этом во всех них существуют понятия взаимных обязательств. Индивид должен не заявлять о своих правах, а работать над тем, чтобы найти в мире и прежде всего в обществе, к которому он принадлежит, условия, наиболее подходящие для раскрытия его природы и совершенствования его бытия.

Например, азиатская мысль выражает себя, главным образом, на языке обязанностей. Базовое моральное понятие китайской мысли — это понятие обязанностей, которые есть у человека по отношению к другим, а не понятие прав, с которыми можно было бы выступить против них, поскольку «мир обязанностей логически предшествует миру прав»[80]. В конфуцианской традиции, которая особенно ценит гармонию между разными существами и с природой в целом, индивид не мог бы обладать правами, превалирующими над тем сообществом, к которому он принадлежит. Люди связаны между собой кругом обязанностей и взаимными обязательствами. Мир обязанностей, кроме того, шире мира прав. Тогда как каждому праву теоретически соответствует определенная обязанность, не каждой обязанности соответствует определенное право: у нас могут быть обязанности по отношению к некоторым людям, от которых мы ничего не ждем, а также по отношению к природе и животным, которые нам ничего не должны[81].

В Индии индуизм представляет вселенную в качестве пространства, в котором различные существа проходят многообразные циклы существования. В даосизме дао мира рассматривается в качестве универсальной данности, управляющей ходом существ и вещей. В Черной Африке социальная связь связывает живых еще и с мертвыми. На Ближнем Востоке понятия уважения и чести определяют обязательства внутри расширенной семьи или клана[82]. Все эти моменты весьма сложно согласовать с теорией прав. «Права человека имеют западный смысл, — пишет София Manna, — который совершенно чужд другим обществам в нашем мире, несмотря на то, что дискурсу прав пробуют подражать и в них»[83].

Полагать, что первым идет не индивид, а группа — означает вовсе не то, что индивид «заперт» в группе, а, скорее, то, что свою уникальность он приобретает лишь в социальном отношении, которое также конститутивно для его бытия. Также это не означает, что не везде присутствует естественное желание избежать деспотизма, принуждения или плохого обращения. Между индивидом и группой могут быть напряженные отношения. Все это действительно является всеобщим. Но не является всеобщей верой в то, что лучший способ защитить свободу — это постулировать существование абстрактного индивида, лишенного всех своих конкретных качеств, отделенного от всех своих естественных и культурных связей. Во всех культурах есть конфликты, однако в большинстве из них превалирующее мировоззрение является не конфликтным (индивид против группы), а «космичным», то есть подчиненным порядку и естественной гармонии вещей. У каждого индивида есть своя роль в той целостной системе, в которой он состоит, а роль политической власти — наилучшим образом защищать это сосуществование и гармонию, залог долговечности. И в том именно смысле, в каком универсальна власть, но не ее формы, универсально и желание свободы, тогда как способы удовлетворения этого желания могут существенно различаться.

Проблема особенно заостряется тогда, когда социальные и культурные практики, обличаемые во имя прав человека, являются не навязанными, а традиционными, а потому, очевидно, одобряются большинством населения стран с подобными практиками (что не означает, что их там никогда не критикуют). Как может выступать против них учение, основанное на том, что индивиды свободны поступать по своему усмотрению? Если людям надо дать свободу делать то, что они хотят, пока применение этой свободы не вредит свободе других, почему же народам, некоторые обычаи которых кажутся нам шокирующими и достойными осуждения, нельзя предоставить свободу практиковать эти обычаи, если они не хотят навязывать их другим?

Классический пример — клиторидэктомия, все еще практикуемая и сегодня во многих странах Черной Африки (как и в некоторых мусульманских странах). Речь, очевидно, идет о вредной практике, но ее сложно вырвать из социально–культурного контекста в котором она, напротив, считается положительной в моральном отношении и необходимой в социальном: необрезанная женщина не сможет найти мужа и не сможет иметь детей, вот почему женщины, которые были обрезаны, первыми стремятся подвергнуть своих дочерей обрезанию. Тогда вопрос в том, во имя чего можно запрещать обычай, который никому не навязывается. Единственный разумный ответ состоит в том, что можно лишь подтолкнуть заинтересованные стороны к размышлению об уместности этого обычая, то есть спровоцировать внутреннюю критику рассматриваемой практики. Ее должны вести те, кого данная проблема затрагивает в первую очередь[84].

Приведем еще один пример: когда в мусульманской стране женщину забивают камнями за прелюбодеяние, к возмущению защитников прав человека, можно спросить себя, на что именно направлено их осуждение: на способ казни (забивание камнями), на то, что прелюбодеяние карается смертью (или что оно попросту наказуемо), или на саму смертную казнь? Первый мотив кажется преимущественно эмоциональным[85]. Второй можно по крайней мере обсуждать (какие бы чувства мы ни испытывали в связи с этим вопросом, во имя чего препятствовать членам определенной культуры считать прелюбодеяние преступлением, заслуживающим наказания, и самостоятельно оценивать величину этого наказания?). Что касается третьего мотива, если следовать ему, то любая страна, в которой сохраняется смертная казнь, и прежде всего США, тоже оказывается нарушителем прав человека.

«Приписывать всеобщую значимость правам человека в их актуальной формулировке, — пишет Раймундо Паниккар, — значит постулировать то, что большинство народов мира вовлечены — практически так же, как и западные страны, — в переход от более или менее мифического Gemeinschaft [сообщества] […] к “современности”, организованной “рационально” и на “договорных основаниях”, то есть тем способом, который известен западному индустриальному миру. И этот постулат весьма спорен»[86]. Тем более, что «провозглашение понятия прав человека […] может оказаться троянским конем, тайно занесенным в сердце других цивилизаций, дабы заставить их принять способы существования, мышления и чувствования, любые конфликты которых решаются лишь одним средством — правами человека»[87].

Принятие разнообразия культур требует полного признания Другого. Но как признать Другого, если его ценности и практики противны тем, которые ему желают привить? Сторонники идеологии прав — обычно защитники «плюрализма». Но как права человека совмещаются с многообразием культурных систем и религиозных верований? Если для уважения индивидуальных прав необходимо не уважать культуры и народы, следует ли сделать вывод, что все люди равны, но культуры, созданные этими равными людьми, сами, напротив, не равны?

Навязывание прав человека представляет собой, очевидно, аккультурацию, реализация которой может привести к смещению или уничтожению коллективных идентичностей, которые играют роль в определении идентичностей индивидуальных. Классическая идея, утверждающая, что права человека защищают индивидов от групп, к которым они принадлежат, и составляют противовес по отношению к практикам, законам или обычаям, характерным для этих групп, оказывается, следовательно, весьма сомнительной. Все ли разоблачители того или иного «нарушения прав человека» в состоянии точно оценить, в какой мере критикуемая ими практика важна для культуры, внутри которой она обнаружена? Готовы ли жалующиеся на нарушение их прав, в свою очередь, требовать соблюдения этих прав ценой разрушения собственной культуры? Не пожелают ли они скорее того, чтобы их права признали на основе специфики их культуры?

«Индивидов, — пишет Пол Пикконе, — можно защитить [правами человека] лишь тогда, когда сущность этих прав уже встроена в частную юридическую систему их сообщества и когда все действительно верят в них»[88]. Это замечание совершенно справедливо. По определению, к правам человека можно обратиться лишь тогда, когда они уже признаны, то есть в культурах и странах, где их принципы уже были усвоены и где, теоретически, уже не должно быть потребности обращаться к ним. Но если права человека могут действовать лишь там, где основывающие их принципы уже были усвоены, слом культуры, вызванный их грубым внедрением, прямо противоречит поставленной цели. «Парадокс прав человека, — добавляет Пикконе, — в том, что их применение предполагает ослабление или уничтожение условий (традиций и обычаев), без которых использовать их на практике становится совершенно невозможно»[89].

*

Именно для того, чтобы примирить идеологию прав с разнообразием культур, было разработано понятие прав народов. Эта новая категория прав получила теоретическое развитие, в основном, после Второй мировой войны, в рамках движений за национальное освобождение, которые должны были в итоге привести к деколонизации, но также на эти права оказали влияние и работы таких этнологов, как Клод Леви–Стросс, которые, выступая против сторонников социального эволюционизма (Льюиса Моргана), обличали ущерб, нанесенный аккультурацией, и подчеркивали специфические черты разных культур вместе с необходимостью признать частные права этнических меньшинств. Относительно недавно эта тема снова попала в политическую повестку в результате наплыва всевозможных заявок на утверждение идентичности, которые выступили компенсаторной реакцией на обветшание национальных идентичностей и все больший упадок национальных государств. По мнению Лелио Бассо, активного защитника прав народов, «подлинные субъекты истории — это народы, которые в равной мере являются и субъектами права»[90].

Всеобщая декларация прав народов была принята в Алжире 4 июля 1976 года, то есть в двухсотлетний юбилей американской Декларации независимости. В ней утверждается, что «у каждого народа есть право на уважение своей национальной и культурной идентичности» (статья 2), что каждый народ «совершенно свободно определяет свое политическое положение» (статья 5), что он «обладает исключительным правом на свои богатства и природные ресурсы» (статья 8), что у него есть «право самостоятельно выбирать экономическую и социальную систему» (статья 11), «право говорить на своем языке, сохранять и развивать свою культуру» (статья 13), а также «право на то, чтобы ему не навязывали чуждую культуру»[91].

Уже перечисления этих прав, которые по большей части остались пустым звуком, достаточно, чтобы доказать, насколько проблематично их согласование с классической теорией прав человека. Например, право на сохранение коллективной идентичности может противоречить некоторым индивидуальным правам. Право на коллективную безопасность также может повлечь серьезные ограничения индивидуальных свобод. В целом же, как пишет Норбер Рулан, «очевидно то, что понятие прав человека выступает препятствием для признания коллективных прав этнических групп»[92]. Что касается права народов на самоопределение, которое послужило основой для деколонизации, оно изначально противоречило праву на «гуманитарное» вмешательство[93].

Оптимисты полагают, что индивидуальные и коллективные права согласуются сами собой, поскольку они взаимно дополняют друг друга, но есть разные мнения о том, какая между ними должна установиться иерархия. Так, Эдмон Жув уверяет нас, что «права человека и права народов просто не могут вступить в противоречие»[94]. Другие, более многочисленные авторы указывают на бесспорные противоречия, но при этом приходят к противоположным выводам. «Многие стали думать, что понятие прав народов было лишь абстракцией, призванной оправдать замену одного угнетения другим, и что значение имеют только права индивидов, — отмечает Лео Матарассо. — Другие же, напротив, полагают, что к правам человека обращаются лишь как к идеологическому алиби, нужному, чтобы оправдать посягательства на права народов»[95].

Точно так же мнения расходятся и по вопросу о «всеобщем» или, напротив, исключительно западном характере прав человека. Следуя примеру Алена Рено, утверждающего, что «ссылка на всеобщие ценности никоим образом не подразумевает презрения к конкретному»[96], большинство защитников идеологии прав по–прежнему безоговорочно поддерживают всеобщность. «Права человека, — заявляет Джон Ролз, — это не следствие определенной философии, не одно из множества мировоззрений. Они не связаны лишь с культурной традицией Запада, даже если впервые они были сформулированы внутри именно этой традиции. Они вытекают из самого определения справедливости»[97]. Здесь, конечно, неявно постулируется то, что есть только одно возможное определение справедливости. «Хотя верно то, что ценности Всеобщей декларации прав человека проистекают из традиции Просвещения, — добавляет Уильям Шульц, — их приняли практически все страны»[98]. Но тогда почему же, чтобы навязать их, приходится столь часто применять оружие?

Если следовать такому подходу, получается, что есть определенная доля случайности в том, что Запад раньше других достиг «стадии», на которой оказалось возможным открыто сформулировать стремление, которое неявно присутствовало везде. Это историческое первенство не наделяет его моральным превосходством. Жители Запада в таком случае просто «вырвались вперед», тогда как другие культуры несколько «отстали». Это, собственно, и есть классическая схема идеологии прогресса.

В обсуждении всеобщности прав человека и в самом деле часто упоминаются «экуменические» диалоги, в которых ошибочно заявлялось, будто твердо доказано то, что все религиозные верования в их самых разных формах ведут к общим «истинам». Аргументы, которыми обосновывают то, что права являются всеобщими, почти всегда выглядят точно так же. Ими констатируется, что везде в мире существует стремление к благополучию и свободе, а из этого потом выводится аргумент, позволяющий легитимировать дискурс прав, которые должны ответить на такой запрос[99]. Но подобное умозаключение совершенно ошибочно. Никто никогда не отрицал, что у всех людей есть некоторые общие стремления и что может быть установлен консенсус по поводу по крайней мере некоторых вещей, которые признаются плохими или хорошими по своей внутренней природе. Во всем мире люди предпочитают быть здоровыми, а не больными, свободными, а не ограниченными в свободе, и повсюду они терпеть не могут, когда их бьют, пытают, бросают в тюрьмы без суда и следствия, уничтожают и т. д. Но из того, что некоторые вещи считаются людьми благом, не следует, что дискурс прав обоснован и еще меньше — что он является всеобщим. Другими словами, доказать необходимо не всеобщность стремления избежать принуждения, а всеобщность языка, который намереваются использовать, чтобы ответить на это стремление. Два этих плана нельзя смешивать. Но второго доказательства мы так никогда и не получаем.

Кроме того, способ сочетания различных ценностей редко выходит за пределы культур в их различии и разнообразии, по той простой причине, что каждая из этих ценностей получает особую окраску внутри каждой из культур. Как не раз подчеркивал Чарльз Тэйлор, сказать, что ценность является хорошей, — значит, прежде всего, сказать, что культура, в которой эта ценность ценится, сама заслуживает того, чтобы ее считали хорошей. Что касается разума, он вовсе не является нейтральным в аксиологическом отношении, и любая попытка связать его с той или иной ценностью, пусть и объявленной «всеобщей», неизбежно привязывает его к определенной культуре, в которой эта ценность почитается.

На вопрос «Является ли понятие прав человека всеобщим?», Раймундо Паниккар дает совершенно четкий ответ: «Ответить на такой вопрос можно только отрицательно. И причин три. А) Ни одно понятие само по себе не является всеобщим. Каждое действует прежде всего там, где оно было придумано. Если мы желаем расширить сферу его применимости за границы его собственного контекста, нам понадобится оправдать такое расширение […]. Кроме того, всякое понятие стремится к однозначности. Предполагать возможность всеобщих понятий — значит разделять строго рационалистическую трактовку истины. Но даже если бы эта позиция соответствовала теоретической истине, из нее бы еще не следовало наличие всеобщих понятий, что определяется многообразием дискурсивных универсумов, фактически представленных человеческим родом […]. В) Внутри обширного пространства самой западной культуры, те постулаты, которые ограничивают нашу проблематику, не получили всеобщего признания. С) Стоит только занять транскультурную по своему духу позицию, и проблема покажется нам исключительно западной, то есть сомнительным станет для нас уже сам вопрос. Большинства постулатов и связанных друг с другом предпосылок, перечисленных выше, попросту нет в других культурах»[100].

Именно по этой причине некоторые авторы смирились с тем, что права человека следует считать «западной конструкцией ограниченного применения»[101], которую в любом случае трудно использовать в культурах, традиция которых чужда либеральному индивидуализму. Даже Раймон Арон признал: «Всякая декларация прав в конечном счете представляется идеализированным выражением политического или социального порядка, который пытается установить определенный класс или цивилизация […] Точно так же объясняется двусмысленность Всеобщей декларации прав человека 1948 года. У западной цивилизации она заимствует саму практику провозглашения прав, тогда как другие цивилизации, пусть им даже известны коллективные нормы или индивидуальные права, не знакомы с их теоретическим выражением, претендующим на всеобщность»[102].

Критика универсализма прав во имя культурного плюрализма сама по себе не нова. В Германии Гердер и Савиньи, а в Англии Генри Мэйн показали, что юридические вопросы невозможно понять, если не учитывать культурные переменные. Аналогичную критику мы находим у Ханны Арендт: «парадокс абстрактных прав в том, что, заявляя права человечества, не имеющего никакой привязки, они рискуют лишить идентичности тех, кто как раз и являются жертвами гонений, вызванных современными конфликтами».

На основе той же аргументации Аласдер Макинтайр выдвигает три возражения против идеологии прав человека. Первое состоит в том, что понятие права, как оно задается этой идеологией, обнаруживается не везде, и этим доказывается, что оно не является внутренне необходимым для общественной жизни. Второе в том, что дискурс прав, хотя он и претендует на провозглашение прав, выведенных из вневременной природы человека, ограничен довольно узким историческим периодом, а потому его всеобщность не вызывает доверия. Третье состоит в том, что любая попытка оправдать веру в такие права заканчивается провалом. Подчеркивая то, иметь права и пользоваться ими можно лишь в определенном обществе, в котором установлены определенные правила, Макинтайр пишет: «Эти правила работают только в отдельные исторические периоды и в строго определенных социальных условиях. Ни в коем смысле они не могут считаться всеобщими характеристиками положения человека»[103]. Он приходит к выводу, что подобные права, так же, как феи и единороги, являются всего лишь вымыслом[104].

*

Теория прав человека, поскольку она с самого начала выдает себя за всеобщую истину, в некоторых отношениях представляет собой реакцию на релятивизм. И в этом заметен определенный парадокс, поскольку эта теория проистекает из того самого учения либерализма, которое исторически как раз узаконило релятивизм, провозгласив равное право каждого индивида стремиться к тем целям, которые он выбрал по собственной воле. (Противоречие со всей очевидностью обнаруживается у тех, кто возносят хвалу «мультикультурализму», основываясь на строго релятивистской позиции, и при этом в то же самое время разоблачают ту или иную культурную традицию, считая ее «ущемлением прав человека»). Однако идеология прав человека, если она и избегает релятивизма, склоняется к противоположному риску, впадая в этноцентризм. Именно это констатировал Юбер Ведрин, бывший министр иностранных дел, сказавший, что догма прав человека заставляет считать «западные ценности, принимаемые скопом, без разбора и возможности обсуждения, ценностями всеобщими и неизменными, так что любые вопросы по их поводу и любой прагматизм признаются святотатством»[105].

«Считать доказанным то, что без явного признания прав человека жизнь была бы хаотичной и лишенной смысла, — пишет со своей стороны Раймундо Паниккар, — это признак той самой ментальности, которая предполагает, что без веры в единого Бога, как он мыслится в авраамической традиции, человеческая жизнь развалится, превратившись в полную анархию. Достаточно лишь развить ту же логику, и мы придем к выводу, что, к примеру, атеисты, буддисты или анимисты должны считаться отклонением от человеческой нормы. И точно так же можно сказать: или права человека, или хаос»[106].

Такого перехода сложно избежать. Как только определенная доктрина или культура берет на себя роль носительницы «всеобщего» послания, она начинает проявлять непреодолимую склонность к универсализации своих частных ценностей. И тогда она принижает ценности других, которые она считает ложными, иррациональными, несовершенными или попросту устаревшими. И с совершенно чистой совестью, ведь она убеждена в том, что говорит от лица истины, такая культура провозглашает нетерпимость. «Универсалистская доктрина неизбежно сдвигается к формулировкам, равноценным формулам единой партии», — писал Леви–Стросс[107].

В эпоху, когда человеческое и культурное разнообразие является последним, что может волновать господствующую на планете рыночную идеологию, идеология прав коварно воссоединяется со старыми дискурсами господства и аккультурации. Сопровождая глобальное расширение рынка, она одевает его в благопристойные «гуманитарные» одежды. Запад считает себя вправе решать, какие культурные и социальные практики должны существовать в мире, но обосновывает он это уже не «истинной верой», не «цивилизацией», не «прогрессом» и даже не «тяжелым бременем белого человека»[108], а моралью, воплощенной в праве. В этом смысле утверждение всеобщего характера прав человека представляет не что иное, как убеждение в том, что некоторые частные ценности, а именно ценности современной западной цивилизации, — это высшие ценности, а потому они должны быть навязаны всем и повсюду. Дискурс прав снова позволяет Западу занять место морального судьи человеческого рода.

«Отождествляя защиту прав человека и защиту западных ценностей, — пишут Рене Галлисо и Мишель Требич, — новая, более тонкая и более коварная soft–идеология позволяет заменить манихейское противостояние Запада и Востока, родившееся во время холодной войны, точно таким же противостоянием Севера и Юга, в котором свобода на западный манер надеется вернуть свою молодость»[109]. «Западная модель, — замечает со своей стороны София Manna, — […] должна быть навязана человечеству, словно бы она была наделена естественной объективностью, гарантирующей ей превосходство над другими. Если следовать той же идее, различные социальные системы нашего мира представляются всего лишь вариантами западной системы, специфические качества которых должны исчезнуть вследствие неумолимого развития западной системы в глобальном масштабе […]. Чтобы западная модель завоевала всю планету, остальные общества должны сознательно отказаться от своих форм представления мира, ценностей, социальных практик и глубоко укорененных культурных символов»[110].

Да и могло бы быть по–другому? Если серьезно, то вряд ли. Как пишет Франсуа Флао, «если западный мир желает убедить всю планету в обоснованности придуманных им прав человека, ему нужно принять антропологические и теологические посылки, которые поддерживают их формулировки (и прежде всего специфическое использование термина “права” в выражении “права человека”). Если же, напротив, он желает не опираться на эти посылки, тогда он должен признать, что данная им формулировка этих “прав” определена его собственной традицией и имеет всеобщее значение лишь в той мере, в какой она обращается к моральному чувству, разделяемому всеми людьми доброй воли»[111]. «В целом, — писал Раймон Арон, — можно было бы поставить следующую дилемму: либо права человека достигают определенной всеобщности, поскольку благодаря смутности собственной теоретической формулировки они допускают произвольные институты; либо они сохраняют определенную степень точности и теряют свою всеобщность»[112]. Он приходит к выводу: «Так называемые всеобщие права заслуживают подобной характеристики лишь при условии, что они формулируются на настолько неясном языке, что теряют всякое определенное содержание»[113].

Франсуа Де Смет описывает ту же дилемму следующим образом: «Либо мы решаем использовать размытое, лишенное содержания и гибкое международное право, поскольку мы уважаем мировоззрения любых человеческих культур, но, тогда оно, вероятно, будет неэффективным; либо мы занимаем позицию, согласно которой наша культура, то есть культура индивидуальных прав и ценности индивида, превалирующего над коллективом, выше остальных, но такое превосходство всегда будет утверждаться как произвол, поскольку подобное моральное преимущество мы оцениваем согласно нашим собственным посылкам»[114].

Оспаривать всеобщность теории прав — не означает, однако, того, что нужно одобрять какую угодно политическую, культурную или социальную практику просто потому, что она существует. Признавать за народами свободу самостоятельно устанавливать для себя те законы, которые они желают принять, или сохранять свои обычаи и практики, — не значит автоматически одобрять такие законы и обычаи. Свобода суждения сохраняется, и разным может быть лишь вывод, который она позволяет вывести. Если индивид или группа плохо пользуются своей свободой, мы должны осудить лишь это использование, а не саму свободу.

Следовательно, здесь идет речь не о какой–то релятивистской позиции, являющейся, по сути, самопротиворечивой, а, скорее, о позиции плюралистической. Существует множество культур, и эти культуры по–разному отвечают на выражаемые в них стремления. Некоторые из этих ответов могут вполне обоснованно показаться нам спорными. И совершенно нормально осуждать их и отказываться принимать их. Но при этом необходимо допустить, что общество может развиваться в предпочтительном, по нашему мнению, направлении, лишь отправляясь от своих собственных культурных реалий и социальных практик. Эти ответы также могут оказаться противоречащими друг другу. В таком случае следует признать, что не существует верховной инстанции, всеобщей высшей точки зрения, которая позволила бы эти противоречия разрешить.

Впрочем, Раймундо Паниккар убедительно показал то, что можно без труда открыть во всех культурах «гомеоморфные эквиваленты» понятия прав человека, но эти эквиваленты (в Индии — понятие «dharma», в Китае — понятие «li» (ритуал)) не являются ни «переводами», ни синонимами, ни даже аналогами, поскольку представляют собой исключительно свойственные каждой культуре способы отвечать на эквивалентную потребность.

Когда Жозеф де Местр в часто цитируемом тексте утверждает, что он в своей жизни встречал самых разных людей, но никогда не встречал человека как такового, он не отрицает существование природы человека. Он лишь утверждает, что не существует инстанции, в которой эту природу можно было бы схватить в чистом виде, независимо от какого бы то ни было конкретного контекста: принадлежность к человечеству всегда опосредуется определенной культурой или коллективом. Следовательно, ошибочным был бы вывод, будто природы человека не существует: из того, что объективная реальность неотделима от контекста и интерпретации, не следует, что она сводится к этому контексту и что она не более, чем эта интерпретация. «Справедливое по природе […] существует, — подчеркивает Эрик Вейль, — но оно везде отлично. Оно не одно и то же в традиционном сообществе, в политической организации тиранического типа, в современном государстве. Прийти к выводу, что это справедливое по природе существует только у нас, было бы абсурдом, не меньшим, чем утверждение о том, что проблема справедливого по природе ставилась, могла или должна была ставиться повсюду»[115].

В «Хрупком человечестве»[116] Мирьям Рево д’Аллон предложила интересную феноменологию человеческого существования, не в смысле конструирования другого в сфере субъективности, а в перспективе отношений, в которой «смысл человеческого» полагается, прежде всего, как способность обмениваться опытом. Человечество, по ее словам, — это не функциональная категория, а «расположенность совместно проживать в мире»[117]. Из этого можно сделать вывод, что человечество представимо не в форме некоей единой данности, а как совместность общего.

4. По ту сторону прав человека: политика, свобода, демократия

Огюстен Кошен и Жозеф де Местр, Эдмунд Берк и Карл Маркс, Ханна Арендт и Мишель Виллей — большинство критиков идеологии прав человека разоблачали ее универсализм и абстрактный эгалитаризм. Также они отметили, что, лишая человека, права которого она провозглашает, всех конкретных характеристик, эта идеология грозит тем, что ее результатом станет уравниловка и обезличивание. Если допустить то, что главной целью утверждения прав человека является гарантия автономии индивидов, тут же станет ясно, что здесь есть определенное противоречие.

Абстракция прав человека — и есть самая главная угроза их применению на практике. Основная причина в том, что в утверждении абсолютного значения индивида и в то же время равенства индивидов, признанных по существу тождественными друг другу, налицо противоречие. Если все индивиды стоят друг друга, если они, по большому счету, тождественны, если все они «такие же люди, как остальные», вряд ли можно признать личность каждого из них уникальной, ведь они представляются не незаменимыми, а, напротив, вполне заменяемыми. Поскольку они уже не отличаются своими частными качествами, значение будет иметь только их большее или меньшее количество. Иными словами, абстрактная равноценность обязательно вступает в противоречие с заявлением об абсолютной уникальности субъектов: ни один человек не может быть одновременно «уникальным» и в то же время по существу тождественным любому другому. И наоборот, невозможно утверждать уникальную ценность индивида, считая безразличными его личные характеристики, то есть не определяя то, чем именно он отличается от других. Мир, в котором все друг друга стоят, — это не мир, в котором «ничто не стоит жизни», а, напротив, мир, в котором сама жизнь не стоит ничего.

Эту проблему отчетливо разглядел Алексис Токвиль, который напрямую связал рост значения равенства и риск обезличивания в социальной жизни[118]. Позднее она была проанализирована и Ханной Арендт, которая показывает, что полагать человека в качестве чистой абстракции — значит повышать его уязвимость. «Парадокс, скрывающийся в утрате прав человека, — пишет она, — заключается в том, что последняя случается именно в тот момент, когда человек становится человеком вообще […] не представляя ничего иного, кроме своей собственной уникальной индивидуальности, которая, в отсутствие общего мира, где она могла бы выражаться и действовать, теряет всякое значение»[119].

Воспроизводя тезис Ханны Арендт, Андре Клэр подчеркивает «отношение между утверждением абстрактных всеобщих прав и неспособностью прав человека гарантировать самое элементарное уважение к людям как личностям. Собственно, в учении прав человека и тезисе об абстрактном равенстве не учитывается именно то, что не бывает действенных прав без признания различия разных существ. Вот о чем речь: права человека могут быть только правами единичности […] Конечно, из этого следует относительность этих прав, связанная с их действенностью, то есть относительность исторического сообщества. Но дело не только в этом: речь о метафизическом тезисе, то есть тезисе об онтологической разнице: принцип права не в человеке и даже не в базовой всеобщей субъективности, поскольку право есть элемент мира; только онтологическая разница, не признаваемая утверждением абстрактного равенства, придает правам человека всю полноту их смысла, признавая первым делом трансцендентность уже сформированного мира значений […] Речь идет вовсе не об абсолютном праве каждого на отличие, а о признании того, что лишь права, укорененные в традициях и в опыте сообщества, обладают реальной силой»[120].

Несложно напомнить здесь о том, что то самое общество, которое во что бы то ни стало стремилось утвердить права индивида, на деле ввело в строй как нельзя более обременительные механизмы коллективной гетерономии. Теперь мы знаем, что два этих феномена всегда сопутствовали друг другу, хотя бы потому, что лишь государство, быстро ставшее государством всеобщего благосостояния, было в состоянии сгладить пагубное влияние распространения индивидуализма на ткань общества. Но вмешательство государства во все сферы жизни противоречит автономии воли, которая, как считается, должна обосновывать ответственность субъектов права.

Марсель Гоше отмечает: «Освобождение индивидов от первичного принуждения, которое связывало их с сообществом как предшествующим им принципом порядка и при этом окупалось весьма эффективными иерархическими отношениями между людьми, вопреки здравому смыслу и его прямолинейным выводам, не снижало роль авторитета, а, напротив, постоянно способствовало ее расширению. Бесспорная свобода действий, полученная индивидами в самых разных сферах, никоим образом не воспрепятствовала и даже, наоборот, неизменно благоприятствовала формированию обособленного от сферы гражданской автономии и дополняющего ее административного аппарата, все больше отвечающего за руководство коллективом в мельчайших подробностях его жизни […] Чем больше увеличивается право людей на определение своего общества, тем больше организующая деятельность бюрократического государства, прикрывающаяся тем, что именно она гарантирует им осуществление этого права, на самом деле лишает их этой способности»[121].

Что можно сегодня сказать о «царстве прав человека»? В современной жизни вопрос об основаниях практически больше не ставится. Наши современники перестали обосновывать права природой человека с тех пор, как стало известно, что до жизни в обществе не было никакого «естественного состояния», и особенно когда выяснилось, что «природа», если она вообще может нам что–то сказать, ведет в направлении, которое принципиально отличается от идеологии прав. Но не стали наши современники и кантианцами. Скорее, они стремятся сохранить понятие «достоинства», отделив от него любое представление о нравственном законе. «Уважать достоинство другого человека, — отмечает Пьер Манан, — значит уже не уважать то уважение, которое он питает в себе самом к нравственному закону, а все больше уважать сделанный им выбор, каков бы он ни был, покуда в таком выборе осуществляются его права»[122].

Говоря точнее, современная тенденция заключается в превращении в «права» всевозможных требований, желаний или интересов. Индивиды в пределе должны иметь «право» на удовлетворение какого угодного запроса, уже потому, что они могут его сформулировать. Сегодня требовать своих прав — значит просто пытаться максимально увеличить свои прибыли. Появление фигуры потребители прав стыкуется, таким образом, с экономическим идеалом человека, занятого исключительно увеличением полезности. «У Homo oeconomicus, занятого собственной прибылью, — отмечает Ги Рустан, — в мире политики есть аналог, а именно индивид, определяемый своими правами»[123]. Вот почему гражданину все сложнее найти свое место в обществе, политически мыслимом по образцу саморегулирующегося рынка. Права, сведенные к простому каталогу желаний, выписанных в качестве множества потребностей, постоянно размножаются, и больше уже никто не ставит вопрос об их истинном основании. Эта инфляция прав соответствует тому, что Майкл Дж. Сэндел назвал «процедурной республикой», а также утверждению и закреплению фигуры «независимого индивидуалиста» (Фред Зигель)[124].

Так в каком обществе мы теперь существуем — в том, которое «соблюдает права человека», или же в том, которое решило наделить правом все формы желания, «признать» все стили жизни, все способы существования, все предпочтения и ориентации, лишь бы они не слишком мешали предпочтениям и ориентациям соседей? Не ведет ли признание прав человека к узакониванию всех возможных склонностей?

Так или иначе, широкое распространение прав влечет их обесценивание. Симон Гойар–Фабр пишет: «Этот безграничный плюрализм порождает трагическое опустошение: опустошение юридическое, поскольку понятие права растворяется в бесконтрольном движении бесцельных требований; опустошение онтологическое, поскольку отказ человека от личной ответственности ради так называемой коллективной ответственности на деле порождает безответственность […]; опустошение аксиологическое, поскольку полная вседозволенность, являющаяся горизонтом безумного перепроизводства прав, содержит в себе зародыш перехода к крайностям, когда чрезмерность и невоздержанность вот–вот снесут насыпи, преграждающие путь нигилистическому потоку»[125].

Другое следствие, непосредственно связанное с утверждением индивида и его прав, состоит в необычайном росте могущества юридической сферы, которая теперь считается способной самостоятельно регулировать политическую жизнь и умиротворять общество. Токвиль говорил, что в США нет такого политического вопроса, который однажды не получил бы решения в качестве вопроса судебного. Такое положение дел постепенно распространилось и на все остальные западные страны, где полномочия судей постоянно расширяются, а социальные отношения все больше определяются в контексте права. «Политическое пространство становится попросту тем местом, в котором индивиды […], представляемые в качестве рациональных субъектов, движимых личным интересом, но не покушающихся на мораль, соглашаются подчинить свои требования процедуре судопроизводства, которую они считают справедливой»[126].

Проблема в том, что декларации прав, в той мере, в какой они стремятся охватить все возможности, неизбежно оказываются более размытыми, чем национальные законы. Тогда сложность в том, чтобы перевести эти декларации в позитивное право, не нарушая консенсуса, предметом которого они являются. Отсюда парадокс, хорошо описанный Пьером Менаном: «Если в будущем в делах правосудия мы будем полагаться главным образом на права человека, “способ суждения” потеряет определенность. Уделом судей, и в этом весь парадокс, станет постоянно растущий произвол, то есть то, от чего наши режимы как раз и хотели защититься, когда ввели в действие конституционный контроль. Все дело в том, что власть, заметившая, что может действовать произвольно, не замедлит воспользоваться открывшимися возможностями и злоупотребить ими. То есть она будет стремиться к деспотизму»[127].

Международное право, родившееся из вестфальского порядка (1648), сегодня в определенной мере аннулировано идеологией прав человека, которая оправдывает право (или долг) «гуманитарного вмешательства, то есть превентивной войны, которая раньше всегда уподоблялась агрессивной войне. Это право на гуманитарное вмешательство, открыто нарушающее хартию ООН, не имеет никакого прецедента в праве наций[128]. Оно предполагает, что любое государство может по своему произволу вмешиваться во внутренние дела любого другого, также совершенно произвольного государства под тем предлогом, что надо помешать ему «ущемлять права человека». Оправдывая политико–военный интервенционизм, которому теоретически должна была положить конец деколонизация, это право позволяет ряду стран или организаций, утверждающих, что они действуют от имени туманного «международного сообщества», навязывать свое мировоззрение кому угодно, не учитывая ни культурных предпочтений, ни общепринятых либо ратифицированных демократическим путем политических и социальных практик. Легко понять свойственный такой доктрине риск искажения, который попросту открывает дверь бесконечным войнам, раз jus ad bellum заменяет собой jus in hello.

Идея правосудия без границ, конечно, может соблазнить. Однако надо понимать, что такое правосудие сталкивается с непреодолимыми трудностями. В действительности, право не может парить на политикой. Оно может действовать только внутри определенного политического сообщества или же выступать результатом решения нескольких политических образований вступить в тот союз, который они считают нужным. И это означает, что, пока не существует мирового правительства, право на гуманитарное вмешательство обречено оставаться правовой иллюзией.

Всякому правосудию необходима политическая сила, которая служит по крайней мере для его исполнения. В отсутствие мирового правительства силой, которая призвана играть роль глобальной полиции, могут быть только вооруженные силы, достаточные мощные, чтобы никто не мог им противиться. Поскольку же армии всегда служат определенным государствам, это означает, что будет закрепляться гегемония отдельно сверхдержав, и наивно было бы думать, что первым делом они преследуют вовсе не собственные интересы, пусть и прикрывая свои агрессивные действия моралью и правом. Из этого следует, что среди подозреваемых в нарушении прав только слабые понесут наказание, тогда как сильных, которых вряд ли удастся заставить наказать самих себя, никто не потревожит[129]. Но правосудие, не являющееся тождественным для всех, попросту не заслуживает такого названия.

Вспомним замечание Прудона: «Тот, кто говорит о человечестве, желаем обмануть». Карл Шмитт уже отметил, что «понятие человечества является идеологическим инструментом, особенно полезным для империалистической экспансии, и в своей этико–гуманитарной форме оно выступает специфическим средством экономического империализма»[130]. Так или иначе, человечество не является политическим понятием. Следовательно, «глобальная политика прав человека» также является противоречием в определении.

Идея, согласно которой в политике добро может порождать только добро, игнорирует то, что Макс Вебер называл парадоксом последствий. Исторический опыт показывает, что наилучшие намерения часто приводили к катастрофическим результатам. Также история учит нас тому, что право на вмешательство ни разу ни решило ни одной проблемы, поскольку оно, напротив, приводит к их умножению, как мы могли видеть в Косово, Афганистане или Ираке. Демократию и свободы невозможно навязать извне, особенно одним махом. Их формирование может быть результатом лишь местного развития, а не принудительного обращения. Кроме того, суверенные политические образования, атакованные или заклейменные дискурсом прав человека, исчезая, уступают место не мирному и более справедливому порядку, а порождающим социальное напряжение и неравенство суверенным финансово–экономическим структурам, которыми с еще большим произволом распоряжаются мультинациональные корпорации и финансовые рынки. «Идеология прав человека, — констатирует Ален Берто, — призывает не столько к освобождению народов, сколько к полицейским мерам, осуществляемым силами государств»[131].

Едва Французская революция успела провозгласить права человека, как начался Террор, считавшийся средством их осуществления. С 1729 по 1801 гг. Франция проводила политику оккупации, присоединения территорий и завоеваний — и все это во имя «свободы». Право на гуманитарное вмешательство не менее воинственно. «Не исключено, — писал Жюльен Фройнд, — что, раз люди развязывают войну ради “лучшего мира”, однажды они будут сражаться во имя не менее достойных концепций, связанных с правами человека»[132]. К этому мы как раз и пришли. Бернар Кушнер, который не так давно хвалился тем, что «всегда оказывается на стороне тех, на кого падают бомбы, а не тех, кто их бросает», сегодня заявляет: «Превентивная война — это понятие, которое мне представляется не только очень точным, но и приближающимся, наряду с некоторыми другими, к тому, что мы предлагали в качестве обязанности, а потом и права вмешательства»[133]. Но право на вмешательство не только оправдывает превентивную войну. Наделяя провоцируемые им войны моральностью, представляя их в виде «справедливых войн», оно в итоге делает из врага преступника, превращает его в олицетворение Зла: тот, кто ведет войну во имя человечества, обязательно отнимет у своих противников право называться людьми. «Справедливая война» по определению является войной тотальной.

*

Известно, что учение прав человека, определяя права как атрибуты, внутренне присущие человеческой природе, постулируют самодостаточность человека. «Фундаментальные права в собственном смысле слова, — подчеркивает Карл Шмитт, — не более, чем либеральные права человека как индивидуальной личности»[134]. Впрочем, поскольку права человека — это атрибуты изолированного индивида, отвлеченного субъекта, независимого от отношения к себе подобным, ведь он должен в самом себе найти свои основания, эти права не представляются противовесом обязанностей, которые были бы им симметричны. Вначале этот индивидуализм был настолько выражен, что в Декларации 1789 года свобода ассоциаций вообще игнорировалась, как, в целом, и любая форма коллективного права. Точно так же ее авторы осуждали все профессиональные объединения (закон Ле Шапелье, декрет Алларда). Теперь коллективные права признаны, однако и сегодня осуществление прав человека в конечном счете должно касаться исключительно индивида, даже если некоторые из этих прав могут применяться лишь коллективно.

«Современный гуманизм — это абстрактный субъективизм, — пишет Жан–Луи Вюльерм. — Людей он представляет заранее сформированными индивидами, субстанциями, выступающими универсальными носителями одних и тех же атрибутов, готовыми выдвигать одни и те же требования во всех обстоятельствах в соответствии с формальными правилами, выводимыми из одной и той же рациональности»[135]. Очевидно, что из этого индивидуализма или атомизма проистекает контрактуализм: поскольку в начале нет ничего, кроме изолированных индивидов, образование обществ можно объяснить только договором, юридической процедурой, относящейся к области частного права: если рынка еще нет, только такой договор может обойти огромное затруднение, связанное с необходимостью обосновать легитимность общества принципом независимости индивида, то есть «наиболее асоциальным из всех возможных принципов»[136]. Однако в учении прав человека общественный договор не меняет природы индивидов. Общество остается просто суммой индивидуальных атомов, наделенных суверенной волей и в равной мере движимых рациональным стремлением к наибольшей выгоде. Каждый субъект самостоятельно определяет свои цели, к обществу он присоединяется лишь в той мере, в какой оно ему служит. Иными словами, только индивид существует на самом деле, тогда как общество или коллектив — всего лишь абстракция, обманка, некая прибавочная реальность.

Для теоретиков прав в политике, следовательно, нет ничего естественного. По отношению к естественному состоянию она представляет собой искусственную или привнесенную надстройку. Эта надстройка, чтобы быть легитимной, должна служить индивиду и ни в коем случае не определяться в качестве действия, проводимого коллективом: так, во второй статье Декларации 1789 года мы можем прочесть: «Цель всякого политического союза — обеспечение естественных и неотъемлемых прав человека». Следовательно, внутри общества человек первоначально определяется не в качестве гражданина, а в качестве члена «гражданского общества» (или частной сферы), которая сама определяется как часть общества, которая вполне может отстраниться от политической жизни (или публичной сферы). Вот почему теория прав отдает приоритет частным правам индивида. Как пишет Марсель Гоше, «вопрос не в какой угодно версии прав человека, а именно в строго определенной версии, которая состоит в том, что присущность прав личности противопоставляется принадлежности гражданина определенному обществу»[137].

Вначале казалось, что теория прав человека выступает только против одной конкретной политической формы, а именно деспотизма. Но в действительности ее критика бьет по любой форме политики. Ключевая идея состоит в принципиальном, всегда таящемся противостоянии индивида и сообщества или коллектива, к которому он принадлежит. Индивиду якобы всегда угрожает то, что превосходит его индивидуальное бытие, так что лишь утверждая свои прерогативы индивида он может обезопасить себя от этой угрозы. С этой точки зрения, ни общество, ни семья, ни государственные власти, ни социальные отношения, ни даже культуры не воспринимаются в качестве того, что также могло бы дать ему защиту. Отсюда необходимость гарантировать действиям индивида неприкосновенную и «священную» сферу.

Не будет преувеличением сказать, что провозглашение прав с самого начала несет антиполитический смысл. Как отмечает Карл Шмитт, оно означает, что «сфера свобод индивида в принципе является безграничной, тогда как сфера государственных властей — столь же принципиально ограниченной»[138]. С другой стороны, теория прав человека создает радикальную новацию — свободу, независимую от всякого участия в политических делах, свободу индивида, отделенную от свободы политического сообщества, к которому он принадлежит, — такую идею в античности сочли бы «абсурдной, аморальной и недостойной свободного человека». (Карл Шмитт). Наконец, если права в принципе не имеют ограничений, обязанности, напротив, могут быть лишь ограниченными — потому, что они, будучи привязаны к социальной жизни, не могут быть изнанкой прав, присущих природе человека, и одновременно потому, что, с точки зрения теории прав, было бы противоречием мыслить безграничные обязанности по отношению к инстанциям, которые, как считается, всегда несут в себе угрозу индивиду. При таком подходе некоторые вопросы намеренно обходятся стороной, например вопрос о том, действительно ли и в каких именно обстоятельствах у коллектива могут быть права на индивидов, его составляющих. В лучшем случае всякое ограничение прав политической властью может получить статус лишь исключения.

Хорошую иллюстрацию того, как утверждение суверенности индивида обязательно вступает в противоречие с политической организацией общества, можно найти в предпринятых во время Французской революции попытках примирить права человека с правами гражданина, то есть решить вопрос, который во многих отношениях напоминает старую проблему единства души и тела.

Во второй статье Декларации 1791 года утверждается, что единственное предназначение прав гражданина — сохранение прав человека. Это утверждение повторяется в первой статье Декларации 1793 года. Тем самым революционное право стремиться, что совершенно очевидно, примирить субъективное право с объективным, естественное право — с позитивным, гарантировав таким образом объединение гражданского статуса и принадлежности к человечеству. Однако при Революции «естественного» человека на самом деле можно застать только в обличье гражданина. Одна из причин, вероятно, в том, что революционная власть пришла на место уже существовавшей государственной власти, тогда как американские Декларации прав были провозглашены в совершенно ином контексте и были нацелены на собирание нового политического образования из множества осколков и частей[139]. Руссо со своей стороны уже высказался о примате гражданина в своем знаменитом тезисе: «Нужно выбрать, кем быть — человеком или гражданином, поскольку невозможно быть одновременно и тем, и другим»[140]. Составители революционных текстов сами поддерживают гражданскую концепцию прав, которая совмещается с выраженным легицентризмом, причем эта тенденция еще больше закрепляется их желанием прежде всего определить права нации. Утверждение суверенности нации и в самом деле вскоре стало более важной задачей, чем утверждение всеобщих прав индивида. «Нация, — пишет Мона Озуф, — мыслится не в качестве состоящей из свободных и равных индивидов, а в качестве того, что наделено, причем уже с самых первых дней Революции, абсолютным приоритетом»[141]. Определение человека как естественного субъекта, который, чтобы получить признание в качестве субъекта права, должен стать объектом позитивного законодательства, закрепило примат прав гражданина, что одновременно позволило революционной власти легитимировать привлечение частных лиц к политическим делам.

Исследуя под теоретическим углом зрения определение прав человека и прав гражданина в Декларации 1789 года, Карл Маркс в свою очередь отмечает, что в либеральном буржуазном праве совместное развитие двух этих сфер риторически остается возможным, однако на практике оно представляется противоречием, поскольку оно разделяет человека на две части и приписывает ему внутри каждой из сфер цели, которые невозможно ни примирить, ни даже сочетать друг с другом.

Марк не только отлично понимает, что за правом на труд скрывается, прежде всего, власть капитала, но и видит, что вместе с абстрактной всеобщностью «человека», права которого провозглашаются, первым делом утверждаются именно частные интересы. Вот почему он разоблачает формализм прав человека и их присвоение имущим классом, который один только может определить своими законами то, в каких пределах должна осуществляться свобода каждого. Права должны быть применимы ко всем, но на деле они, по существу, ограничены буржуазией. Маркс пишет: «так называемые права человека, droits de l’homme, в отличие от droits du citoyen, суть не что иное, как права члена гражданского общества, т. е. эгоистического человека, отделённого от человеческой сущности и общности […] Речь идёт о свободе человека как изолированной, замкнувшейся в себя монады»[142]. Утверждать, что цель всякого политического союза — это защита прав человека, сводить права гражданина до роли «простого средства для сохранения этих так называемых прав человека» — значит ставить человека как гражданина на службу эгоистическому человеку: «наконец, не человек как citoyen, а человек как bourgeois считается собственно человеком и настоящим человеком […] Реальный человек признан лишь в образе эгоистического индивида, истинный человек — лишь в образе абстрактного citoyen»[143].

Тезис Маркса был специально подвергнут критике Клодом Лефором, который утверждает, что как раз абстракция прав человека, их антиисторический формальный характер составляет их ценность и гарантирует возможность обращения к ним в какой угодно ситуации. По словам Лефора, именно потому, что права человека — это права человека безо всяких конкретных качеств, они могут соответствовать своему определению: «Права человека приводят право к основанию, которое, несмотря на свое именование, не имеет формы, представляется внутренним для него и в этом ускользает от любой власти, которая бы намеревалась им завладеть»[144]. Однако Лефор не объясняет, как такие права, которыми не могла бы завладеть ни одна «власть», могли бы гарантироваться и применяться вне рамок политики, которые сами предполагают определенную власть.

Это поднимает общую проблему осуществления прав. Права человека, в действительности, относятся к современному естественному, а не позитивному праву. И, в отличие от последнего, естественное право само по себе не имеет никакого средства принуждения. Это «безоружное» право, причем современное естественное право еще более безоружно, чем древнее, поскольку оно не признает социальной природы человека. Права, понимаемые в качестве неотчуждаемых атрибутов субъекта, то есть права, соблюдения которых может требовать всякий человек уже потому, что он человек, «сами по себе не имеют юридических аспектов или значения» (Симон Гойар–Фабр). Чтобы у них могли появиться такие юридические аспекты, они должны быть закреплены регламентациями позитивного права, которое мыслимо только внутри определенного общества. По сути, только позитивное право может сказать, кто должен пользоваться подобными правами, кому и в какой мере наносится ущерб в том случае, если они не применяются, и т. д. Иными словами, субъективные права, постулируемые в качестве чего–то внешнего факту социальности, реальной действенности могут достичь только в социальных рамках. И это первый из парадоксов. Режи Дебре резюмирует его так: «Тот, кто желает быть просто индивидом, чтобы пользоваться всей полнотой свободы, забывает, что не бывает прав человека без юридической формы того или иного государства»[145].

Второй парадокс проистекает из трудности, связанной с тем, что права человека пытаются поставить выше позитивного права, будто бы любая политическая власть должна сначала признать их, допуская при этом, что практическая ценность этих прав зависит от способности самой этой политической власти их применять. Еще Бентам раскритиковал эту апорию контрактуализма, заключающуюся в том, что права гражданина основываются на правах человека, тогда как вторые могут реально существовать лишь на основе первых. «С одной стороны, — отмечает Жюльен Фройнд, — требуют соблюдать эти права точно так же, как соблюдают положения позитивного права, но, с другой, более или менее ясно подразумевается, что действенность этих прав не должна зависеть от обычных законодательных органов, поскольку они претендуют на всеобщность»[146].

Этим ставится и еще более общий вопрос об отношениях между политикой и правом. Идеология прав человека, как мы отмечали, предпосылает факту социальности естественное право и выводит из этого аргумент, позволяющий ограничить прерогативы политического. Однако праву, поскольку само по себе оно бессильно, чтобы осуществляться, всегда требуется нечто иное, отличное от него. Как пишет Марсель Гоше, «точка зрения права не позволяет объяснить те рамки, в которых царит право. Именно в этом пункте необходимо перейти к политической точке зрения. К этому нас склоняют сами ограничения идей правового обоснования»[147].

Противоречие между правами человека и гражданина, то есть человека, рассматриваемого в качестве члена определенного политического сообщества, обнаруживается и в спорах, сопровождавших формирование так называемых прав «второго поколения», то есть коллективных или социальных прав.

Эти права второго поколения (право на труд, на образование, на медицинскую помощь и т. д.) — совсем не той природы, что индивидуальные права. Часто их называют «правами–равенством», противопоставляя «правам–свободам», а также «правами на что–то», отличными от «прав чего–то», или же «rights of recipience», отличными от «rights of action»[148]. Они представляют собой, прежде всего, права нечто требовать, позволяющие членам общества запрашивать и получать те или иные услуги и пособия от государства. То есть это уже не столько естественные атрибуты, сколько атрибуции или прерогативы, которые определенное общество, достигнув некоей стадии своей истории, считает возможным и должным предоставлять своим членам. Они не только «требуют организованного гражданского общества, которое будет гарантом их эффективности»[149], но и — в той мере, в какой они опираются на понятие солидарности, — предполагают факт социальности и не могут выводиться из дополитической природы индивида. Наконец, в противоположность правам первого поколения, которые в принципе безграничны (невозможно ограничить их, не ущемив то, что их основывает), они как раз ограничены, поскольку каждое право на требование чего–либо от другого ограничено способностями предоставить услуги и средствами этого другого.

Если теория индивидуальных прав стремится ограничить власть и авторитет государства, введение коллективных прав превращает государство в главный инструмент их осуществления. Государство должно теперь не сокращаться, ограничиваться и держаться в стороне, а, напротив, участвовать в делах, интересоваться и даже играть роль исключительного поставщика постоянно растущего числа услуг. «Если признается, что социальные права имеют характер “права требовать”, — пишет Жан–Франсуа Кервеган, — значит за политией признается и ей предоставляется достаточно власти над ее членами, чтобы она могла гарантировать последним пользование этими правами, несмотря на возможное противоречие между частными интересами, а также расхождение некоторых из этих интересов с мерами, способными нанести им ущерб»[150].

Такова причина враждебности либеральных кругов к коллективным правам, которые они в лучшем случае считают «прекрасными идеалами»[151], то есть благими пожеланиями, не имеющими реальных оснований. И если некоторые из этих прав можно свести к индивидуальному уровню, другие в действительности не могут распределяться — их получателями являются не индивиды, а коллективы. Например, право человека говорить на своем языке неотделимо от права группы, которая практикует этот язык, и это второе право обуславливает первое. Следовательно, либеральный индивидуализм отвергает саму мысль о том, что коллективности можно приписать черты индивида, в данном случае права, и постулирует, что ценность того или иного блага зависит от его соответствия принципу уважения, которого заслуживает исключительно индивид. Вот почему Хайек страстно опровергает социальные права, поскольку они вытекают из распределительной справедливости: «Всякая политика, полагающая своим идеалом материальную распределительную справедливость, необходимым образом ведет к разрушению правового состояния»[152]!

Поэтому нет смысла отрицать, как это делает Клод Лефор[153], глубину «межпоколенческой пропасти» между индивидуальными правами и коллективными. Различие между ними — это различие качественное, а не количественное. Это качественное различие выходит за пределы классической антиномии равенства, уподобленного справедливости, и свободы[154]. С одной стороны, индивидуальные права могут выступать препятствием осуществлению коллективных прав, если только не наоборот (вот почему либералы и социалисты обвиняют друг друга в том, что первые нарушаются во имя вторых или, наоборот, что вторые нарушаются во имя первых). С другой стороны, ряд публичных и социальных благ не являются делимыми, а это означает, что они имеют смысл только при холистическом восприятии социального действия. Из введения этих коллективных прав вытекает признание важности понятия принадлежности к определенному обществу или группе, которые, собственно, и становятся субъектами права, от чего всегда отказывалась классическая теория прав человека. Для либералов это повод раскритиковать социальные права. Но можно прийти и к противоположному выводу: социальные права уже потому, что они являются социальными, надежнее тех, что выведены из абстрактной «природы» индивида, особенно когда они позволяют вернуть уважение понятию распределительной справедливости.

*

В общественном мнении борьба за права человека часто представляется одной из сторон борьбы за демократию. «Полная демократизация Европы, — заявил в 1990 году Хавьер Перес де Куэльяр, в то время — генеральный секретарь ООН, — станет утверждением всеобщего характера Декларации прав человека»[155]. То же мнение с тех пор не раз высказывали Фрэнсис Фукуяма и многие другие авторы. Если принимать эту точку зрения, получается, что демократия и права человека развиваются в одном ритме. Два этих термина не могут противоречить друг другу. Более того, они становятся синонимами.

Но эта позиция неоднократно оспаривалась. Жюльен Фройнд, задаваясь вопросом об отношении между демократией и правами человека, говорил, что «оно не очевидно». Их уравнивание, — пишет Жан–Франсуа Кервеган, — является по меньшей мере «проблематичным»[156]. Мириам Рево д’Аллон говорит, что это отношение «не само собой разумеющееся»[157]. И причин для таких заявлений несколько.

Первая состоит в том, что демократия — это политическое учение, тогда как права человека — учение юридическое и моральное, и между учениями двух этих типов согласие не рождается само собой. Являясь политическим режимом, демократия вполне естественно стремится ограничить то, что не является демократическим, или, говоря шире, то, что не является политическим. Теория прав, напротив, стремится ограничить прерогативы политического. Но главное, здесь та же ситуация, что с правами человека и гражданина: у демократии и прав человека не один и тот же субъект. Идеология прав человека не желает знать никого, кроме абстрактных индивидов, а демократия знает только граждан. Следовательно, даже если они пользуются одной и той же юридической риторикой, права гражданина (равенство перед законом, свобода петиций, равное избирательное право, равный доступ к государственным постам сообразно способностям) фундаментально отличны от прав человека. Они являются не атрибутами человека как человека, а способностями, связанными не только с определенным политическим режимом (демократией), но и, что самое важное, с принадлежностью к той или иной группе (данному политическому сообществу). Теория прав человека наделяет правом голоса всех людей без разбора, просто потому что они люди («один человек — один голос»). Демократия дает право голоса всем гражданам, но отказываем в нем негражданам. «Демократические права гражданина, — пишет Карл Шмитт, — предполагают не свободного индивида во внегосударственном состоянии “свободы”, а гражданина, проживающего в государстве […] Поэтому они по самой своей сущности имеют политический характер»[158].

С другой стороны, демократический режим стремится к согласию народа, которое обычно выражается посредством голосования. В конечном счете, демократия — это режим, который закрепляет суверенитет народа. И наоборот, дискурс прав человека исходно подается в качестве моральной достоверности, всеобщей истины, которая должна приниматься повсюду уже в силу ее всеобщности. Его значение, следовательно, не зависит от демократической ратификации. Более того, оно может расходиться с ней.

«Проблематика прав человека, — отмечает Рево д’Аллон, — относится к обоснованию через индивида, то есть к проблеме естественных прав индивида, которая неизбежно расходится с требованиями суверенитета»[159]. Это расхождение может принимать две формы. С одной стороны, в той мере, в какой вдохновлявшееся теорией прав человека международное право, то есть право на вмешательство, предполагает ограничение суверенитета государств и народов, оно равным образом ведет и к ограничению народного суверенитета в любом демократическом государстве. С другой стороны, из–за условий, при которых была сформулирована теория прав человека, даже голосование может теперь признаваться суверенным только в той мере, в какой оно не противоречит постулатам этой теории. Как поясняет Ги Хааршер, с точки зрения прав человека, «демократический принцип может действовать лишь в узких границах, которые являются, собственно, границами философии прав человека: если предположить, что один–единственный индивид будет защищать эти права от мнения большинства, решившего их нарушить, с точки зрения контрактуалистской философии, именно этот одиночка будет занимать легитимную позицию»[160].

Демократические голоса, которые не соответствуют правам человека, следовательно, тут же отвергаются как «иррациональные» и нелегитимные. Та же самая идеология выступает против того, чтобы у народа спрашивали, к примеру, посредством референдума, мнение по некоторым слишком «болезненным» вопросам. В этом контексте вполне уместным оказывается разоблачение «популизма»: когда речь заходит о «правах человека», народ начинают подозревать в том, что далеко не всегда он способен на правильные мысли.

«Из признания и провозглашения прав человека, — пишет также Жан–Франсуа Кервеган, — следует то, что на суверенитет, будь он монархическим или народным, налагают непреодолимые ограничения»[161]. Однако всякое ограничение народного суверенитета представляет собой посягательство на само основание демократии. Оно равноценно тому, что граждан обязывают подчиняться не только тем руководителям, которых они сами же и выбрали. Из него вытекает то, что верховным авторитетом, которому граждане должны подчиняться, является уже не авторитет избранных руководителей, а авторитет международных организаций и юрисдикций, члены которых, выступая едва ли не от имени истины, данной в откровении, вообще не обладают демократической легитимностью. Поскольку народный суверенитет ограничивается определенными оговорками, налицо возврат к политической и социальной гетерономии[162].

Примечательно то, что сегодня авторитарные правительства гораздо чаще упрекают не в том, что они нарушают правила демократии, а в том, что они не «соблюдают права человека». Чтобы как–то справиться с политической нестабильностью, сковывающей глобальное расширение рынков, Трехсторонняя комиссия, созданная в 1973 году и включавшая в качестве главных теоретиков Сэмюэля Хантингтона и Збигнева Бжезинского, выразила пожелание ограничить сферу демократических практик в странах третьего мира. «Чтобы удовлетворить два этих требования — ограничения демократии и сохранения капитализма, — пишет Эдмон Жув, — было найдено специальное снадобье: идеология прав человека»[163].

Переопределение демократии как «режима, который соблюдает права человека», то есть, в конечном счете, ее сведение к демократии либеральной, является, следовательно, интеллектуально несостоятельным[164], однако в политическом отношении весьма выгодным, поскольку оно позволяет отвергнуть всякое политическое решение, расходящееся с идеологией прав человека, объявив его противоречивым. Жан–Фабьен Спиц констатирует, однако, то, что подобный подход сам является противоречивым, поскольку «утверждать, что права индивидов зависят от разума и природы и при этом исключать их из списка вопросов, обсуждаемых теми, кто наделен разумом, — значит подрывать их рациональное основание»[165]. (В действительности, антидемократическим может быть объявлено только такое голосование большинства, которое приводит к отмене демократии, поскольку подобное решение противоречило бы цели, для которой голосование выступает всего лишь средством).

«Невозможно сказать ничего конкретного о политике прав человека, — писал Клод Лефор, — пока не исследовано то, имеют ли эти права собственно политическое значение». В поворотной статье 1980 года Марсель Гоше утверждал именно то, что «права человека — это не политика»[166]. В этой статье он, соответственно, определил «величайшую опасность, которую скрывает в себе возвращение к правам человека и которая заключается в том, что есть вероятность снова попасть в колею и тупики мысли, противопоставляющей индивида обществу, уступить старой иллюзии, уверившись в том, что можно опираться на индивида и отправляться от него, его требований и прав, чтобы прийти к обществу. Словно можно было бы отделить поиск индивидуальной автономии от стремления к автономии общественной»[167]. В заключении он писал: «Права человека — это не политика, поскольку они не позволяют нам увидеть то общество, в которое они помещены. Они могут стать политикой лишь при том условии, что мы сможем признать отчуждающую динамику индивидуализма, которую они несут в себе в качестве своей естественной составляющей, и найдем средства ее преодоления»[168].

Двадцать лет спустя Гоше опубликовал новую статью, в которой он возвращается к той же проблематике, углубляя ее[169]. Здесь он уже не ограничивается утверждением, что «политика прав человека» ведет к коллективному бессилию. Он показывает также, что демократия, желая следовать подобной политике, подрывает «основания, на которых она покоится, и уничтожает те инструменты, которые ей нужны».

Как он поясняет, идеология прав человека выделяет внутри обществ юридическую составляющую в ущерб политической и социально–исторической: «Мы являемся свидетелями реванша права и, соответственно, заката политического и социально–исторического»[170]. Эта идеология, кроме того, отстаивает строго индивидуальные права. И «если на горизонте прорисовывается опасность, она в ослаблении коллектива перед требованием индивидов»[171]. В действительности, любая демократическая политика должна признать то, что общество, за которое она отвечает, превышает простую сумму индивидуальных составляющих, иначе в нем просто не было бы общей воли. Вот почему «политика прав человека в качестве демократической политики просто несостоятельна. Она терпит поражение в том, что способствует формированию общества, общий план которого ускользает от его членов. Она, конечно, может расширить прерогативы индивида в обществе; чем больше ей это удается, тем больше расплывается образ всей совокупности индивидов в целом; и тем меньше она становится понятной и управляемой […] Политика прав человека поворачивается спиной — и иначе она не может — к перспективам подлинного самоуправления коллективности»[172].

Итак, как уточняет Гоше и в других текстах, демократия «является и должна быть самоуправлением коллективности в целом, а не только в частях. Она является и должна быть самоуправлением политического сообщества как такового, иначе правовые прерогативы членов и составляющих этого сообщества тут же окажутся иллюзорными. Демократия прав — это усеченная демократия, которая теряет из виду собственно политическое измерение демократии; она забывает факт политического сообщества, факт, на уровне которого в конечном счете как раз и определяется бытие демократии […] Утверждение индивидуального субъекта права во всей полноте его прерогатив влечет сокрытие коллективного политического субъекта демократии»[173].

«Есть два основных способа мыслить метаполитическое человечество, то есть человечество, которое превзошло или преодолело свое политическое состояние, — отмечает Пьер Манан. — Это человечество, организованное правом, и человечество, живущее нравственно»[174]. В идеологии прав соединяется и то, и другое, и именно по этой причине она не может не упустить политическое. Но она упускает его еще и потому, и это главная причина, что ее субъектом выступает абстрактный человек, полагаемый в своем «естественном состоянии», то есть в состоянии досоциальном. Ханна Арендт уже отметила: «Именно потому, что философия и теология всегда занимаются человеком, а все их положения были бы столь же точными и тогда, когда осталось бы только один или два человека или когда бы все люди были тождественными, они так и не нашли философски значимого ответа на вопрос: что такое политика?»[175].

Понятие индивида, на котором основывается весь дискурс прав человека, — это понятие, отличительным признаком которого является бедность, поскольку единственное, что определяет индивида, — это то, что он индивид. (Можно даже спросить себя, разумно ли в таком случае приписывать ему что бы то ни было еще.) Согласно доктрине прав, именно полагая человека в качестве индивида, мы достигаем его сущности. В действительности же, человек, лишенный всех своих конкретных характеристик, вовсе не является «человеком в себе». Он становится просто никем, поскольку «Он утратил качества, которые позволяют другим относится к нему как подобному»[176]. «Неспособность прав человека пройти испытание политической и исторической реальностью, — пишет Мариам Рево д’Аллон, — свидетельствует, главным образом, о тупиках натуралистической концепции, которая неизбежно обращается в свою противоположность. На деле, то есть при действительной утрате политических качеств, считавшихся существенными, открывается вовсе не вечный субстрат природы человека, а полная неопределенность, лишенная всякого смысла»[177].

Первые теоретики прав человека имели все основания ссылаться на природу человека. Но противоречивой оказалась выработанная ими идея этой природы. Сегодня, да и собственно уже давно, мы знаем, что человек — это существо общественное, что существование человека не предшествует сосуществованию людей, короче говоря, что общество — это горизонт, в который с самого начала вписывается присутствие человека в мире. Точно так же, как не бывает бестелесного духа, индивид всегда расположен в определенном социально–историческом контексте. Принадлежность человечеству, следовательно, никогда не бывает непосредственной и всегда опосредована: человечеству мы принадлежим лишь благодаря особому коллективу или данной культуре. То есть человек не может определяться просто как индивид, поскольку он всегда живет в некотором сообществе, в котором он соотносится с ценностями, нормами, общими значениями, причем совокупность этих отношений, практик и, одним словом, всего того, что его окружает, — не нечто добавленное и вторичное по отношению к его Я, а, напротив, то, что для него конститутивно.

Чтобы жить и жить хорошо, человеку нужно сообщество. Но «знаменитое высказывание Аристотеля, гласящее, что человек — это политическое животное, означает не только то, что человек по природе своей создан для жизни в обществе; но и то, что человеку по его природе нужно вести политическую жизнь, активно участвовать в жизни политического сообщества»[178]. «Мы называем правосудным, — писал Аристотель, — то, что для взаимоотношений в государстве создает и сохраняет счастье, и все, что его составляет»[179].

Однако просто невозможно мыслить и организовывать политический организм в рамках строгого индивидуализма. «Общество не в большей степени делится на индивидов, чем геометрическая поверхность на линии, а линия — на точки» — писал уже Огюст Конт[180]. А в наши дни Раймундо Паниккар говорил: «Индивид — это отдельный узел; а человек — это вся ткань, которая вокруг этого узла, фрагмент всей той ткани, что составляет реальность […] Бесспорно, что без узлов ткань распадется; но без ткани не было бы и самих узлов»[181]. Из этого следует, что любой политический проект предполагает ту или иную форму холизма. С точки зрения холизма, общество предшествует индивиду, как «целое необходимо предшествует части» (Аристотель). Однако части, включенные в целое, не сводятся к этому целому, и в этом холизм отличается от коллективизма. Главное отличие в том, что при коллективизме социальные структуры полностью подчиняют себе индивидов, тогда как при холизме от социальных отношений зависят именно способности индивидов. Эта зависимость не имеет причинной природы, однако она конститутивна и взаимна. С этой точки зрения, общее благо — это не собственное благо целого и в то же время не просто сумма частных благ: это благо, общее частям и целому.

Следовательно, если согласиться с тем, что для защиты и укрепления прав сначала надо утвердить политическое, вполне очевидно, что, атакуя политическое, постоянно пытаясь сократить его прерогативы, теория прав подрывает основания своей собственной реализации. Человек может обладать правами лишь в рамках политики, в политическом жизненном мире, разделяемым сообществом, поскольку всякое право зависит от социально–политических условий, в которых оно было утверждено[182]. И если формальные права — это права, лишенные значения (права на труд недостаточно для того, чтобы найти работу, право на образование не слишком–то важно, если государственные органы не имеют финансовых средств, чтобы гарантировать бесплатное образование), точно так же и индивид сам по себе не может быть подлинным субъектом права. Права могут быть лишь предикатами статуса гражданина. «Если человек достигает уровня человечества, становясь гражданином, — отмечает Мириам Рево д’Аллон, — то есть получая политический статус, и если, обратно, он теряет свои собственно человеческие качества, утрачивая тот же статус, права человека предполагают применение, которое коренится в бытии–гражданином»[183]. И наоборот, люди могут приобрести права лишь внутри определенной политии, в контексте существования, который гарантирует им конкретную способность ими воспользоваться. А это означает, что в конченом счете права утверждают и выражают различие между людьми, а вовсе не тождество[184].

Но нужно пойти дальше и задаться вопросом о самой возможности продолжать говорить на языке прав. Поскольку теория прав человека внутренне связана с либеральной идеологий, любая попытка дать ей новую, не либеральную формулировку скорее всего потерпит провал. Стоит понять, что права, к которым обычно обращаются, — это не столько права, сколько обязанности правителей и, соответственно, способности и свободы, которые подчиненные могут законно требовать в том случае, если им в них отказано.

Конечно, речь совсем не о том, чтобы отдать защиту свобод на откуп идеологии прав человека, и еще меньше о такой критике последней, которая пыталась бы легитимировать деспотизм. Напротив, речь о том, чтобы показать, что необходимая борьба против всех форм тирании и угнетения — вопрос фундаментально политический, а потому он и решаться должен политически. Иными словами, речь о том, чтобы выйти за пределы юридической сферы и поля нравственной философии и заявить, что власть политического авторитета должна быть ограниченной не потому, что у индивидов по самой их природе есть неограниченные права, а потому, что полития, в которой царствует деспотизм, — это плохое политическое общество, а необходимость сопротивления угнетению вытекает не из врожденного права, а из того, что политическая власть должна уважать свободу членов общества. Короче говоря, люди должны быть свободны не потому, что «у них есть на это право», а потому, что общество, где уважаются фундаментальные свободы, в политическом отношении лучше общества, в котором они не уважаются, не говоря уже о том, что оно предпочтительнее в моральном плане.

Из всего это следует, что принципиальную роль следует вернуть гражданству, понимаемому как активное участие в публичной жизни, а не в качестве понятия, ставшего инструментом для получения прав. «Согласие с минимальными требованиями демократического политического порядка, то есть с полным равенством прав и обязанностей каждого, — пишет по этому поводу Жан–Франсуа Кервеган, — ведет к отказу от всякого метафизического, антропологического или даже морального обоснования прав человека, и прежде всего фундаментальных из их числа, и переходу к чисто политическому обоснованию, которое, соответственно, опирается исключительно на принцип гражданского равенства индивидов–граждан (а не естественного равенства, поскольку нет ничего менее эгалитарного, чем природа)»[185].

Равным образом мы приходим к реабилитации понятия принадлежности определенному политическому сообществу, без которого свобода, равенство и справедливость остаются всего лишь бездейственными абстракциями. Такая принадлежность, никоим образом не изолируя индивида и не угрожая его бытию, дает ему, напротив, «возможность быть значимой единичностью, — пишет Рево д’Аллон. — Чтобы “политически” обосновать права человека, политику и гражданство нужно мыслить не только во вторичном горизонте гарантии субъективных естественных прав, но и как первичное условие, которое обосновывает действенное осуществление совместной жизни. При этом — два этих момента очевидно связаны — также надо пересмотреть вопрос индивидуалистического обоснования социального и начать мыслить индивидуальную единичность через единичность принадлежности или даже множественную единичность. Последняя опирается не на индивидуальное обоснование, а на отношение к общему миру. Поскольку, если “право на обладание правами” неотделимо от принадлежности к организованному политическому сообществу, которое именно по этой причине не сводится к ассоциации индивидов, незаменимая единичность человека обусловлена не своим самодостаточным основанием, а принадлежностями к той или иной группе, которые дают возможность его индивидуации»[186].

Наконец, нужно отказаться от той идеи, что всегда есть противоречие между индивидуальной свободой и социальной жизнью, переопределив в то же время свободу в том смысле, который бы соответствовал «свободе древних» в понимании Бенжамена Констана и «позитивной свободе» Исайи Берлина, которая неотделима от активного участия в публичной жизни, тогда как свобода Нового времени или негативная свобода заключается в ряде прав, позволяющих отказаться от этого обязательства.

Свобода — не только личная возможность. Для осуществления ей требуется определенное социальное пространство. Вот почему нельзя довольствоваться определением, фигурирующим в четвертой статье Декларации прав 1789 года: «Свобода состоит в возможности делать все, что не наносит вреда другому». С одной стороны, индивидуальная автономия и свободное осуществление способностей и потенций — не субъективные права, поскольку они, напротив, соответствуют острейшей социально–политической необходимости. (Например, государственное образование, не может быть результатом некоего «права на образование», иначе оно было бы бесплатным, но факультативным. Обязательным оно становится именно из–за признания того, что образование составляет социальное благо). С другой стороны, индивидуальная свобода никогда не выполняется в обществе, которое само не свободно, а это означает, что не бывает частной свободы без свободы публичной. «Цель древних состояла в разделении общественной власти между всеми гражданами одной страны», — писал Бенжамен Констан[187]. Это означает, что и свобода первоначально является политической проблемой, а не правовой. Подобная свобода предшествует правосудию и определяет его, но не является его результатом.

Добавим к этому, что один из лучших способов защитить свободы заключается в применении принципа субсидиарности, согласно которому вышестоящему органу власти должны передаваться только те задачи, которые не могут быть решены на более низких или на местном уровнях. Этот принцип позволяет, таким образом, вернуться к более строгой концепции права: установить (восстановить) право — не значит путем властного акта наделить индивидов правом получать нечто, а значит дать им то, что им причитается, или же вернуть им на индивидуальном и коллективном уровне, причем вполне конкретно, то, что было у них несправедливо отнято какой–то третьей стороной или государством.

*

Историки часто называют английскую Великую хартию вольностей, принятую 15 июня 1215 года, первым текстом, в котором были «конституционно» провозглашены права человека. Такая интерпретация анахронистична. Так же, как и предшествовавшая ей испанская Великая хартия, принятая при короле Альфонсе VII Императоре в 1188 г., английская Великая хартия — это документ, который ограничивается политическим установлением политических свобод. Карл Шмитт подчеркивает, что «с исторической точки зрения, она является не более, чем одним из многочисленных для Средневековья примеров соглашения между принцем и феодальными сеньорами»[188]. В действительности, речь идет о публично–правовом договоре, имевшем форму уступки со стороны короля и гарантировавшем феодальной аристократии ряд свобод и защиту от возможных злоупотреблений со стороны королевской власти. То же самое можно сказать о «Хабеас корпус акте» 1679 года (гарантии от незаконных арестов) и Билле о правах 1688 года, по поводу которых Шмитт пишет: «Всё это нормативно–правовые или договорные акты, гарантировавшие права баронов или английских граждан, которые в результате постепенного развития приобрели характер современных принципов, но исходно не имели смысла фундаментальных прав»[189].

Так или иначе, свобода — это изначальное европейское понятие. Древняя Греция первой провозгласила преимущества свободы. Но именно на Севере Европы ее ценность всегда превозносили. Уже Тацит говорил о том, что был поражен, узнав, что у германцев королей выбирали и что полномочия, позволяющие их назначать, всегда принадлежали народным собраниям. Он добавляет, что германцам не известны обязательные налоги, поскольку они признают только добровольные пожертвования. То, что римский историк говорит о статусе женщин, также показывает, в какой мере свобода личности в северных странах признавалась с самых незапамятных времен.

Во Франции, где королей перестали избирать только с Людовика IV, этот идеал свободы сохранялся на протяжении всего Средневековья. Описывая феодальный режим, Фюстель де Куланж говорит: «Находясь на вершине иерархии, король был окружен своими главными вассалами. Каждый из них был окружен своими собственными вассалами, и без них он не мог вынести ни малейшего суждения […] Король не мог ни издать новый закон, ни изменить уже существующие законы, ни ввести новый налог без согласия страны […] Если внимательнее рассмотреть институты этого режима и если изучить их смысл и охват, можно понять, что все они были направлены против деспотизма. Каково бы ни было многообразие, царившее, как может показаться, в этом режиме, есть одна вещь, которая гарантировала его единство, а именно устойчивый страх абсолютной власти. Я думаю, что нет другого режима, которому бы в большей мере удалось исключить возможность произвола […] Феодальная система была ассоциацией свободных людей»[190].

Конец феодального режима ознаменовался разложением этой системы под влиянием римского авторитаризма и под ударами центрального государства. Постепенно наследственная королевская власть ввела в строй административно–юридическую централизацию, нанесшую ущерб промежуточным органам и региональным собраниям. И если общинная революция закрепила власть нарождающейся буржуазии, региональные парламенты перестали быть собраниями пэров, превратившись в собрания королевских чиновников. Монархия, став абсолютной, нашла поддержку в буржуазии и приступила к устранению последних следов сопротивления знати.

Но при этом во Франции всегда сохранялись теоретики, которые разоблачали централизацию, административно–юридическую рационализацию и абсолютизм королевской власти, являвшийся попросту слепком с божественного абсолютизма. Иногда эта критика велась от имени «основных законов королевства», иногда апеллировала к древним кельтским или германским свободам. Как скажет Монтескье, чтобы напомнить об аристократическом, германском происхождении идеи свободы, система свободы «была найдена в лесу». Тот же аргумент начиная с конца XVII века разделяло все «германистское» течение (Анри де Буленвилье, Ле Лабурер, Луи Андриен Ле Паж), которое всеми силами боролось с «романским» течением (аббат Дюбо, маркиз Аржантон, Жако–Нико ля Моро). По примеру Альтузия и монархомахов, главных противников теорий Жана Бодена, эти борцы неустанно повторяли то, что в прошлом короли никогда не имели абсолютной власти. Некоторые, как Буленвилье[191], защищали учение о народном суверенитете и тезис об изначальной нации, в которой имущество было общим. Позднее это учение будет развито Огюстеном Тьерри.

Другое весьма интересное течение — гражданский республиканизм (или гражданский гуманизм), об основных принципах которого напомнили нам уже в наши дни такие авторы, как Джон Г. А. Покок, Квентин Скиннер, а позже и Филипп Петти. Эта школа мысли ссылается главным образом на римскую республиканскую традицию (Саллюстия и Тита Ливия), а также на Грецию (Полибия и Аристотеля), Макиавелли, флорентийских и венецианских гуманистов, английских республиканцев, наконец на Монтескье, Руссо и Джефферсона[192].

В Англии неоримская теория гражданской свободы появляется в XVII веке. Ее представители — Генри Паркер, Джон Мильтон, Элджернон Сидни и, главное, Джеймс Харрингтон — выдвигают строго политическую концепцию свободы и выступают в защиту тезиса парламентского и народного суверенитета, что навлекает на них яростную критику Томаса Гоббса. С их точки зрения, понятие гражданской свободы связано с классическим идеалом «civitas libera» или «свободного государства», возрожденным во времена итальянского Ренессанса защитниками республиканской «liberté», в частности Макиавелли в его «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» (1514-1519). Когда они говорят о «естественных правах и свободах», они всегда отправляются не от индивида, а от того, что Мильтон и Харрингтон называют «общей свободой» (common liberty), «свободным правлением» (free government) или «республикой» (commonwealth). Превознося «гражданские добродетели», сторонники неоримской концепции в то же время реабилитируют политическое, поскольку публичные институты могут благоприятствовать применению этих добродетелей (ориентированных, однако, прежде всего на нравы, традиции и социальные практики). Их главный тезис в том, что человек может быть по–настоящему свободным только в свободном государстве. То есть они отвергают тезис, согласно которому только сила принуждения угрожает индивидуальным свободам, и подчеркивают то, что коллективная жизнь в состоянии зависимости уже составляет источник и форму принуждения. «Свободное государство, — пишет Квентин Скиннер, — это сообщество, в котором действия политического тела определяются объединенной волей его членов»[193]. В подобном государстве законы должны применяться с согласия всех членов политического тела, а из этого следует активное участие в публичной жизни, а также отвержение абсолютной монархии как тирании.

С этих позиций, свобода вовсе не должна развертываться преимущественно в частной сфере, которой всегда грозит политическая власть: напротив, быть свободным — значит прежде всего иметь возможность участвовать в решениях, местом которых является общественно–политическая жизнь, избегая ограничения или принуждения и поддерживая этими решениями коллективные свободы. Свобода в таком случае становится формой социального отношения: я не могу быть свободным, если другие члены моего сообщества не свободны в той же мере. А это означает, что свобода может быть только сообща разделяемой, тогда как правила, которым подчиняются члены политического сообщества, составляют их общее достояние. Кроме того, закон перестает быть врагом свободы, поскольку вмешательство публичных властей может помочь ее осуществлению. Коллективность управляется сама собой, но не через права, а благодаря участию всех ее членов.

«Первая отличительная черта республиканской политической философии, — пишет Жан–Фабьен Спиц, — это утверждение того, что права, которыми обладают граждане, определяются не философским разумом, исследующим природу, а совместным обсуждением, в котором люди пытаются отстраниться от своей предвзятости, вступив в естественный для них спор и достигнув норм, которые каждый может счесть законными […] Кроме того, правило теперь является выражением уже не совокупных интересов наибольшего числа людей, а общего убеждения»[194]. Таким образом, республика состоит из «граждан, которые ставят вопрос не только об институциональных условиях, наиболее благоприятных для их собственных интересов, но также и о нормах законного и морально приемлемого коллективного существования»[195].

Жан–Фабьен Спиц уточняет также: «Республиканцы […] отказываются понимать права в качестве лишь инструментов, необходимых для выполнения совокупности основных обязанностей, обоснованных природой и навязанных извне каждой человеческой воле. Напротив, они стремятся понимать права как продукт демократического обсуждения того образа жизни, который мы намереваемся вести коллективно, и тех общих принципов, на основе которых желают объединиться члены республики […] Следовательно, республиканцы полагают, что есть нечто совершенно ошибочное в идее несоциальных прав, предшествующих любому собственно политическому обсуждению: права — это не качества, привязанные к индивидам вне любого политического общества, а характеристики, которые могут принадлежать исключительно гражданам; это не естественные “козыри”, которыми индивиды могли бы побить решения коллективности, членами которой они являются, а принципы существования, на которых строятся общества»[196].

Теория гражданского республиканизма, которую в англосаксонских странах начиная с XVIII века постепенно смещает либерализм, иногда сближалась с положениями коммунитаристской школы, с которой она, однако, в некоторых пунктах расходится (в частности, у Филиппа Петти).

Коммунитаристская критика прав человека, во многих отношениях продолжающая гегелевскую критику Канта, коренится в содержательной концепции блага. Коммунитаристы подчиняют справедливость уважению ряда безусловных благ, конститутивных для счастливой жизни, что позволяет оспорить либеральную концепцию прав. Утверждая, что дискурс прав человека игнорирует не только культурное разнообразие, но также и социальную основу личной идентичности, они показывают, что права, принадлежащие субъекту, отделенному от всякой коммунитарной связи или, по крайней мере, всегда готовому отозвать все свои обязательства, из этой связи проистекающие, всегда лишены смысла, поскольку, напротив, именно факт принадлежности к определенному коллективу задает смысловой горизонт, в котором можно обладать правами: если нет общего социального блага, права, дарованные индивидам, — это просто иллюзия[197].

Большинство коммунитаристов, однако, признают индивидуальные права, однако выступают против той их формулировки, которую дают либералы. Критика либеральной концепции прав развивается у них по двум направлениям. Первое показывает, что, в соответствии с приматом индивидуальных прав, индивидуализм пренебрегает коммунитарными аспектами человеческой жизни, которые совершенно необходимы как для формирования эго, так и для определения благой жизни. Второе направление заключается в констатации того, что оправдания, выдвинутые ради защиты этого приоритета индивидуальных прав, покоятся на ошибочных предпосылках относительно природы человека. Коммунитаристы, кроме того, оспаривают автономный характер теории прав и утверждают, что последняя должна по крайней мере опираться на более общую теорию нравственного поступка или добродетели, главным предметом которой является исследование хороших, а не просто справедливых дел[198].

Можно обратиться к античной мысли или к средневековой традиции, к гражданскому республиканизму или к теоретическим достижениям коммунитаристской школы — так или иначе, у нас достаточно источников, которые позволяют обосновать безусловную свободу, не обращаясь к либеральной идеологии, причем обосновать ее более последовательно и уверенно, чем дискурс прав человека. И если воспользоваться прекрасной формулировкой Пьера Шоню, именно за пределами этого дискурса должна утвердиться «способность по–настоящему сказать “мы” и, следовательно, сопротивляться абсолютному “Я”».

Примечания

1

Cicero, De oratore, 1, 42, 188.

2

Jean–Piere Vernant, Le Monde, Paris, 8 juin 1993, p. 2.

3

Michel Villey, Philosophie du droit, vol 1: Définitions et fins du droit, 3e éd., Dalloz, Paris 1982, p. 131.

4

Olivier Mongin, Droits de Vhomme, une généalogique complexe // Projet, Paris, septembre–octobre 1988, p. 53.

5

Pierre Manent, tiempire de la morale // Commentaire, Paris, automne 2001, p. 503.

6

Michel Villey, La formation de la pensée juridique moderne, Montchrétien, Paris 1975, p. 663.

7

Гоббс Т. Левиафан // Соч.: В 2 т. М.: Мысль, 1991. T. 2. С. 98.

8

Гоббс Т. О гражданине // Соч.: В 2 т. М.: Мысль, 1991. T. 1. С. 289.

9

Гоббс Т. Левиафан. С. 39.

10

Charles Taylor, Les sources du moi. La formation de l’identité moderne, Seuil, Paris 1998, pp. 25-26.

11

André Clair, Droit, communauté et humanité, Cerf, Paris 2000, p. 62.

12

Локк Дж. Два трактата о правлении. Книга вторая // Соч.: В 3 т. М.: Мысль, 1993. Т. 3. С. 334.

13

Marcel Gauchet, Les tâches de la philosophie politique // La Revue du MAUSS, Paris, ler sem. 2002, p. 282.

14

André Claire, Op. cit., pp. 63-64.

15

Bertrand de Jouvenel, Vidée du droit naturel // Le droit naturel, PUF, Paris 1959, p. 162/

16

Arnold Gehlen, Moral und Hypermoral. Eine pluralistische Ethik, Athenäum, Frankfurt/M. 1969, гл.10 и 11. Аналогичная аргументация, основанная на критике морального универсализма, позже была воспроизведена у Ганса Магнуса Энценсбергера (Hans Magnus Enzensberger, Civil Wars. From L. A. to Bosnia, New Press, New York 1994).

17

Jacques Maritain, Les droits de l’homme, Desclée de Brouwer, Paris 1989, pp. 81-82.

18

См.: Louis de Vaucelles, Les droits de Vhomme, pierre d achoppement // Projet, Paris, septembre–octobre 1988, pp. 115-128.

19

Ср.: René Coste, L’Eglise et les droits de l’homme, Desclée, Paris 1982; M. Simoulin, L’Eglise et les droits de l’homme // Les droits de l’homme, n° spécial de Vu de haut, Fideliter, Escurolles 1988; Giorgio Filibeck, Les droits de l’homme dans l’enseignement de l’Eglise, de Jean XXIII à Jean–Paul II, Libreria Editrice Vaticana, Cité du Vatican 1992.

20

Ср., в частности: Jean Madiran, Les droits de l’homme — DHSD, Editions de Présent, Maule 1989; Lenvers des droits de l’homme, Renaissance catholique, Issy–les–Moulineaux 1993.

21

François Vallançaon, Les droits de l’homme: analyse et critique // La Nef, Montfort LAmaury, février 1999, p. 26.

22

François Flahaut, Le sentiment dexister. Ce soi qui ne va pas de soi, Descartes et Cie, Paris 2002, p. 453. Некоторые ответы на опрос Юнеско были опубликованы по–английски в 1949 году (Comments and Interpretations) вместе с предисловием Жака Маритена. Этот сборник был переиздан Юнеско в 1973 году.

23

Julien Freund, Politique et impolitique, Sirey, Paris 1987, p. 192.

24

Ibid., р. 189.

25

François De Smet, Les droits de Vhomme. Origines et aléas dune idéologie moderne, Cerf, Paris 2001, p. 7.

26

О достаточно позднем распространении прав человека на женщин см. в частности: Xavier Martin, Vhomme des droits de l’homme et sa compagne, Dominique Martin Morin, Bouère 2001.

27

См.: Louis Favoreu (éd.), Cours constitutionnelles européennes et droits fondamentaux, Presses universitaires d’Aix–Marseille, Aix–en–Provence, et Economica, Paris 1982, p. 521.

28

Taine, Les origines de la France contemporaine. La Révolution, vol. 1, Hachette, Paris 1878, p. 274.

29

Однако не совсем понятно, как подобное право могло бы проистекать из чисто индивидуальной природы человека, если предполагается, что не может быть «угнетения» вне политически сформированного общества.

30

Ср.: Кант И. О поговорке «Может это и верно в теории, но не годится для практики» // Соч.: В 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 8. С. 158.

31

Jean Rivero, Les droits de Vhomme: droits individuels ou droits collectifs? Actes du Colloque de Strasbourg des 13 et 14 mars 1979, Librairie générale de droit et de jurisprudence, Paris 1980, p. 21.

32

Marcel Gauchet, Les tâches de la philosophie politique // La Revue du MAUSS, Paris, 1er sem. 2002, p. 279.

33

В Маастрихтском договоре (1992) закрепляется то, что Европейский союз «соблюдает все фундаментальные права, гарантируемые Европейской конвенцией по правам человека и основным свободам, подписанной 4 ноября 1950 года в Риме». В Амстердамском договоре (1997) сделан следующий шаг — в нем утверждается, что «Европейский союз основан именно на принципе соблюдения прав человека и основных свобод». Европейское сообщество (но не Союз, который не имеет юридического лица) рассматривало присоединение к Европейской конвенции по правам человека. Однако в постановлении, вынесенном Судом Европейского союза 28 марта 1996 г., утверждалось: «в актуальном правовом состоянии сообщества, Сообщество не обладает компетенцией для присоединения к Конвенции». Подобное присоединение привело бы к тому, что институты сообщества были бы поставлены под юридическую опеку Конвенции — начиная с Суда Люксембурга, который стал бы зависимым от Страсбургского суда. По этой причине Европейский союз решил применить альтернативное решение и провозгласить список «основных прав», защищаемых юридическим порядком сообщества. Эта Хартия Европейского союза по основным правам, принятая Европейским Советом в 2000 году, включает 54 статьи и преамбулу. В их содержании несложно выявить множество источников, смешанных вместе. Что касается реальной юридической силы этого документа, в настоящий момент она остается довольно неопределенной. Так и не был решен вопрос, действительно ли к Хартии можно будет апеллировать в национальном суде.

34

См., в частности: Institut international de philosophie (éd.), Les fondements des droits de l’homme. Actes des entretiens de l’Aquila, 14-19 septembre 1964, Nuova Italia, Firenze 1966; Mauricio Beuchot, Los derechos humanos y su fundamentaciôn filosôfica, Universidad Iberoamericana, México 1997.

35

Marcel Gauchet, art. cit., p. 288.

36

Francis Fukuyama, Natural Rights and Natural History // The National Interest, New York, Summer 2001, p. 19.

37

Ibid., p. 24.

38

Ibid., p. 30.

39

Tibor R. Machan, Individuals and Their RightSy Open Court, La Salle [Illinois] 1990.

40

Hegel G. W.F., Encyclopédie des sciences politiques, § 539, J. Vrin, Paris, 1988, p. 314.

41

Robin Fox, Human Nature and Human Rights // The National Interest, New York, hiver 2000-01, p. 81. См. также: Robin Fox, Human Rights and Foreign Policy 11 The National Interest, New York, Summer 2002, p. 120.

42

Paul Ehrlich, Human Natures. Genes, Cultures, and the Human Prospect, Island Press, Washington 2000.

43

Karl Popper, La société ouverte et ses ennemis [1953], Seuil, 1979 [Поппер K. Открытое общество и его враги. М.: Феникс, 1992]. Поппер полагает, что, если брать пример с природы, непременно придешь к холизму.

44

Ernest van den Haag, Against Natural Rights // Policy Review, Winter 1983, pp. 143-175.

45

Jürgen Habermas, Le débat interculturel sur les droits de l’homme // L’intégration républicaine, Fayard, Paris 1998, p. 252.

46

Raymond Aron, Pensée sociologique et droits de l’homme // Etudes sociologiques, PUF, Paris 1988, p. 229.

47

Marcel Gauchet, Art. cit., p. 288.

48

О критике прав человека со стороны Иеремии Бентама, основателя утилитаризма, см.: Jeremy Waldron (ed.), «Nonsense Upon Stilts». Bentham, Burke and Marx on the Rights of Man, Methuen, London 1987; Hugo Adam Bedau, “Anarchical Fallacies Benthams Attack on Human Rights // Human Rights Quarterly, February 2000, pp. 261-279.

49

Кант И. Метафизика нравов // Соч.: В 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 6. С. 254.

50

Кант И. Метафизика нравов. С. 510.

51

Pierre Manent, Lkmpire de la morale // Commentaire, Paris, automne 2001, p. 506.

52

При том что, как и многие другие сторонники деонтологической морали (Рональд Дворкин, Брюс Акерман и т. д.), Ролз исподтишка вносит в свое рассуждение ряд соображений, все–таки отсылающих к природе человека (в частности, когда, говоря о «завесе незнания», которая должна служить характеристикой «изначальной позиции», он наделяет человека врожденным стремлением избежать риска).

53

Под влиянием Канта или эмпиризма с его концепцией «tabula rasa» («чистой доски») многие авторы решили попросту отрицать наличие природы человека. См. недавно вышедшую весьма критичную работу Стивена Линкера: Steven Pinker, The Blank State. The Modern Denial of Human Nature (Viking Press, New York 2002), которая в англосаксонских странах послужила поводом для весьма оживленного спора. Пинкер видит в природе человека, которую он желает реабилитировать, настоящее «современное табу».

54

Alasdair MacIntyre, Quelle justice? Quelle rationalité?, PUF, Paris 1993.

55

Cp., в частности: Myres S. McDougal, Harold D. Lasswell et Lung–chu Chen, Human Rights and World Public Order, Yale University Press, New Haven 1980.

56

Peter Berger, On the Obsolescence of the Concept of Honour // Stanley Hauerwas, Alasdair MacIntyre (ed.), Revisions, University of Notre Dame Press, Notre Dame 1983.

57

Cp.: Alain Goldmann, Les sources bibliques des droits de Vhomme // Shmuel Trigano (éd.), Y a–t–il une morale judéo–chrétienne?, In Press, Paris 2000, pp. 155-164.

58

Pierre Manent, Art. cit., p. 505.

59

Cicero, De Tinvention, 2, 166.

60

Слабый отзвук этой иерархии обнаруживается в христианской теологии, которая отличает «совершенное достоинство» христиан от «несовершенного достоинства» некрещеных.

61

Ср.: Jacques Maritain, Les droits de Vhomme, Desclée de Brouwer, Paris 1989, pp. 69-72.

62

В качестве примера приведем следующие работы: А.I.. Melden, Rights and Persons, Oxford University Press, Oxford 1972; Joel Feinberg, Rightsу Justice, and the Bounds of Liberty, Princeton University Press, Princeton 1980.

63

См. по этому вопросу: S. S. Rama Rao Pappu, Human Rights and Human Obligations. An East–West Perspective // Philosophy and Social Action, November–December 1982, p. 20.

64

André Claire, Droit, communauté et humanité, Cerf, Paris 2000, p. 67.

65

Jenny Teichman, Social Ethics. A Students Guide, Basil Blackwell, Oxford 1996, p. 44.

66

Elvio Baccarini, On Speciesism И Synthesis Philosophica, Zagreb, 2000, 1-2, p. 107.

67

Paola Cavalieri, Les droits de Vhomme pour les grands singes non humains? // Le Débat, Paris, janvier–février2000, p. 159. См. в том же номере статьи Люка Ферри (Luc Ferry), Мари–Анжел Эрмит (Marie–Angèle Hermitte) и Жоэль Пруст (Joëlle Proust). См. также: Peter Singer, La libération animale, Grasset, Paris 1993; Paola Cavalieri, Peter Singer, The Great Ape Project Equality beyond Humanity, St Martin’s Press, New York 1994. Похожие аргументы, но с юмористическими целями, раньше выдвигал Клеман Россе (Clément Rosset, Lettre sur les chimpanzés, Gallimard, Paris 1965). «Животные — такие же люди, как и все остальные» — безо всяких колебаний заявила Стефания, принцесса Монако. Всеобщая декларация прав животных была провозглашена 15 октября 1978 года в Юнеско. В ее первой статье утверждается, что «все животные рождаются равными перед жизнью, и у всех одни и те же права на существование».

68

Michael Perry, The Idea of Human Rights. Four Inquiries, Oxford University Press, New York 1998, pp. 11-41. См. также: Liam Gearon (ed.), Human Rights and Religion. A Reader, Sussex Academic Press, Brighton 2002.

69

Michael Ignatieff, Human Rights as Politics and Idolatry, Princeton University Press, Princeton 2001.

70

William F. Schulz, In Our Own Best Interest. How Defending Human Rights Benefit Us All, Beacon Press, New York 2002.

71

A. J. M. Milne, Human Rights and Human Diversity. An Essay in the Philosophy of Human Rights, Macmillan, London 1986.

72

Rick Johnstone, Liberalism, Absolutism, and Human Rights. Reply to Paul Gottfried // Telos, New York, Summer 1999, p. 140.

73

Guido Calogero, «II fondamento dei diritti delFuomo», La Cultura, 1964, p. 570.

74

По Хабермасу, субъект прежде всего конституируется языком, то есть коммуникативным обменом. Разум должен развиваться посредством консенсуса, достигаемого благодаря дискуссии. См.: J. Habermas, Théorie de Vagir communicationnel, Fayard, Paris 1987, 2 vol. Хабермас предлагает переопределить права человека на основе уважения к субъекту, поскольку тот поддерживает «коммуникативную деятельность». Он, с другой стороны, отрицает то, что права человека имеют моральную природу, добавляя при этом, что «они кажутся моральными правами не из–за своего содержания […], а благодаря ощущению их значимости, которая выходит за пределы юридического порядка национальных государств» (J. Habermas, La paix perpétuelle. Le bicentenaire dune idée kantienne, Cerf, Paris 1996, p. 86).

75

Norberto Bobbio, Per una teoria generale della politica, Einaudi, Torino 1999, pp. 421-466.

76

Raimundo Panikkar, La notion des droits de l’homme est–elle un concept occidental? // Diogène, Paris, octobre–décembre 1982, p. 88. Этот текст был переиздан в: La Revue du MAUSS, Paris, 1er sem. 1999, pp. 211-235.

77

Анализ сложного вопроса возможности примирения, с одной стороны, индивидуальных прав с коллективными, а, с другой, прав народов и уважения к разнообразию культур, см. в частности, в следующих работах: Les droits culturels en tant que droits de Vhomme, Unesco, Paris 1970; A. J. Milne, Human Rights and Human Diversity. An Essay in the Philosophy of Human Rights, Macmillan, London 1986; Ludger Kühnhardt, Die Universalität der Menschenrechte. Studie zur ideengeschichtlichen Bestimmung eines politisches Schlüsselbegriffs, Günter Olzog, München 1987; Alison Dundes Rentein, International Human Rights. Universalism Versus Relativism, Sage PubL, London–Newbury Park 1990; Wolfgang Schmale (ed.), Human Rights and Cultural Diversity, Keip, Goldbach 1993; Eva Brems, Human Rights. Universality and Diversity, Martinus Nijhoff, The Hague 2001; Adamantia Pollis et Peter Schwab, Human Rights: A Western Construct with Limited Applicability? H A. Pollis et R Schwab (ed.), Human Rights. Cultural and Ideological Perspectives, Praeger, New York 1980, pp. 1-18; Axel Honneth, Is Universalism a Moral Trap? The Presuppositions and Limits of a Politics of Human Rights I! James Bohman et Matthias Lutz–Bachmann (ed.), Perpetual Peace. Essays on Kants Cosmopolitan Ideal, MIT Press, Cambridge 1997, pp. 155-178.

78

Alasdair MacIntyre, Après la vertu. Etude de théorie morale, PUF, Paris 1997, p. 69.

79

См.: Georges H. Bousquet, Précis de droit musulman, Armand Colin, Paris 1963.

80

S. S. Rama Rao Pappu, Human Rights and Human Obligations. An East–West Perspective // Philosophy and Social Action, November — December 1982, p. 24.

81

См.: Chung–Shu Lo, Human Rights in the Chinese Tradition // Unesco (ed), Human Rights. Comments and Interpretations — A Symposium, Allan Wingate, London 1950; John C. H. Wu, Chinese Legal and Political Philosophy // Charles A. Moore (ed.), The Chinese Mind, University of Hawaii Press, Honolulu 1967; Joanne R. Bauer, Daniel A. Bell, The East Asian Challenge for Human Rights, Cambridge University Press, Cambridge 1999.

82

См.: David Little, John Kelsay et Abulaziz Sachedina, Human Rights and the Conflicts of Culture. Western and Islamic Perspectives on Religious Liberty, University of South Carolina Press, Columbia 1988; Ann Elizabeth Mayer, Islam and Human Rights. Tradition and Politics, 3e éd. rév., Westview Press, Boulder [Colorado] 1999.

83

Sophia Марра, La démocratie planétaire: un rêve occidental?, Sépia, Saint–Maur des Fossés 1999, p. 9. В третьем мире, добавляет София Maппa, отказ от индивидуализма «проясняет тенденцию многих обществ отдавать предпочтение политеизму и полигамии. Столь дорогой Западу идеал одного бога, как и одной любви, в них не разделяется». (Ibid., р. 18).

84

Можно отметить, что клитеридэктомия не практикуется ни у африканского населения Антильских островов, ни у афроамериканцев. В США половые увечья (обрезание) являются прерогативой исключительно мужчин.

85

Забивание женщины, совершившей прелюбодеяние, камнями, не является специфически мусульманской практикой. Раньше она практиковалась и в Израиле (Левит 20,10; Второзаконие 22,22-24), в том числе в эпоху Иисуса (Евангелие от Иоанна, 8, 3-6).

86

Raimundo Panikkar, Art. cit., p. 98.

87

Ibid., p. 100.

88

Paul Piccone, Ten Counter–Theses on New Class Ideology. Yet Another Reply to Rick Touchstone // Telos, New York, Spring 2001, p. 146.

89

Ibid., p. 150.

90

Цитируется по: Edmond Jouve, Le droit des peuples, PUF, Paris 1986, p. 7.

91

«Зеленая» Декларация прав человека, которой покровительствовал полковник Каддафи, была принята в Ливии 14 мая 1977 года. Африканская хартия прав человека и народов была принята 28 июня 1981 года на саммите Организации африканского единства в Найроби. Всеобщая исламская декларация прав человека была провозглашена спустя несколько месяцев, 19 сентября 1981 года в штаб–квартире Юнеско. Она основывается на Коране и, в частности, провозглашает право на религиозную свободу (статья 13).

92

Norbert Rouland, Anthropologie juridique: aux confins du droit // Sciences humaines, Paris, mai 1992, p. 33.

93

Проблематика права народов сталкивается, кроме того, с еще одним классическим затруднением — с определением народа в международном праве и его отличием от государства, необходимым, если мы хотим защитить права меньшинств. См. по этому вопросу: Alain Fenet (éd.), Droits de l’homme, droits des peuples, PUF, Paris 1982.

94

Edmond Jouve, Op. eit, p. 108.

95

Жак Жульяр даже заявил, что «право народов стало главным инструментов подавления прав человека» (Jacques Julliard, Le Tiersmonde et la gauche, Seuil, Paris 1979, p. 38). Особенно осуждается право на отличие другим решительным сторонником аккультурации, Селимом Абу, который в своей работе «Культура и права человека» (Sélim Abou, Culture et droits de l’homme, Hachette–Pluriel, Paris 1992), подвергает яростной критике Леви–Стросса. Этот автор заверяет нас, что «права человека свое основание находят в рациональной природе человека, поскольку разум — это требование свободы для себя и для других, и это требование составляет естественное неотчуждаемое право» (р. 75).

96

Alain Renaut, Droits de l’homme H L’Express, Paris, 30 septembre 1988, p. 55.

97

John Rawls, Le Monde, Paris, 30 novembre 1993, p. 2.

98

William Schutz, Power, Principles and Human Rights // The National Interest, New York, Summer 2002, p. 117.

99

См., например: Michael J. Perry, Are Human Rights Universal? The Relativist Challenge and Related Matters // Human Rights Quarterly, August 1997, pp. 461-509.

100

Raimundo Panikkar, Art. cit., pp. 94-96.

101

Adamantia Pollis, Peter Schwab, Art. cit.

102

Raymond Aron, Pensée sociologique et droits de l’homme // Etudes politiques, Gallimard, Paris 1972, p. 232.

103

Alasdair MacIntyre, Op. cit., p. 68.

104

Ibid., p. 70.

105

Hubert Védrine, Refonder la politique étrangère française // Le Monde diplomatique, Paris, décembre 2000, p. 3.

106

Raimundo Panikkar, Art. cit., p. 97.

107

Lévi–Strauss, Le regard éloigné, Plon, Paris 1983, p. 378.

108

«Я не могу без оговорок принять французскую идеологию “права на вмешательство”, — заметил также Юбер Ведрин. — Прежде всего потому, что она слишком уж напоминает “цивилизационный долг” французских колонизаторов XIX века и бремя белого человека, о котором говорил Редьярд Киплинг». (Art. cit., p. 3).

109

René Gallissot, Michel Trebitsch, Les droits de Vhomme et le nouvel occidentalismey n° spécial de L’Homme et la société, Paris, 1987, 3-4, p. 7. См. также: Rino Genovese, La tribu occidentale, Bollati Boringhieri, Torino 1995.

110

Sophia Марра, Op. eit, pp. 9-10.

111

François Flahaut, Le sentiment dexister. Ce soi qui ne va pas de soi, Descartes et Cie, Paris 2002, pp. 454-455.

112

Raymond Aron, Op. cit., p. 228.

113

Ibid., p. 232.

114

François De Smet, Les droits de l’homme. Origines et aléas dune idéologie moderne, Cerf, Paris 2001, p. 140.

115

Eric Weil, Du droit naturel // Essais et conférences, Plon, Paris 1970, p. 193.

116

Myriam Revault d’Allonnes, Fragile humanité, Aubier, Paris 2002.

117

Ibid., p. 37.

118

Alexis de Tocqueville, De la démocratie en Amérique, UGE, Paris 1969, 4e partie, chap. 6, pp. 360-364. [Токвиль A. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 495-498.]

119

Hannah Arendt, Üimpérialisme, Fayard, Paris 1982, p. 292. B этой работе Ханна Арендт прямо связывает свою критику прав человека с разоблачением тоталитаризма, который сам представляется атомизацией социального и принудительной уравниловкой всех индивидов.

120

André Clair, Droit, communauté et humanité, Cerf, Paris 2000, pp. 92-93. Абстрактный характер формулировки специально отмечается во французском языке («droits de l’homme»), меньше — в немецком, в котором говорится о «правах людей» (Menschenrechte), и еще меньше в английском, испанском и итальянском, где используется не существительное, а прилагательное (human rights, derechos humanos, diritti umani).

121

Marcel Gauchet, La démocratie contre elle–même, Gallimard–Tel, Paris 2002, pp. 20-21.

122

Pierre Manent, Uempire de la morale // Commentaire, Paris, automne 2001, p. 507.

123

Guy Roustang, Démocratie: le risque du marché, Desclée de Brouwer, Paris 2002, p. 176.

124

Об инфляции прав см.: F. Ost, M. Van de Kerchove, Le système juridique entre ordre et désordre, PUF, Paris 1988; Stamatios Tzitzis, Droits de Vhomme et droit humanaitaire // Henri Pallard, Stamatios Tzitzis (éd.), Droits fondamentaux et spécificités culturelles, L’Harmattan, Paris 1997, pp. 41-62.

125

Simone Goyard–Fabre, Les principes philosophiques du droit politique moderne, PUF, Paris 1997, p. 274.

126

Le politique et ses enjeux, Découverte-MAUSS, Paris 1994, p. 151.

127

Pierre Manent, Art. cit., p. 502.

128

Оно, однако, было подготовлено медленной эволюцией международного права, которое по меньшей мере с Версальского договора (1919) все больше удалялось от правил старого jus publicum еигораеит. Уже в 1917 году американский президент Вудро Вильсон начал внедрять в международное право дискриминационную концепцию войны, из–за которой «справедливая война» становится эквивалентом крестового похода. По этому весьма обширному вопросу см: Carl Schmitt, Le Nomos de la Terre dans le droit des gens du «jus publicum europaeum», PUF, Paris 2000. [Шмитт K. Номос земли в прав народов jus publicum europaeum. СПб.: Владимир Даль, 2008.]

129

См.: Tzvetan Todorov, Les illusions dune justice universelle // Le Monde des débats, Paris, mai 2001, p. 27. Наиболее показательным является то, что, когда великие державы начинают думать о том, что однажды им тоже придется подчиниться общему закону, они внезапно отступают. Так, США всегда обещали соблюдать права человека за своими государственными границами, постоянно при этом отрицая то, что те же самые нормы могли бы применяться и к ним. Они потребовали вызвать в Международный уголовный суд серба Милошевича, но при этом прозрачно намекнули на то, что не признают полномочий этого суда. См.: Stanko Cerovic, Le TPI, instrument de lempire américain // Le Monde des débats, Paris, mai 2001, p. 26. По поводу права на гуманитарное вмешательство Дэвид Б. Ривкин–мл. и Ли Э. Кэйзи писали недавно, что «оно может оказаться одним из наиболее мощных орудий, когда–либо применявшихся против США», поскольку «оно способно подорвать американское лидерство в глобальной системе, унаследованной от холодной войны» (David В. Rivkin Jr., Lee A. Casey, The Rocky Shoals of International Law 11 The National Interest, New York, Winter 2000-01, pp. 36, 38). Авторы предложили альтернативу, выразив пожелание США «активно работать над формированием международного права, чтобы оно служило [их] национальным интересам и соответствовало [их] философским основаниям» (ibid., р. 41).

130

Carl Schmitt, La notion de politique, Flammarion–Champs, Paris 1992, p. 96.

131

Alain Bertho, Contre l’Etat, la politique, La Dispute, Paris 1999, p. 104.

132

Julien Freund, Politique et impolitique, Sirey, Paris 1987, p. 198.

133

Bernard Kouchner, Le Monde, Paris, 17 septembre 2002.

134

Carl Schmitt, Théorie de la Constitution, PUF, Paris 1993, p. 302. Культура прав, делает вывод Чарльз Тэйлор, является индивидуалистической в трех отношениях: «Она ценит автономию; она выделяет важное место исследованию собственной личности, особенно чувств; в ее концепциях благой жизни, в общем и целом, предполагается личная увлеченность. Отсюда следует, что в своем политическом языке она, говоря о субъективных правах, формулирует свободы, которые должны быть у индивидов. Благодаря своей эгалитаристской наклонности она мыслит эти права в качестве всеобщих» (Charles Taylor, Les sources du moi. La formation de Videntité moderne, Seuil, Paris 1998, pp. 389-390).

135

Jean–Louis Vullierme, Questions de politique H Michel Garcin (éd.), Droit, nature, histoire. Michel Villey, philosophe du droit, Presses universitaires d’Aix–Marseille, Aix–en–Provence 1985, p. 170.

136

Pierre Manent, Naissance de la politique moderne, Payot, Paris 1977, p. 11.

137

Marcel Gauchet, La religion dans la démocratie. Parcours de la laïcité, Gallimard, Paris 1998, p. 81.

138

Carl Schmitt, Théorie de la Constitution, op. cit., p. 296.

139

См.: Marcel Gauchet, La révolution des droits de l’homme, Gallimard, Paris 1988; Stéphane Riais (éd.), La Déclaration des droits de l’homme et du citoyen, Hachette, Paris 1989.

140

Rousseau, Emile ou l’éducation, Garnier, Paris 1964, livre I, p. 9.

141

Предисловие к: Ladan Boroumand, La guerre des principes. Les assemblées révolutionnaires face aux droits de Vhomme et à la souveraineté de la nation, mai 1789-juillet 1794, Editions de l’Ecole des hautes études en sciences sociales, Paris 1999, p. 8. См. также: Elisabeth Guibert- Sledziewski, Üinvention de Vindividu dans le droit révolutionnaire // La Révolution et l’ordre juridique privé. Rationalité ou scandale? Actes du colloque d’Orléans, CNRS-Université d’Orléans et PUF, Paris 1988, pp. 141-149.

142

Маркс К. К еврейскому вопросу. // Маркс К. Энгельс Ф. Сочинения. Издание второе. М.: Политиздат, 1955. Т.1. С. 400. После работы «К еврейскому вопросу» (1843) и вплоть до зрелых работ Маркс никогда не возвращается к этому суждению. Впоследствии он будет разоблачать права человека не только как формальные права, но и попросту как права, указывая на то, что политику следует мыслить вне горизонта прав. См.: Bertrand Binoche, Critiques des droits de l’homme, PUF, Paris 1989, pp. 97-112; Georg Lohmann, La critica fatale di Marx ai diritti umani H Studi Perugini, Pérouse, janvier–juin 1998, pp. 187-199.

143

Там же. С. 402, 405.

144

Claude Lefort, Droits de l'homme et politique // L’invention démocratique, Fayard, Paris 1981, p. 66.

145

Régis Debray, L’Etat séducteur. Les révolutions médiologiques au pouvoir, Gallimard, Paris 1993, p. 161.

146

Julien Freund, Op. cit., p. 191. Фройнд приходит к выводу, что о Декларации прав человека нельзя сказать даже то, что она относится к естественному праву, — потому, что эти права могут вступить в силу лишь с момента их провозглашения: «Мы имеем дело с правом, природа которого остается неопределенной» (ibid., р. 192).

147

Marcel Gauchet, Les tâches de la philosophie politique H La Revue du MAUSS, Paris, 1er sem. 2002, p. 292.

148

D. D. Raphael, Problems of Political Philosophy, Macmillan, London 1970.

149

Jean–François Kervégan, Démocratie et droits de l’homme // Gérard Duprat (éd.), L’ignorance du peuple. Essai sur la démocratie, PUF, Paris 1998, p. 48.

150

Ibid.

151

«Lofty ideals», как пишет Морис Крэнстон (Maurice Cranston, Human Rights Today у Ampersand, London 1962).

152

Hayek, La route de la servitude, Librairie de Médicis, Paris 1946.

153

Claude Lefort, Essais sur le politique, Seuil, Paris 1986.

154

«Чем больше справедливости, тем меньше свободы, — писал Макс Хоркхаймер. — Если мы хотим прийти к справедливости, нужно многое запретить людям […] Но чем больше свободы, тем больше у того, кто применяет свои силы ловчее других, возможностей поработить их, и, следовательно, тем меньше будет справедливости» (Max Horkheimer, Théorie critique, Payot, Paris 1978, p. 358).

155

Javier Pérez de Cuéllar, La Croix, Paris, 1er mars 1990. См. также: Terence Duffy, Human Rights as a Foundation of Any Democratic System // Hans Koechler (ed.), Democracy and an Alternative World Order, Jamahir Society for Culture and Philosophy, Vienna 1996, pp. 45-54.

156

Jean–François Kervégan, Art. cit., p. 42.

157

Myriam Revault d’Allonnes, Le dépérissement de la politique. Généalogie dun lieu commun, Flammarion–Champs, Paris 2002, p. 284.

158

Carl Schmitt, Théorie de la Constitution, op. cit., p. 306.

159

Revault d’Allonne, Op. cit., р. 284.

160

Guy Haarscher, Philosophie des droits de l’homme, Editions de l’Université de Bruxelles, Bruxelles 1987, p. 15.

161

Jean–François Kervégan, Art. cit, p. 43.

162

См.: Robert Bork, The Limits of “International Law // The National Interest, New York, Winter 1989-90, p. 10.

163

Edmond Jouve, Le droit des peuples, PUF, Paris 1986, p. 52.

164

О несовместимости доктринальных оснований либерализма и демократии см.: Carl Schmitt, Théorie de la Constitution, op. cit. Пол Пикконе пишет: «Демократия и либерализм несовместимы: либеральные ценности легитимны лишь тогда, когда они навязаны сверху центральным правительством, которое якобы все знает» (Paul Piccone, Ten Counter–Theses on the New Class Ideology. Yet Another Reply to Rick Johnstone // Telos, New York, Spring 2001, p. 153).

165

Jean–Fabien Spitz, Républicanisme et droits de l’homme // Le Débat, Paris, novembre–décembre 1997, p. 65.

166

Marcel Gauchet, Les droits de l’homme ne sont pas une politique // Le Débat, Paris, juillet–août 1980, текст переиздан в: La démocratie contre elle–même, op. cit., pp. 1-26.

167

Ibid., pp. 17-18.

168

Ibid., р. 26.

169

Marcel Gauchet, Quand les droits de l’homme deviennent une politique H Le Débat, Paris, mai–août 2000, текст переиздан в: La démocratie contre elle–même, op. cit., pp. 326-385.

170

Ibid., p. 335.

171

Ibid., p. 378.

172

Ibid., р. 381.

173

Marcel Gauchet, Les tâches de la philosophie politique, art. cit.

174

Pierre Manent, Art. cit., p. 501.

175

Hanna Arendt, Qu’est-ce que la politique?, Seuil, Paris 1995, p. 148.

176

Hannah Arendt, L'impérialisme, op. cit.

177

Myriam Revault d’Allonnes, Op. cit., p. 283.

178

Jacques Maritain, Les droits de l’homme, Desclée de Brouwer, Paris 1989, p. 84.

179

Аристотель. Никомахова этика. V, 3, 1129 b 17-18 // Соч.: в 4 т. М.: Мысль, 1983. С. 147.

180

Auguste Comte, Système de politique positive, vol. 2, L. Mathias, Paris 1851-54, p. 181.

181

Raimundo Panikkar, La notion de droits de l’homme est–elle un concept occidental? // Diogène, Paris, octobre–décembre 1982, p. 100.

182

См.: Michael Walzer, Sphères de justice, Seuil, Paris 1987: Уолцер в этой работе показывает, что абстрактный эгалитаризм не позволяет мыслить справедливость — просто потому, что вопрос справедливости можно поставить только в связи с определенным сообществом.

183

Myriam Revault d’Allonnes, Op. cit., p. 291.

184

См.: Hannah Arendt, Essai sur la révolution, Gallimard, Paris 1967, pp. 216-218.

185

Jean–François Kervégan, Art. cit., p. 51.

186

Revault d’Allonnes, Op. cit., pp. 294-295.

187

Benjamin Constant, Cours de politique constitutionnelle, vol. 1, Didier, Paris 1836, p. 539.

188

Carl Schmitt, Théorie de la Constitution, op. cit., p. 178.

189

Ibid., р. 295.

190

Fustel de Coulanges, Considérations sur la France [1870-1871], цитируется no: François Hartog, Le XIXe siècle et Vhistoire. Le cas Fustel de Coulanges, Seuil–Points, Paris 2001, pp. 307-309. Фюстель походя опровергает возражение, которое могли бы выдвинуть ему, вспомнив о крепостничестве: «Крепостничество, ни в коей мере не являясь сущностью феодализма, никогда на самом деле не было феодальным институтом […] Не феодальный режим создал рабство, напротив, именно он, в конечном счете, привел к его исчезновению» (ibid., р. 309).

191

Henri de Boulainvilliers, L’histoire de l’ancien gouvernement de la France, 3 vol., Amsterdam–La Haye 1727. О споре вокруг древних «германских свобод», как во Франции, так и в Германии, см. также: Lucien Calvié, “Liberté”, “libertés”et “liberté(s)germaniques(s)”: une question franco–allemande avant et après 1789 H Mots, 16,1988, pp. 9-33 ; Jost Hermand, Michael Niedermeier, Revolutio germanica. Die Sehnsucht nach der «alten Freiheit» der Germanen, 1750-1820, Peter Lang, Bern–Frankfurt/M. 2002.

192

См.: John G. A. Pocock, Le moment machiavélien, PUF, Paris 1997 ; Philip Pettit, Republicanism. A Theory of Freedom and Government, Clarendon Press, Oxford 1997; Quentin Skinner, La liberté avant le libéralisme, Seuil, Paris 2000 [Скиннер K. Свобода до либерализма. СПб.: Изд–во Европ. ун–та в С. — Петербурге, 2006]. См. также: Jean–Fabien Spitz, La liberté politique. Essai de généalogie conceptuelle, PUF, Paris 1995.

193

Quentin Skinner, Op. cit., p. 25. [Русский перевод: С. 34]

194

Jean–Fabien Spitz, Républicanisme et droits de l’homme, art. cit., p. 51.

195

Ibid.

196

Ibid., р. 52.

197

См. в особенности: Alasdair MacIntyre, Après la vertu. Etude de théorie morale, PUF, Paris 1997; Charles Taylor, La liberté des modernes, PUF, Paris 1997; Les sources du moi. La formation de Videntité moderne, op. cit.; Michael Sandel, Le libéralisme et les limites de la justice, Seuil, Paris 1999. Более общую критику «дискурса прав» см. также в: Richard Е. Morgan, Disabling America. The «Rights Industry» in Our Time, Basic Books, New York 1984 ; Joseph Ratz, The Morality of Freedom, Clarendon Press, Oxford 1986; Mary Ann Glendon, Rights Talk. The Impoverishment of Political Discourse, Free Press, New York 1991.

198

Право собственности, например, нельзя было бы назвать справедливым в себе, независимо от того, как оно применяется, хорошо или плохо. См.: Charles Taylor, Atomism // A. Kontos (ed.), Powers, Possessions and Freedom. Essays in Honour of C. B. Macpherson, University of Toronto Press, Toronto 1979.

Content

По ту сторону прав человека. В защиту свобод

Введение

1. Относятся ли права человека к праву?

2. В поисках основания

3. Права человека и разнообразие культур

4. По ту сторону прав человека: политика, свобода, демократия

Примечания